Игорь Чупров

О грибах, рыбалке, охоте и братьях наших меньших

Игорь Чупров

Введение

Уважаемые читатели! Родился я в 1940 году. В моём свидетельстве о рождении записано, что родился 16 августа в селе Усть-Цильма, а на самом деле – 14 августа 1940 года в маленькой бане на берегу реки Печоры в деревне Каменке, в двухстах километрах от Усть-Цильмы (в Нарьян-Мар семья Чупровых из староверческого села Усть-Цильма переехала в 1936 году). Мать, как истинная староверка, не захотела рожать в больнице Нарьян-Мара и отправилась на пароходе рожать в родную Усть-Цильму. Но доехать до Усть-Цильмы не успела.

После выхода на пенсию в 2007 году, чтобы чем-то загрузить свой мозг, я занялся написанием серии книжек «Летопись моя» (в год по книжке), посвященных воспоминаниям о прошлом (о трудном существовании в Нарьян-Маре в военные и послевоенные годы, о годах студенчества в Питере, о работе в Каунасе и Курске). В моей летописи не только воспоминания, но и много размышлений о настоящем и будущем России.

Чтобы расширить круг своих читателей, главы из юбилейной, десятой книги воспоминаний решил опубликовать во ВКонтакте. И правильно сделал. Главу «Про рыбалку» за пару дней прочли шесть тысяч человек, рассказы про грибы – более тысячи человек. Но! После того как «сменил музыку», то бишь от радостных рассказов про рыбалку, грибы и ягоды перешел к грустным (вернее сказать, трагическим) воспоминаниям: причинам и последствиям развала СССР, обнаружил, что число моих читателей упало в десять, если не в сто раз.

И это сегодня, когда мы переживаем ещё один тяжелейший период в своей истории – братоубийственную войну, названную В. В. Путиным СВО. Владимир Владимирович недавно сказал: «История вообще важна для любого народа, особенно на каких-то сложных поворотах жизни государства. Народ без понимания прошлого не имеет будущего». Значит, для понимания прошлого молодежь России необходимо знакомить с этим прошлым.

Вот я и решил ознакомить молодое поколение России с наиболее интересными, по мнению читателей ВКонтакте, главами моих воспоминаний: про ягоды, грибы, охоту, рыбалку. Надеюсь, что такая книжка в бумажном исполнении будет доступна по цене молодым людям, а также неработающим пенсионерам, которые, прочитав мои воспоминания в электронном варианте, спрашивают, где можно их купить в бумажном исполнении. К великому сожалению, пока я вынужден им отвечать «нигде».

Как плохо быть стеснительным

Вырос я в Заполярном Нарьян-Маре в среде мамы и бабушки – глубоко верующих староверок. Видимо, поэтому и в детстве, и чуть ли не половину своей жизни был до предела стеснительным. Был я длинным, тощим и, чтобы не выделяться среди сверстников, постоянно наклонял голову вперед. В результате вырос сутулым.

Из-за этой проклятой стеснительности, покинув родной Нарьян-Мар в 1958 году, я в своей жизни испытал много неприятных для меня и порой комичных для окружающих моментов.

Расскажу о нескольких из них.

* * *

Когда я сдавал последние выпускные экзамены в школе, мой старший брат Иван сдавал экзаменационную сессию в институте физкультуры им. Лесгафта в Ленинграде, где он учился заочно. Иван написал мне, что меня, как лыжника из Архангельской области – родины членов сборной СССР по лыжам В. Кузина и В. Кудрина, согласны принять в этот институт вне конкурса.

Обрадованный этим известием, я поехал в Ленинград, где Иван меня встретил, разместил в комнате уехавшего в отпуск знакомого преподавателя института и объяснил, как найти приёмную комиссию. Следующий день был выходной, приемная комиссия не работала. Мы провели его на стадионе и в залах института, где его студенты – звезды советского спорта – готовились к Спартакиаде народов СССР. Иван непрерывно рассказывал и показывал, кто есть кто из тренирующихся на стадионе и в залах.

Испугавшись оказаться в среде этих знаменитостей, я всю ночь не спал и к утру решил поступать не в институт физкультуры, а на физический факультет Ленинградского государственного университета (ЛГУ). О существовании этого факультета я узнал дома, в Нарьян-Маре, от одноклассника – он сдавал туда вступительные экзамены как представитель нацменьшинств.

Я подумал, что если ненцев туда принимают, то и меня, может быть, примут. Мне понадобилось два дня, чтобы набраться смелости и вой ти в главное здание университета, где находилась приёмная комиссия.

Потолкавшись перед сдачей первого экзамена по физике в толпе поступающих (поступало на физфак более пятисот человек), я понял, что, поменяв физкультуру на физику, я метнулся, что называется, из огня да в полымя. Многие ребята в руках держали «Сборники задач для поступающих» и учебники по физике, о которых в своем Нарьян-Маре я и слыхом не слыхивал. Среди них была группа только что приехавших из Москвы, где они не прошли по конкурсу при поступлении в МГУ и Физтех. В этих вузах вступительные экзамены специально проводили на месяц раньше, чтобы непрошедшие могли, не теряя года, поступить в другие вузы страны.

Но… отступать было уже некуда, и я решил: будь что будет.

Судьбе было угодно, чтобы я стал студентом физфака ЛГУ.

* * *

Закончив второй курс университета и получив стипендию за летние месяцы, я не стал тратить три дня на дорогу до города Печоры в поезде Ленинград – Воркута и еще четыре дня на плавание на пароходе от города Печоры до Нарьян-Мара, а полетел самолетом. Прямых авиарейсов от Питера до моих родных мест тогда еще не было.

В первый день я долетел до Архангельска, где должен был переночевать. Аэропорт Архангельска тогда находился на Кегострове, на противоположном от города берегу Северной Двины. Мне удалось устроиться в гостиницу в аэропорту. В номере кроме меня было еще пятеро. Они летели в отпуск на материк с полярных станций, расположенных на островах Ледовитого океана. Из их разговоров я понял, что отпуска им предоставляли раз в два-три года, но зато почти на полгода и выдавали им кучу денег – отпускных. На станциях из-за отсутствия спиртного был сухой закон. И вот наконец-то они дорвались до него – родимого спиртного. У каждого в ногах стояла батарея бутылок, и они, что называется, отводили душу. В ту ночь заснуть мне так и не довелось. Вынужден был через каждые полчаса отражать атаки-предложения: «Выпей с нами, студент». А я тогда еще вообще в рот спиртного не брал.

К утру в комнате от перегара дышать стало нечем, и я решил съездить в город, побродить до отлета

После того как команда судна убрала трап и швартовы, а судно начало отваливать, я услышал, как один пассажир спросил у другого, когда они приплывут в Северодвинск. Я мгновенно понял, что сел не на то судно, чисто импульсивно рванул на нос суденышка и с разбега прыгнул на вертикальную поверхность причала, увидев вбитую в нее железную скобу и небольшой выступ под ней. Руками мне удалось ухватиться за скобу, но ноги на выступ не попали. В результате я повис на руках посредине вертикальной стенки пирса.

Капитан судна тут же дал команду: «Человек за бортом!», услышав которую, дневальные матросы бросились меня спасать. Когда под всеобщий шум и гам меня вытащили на причал и спросили: «Ты что – сумасшедший?», а я ответил: «Нет, просто мне надо на Кегостров», публика долго потешалась надо мной.

* * *

В ноябре 1972 году мне нужно было срочно слетать из Каунаса в Москву на один день. Управившись с делами в Москве, вечером в начале девятого я примчался во Внуково и приобрел билет на самолет, отлетающий в 21 час с копейками в Вильнюс. Когда проходил регистрацию, мне сказали, что посадка на мой рейс уже объявлена. Поэтому я вышел на улицу, увидел самолет, на который уже заканчивалась посадка, и поспешил к нему. Было темно, мела метель, и тети, проводившие посадку, в бумажки пассажиров особо не вглядывались. Самолет был полупустой, я уселся в первом ряду за столик, на котором лежала газета. Это была «Черноморская здравница» за тот день. И я решил: значит, утром наш борт совершил рейс в Адлер, а сейчас летит в Вильнюс. Когда убрали трап и самолет стал выруливать на взлетную полосу, я услышал голос командира корабля. Он был рад приветствовать пассажиров, совершающих рейс по маршруту Москва – Адлер!

А у меня через три дня в Каунасе должна была состояться защита кандидатской диссертации. Поэтому даже дармовая поездка в Сочи из-за ошибки работников аэропорта меня никак не устраивала. Никого из членов экипажа в пассажирском салоне не было, поэтому я бросился к двери, ведущей в кабину пилотов. Дверь была заперта. На мой стук и крик никто никак не реагировал. За два года до этого литовцы – отец и сын Бразинскасы – совершили кровавый теракт на авиалайнере АН-24, выполнявшем рейс по маршруту Батуми – Сухуми с 46 пассажирами на борту. В связи с этим на воздушных судах были приняты всевозможные меры предосторожности.

В конце концов через закрытую дверь меня спросили: «Чего надо?» Я ответил, что у меня билет в Вильнюс, а не в Адлер. После небольшой перебранки на тему, как я тут оказался, командир корабля связался с диспетчерами и спросил, что делать с буяном. Через некоторое время мне сообщили их ответ: «Если буян согласится прыгнуть с высоты порядка трех метров на бетон взлетной полосы, то откройте ему дверь и пусть прыгает. Если, нет, то пусть летит в Адлер». Я не раздумывая согласился. Мне открыли дверь, и я сиганул в темноту. Когда встал на ноги после не очень удачного приземления, меня спросили: «Ноги целы? Тогда отойди подальше на траву, мы будем взлетать».

Я отошел, огляделся, увидел вдали огни аэровокзала и во весь дух помчался в их направлении, так как мне надо было еще успеть на свой рейс на Вильнюс.

Детские забавы в послевоенном Нарьян-Маре

Вода всегда привлекала человека, будь то лужа – результат дождя или таяния снега, веселый ручеек, широкая река или море-океан.

Наблюдая за поведением детей, спешащих из школы домой, отмечаешь их желание обязательно, независимо от того, какая обувь на ногах, пробежать по луже, пошлепать по воде, обрызгивая себя и друзей, измерить глубину.

Смотришь на озорников и вспоминаешь свое далекое послевоенное детство.

Первые лужи на улицах Нарьян-Мара появлялись в конце апреля. Через какое-то время эти лужи превращались в небольшие озера, измерить глубину которых хотелось каждому из нас. А также переехать на санках. Особым шиком было переехать лужу на санях, изготовленных из выгнутой соответствующим образом металлической трубы, по образцам саней, используемых при гонках на собачьих упряжках.

Такие сани делали из трубы длиной четыре-шесть метров – кто какую имел. Сначала трубу плавно сгибали пополам, чтобы получить удлиненную букву U. Затем укладывали ее на твердую ровную поверхность, двое вставали на трубу на расстоянии одной трети длины от изгиба, а еще двое брались за концы трубы и начинали загибать так, чтобы две трети каждой половины трубы привести в вертикальное положение. После этого общими усилиями продолжали гнуть их до тех пор, пока угол между поверхностью и трубами не составлял 45–60 градусов. В результате получали сани из двух полозьев: труб и средней части трубы (буквы U) – ручки над ними.

Держась за эту ручку, владелец саней вставал одной ногой на полоз, а другой приводил сани в движение, отталкиваясь от снега или льда. Можно было, толкая сани перед собой, разбежаться, после чего лечь животом на ручку-поперечину и, задрав ноги вверх, катиться.

Таким же образом катались на них с горок и переезжали лужи, не замочив ног, при условии, что сани не остановятся посреди лужи. Бывало, что полозья неожиданно наталкивались на какое-нибудь препятствие. Тогда сани опрокидывались вперед, и катальщик продолжал движение по луже на животе, окунув свой нос в ледяную воду. Такими препятствиями частенько бывали вмерзшие в снег кругляши конского навоза, так как основным видом транспорта в городе были лошадиные упряжки.

Дети, что постарше, на санях из труб возили воду с городского колодца, подвешивая к рукоятке-поперечине на крючки из толстой проволоки пару ведер.

Ещё больше развлечений и приключений детям младшего школьного возраста приносило весеннее половодье. Самое большое из них случилось весной 1952 года. Вся центральная часть города оказалась под водой, в том числе и улица Выучейского, на которой мы жили. Когда вода залила двор сельхозтехникума, всех лошадей и коров завели на первый этаж дома.

Взрослым было не до нас. Поэтому мы с Игорем Хатанзейским, жившим над нами, сколотили из досок и дверей

Наводнение в Нарьян-Маре в 1952 году

У Игоря был еще один брат, Витольд, вернувшийся с Отечественной войны по контузии. Он возглавлял школу «Юный техник», где мы с Игорем принимали участие в изготовлении огромных воздушных змеев из красной материи, планеров и даже самолетов с моторчиками, которые запускали в небо Первого Мая.

Приобретя опыт в строительстве, после неудачного плавания на плоту, мы решили к следующей весне изготовить лодку из доски-вагонки, которой во дворе техникума были целые штабеля. Лодку построили с плоским дном. Чтобы легче её было таскать до воды и обратно, мы приделали ей киль из толстой доски. Все дырки и щели проконопатили и даже просмолили лодку. Когда в весеннее половодье вода подошла вплотную к нашему дому, мы решили свою лодку испытать и поплыли на ней по улице в сторону Кармановского болота. Но, к своему великому огорчению, попались на глаза строгому дяде из местных начальников, который дал команду нас вернуть, пока не утопли, а лодку пустить на дрова.

Зимы в послевоенные годы стояли суровые. Реки и озёра порой покрывались льдом в начале октября, а снег выпадал значительно позже. Первым делом после школьных занятий детвора бежала на ближайшее озеро – проверить толщину льда. Проверяли её с помощью тяжёлого камня или обломка кирпича. Если от подброшенного вверх и вдаль камня на льду не оставалось дырок и трещин – значит, уже можно осторожно выходить на лёд. А дня через два-три по глади озёр уже катались все от мала до велика. Бывало, что кто-нибудь из детей проваливался под лёд, но не могу вспомнить ни одного трагического происшествия со смертельным исходом.

Наиболее памятный случай произошёл с одним из младших сыновей банщика городской бани. Парнишка был, как тогда говорили, сорвиголова. Катаясь на санках с крутого берега протоки, проходившей от морского порта к бане, он на скорости провалился в промоину, ушёл под лёд и умудрился в двух метрах от места, где нырнул, головой пробить лёд и выбраться на берег. При этом санки и один валенок утонули, за что отец в порыве гнева его чуть не убил. Жили они очень бедно, а валенки были совсем новые, только что купленные.

Когда мне было двенадцать-тринадцать лет, с приходом зимы я с нетерпением ожидал момента, когда лёд окрепнет настолько, что по нему на коньках можно будет скататься в Тельвиску, в гости к дяде Исаю. Однажды при возвращении из Тельвиски мои коньки вдруг прорезали лёд, и я головой вперёд нырнул в промоину, образованную протокой, вытекающей из Казённого озера в Городецкий шар. Немного придя в себя от спазмов, сковавших всё тело, я попытался выбраться, но это не удавалось. Лёд был очень скользким, да к тому же под моей тяжестью обламывался. На моё счастье случилось это на глазах учеников Тельвисочной школы-интерната, катавшихся поблизости. Они попробовали приблизиться ко мне, но лёд начинал трещать. Тогда они легли на него и задом наперёд поползли, придерживая друг друга за коньки. С помощью образованной цепочки из тел ребята вытащили меня из промоины.

Спасатели помогли мне вылить воду из валенок, к которым были прикручены веревками коньки, отжать носки, тужурку, шапку и вачеги (рабочие суконные рукавицы, обшитые замшей). После этого я решил не возвращаться в Тельвиску, а катиться домой в Нарьян-Мар, до которого было еще четыре километра. Приехав в обледеневшей одежде домой, я, опасаясь нахлобучки от матери, еще какое-то время не решался вой ти, выжидая, не выйдет ли она во двор, чтобы незаметно для нее прошмыгнуть и переодеться.

Лапыш

Одной из достопримечательностей Нарьян-Мара со дня его основания были свободно бегающие по улицам города собаки. Особенно много их стало в конце сороковых годов, когда жители города могли себе позволить думать не только о том, как прокормить себя и детей, но и чем их занять и развлечь. А для юного поколения мужского пола трудно придумать нечто лучшее, чем подарить верного друга – собаку. С ней можно не только поиграть, но и на рыбалку, охоту сходить, а зимой использовать собачью упряжку в качестве единственно доступного для ребят средства передвижения.

Жили мы в здании сельхозтехникума, где находилась студенческая столовая, откуда можно было свободно брать кости и отходы, поэтому мать разрешила и мне завести щенка. Тем более что я сильно переживал за судьбу собаки соседа: он растил пёсика, чтобы его жиром спасти себя от туберкулёза легких. К огорчению всего нашего дома, своего Шарика он съел, но жизнь соседа от этого продлилась не намного.

Из маленького чёрного комочка, что я принёс зимой в большой меховой рукавице из Кармановки, через год у меня вырос верный друг, защитник и помощник по кличке Лапыш. Он был из породы северных лаек, но во многом походил на ирландских терьеров из повестей Джека Лондона: невысокий, крепко стоящий на толстых сильных лапах, молчаливый и бесстрашный в борьбе с противником. При виде незнакомой, недружелюбно расположенной собаки он без всяких предварительных угрожающих рычаний тут же бросался на неё, стараясь опрокинуть ударом груди вбок. При виде пьяного, пытающегося по своей надобности проникнуть на территорию двора сельхозтехникума, сначала угрожающе рычал, а затем кидался на незнакомца, хватая его за ноги. Не единожды наша мать или милиционер рано утром находили подвыпившего бедолагу уже протрезвевшим, сидящим на воротах или заборе под бдительным оком Лапыша. Один из таких «гостей» оказался матросом с корабля, что должен был выйти ночью в рейс, и наша мамаша имела неприятный разговор в милиции. Пришлось бедного пса посадить на цепь.

У владельцев коров, а значит, и у нашей матери, в те годы была еще одна причина заводить собак – периодически в городе расходились слухи о побегах заключённых из лагеря для власовцев и их набегах на стоянки сенокосчиков. Поэтому Лапышу вменили в обязанность охрану нашей стоянки на сенокосе. Её он исправно исполнял. За исключением

Случилось так, что из-за холодной дождливой погоды мы надолго застряли на сенокосе. У нас кончались продукты. Мать решила нас с Лапышем оставить на пожне, а сама поехала в город за провиантом. Дождь не переставал. Пришлось впустить собаку на ночь в балаган. Вдруг среди ночи, вместо того чтобы негромко залаять, как обычно он делал при появлении посторонних, он заскулил и полез ко мне под одеяло. Я проснулся, услышал, как кто-то гремит нашей посудой, и, решив, что нагрянули к нам те самые беглые заключённые, замер от страха. Было мне тогда девять или десять лет. Через некоторое время всякие звуки замерли, но мы с Лапышем еще долго боялись перевести дыхание.

Лапыш и его хозяин (справа)

Настал день. Набравшись мужества, я вылез из балагана. После осмотра следов выяснилось, что нас действительно ночью посетил «бандит» и уничтожил все остатки продуктов. Но не двуногий, а четвероногий бродяга – лось. С ним псу в своей короткой жизни встречаться ещё не приходилось. Видимо, поэтому он и испугался.

В два года Лапыш стал уже опытной ездовой собакой. Неоднократно он побеждал в собачьих гонках, которые мы со сверстниками, владельцами таких же собак, устраивали на льду от Кармановки до города. Узнав, что я на Лапыше перевожу достаточно большие тяжести – бочки с водой с реки для коровы, горбыли на дрова с лесозавода и другое, а также езжу на нём на большие расстояния – в Тельвиску, Макарово, наш сосед по дому, Марков (имени, к сожалению, не помню), предложил мне создать упряжку из двух собак: Лапыша и его здоровенного пса по кличке Буян, из породы овчарок. Но мне не удалось отучить того дурного пса бросаться на каждую встречную лошадь или собаку. Пришлось отказаться от затеи создать упряжку из двух собак. Столь же нерадивым и неспособным пёс Буян оказался по части охоты на водоплавающую дичь. Зато Лапыш был готов с раннего утра до позднего вечера бродить со мной по болотам и озёрам. По первой команде он бросался за подбитой уткой, заплывая иногда метров на сто пятьдесят от берега. Дело в том, что первые три года из-за отсутствия ружья я охотился только на сидящих уток с укороченной облегчённой малокалиберной винтовкой. Из неё я наловчился попадать в цель на расстоянии до ста – ста пятидесяти метров.

Ездовые качества Лапыша по достоинству оценил один знакомый нашей семьи и уговорил мать одолжить ему пса в качестве ездовой собаки на зимний промысловый сезон. Я долго не мог простить матери её согласия, потому что вскоре после возвращения из этой изнурительной поездки Лапыш умер. Другой собаки я больше не заводил.

Лысан

Коль скоро в городе средством передвижения и перевозки грузов в то время были только лошади, каждая организация держала лошадей. Даже редакция газеты «Няръяна вындер» имела свою сивку-бурку. В целом по городу насчитывалось их около сотни, не считая саврасок из ближайших деревень. Зимой эти трудяги, запряжённые в дровни с прицепленными к ним подсанками для перевозки брёвен и без них, в кошёвки, розвальни, выездные кареты и кареты скорой помощи, то и дело либо лениво брели либо стремительно неслись по центральным улицам Выучейского и Смидовича. Мальчишки и девчонки дошкольного и младшего школьного возраста бежали вслед и кричали: «Дяденька, прокати!» Многие втихаря пытались вскочить на задки саней и катиться, пока не сгонят. Либо сами соскакивали за чертой города, чтобы не оказаться в Тельвиске, Ёкуше, а то и в Макарово.

Чаще других из городских возчиков соглашался прокатить сопливую детвору дядя Сеня водовоз. Но были и такие, которые вместо того, чтобы прокатить, старались огреть тебя плетью.

Ребята постарше частенько наведывались на конюшни, желая завести дружбу с конюхами. Такая дружба давала повод надеяться, что с приходом весны конюх доверит тебе объезжать молодую лошадь верхом или запряжённую в телегу, а еще разминать жеребцов после их кастрации. Каждое из этих занятий несло в себе определённый риск. Так, со мной произошёл случай, когда необученная лошадка, запряжённая в телегу, сначала долго упиралась, а затем рванула вскачь по бездорожью, и телега подо мной рассыпалась. Конюху оставалось только порадоваться, что я отделался мелкими ушибами и царапинами.

В другой раз, когда я обучал жеребца ходить под седлом, взобравшись на него без седла (верховые сёдла были большой редкостью), жеребец сначала попытался сбросить меня, высоко закидывая задние ноги. Потом рванул в ворота конюшни, поставив меня перед выбором: шлёпнуться с высоты в навозную лужу, разливавшуюся весной перед конюшней, либо получить серьёзные травмы от удара о дверной проем конюшни. Я предпочёл первое и спустя время, насквозь сырой и не очень хорошо пахнущий, поплёлся домой.

Как уважающие себя современные начальники стремятся обзавестись служебными машинами наиболее престижных марок, так и начальники Нарьян-Мара и председатели окрестных колхозов стремились получить в своё распоряжение в качестве средства передвижения наиболее престижную лошадь.

Все они завидовали председателю колхоза им. Кирова, у которого в упряжке ходил красавец-конь по кличке Лысан. Лысан был на вершок выше остальных лошадей, золотистой масти, ноги в белых чулках и белая лысина на лбу. Имел отличные ходовые качества и нрав бесспорного лидера, гриву до колен и хвост до земли, которые развевались как знамена при его стремительном ходе. К тому же на нём была богатая сбруя, отделанная медными бляшками, и расписная дуга над высоко поднятой головой.

Многие мальчишки мечтали прокатиться в передке кошёвки Лысана и поухаживать за ним во время многочасовых стоянок в городе в ожидании хозяина – обтереть потную спину, отпустить супонь, подбросить сена из кошёвки, иногда принести попить теплой воды. Но это позволялось только мне, потому что я был племянником его хозяина, Исая Васильевича Малышева. Уже в восемь лет я имел определённый опыт ухода за лошадьми сельхозтехникума и управления ими. Ведь мы жили рядом с конюшней, где наша мать одно время работала конюхом, а я с малолетства помогал ей.

Внучка Вероника и дочь Ирина предложили Игорю Чупрову вспомнить, как в молодости он обучал жеребца ходить под седлом

Управляя этими лошадками, я приобрёл опыт, как их погонять, особенно в тех случаях, когда путь лежал за черту города. Плети возчика-профессионала у меня не было. Зато вдоль проложенных по льду санных дорог стояли вехи, от которых не возбранялось отломить подходящую вицу.

Особенно много вех я переломал в морозную

Упрямец был не простым, а умным упрямцем. Знал, что от детской руки ему много не достанется. Поэтому мне пришлось прибегнуть к помощи виц, отломленных от вех сразу после спуска с горки рыбозавода. Одной вицы мне хватало от вехи до вехи.

Не помню, то ли вицы кончились, то ли моим пассажиркам стало жаль Упрямца, но, не доехав километра три до деревни Бедовое, они заявили, что дальше пойдут пешком.

Погонять Упрямца домой уже не требовалось. Он тут же припустил бодрой рысью, мне осталось только вцепиться в передок саней, чтобы не вывалиться из них. Когда мы напротив Тельвиски спустились на лед Городецкого шара с острова, отделяющего Городецкий Шар от Голубковского, и услышали душераздирающие завывания волчьей стаи, доносившиеся со стороны Бабьего Моря, ленивый коняга вдруг превратился в резвого скакуна и помчал галопом почти до самого дома.

Утром отправившиеся за сеном той же дорогой возчики не могли понять, кто и зачем переломал все вехи. Андриян догадался, но меня не выдал.

При управлении Лысаном требовался несколько иной опыт: умение сдерживать его стремительный бег, особенно на крутых поворотах и обгонах, чтобы кошёвка не опрокинулась.

Когда я стал постарше, дядя иногда разрешал мне съездить на Лысане на лесозавод за рейками и горбылями или в Качгорт за картошкой, которую мы там хранили в погребе частного дома у знакомых.

Помимо города, Лысану приходилось возить своего хозяина по всем рыболовецким станам и деревням вплоть до Юшино и Носовой, так как колхоз имени Кирова был рыболовецким и его рыбаки занимались промыслом в низовьях Печоры не только летом, но и зимой. Только этот красавец-конь мог по бездорожью в один день отмахать более восьмидесяти километров от Тельвиски до Юшино и Носовой.

Лысаном гордились не только председатель, но и работники колхоза имени Кирова. При случае они любили рассказывать, как он неоднократно выручал их в трудные минуты. Из этих рассказов я запомнил два эпизода.

Первый. Возвращаясь поздним вечером в Тельвиску на лошадях с путины, колхозники наткнулись на Лысана, рядом с которым в снегу лежал их председатель. У Исая Васильевича, как полушутя говорили его подчиненные, был серьезный недостаток: он не мог перепить своих рыбаков и председателей других колхозов. Вот и в тот раз после длительного заседания в Рыбакколхозсоюзе, он быстро захмелел в компании участников совещания. Выйдя на улицу, упал в кошёвку и крикнул: «Пошёл домой, Лысан!» Километрах в двух от Тельвиски кошёвка на раскатанной дороге пошла юзом и завалилась на бок. Дядюшка Исай, не просыпаясь, вывалился из неё, после чего сани снова встали на полозья. Но верный конь не бросил своего хозяина и остался ждать.

Второй. После окончания сенокосной страды Лысана в большой лодке везли из-за Печоры в Тельвиску. Поднялся сильный ветер. На середине реки, напротив лесозавода, лодку стало сильно качать и заливать водой. Чуя неладное, конь начал переступать ногами, ещё более раскачивая плавсредство. Сидящие в той же лодке колхозники плавать не умели. Поэтому для их спасения нужно было принять какие-то экстренные меры. Тогда их председатель, державший Лысана за узду, ударил коня по шее и рявкнул: «Пошёл, Лысан!» Конь, не ступая на борт, прыгнул в воду и поплыл к берегу. Так он спас людей от почти верной гибели.

Когда Лысан стал стареть, дядя подобрал ему подходящую подругу, чтобы получить от них потомство. В результате в колхозе появился второй высокий и красивый конь – по кличке Буян. Но, к большому огорчению дяди, он не унаследовал от своего отца лучших его качеств.

Ягода морошка

Главным занятием подростков и стариков с середины августа становился сбор ягод и грибов. Психу (воронику) и голубику можно было собирать сразу за Домом советов, свернув в сторону Дома отдыха. Так тогда называлось сохранившееся и поныне на берегу курьи здание школы-интерната. Детвора Кармановки собирала эти ягоды, отойдя от дома не более чем на сотню метров, на буграх (песчаных холмах), покрытых березняком, на пустыре между Кармановкой и огородами сельхозстанции. Красную и черную смородину брали в основном на сенокосах, а чернику – на холмах Сопки, куда добирались на пассажирских пароходах, раз в двое суток ходивших из Нарьян-Мара в Печору.

Для запаса впрок на долгую зиму все старались собрать как можно больше морошки. Собранные ягоды засыпали в трёх-четырёх-вёдерные ушаты, в которых и хранили её на холоде, слегка присыпав сверху сахаром.

В военные годы морошку собирали на болотах, расположенных сразу за старым аэродромом.

Но город рос, увеличивалось число желающих запастись на зиму этой целебной ягодой. Поэтому, чтобы набрать ведро морошки, приходилось ходить уже за первую, потом вторую, а затем и третью речку Тамарку или в район Васькина озера.

Впервые на Васькином озере я побывал в восемь лет. Ходили мы туда в сопровождении матери Людмилы, Анфисы и Семёна Чупровых. Их семья, как и мы, жила в здании сельхозтехникума. Звал я эту женщину, не знаю почему, бабушкой Федосьей. Наша мама говорила, что она знает ягодные места и хорошо ориентируется в тундре. Чтобы убедиться в этом, я в процессе сбора ягод подходил к ней и спрашивал: «Бабушка, а где город?» Она, ни секунды не колеблясь, отвечала: «Там, однако», и указывала направление. Только много позже я узнал, что умение безошибочно определять нужное направление было присуще многим жителям тундры.

Желающие собрать за три-четыре дня один, а то и два ушата морошки отправлялись на рейсовых судах вверх по Печоре в Хонгурей и Каменку или на попутных судах вниз по Печоре, в район озёр Кодол, Голодной губы, деревни Кареговка, посёлка Юшино.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, мать решила отправить меня за морошкой в Оксино, к старшей сестре Татьяне, работавшей в оксинской школе пионервожатой. Тем более что знакомый капитан кавасаки, занятой сбором рыбы с рыболовецких станов

Помню, как стадо деревенских коров каждое утро по дороге на водопой не спеша обходило вокруг колёсный пароход (кажется, «Республику»), севший на мель на песчаной косе при подходе к Оксино и обсохший там. Я тоже не удержался от соблазна исследовать его огромные колёса и помещения нижней палубы.

В тот приезд в Оксино я каждый вечер ходил в местный магазин полюбоваться на мечту любого подростка – новенький, сверкающий рулём и спицами колёс велосипед, неизвестно, как и зачем завезённый туда. Жителям деревни было ещё не до велосипедов.

В следующем году мать отправила меня с ушатом и недельным запасом продовольствия на колёсном буксире «Обва» в рыболовецкий стан Зелёное в низовья Печоры, к работавшему там радистом двоюродному брату Василию Малышеву. Добираться в Зелёном до морошки оказалось еще сложней, чем в Оксино, морошка здесь тоже росла за Печорой, ширина которой достигала пяти километров.

Не успел я набрать и половину ушата, как из города пришла радиограмма: ближайшим рейсом «Обвы» отправить меня в Нарьян-Мар. Когда «Обва», возвращаясь из Зелёного, подходила к городу, навстречу ей от причала морского порта отходил пароход «Юшар». Дома я узнал, что старшему брату Ивану удалось достать для меня путёвку в пионерский лагерь «Артек», куда я должен был выехать этим рейсом на «Юшаре». Но «Обва» опоздала с возвращением из рейса на сутки. Так ни разу в жизни побывать в пионерском лагере мне и не удалось.

Зелёное мне запомнилось грязными необустроенными жилищами рыбаков-поморов, работавших там, и большими кучами сёмги, гниющей на берегу. На мой вопрос, почему рыба тут валяется, брат Василий ответил, что из-за очередного запоя и сильного ветра рыбаки несколько дней не смотрели ставные (закреплённые на колья, вбитые в речное дно) невода, которыми тогда ловили сёмгу. Когда ветер утих и они это сделали, то вернулись с доверху наполненными сёмгой карбасами. На рыбоприёмном пункте им заявили, что из-за длительного пребывания рыбы в сетях она стала малопригодной к засолке и что принять её могут только по цене третьего сорта. Тогда поморы в знак протеста отплыли на своих карбасах метров на сто от приёмного пункта и вывалили всю сёмгу на берег.

В 1954 году сельхозтехникум приобрёл один из первых в истории города подвесной лодочный мотор. Завхоз техникума Андриян Носов, успешно испытав мотор во время сенокоса, решил использовать его для отправки нескольких работниц техникума на сбор морошки. Он предложил взять лодку, на которой мы с мамашей ездили на сенокос. Установив на неё мотор техникума, посадили меня управлять мотором, загрузили в лодку пять или шесть, точно не помню, женщин с ушатами и отправили нас за морошкой на Кривое озеро по реке Куя. Там, по данным Андрияна, уродилось много морошки. Наша мать и все кандидатки на поездку согласились, хотя никто из нас там не бывал и не имел представления, как туда добираться.

Из прошлогодней поездки на «Обве» в Зелёное я имел лишь смутное представление о том, где находятся деревни Никитцы и Куя, в районе которых река Куя сливается с Печорой. Дополнительно мне объяснили, что Куя впадает в Печору двумя рукавами и что мне нужно попасть в тот, который впадает выше деревни Никитцы и называется Тын-виска. По Тын-виске мы должны доплыть до реки Куи, по ней проехать мимо деревни Харитоновка, где стояло три или пять обитаемых домов. После неё километров через десять, а может, двадцать, никто точно сказать не мог, на левом высоком берегу реки мы увидим избу, которая и является конечной точкой нашего маршрута.

Меня предупредили, что на Куе много мелей, поэтому я должен всё время вести лодку по той стороне реки, где высокий берег, то есть где течение реки подмывает берег.

Получив столь «подробный» инструктаж и загрузив в лодку ушаты для морошки, четырнадцатилетний капитан и его женская команда отправились в долгий и неизведанный путь. Ветер дул несильно, поэтому мы без приключений преодолели необъятную ширь Печоры в районе Угольной и доплыли до Тын-виски. При вхождении в неё мы столкнулись с первым неожиданным для нас препятствиям: стремительным перекатом, глубина реки на котором не превышала полуметра. Чтобы не сорвать шпонку винта мотора и не забить песком систему охлаждения, я заглушил мотор. После короткого совещания с командой мы решили перекат преодолевать, упираясь вёслами в дно реки, а где и это не поможет, тащить лодку вброд.

Я очень боялся испортить впервые в жизни доверенный мне мотор, поэтому глушил его и давал команду упираться вёслами в дно, наверное, значительно чаще, чем этого требовала реальная обстановка. В результате добрались мы до Кривого озера не за десять-пятнадцать часов, как надеялись, а часов за тридцать.

В пятидесятые годы в тех местах мне довелось побывать не раз. Сейчас уже не помню – в первое посещение или в последующие, – я увидел с берега реки на высокой горе избу, стоящую внутри ярко сверкающего на солнце кольца. Когда мы поднялись к ней, то обнаружили, что изба по всему периметру обставлена пустыми бутылками с этикетками «Спирт питьевой этиловый». Обитателем избы был ненец по прозвищу Вася Чёрный. Жители города его запомнили, когда он после Кривого озера поселился в землянке на Пригородном с известной всему городу женщиной по прозвищу Маруся Бомба. Пригородным называлось место за Городецким шаром от речного вокзала, где сначала находился скотный двор, а затем кирпичный завод.

На вопрос, откуда бутылки, Вася ответил, что бегает за ними в город по одному ему известным тропам (местное население их называло воргами). Изрядное количество бутылок, составлявших кольцо, наводило на мысль, что не только Вася их сюда доставлял. Кольцо из бутылок являлось единственным украшением избы.

Когда я стал студентом, сенокосный участок матери был на реке Куя, километров на десять ниже Кривого озера. В воскресные дни, когда мать объявляла выходной день, я по ворге тоже бегал в город. Но не за спиртом, а на танцы в Дом культуры и обратно. Начиналась ворга сразу за старым аэродромом и сначала вела

Морошки на Кривом озере уродилось и в самом деле много. Поэтому уже через два дня все ушаты и вёдра, включая и мой, усилиями моей команды были доверху заполнены. Это обстоятельство не столько обрадовало меня, сколько огорчило – я не мог без ужаса думать, как же возвращаться домой с большим грузом, если пустую лодку мы то и дело тянули по мелям волоком. Осторожно подъехав к первой мели, я, к великой моей радости, увидел, что уровень воды поднялся и вниз по течению лодка по мелям идёт гораздо легче.

Нам удалось пройти все мели, не выключая мотора.

Как недавно сказала мне сестра Татьяна, поездку на Кривое озеро до сих пор вспоминают некоторые члены моей женской бригады.

Ягода морошка растет на болотах в тундре

Следующим летом меня, как уже побывавшего в низовьях Печоры, пригласили на этот раз в сугубо мужскую компанию, составленную из школьников седьмых-девятых классов, для поездки за морошкой на моторной лодке в район Юшино. Не помню, чей был мотор, но мотористами при нём поставили Олега Подольского и Лёвку Блинова. Блинов ныне профессор, доктор физико-математических наук, лауреат Государственной премии СССР в области науки и техники.

Ехать решили на двух лодках. На маленькую лодку навесили подвесной мотор и разместили в ней мотористов. Моторная лодка тянула на буксире большую, грузоподъемностью около двух тонн. На таких лодках тогда возили сено с сенокосов. В большую загрузили ушаты, прочую кладь и остальных членов команды.

На нашу беду, мотор оказался не самый надёжный, и первые неприятности с ним возникли, как только мы проехали половину запланированного пути. Пришлось остановиться на ночлег в избе на входе в протоку, вытекающую из озера Кодол. Вся команда в избу не поместилась, поэтому часть из нас легла спать в большой лодке, накрывшись брезентом. Из-за крепкого молодого сна никто не проснулся, когда ночью поднялся ветер и разгулялись волны. Большую лодку залило, промокли не только спавшие в лодке ребята, но и значительная часть багажа.

В то утро мотор завёлся, но затем снова замолк.

Хотя до морошки мы всё-таки добрались, настроения собирать её ни у кого не было. Всех мучил вопрос, как против течения реки доехать обратно до дома. Когда наши мотористы окончательно потеряли надежду оживить мотор, отважились добираться домой на вёслах. Тем более что погода сжалилась над нами, ветер стих, правда, посыпал мелкий затяжной дождь. Решили грести посменно и на ночлег не останавливаться. Наиболее грамотные из нас прикинули, что, если не поднимется встречный ветер и мы поплывём со скоростью три километра в час, то доплывём до дома часов за тридцать.

Когда измождённые и промокшие мы подплывали к Угольной, нас догнал иностранный лесовоз. Словно по команде «свистать всех наверх», экипаж лесовоза высыпал на палубу понаблюдать за нами. По их жестам и оживлённым комментариям мы поняли, что наш способ передвижения по огромной реке для них был в диковинку.

Рыбалка

Казалось бы, у подростков, живущих в маленьком городишке, окружённом со всех сторон водой, богатой не только на ершей, основным занятием и развлечением в летнюю пору должна была быть ловля рыбы на удочку. Но, сколько ни стараюсь, не могу вспомнить ни одного эпизода из детства, когда бы я или мои друзья занимались этим. Возможно, потому что моя мать и другие выходцы из Усть-Цильмы считали многочасовые сидения с удочкой на берегу ради улова рыбной мелочи пустым баловством и бездельем.

Другое дело сенокос, где ты мог, разведя костёр, пока закипала вода в котелке, забросить удочку в прибрежный омут, а минут через десять-двадцать выдернуть из него, как из садка, пару приличных окуней на уху. После чего снова забросить удочку, воткнув конец удилища в землю, зная, что по возвращении вечером с пожни на крючок подцепится ещё один окунь или сорога.

Можно по прибытии на сенокос поставить пару сетей в ближайшую курью или озеро и каждый день после утренней косьбы вынимать из них в худшем случае нескольких окуней и карасей размером с тарелку. В лучшем – пелядок, а то и жирных чиров, из которых за пятнадцать-двадцать минут вместо ухи на обед можно приготовить скоросолку. Николай Ноготысый, один из сильнейших лыжников округа и бригадир сенокосной бригады колхоза имени Кирова, считал лучшим обедом на сенокосе скоросолку из пелядок, ломоть хлеба и пол-литровую кружку крепкого чифира (хорошо запаренного чая).

Профессию рыбака я начал осваивать в семь лет под руководством моего дяди Ивана Яковлевича Носова, бухгалтера морского порта, устьцилёмца, кажется, из рода Лучиных. Не успела Печора после весеннего паводка вой ти в свои берега, как он попросил мать отпустить меня поехать с ним на вёсельной лодке ловить налимов на продольники. Продольник – это длинный шнур, один конец которого привязывают к сухому (чтобы не утонуло) полену, другой к грузилу, опускаемому на дно. По всей длине шнура на некотором расстоянии друг от друга на полуметровых поводках крепят здоровенные крючки. Для насадки на такой крючок требуются дождевые черви соответствующих размеров – выползки. Дядя знал, что сразу после половодья ближайшее место, где можно накопать выползков – заросший ольхой высокий, не заливаемый в половодье водой, берег Печоры напротив лесозавода.

Добравшись без приключений до места, мы накопали выползков, насадили их на крючки, забросили в реку продольники, попили чаю и стали готовить себе под кустами ольхи ночлег. Ветер дул набойный, поэтому, чтобы ночью лодку не залило водой, развернули её носом в реку, забросили якорь, чтобы он удерживал лодку в поставленном положении, а корму привязали бечёвкой к забитому в берег колышку.

Утром первым делом решили выехать на реку – посмотреть, что попало на продольники. Выйдя на берег, обнаружили, что лодку ветром отнесло от берега, так как ночью ветер задул с другой стороны. Бечёвка под напором ветра натянулась и выдернула

За несколько лет ловли налимов мы с дядей вскопали под ольхами приличный участок земли. Он всегда ворчал, что столько вскопанной земли пропадает зря. Наконец его осенило: он пришёл к нам и сказал, что достал семена репы и предложил мне поехать посеять её во вскопанную нами землю. Репу мы посеяли, но урожая не дождались. Дядя не учёл, что репе, как и всему живому, для роста требуется солнце. А листва ольховых кустов его совсем не пропускала. Потерпев неудачу с выращиванием репы за Печорой, он не успокоился. Следующей весной попросил мать отпустить меня поехать сеять репу возле избы на Кривом озере, заявив, что там солнца для репы точно хватит. Впрочем, эта история уже не про рыбалку.

Иван Яковлевич был склонен и к другим чудачествам. О некоторых он сам рассказал во время ночёвок на рыбалке и сенокосе. Однажды, лет за пять до полёта Юрия Гагарина, по секрету, чтобы не узнала его старуха (так он в разговорах со мной величал свою супругу Матрёну Ивановну, сестру моего отца), сообщил, что отправил письмо в Москву с предложением пожертвовать собой ради науки и полететь в космос.

Опыт обращения в Москву он приобрёл много лет назад. Перед вой ной его репрессировали и отправили на строительство Беломорско-Балтийского канала. Когда он рассказал товарищам по несчастью, за что его посадили, они посмеялись над ним и посоветовали написать письмо в Москву Ворошилову. Самое удивительное в этой истории, что письмо из лагеря дошло до Москвы, и дядюшку Ивана освободили.

По выходе на пенсию он пристрастился к вину. Не желая выступать в роли постоянного просителя денег на выпивку, он взял слово со «старухи», что она будет давать ему на бутылку после каждой бани. И стал ходить в баню два раза в неделю, благо жили они недалеко от этого санитарно-гигиенического заведения.

После долгого перерыва он приехал в Усть-Цильму и, прогуливаясь по её мостовым, встретил старого приятеля. Им очень захотелось отметить встречу, но денег на бутылку не хватало. Перед этим, проходя мимо дома знакомой бабки, дядя видел, как та положила сушить на солнышке до блеска надраенный чугун. Тогда он, попросив Боженьку простить его, грешного, сыграл на жадности бабки: продал ей по дешёвке уже обсохший на солнышке чугун. Наутро явился к ней вернуть полученное вчера, но та, не оценив давешнего юмора, встретила его коромыслом.

В 1953 или 1954 году мы с одноклассником Сашей Ивановым, сыном преподавательницы педучилища, Натальи Касьяновны Ивановой, решили последовать примеру рыбаков, занимавшихся подлёдным ловом рыбы сетями на Городецком шару против речного вокзала. Приготовили две сети, пешню и норило – деревянный шест длиной около четырёх метров, которым протягивали подо льдом верёвку от проруби до проруби и с её помощью протягивали подо льдом сеть. Отрезали от верхней тетивы сети все поплавки, загрузили это имущество на санки и по первому льду отправились долбить проруби и устанавливать сети в районе Пригородного. Проруби располагали поперёк русла реки на расстоянии длины норила. Не имея опыта протягивания норила подо льдом, решили долбить проруби большего диаметра, чем это делали профессионалы. За что вскоре сурово поплатились: вытягивая сеть из воды, Саша пятился назад и угодил в свою же просторную прорубь. На этом подлёдный лов нам пришлось прекратить, поскольку Наталья Касьяновна заявила, что жизнь сына ей дороже рыбы.

Любители порыбачить зимой, выпьем за Ваше и наше здоровье!

Чтобы читатель представлял, сколько после войны водилось рыбы в водах Нарьян-Мара, приведу рассказ моего дяди Исая Васильевича Малышева.

Весной трудоспособная часть жителей Тельвиски отбывала из села на колхозные рыбные промыслы, и одной из его забот, как председателя колхоза, становилось накормить детей и стариков в отсутствие кормильцев семей. Однажды, увидев на берегу курьи висевший на козлах невод, он позвал нескольких подростков, чтобы тут же его закинуть в курью. При вытягивании невод никак не шёл. До этого в курье никто и никогда не ловил, и любопытные бабки, собравшиеся на берегу, начали бранить только что избранного председателя, который, по их мнению, упёк последний невод в деревне – они думали, что он зацепился за коряги и теперь его не вытянешь. Дядя тем временем выпряг из телеги лошадь, возившую воду, и с её помощью стал потихоньку вытягивать невод. В нём оказалось столько крупных икристых ершей, что их пришлось на той же лошадке водовозной бочкой развозить по всей Тельвиске.

Охота

Мой первый выход на охоту случился через год после демобилизации брата Ивана из армии, в августе 1952 года. Мы отправились охотиться с одной на двоих малокалиберной охотничьей винтовкой, которую Иван где-то одолжил. Она была в полтора раза короче и легче спортивной малокалиберной винтовки. Мы шли пешком на озёра, расположенные сразу за Домом отдыха, вдоль столбов линии телефонной связи. Уток летало много, а опыта имелось мало, поэтому первый выход получился не очень удачным. Охотничью собаку мы ещё не завели. И не усвоили одно из основных правил охоты – подбираться к цели против ветра. Поэтому утку, которую удалось Ивану подстрелить, унесло ветром к противоположному от нас берегу озера, и найти её мы не смогли.

Мне было позволено совершить несколько прицельных выстрелов по уткам, но пули, как говорят стрелки, ушли в молоко.

Через пару лет мы чувствовали себя уже опытными охотниками. Иван стал одалживать две винтовки, а пёс Лапыш – исправно исполнять обязанности охотничьей собаки.

В дни открытия осеннего охотничьего сезона на озёрах, где мы ранее охотились, желающих пострелять собиралось больше, чем уток. Поэтому мы решили ходить к другим озёрам, расположенным вдоль берега Печоры и Голубковского Шара, от Белой Щельи до Лебяжьего Полоя. Позже стали уходить на три-четыре дня к Лебяжьему Полою, Сенокосной курье и озёрам, расположенным вдоль них. Не имея палатки и спальных мешков, мы ночевали в вырытых нами норах в зароде сена, наиболее близко расположенном к берегу полоя или курьи. Залезали в нору ногами вперёд, лицом к водоёму, винтовку укладывали под правую руку,

Бывало, что в порыве охотничьего азарта за два-три дня добывали по несколько десятков уток. И тут вставал вопрос: как их дотащить до города? К счастью, многие организации на лето перевозили своих лошадей на Ёкушанский берег. К концу августа и началу сентября трава на пастбищах была уже либо съедена, либо вытоптана. Поэтому часть лошадей в поисках корма уходила в район Лебяжьего Полоя и лакомилась там свежим сеном из заготовленных сенокосчиками зародов. Оставалось после завершения охоты обнаружить этих лошадок, подманить одну или двух куском хлеба, надеть заранее запасённые уздечки, взобраться на них и не спеша поехать в Ёкушу или на Пригородное.

Мои одноклассники Саша Иванов и Рудик Селянинов, зная, что не только я, но и наши ровесники из Кармановки уже не первый год охотятся на уток, тоже загорелись желанием испытать отцовские ружья и боеприпасы к ним, хранившиеся у Селяниновых ещё с довоенной поры. Они принялись уговаривать меня свозить их на моей лодке на охоту, ибо охотиться в одиночку им запрещали матери. Мать Рудика, Матрёна Андреевна, после долгих уговоров согласилась отпустить горячо любимого сына. Тогда и мать Саши, Наталья Касьяновна, согласилась, но поставила условие: мы должны охотиться на острове Киселичном, где можно укрыться от непогоды и переночевать в доме сенокосчиков совхоза. И чтобы в случае чего они знали, где нас искать.

Интеллигентные учительницы не имели дела с лодками и сенокосами. Поэтому, подумав о том, где нам переночевать, они не подумали о другом – сумею ли я с их сыновьями, не имеющими опыта плавания по бурным в ветреную осеннюю погоду водам Печоры, пересечь реку напротив лесозавода.

Загрузив в лодку всё необходимое для охоты и посадив Сашу и Рудика на вёсла в носу лодки, я сел за руль и кормовое весло и дал команду трогаться. Гребцы оказались никудышные, поэтому, добравшись до Городецкого шара, я решил поставить парус, тем более что дул сильный попутный ветер. Дойдя под парусом до лесозавода, я изменил курс на девяносто градусов, чтобы пересечь Печору. В результате ветер из попутного превратился почти в боковой. Вдобавок стали налетать сильные порывы. Под боковым ветром лодка потеряла ход и сильно накренилась, тем не менее Печору нам удалось пересечь.

При входе в протоку, отделяющую остров Киселичный от противоположного берега Печоры, мачта паруса не выдержала очередного порыва ветра, и парус оказался за бортом. А неуправляемую лодку стали захлёстывать волны. Я бросился вытаскивать из воды парус, скомандовав Саше и Рудику садиться на вёсла. Не успел Рудик взяться за весло, как очередной вал воды ударил в лопасть его весла, ручка ударила парня в живот, и он отлетел в нос лодки. На наше счастье, залитая водой посудина не опрокинулась. Нас выбросило на песчаный носок Киселичного. Я дал приказ охотникам выйти из лодки, чтобы вброд вдоль берега увести её в затишье, к месту стоянки совхозных сенокосчиков.

Промокшие с ног до головы, мы дотащились до пустой избы сенокосчиков и затопили печь, чтобы обсохнуть. Рудику не терпелось испытать свое ружьё, поэтому, чуть обсохнув, мы пошли на ближайшее озеро. Но уток там не оказалось. Не смогли мы их найти на другой день и на других озёрах. То ли всех уток на острове перебили сенокосчики, то ли птицы попрятались от сильного ветра. Ветер не утихал, поэтому у нас не возникло большого желания отправиться в устье Мойбичера искать там водоплавающих. Потренировавшись в стрельбе по гагаре, одиноко плавающей по озеру, стали собираться домой.

Передо мной встал вопрос, как с такими горе-гребцами добраться домой. И тут нам снова повезло – с реки стал доноситься звук работающего мотора. Бросившись со всех ног к берегу, я увидел дору колхоза имени Кирова, идущую в направлении Нарьян-Мара. Стал махать рукой, и моторист пристал к берегу. Он согласился взять нашу лодку на буксир и дотащить нас до города при условии, что я сяду за руль его доры, так как дизель постоянно барахлит, поэтому при переходе Печоры ему лучше не отходить от него. Я возражать не стал, и мы благополучно добрались домой.

С Сашей Ивановым побывать на охоте мне больше не довелось. А с Рудиком Селяниновым, когда мы стали студентами одной группы физического факультета Ленинградского госуниверситета, бывали, и не однажды. Редкая поездка в компании с ним обходилась без какого-нибудь ЧП. Как-то после нескольких осечек ружья он вытащил из патронника патрон и стал ножом выковыривать из него капсюль. Я вовремя сообразил, что это может привести к несчастью – выстрелу патрона дробью или гильзой ему в лицо, и выбил патрон из его рук.

В другой раз, подбив утку, сидевшую у противоположного берега узкого, но длинного озера, он тут же, не раздеваясь, бросился вброд доставать её. На середине озера, когда из воды торчала только голова, сапоги его завязли в иле, и он чуть не остался там навсегда. А ростом он был, как сказала одна хохотушка из нашей группы, метр пятьдесят с шапкой и весил не более 52 килограммов. Поэтому его взяли в сборную университета по борьбе, так как выступать в весовой категории «муха» было некому. Когда я спросил хохотушку: «Почему с шапкой?», она ответила: «Да потому что если рост призывника метр пятьдесят с шапкой, то его в армию не берут. А если без шапки, то берут».

Городские подростки фактически бесконтрольно пользовались ружьями отцов, не вернувшихся с вой ны. Это приводило порой к трагедиям со смертельным исходом. Так, один из моих ровесников, возвращаясь из школы, увидел в непосредственной близости от своего дома плавающих уток. Он немедля забежал домой, бросил портфель и схватил стоявшее в переднем углу комнаты ружьё. И в тот же момент раздался выстрел, насмерть поразивший его мать. Пользуясь ружьём в предыдущий раз, он забыл спустить курок, а вытаскивая ружьё из угла, случайно зацепился за что-то спусковым крючком.

Бывали и трагикомичные случаи. Юный охотник отправился на одну из своих первых охот на ближайшее к городу озерцо. Подойдя к нему, он заметил стайку плавающих уток. Соблюдая все меры предосторожности, подобрался к

Игорь Чупров на охоте

Работавшие на сенокосах сельхозтехникума студенты-якуты предпочитали охотиться способом, который они называли «с подъезда». Тем более что у них была резиновая лодка.

Якут по фамилии, кажется, Татаринов пригласил меня на охоту, предложив роль подгребного, то есть усадил меня на вёсла, а сам с ружьём расположился на корме. Мы поплыли вдоль травяного берега озера. Вскоре прямо перед нами из травы взлетели утки, он прицелился, но выстрела не последовало, ружьё дало осечку. Он решил заменить патрон, но согнуть пополам ружьё, чтобы достать патрон, ему никак не удавалось. Кончилось тем, что он, как тогда говорили, взбеленился, глаза его налились кровью, и он велел мне срочно пристать к берегу.

Подъехав к берегу, он выскочил из лодки, подбежал к ближайшему дереву и со всей силой ударил по нему ружьём. Вместо того чтобы согнуться, оно рассыпалось на несколько частей. После этого он остыл и долго удивлялся, почему же ружьё даже после удара не выстрелило. А я удивлялся, почему он совсем не переживает из-за разбитого ружья.

После семнадцати лет

Если сегодня для управления моторизованным средством передвижения по воде требуются права на его вождение, а средство должно быть зарегистрировано и пройти техосмотр, то в благословленные пятидесятые года прошлого столетия достаточно было приобрести или позаимствовать у кого-нибудь такое средство и уметь его завести.

До тех пор, пока на Печоре такими средствами были килевые лодки, оснащенные трехсильными (мощностью в три лошадиных силы) подвесными моторами и шестисильными стационарными движками «Топчи нога» – так их прозвали в народе за то, что заводить их надо было, долго нажимая ногой на рычаг, единственное приключение, которое случалось с их владельцами – это возврат домой на веслах из-за неумения оживить мотор.

Во второй половине пятидесятых годов на Печоре появились более совершенные пятисильные подвесные моторы «Стрела» и «ЗиФ-5». Счастливым обладателем «Стрелы» стал мой родной дядя со стороны матери Иван Яковлевич.

C наступлением сенокосной поры он установил мотор на свою лодку, взял на буксир нашу лодку и таким макаром доставил себя и нас до сенокосных участков, проплыв сначала около двадцати километров вниз по Печоре, а затем еще более того вверх по реке Куя. Закончив заготовку сена, мы собрались в обратный путь. Но сколько дядя Ваня шнур своего мотора не дергал, мотор не заводился. Он, по моему совету, вывернул свечу и проверил наличие искры. Искра была. Тогда решил открутить от краника подачи топлива стакан, служивший фильтром и отстойником бензина. Это кончилось тем, что стакан он уронил в быстрое течение реки. Обнаружить его на дне реки мне не удалось. Поохав и поахав: «Вот беда, вот беда», дядюшка решил, что втроем две груженые лодки против течения Печоры доставить в город нам будет не под силу. Значит, кому-то надо топать в город за подмогой. А топать надо было по тундре около тридцати верст и на пути к городу преодолеть водную преграду – виску, вытекающую из озера, неширокую, но глубиной под два метра.

Тем временем я перерыл все, что было в лодках, и обнаружил стеклянную баночку из под мази от комаров и обрывок шпагата. Примерил баночку на место стакана, она оказалась подходящего диаметра. Тогда, чтобы мать не бранилась, что порчу сапоги, ушел на берег за куст ивы и ножом отрезал верхнюю часть голенища своего сапога. Затем попросил дядю дать мне час времени.

За этот час мне удалось с помощью обрезка голенища и шпагата приспособить баночку вместо утопленного стакана. После чего выкрутил свечу из мотора, прокалил на огне, вернул её на место и где-то с третьего-четвертого раза завел мотор. Дядя почесал свой затылок и произнес: «Да! Голь на выдумки хитра».

Когда я заканчивал школу, в продаже появились десятисильные моторы «Москва» и первые «Казанки» – лодки с плоским днищем, способные под действием достаточно мощного мотора выходить на режим глиссирования, то есть уже не плыть по реке, а почти лететь над её поверхностью.

Как и все более или менее ходовое во времена СССР, «Казанки» были большим дефицитом. Поэтому умельцы стали строить из подручных материалов их подобия. Прибыв на летние каникулы после первого курса учебы в университете, я нашел у брата такое подобие и мотор «Москва». В первый же погожий солнечный день решил испытать их. Лодка была меньше и легче серийной «Казанки», поэтому буквально взлетала над водой даже не при полном газе мотора. День был не только солнечный, но и без ветра. Поверхность воды перед носом лодки была как зеркало, отражающее солнечные лучи. Выехав из Кармановской курьи на ширь Городецкого шара в направлении деревни Тельвиски, поворотом ручки управления газом (оборотами мотора) подобрал режим движения лодки, отпустил ручку и стал корректировать курс лодки легкими наклонами тела влево и вправо. Лодка стремительно летела вперед, а я, наслаждаясь ощущением полета, задумался о чем-то и перестал контролировать курс лодки. Кончилось это тем, что лодка со всего хода вылетела на берег, при этом водитель её из кормы лодки перелетел в нос. А мотор, потеряв на берегу сопротивление воды, стал оглашать всю округу диким ревом. В голове, левой руке и ноге я почувствовал сильную боль от удара об лодку. Но мне было не до боли. Надо было срочно заглушить мотор, пока он не рассыпался на части. Заглушив мотор, я обнаружил, что верхняя доска кормы, к которой он крепился, раскололась. Поэтому домой мне пришлось, несмотря на полученные ушибы, добираться на веслах.

Через пару лет у брата Ивана появилась «Казанка», на которой я отравился в низовья Печоры на озеро Кодол, где сегодня, если верить рассказам бывалых, стоят нефтегазовые вышки. Заполнив тару морошкой, я собрался в обратный путь, чему препятствовал штормовой западный ветер. Чтобы мать дома не начала бить тревогу, решил шарами под прикрытием берега добраться хотя бы до Угольной.

«Казанка» брата была из первых выпусков, которые не имели приклёпанных к бортам в кормовой части дополнительных герметичных булей. Були расширяли плоскую кормовую часть днища лодки, повышали её остойчивость. На лодках без булей было очень опасно выходить на режим глиссирования в ветреную погоду, особенно в

Мне было известно, что в обществе рыболовов и охотников Ненецкого округа уже появился длинный список его членов, уехавших на «Казанках» на охоту и рыбалку навсегда. Поэтому, чтобы не попасть в тот траурный список – не оказаться в положении кверху дном, я непрерывно вращал ручку газа, добавляя обороты мотора, чтобы залезть на очередную волну, и сбрасывая газ, чтобы лодка плавно спустилась с гребня волны. Естественно, при такой манере езды всё моё внимание было сосредоточено на волнах и принятии мер, чтобы очередной девятый вал не стал для меня роковым. Поэтому я не заметил, как попал в шар (или курью), ведущий в деревню Красное, а не в город. Не зная, будет ли из него выход в Печору в районе деревни, решил повернуть назад.

На самом подходе к Угольной, где спрятаться от огромных волн на километровой шири Печоры было уже не за что, у меня заглох мотор. Сообразив, что, пока блудил по шарам, израсходовал весь бак горючего, бросился в нос лодки, чтобы из канистры перелить бензин в бак мотора. Пока я там копался, лодку развернуло, поставило бортом к волне и пару раз захлестнуло. Двинувшись в корму, чтобы завести мотор, к своему ужасу я заметил, что при моём приближении к мотору вся вода, скопившаяся в лодке, тоже устремляется в корму, отчего корма уходит под воду. Оказалось, что вода в лодке появилась не только от волн, захлестнувших лодку, но и из отверстия в корме, которое я забыл закрыть. Открыл я его для того, чтобы вода, попавшая в лодку от волн при езде по шарам, автоматически вытекала из неё. При работающем моторе торец кормы подымается над водой, и вода через отверстие стекает из лодки за борт.

Оценив сложившуюся ситуацию, я понял, что единственный выход на спасение у меня заключается в том, чтобы успеть на веслах добраться до берега, прежде чем лодка утонет от воды, поступающей в неё.

Моя борьба со стихией закончилась в пяти метрах от берега, когда очередной девятый вал своим мощным накатом на берег накрыл корму лодки. А я успел выскочить из нее и, погрузившись в воду по пояс, почувствовал твердь под ногами.

Вылив воду из лодки, я навел в ней порядок и стал думать, как мне через почти морской прибой добраться до глубины, где можно будет завести мотор. Решил попробовать сделать это с помощью якоря. Для этого развернул лодку носом в реку, забрел почти по пояс, толкнул лодку вперед, сколько мог. Быстренько забрался в нее, схватил якорь и швырнул его в реку. Но мой номер не удался, берег в том месте был слишком грубый, в результате якорь опустился на глубину почти под самой лодкой. Пришлось срочно выбрать якорь, сесть за весла и начать бороться с набегавшими волнами. Борьба была отчаянной и долгой, так как казанки не приспособлены для хода под веслами в штормовую погоду. Отплыв от берега метров на тридцать, я бросился в корму заводить мотор. Но он не заводился, проклятый. Не успел я несколько раз намотать на ротор мотора шнур и дернуть его, как лодка оказалась снова выброшенной на берег. Только с третьей попытки мне удалось отъехать от берега на достаточное расстояние, чтобы успеть завести мотор.

Лет через десять у Ивана появилась более комфортабельная и устойчивая к штормам лодка «Прогресс» с баранкой рулевого управления, брезентовым тентом над пассажирами и двадцатисильным мотором «Вихрь» на корме. На «Прогрессе» мы отправились вниз по Печоре до озера под названием Голодная Губа. Это большое мелководное озеро считалось нерестилищем белого лосося, поэтому лов рыбы там был запрещен. Мы поехали за морошкой и утками. Туда добрались без особых приключений. Озеро находится в стороне от основных водных магистралей на большом удалении от города (пятьдесят километров, если не более), потому других сборщиков морошки там не было. В конце недели мы собрались в обратный путь, хотя из-за поднявшегося сильного ветра озеро больше смахивало на штормовое море. Случилось так, что мы, не имея календаря, перепутали дни недели, в чем окончательно убедились утром в воскресение. А на понедельник у Ивана был билет на самолет в Архангельск, он должен был убыть в командировку.

По сему случаю мы решили не ждать больше у моря погоды, а трогаться в обратный путь. В озеро мы попали из шара, по протоке, вход из которой в мелководное озеро был размечен вехами. Когда мы подъехали к месту выхода из озера в протоку, то вех не нашли. Сильным ветром и волнами их пригнуло ко дну. Попробовали попасть в протоку наугад. Но тяжелый «Прогресс» сел на мель. Пришлось мотор заглушить и попытаться, толкаясь веслами с двух бортов, добраться до протоки. Толкались до тех пор, пока «Прогресс» окончательно не обмелился, хотя до берега расстояние было не менее сотни метров. У Ивана был мощный бинокль, с которым он залез на нос лодки и стал внимательно изучать береговую линию озера. В результате ему удалось рассмотреть одну веху, воткнутую в берег в самом устье протоки. Он сообщил мне, что расстояние до нее метров двести. К этому времени волны нашу лодку плотно посадили на грунт. Нам ничего не оставалось, как спрыгнуть за борт и где по колено, а где и по пояс в воде, тянуть эти двести метров «Прогресс» по скользкому илу, спотыкаясь и падая под напором волн.

Мокрые с ног до головы, добрались мы до протоки, после чего завели мотор и поехали. Первые десятки километров нам предстояло преодолеть по сравнительно узким водоемам, на которых не было большой волны. Поэтому мы развели примус, вскипятили чай и по очереди стали сушиться возле примуса.

При выезде на Печору у бывшего рыбоприемного пункта Месино мы увидели, как по ней катят валы воды с белыми пенными гребешками на них. На наше счастье, ветер дул со стороны левого берега Печоры, под прикрытием которого мы и продолжили свое плавание до стоянки сенокосчиков совхоза на острове Киселичный.

На стоянке оказалось необычно многолюдно. У берега стояло с десяток моторных лодок, а с прилука (крутого берега) нам призывно махали руками мужики. Иван причалил к берегу, и мы поднялись на прилук. Знакомые брату мужики сказали, что они тут пережидают штормовой ветер, так как на Печору напротив лесозавода не то что не выехать, туда и смотреть страшно, такой по

В середине семидесятых годов перед моим приездом в отпуск на родину Иван приобрел новый тридцатисильный мотор «Вихрь». Установив новый мотор на лодку, мы отправились вверх по Печоре, а затем по Голубковскому шару поохотиться на гусей и уток. Когда отъехали от города более тридцати верст, мотор вдруг заглох. И завести его нам больше не удалось. Поэтому пристали к берегу, сняли мотор с кормы лодки и начали обследовать его. В результате обследования нашли причину – сломалась перекаленная пружинка прерывателя зажигания.

Запасной пружинки не было не только у нас, но и гарантированно на тридцать верст в округе. Пока брат размышлял, что делать дальше, как вернуться в город, я стал снимать брюки. Братец с издевкой спросил меня: «Что, вплавь домой собрался?» Я ответил: «Нет, собрался прерыватель твоего нового мотора ремонтировать». После брюк снял и трусы. Иван от изумления раскрыл рот. С помощью ножа я вытащил из трусов резинку и минут через двадцать приспособил ее вместо пружинки прерывателя. Брат еще больше удивился, когда его мотор с моей резинкой завелся и довез нас до дома.

Как я стал заядлым грибником

Прочитав на Проза.ру «Грибы по-нарьянмарски» Любови Царьковой, я вспомнил, как сам собирал грибы в Нарьян-Маре в сороковые – шестидесятые годы прошлого столетия и не удержался, добавил в качестве рецензии к написанному ей следующее:

«Уважаемая Любовь Викторовна, позвольте дополнить или уточнить ваш рассказ про грибы: не знаю, кого вы имеете в виду под коренными нарьянмарцами, но те, кто проживали в нем в 40–50-е годы, собирали в основном не трубчатые, а пластинчатые грибы (волнушки, рыжики и грузди). По той причине, что возиться с чисткой и варкой трубчатых времени не имели. Пластинчатые еще во время сбора чистили (собирали заведомо не червивые, и только шляпки), дома в холодной воде промывали, трое суток отмачивали и в ушатах солили. В сельхозтехникуме был преподаватель по фамилии Петин, из приезжих. Так он брал все грибы подряд. Не сварив, подосиновики, боровики вместе с пластинчатыми грибами в бочку опрокидывал и тут же солью круто посыпал. Затем всю зиму их ел из этой бочки.

К коренным нарьянмарцам – как строившим его и жившим в нем со дня основания – можно отнести выходцев из Усть-Цильмы. Так они самые маленькие хрустящие подосиновики собирали и из них варили грибной суп на молоке. Для меня и сегодня это самое любимое блюдо из грибов.

Еще одно уточнение к вашему утверждению, что ненцы грибов не ели. Ненцы-оленеводы вроде бы грибов действительно не ели. Но оседлые ненцы, жившие в городе, абурдали (от ненецкого айбурдать – есть сырое оленье мясо), вовсю уплетали грибы из-за отсутствия мяса в городе летом, так как оленеводы со своими олешками на лето, спасаясь от гнуса, уходили на самый берег океана».

Ненцы плохо разбирались в грибах, зато благодаря врожденным инстинктам жителей тундры отлично ориентировались в ней. Поэтому первые походы в тундру по ягоду морошку я совершил в возрасте восьми лет в компании ненки – бабушки Федосьи. Она не только прекрасно ориентировалась в тундре, но и хорошо знала морошечные места. Морошка росла на болотах, а вокруг болот на возвышенных местах в березняке всегда можно было при желании набрать подосиновиков столько, сколько сможешь донести до дома вместе с морошкой. Топать до дома нам было не менее пяти километров. Баба Федосья свое десятилитровое ведро наполняла морошкой доверху. По сей причине взвалить на свои натруженные плечи дополнительную тяжесть – грибы – не очень стремилась. А коль мой трехлитровый бидон обычно заполнялся морошкой не доверху, то я наполнял его и маленькую авоську грибами.

Из принесенных мной подосиновиков мамаша варила нам молочный суп с грибами, чтобы суп был сытней. Варила суп на молоке, а не на воде, так как у нас была корова и летом частенько были излишки молока. Специально грибы для заготовки на зиму мы не собирали, а если и шли, то не в тундру, а на берег Казенного озера, где и собирали желтые маслянисто-махровые грузди, оранжевые рыжики и розовые волнушки.

Я еще в те годы сообразил (а может, кто-то мне подсказал), что для прорастания груздей и особенно рыжиков нужен не только хвой ный лес, но и плодородная почва. Поэтому стремился собирать их в хвой ном лесу, который заливало (а значит, удобряло илом) во время половодья весной.

Во время учебы в школе и университете ни одна книжка про грибы на глаза мне не попалась. Все мои познания о них ограничивались сказанным выше и убеждением, что растут грибы только на Севере и в средней полосе. В 1962 году я впервые оказался на юге нашей необъятной Родины – в нынешней Западной Украине, в городе Виноградове на границе с Румынией. Оказался я там на военных сборах после окончания военной кафедры в университете, перед присвоением офицерского звания. На одном из учений командир дал мне приказ проложить через лесной массив телефонную линию связи, повесив мне на загривок катушку с телефонным кабелем. Лес был сосновый, а подлесок под ним – сплошные колючки. Спустив сто потов и изодрав до крови ноги сквозь солдатские брюки, кабель я проложил. Осталось дело за малым – соединить его с другим кабелем. Сделать это оказалось совсем непросто, так как для усложнения задания отцы-командиры, спрятавшись от меня за деревьями в полусотне метров, кабель не только оттягивали от места соединения, но еще подключили его к источнику напряжения, отчего при попытке взять зачищенный от изоляции конец кабеля, чтобы скрутить его с другим, все мое тело содрогалось. Чтобы соединить кабели, я их подтянул и прижал к земле, встав на колени. После чего наклонился в надежде найти сухой листик, чтобы использовать

Совсем недавно я узнал, что грибы, в том числе и белые, растут не только в лесах Западной Украины, но и в Крыму, Сочи. Про сбор боровиков в Крыму рассказали нам соседи по купе в поезде Симферополь – Витебск, бывшие сотрудники службы безопасности М. Горбачева в бытность его генсеком. Они охраняли его резиденцию на Форосе от нападения с моря, а после развала СССР осели в Крыму. Сегодня одним из источников существования бывших охранников нашего генсека является рыбная ловля и сбор грибов, которых, по их словам, для тех, кто знает, где искать, в Крыму изобилие.

О сборе боровиков в районе Красной Поляны до начала строительства там Олимпийского стадиона рассказала жительница Сочи – бывшая наша одноклассница. При встрече с ней в Сочи она сказала, что скучает по Нарьян-Мару, но не по грибам, которых ей и тут, в паре километров от дачи, осенью хватает.

В военные и послевоенные годы грибы в Нарьян-Маре собирали, чтобы сделать из них заготовки на зиму. В конце пятидесятых годов жить стало легче, свободного от забот о пропитании времени стало больше, и многие, наша семья в том числе, стали собирать грибы не только ради заготовок на зиму, но и для удовольствия. Тем более что у многих появились механизированные средства передвижения: велосипеды, мотоциклы и моторные лодки, на которых хотелось поехать не только на рыбалку и охоту, но и по грибы, по ягоды.

Народу в лесу и тундре стало больше, соответственно, грибов попадаться стало меньше. Пешочком до настоящих грибов добираться стало затруднительно. Поэтому мы с женой Ниной, приехав в отпуск в Нарьян-Мар в 1969 году и отравившись в тундру прогуляться пешком, впервые вернулись домой с грибами, которые наша родня обругала поганками. А были это симпатичные темно-коричневые без единого червяка маслята, которые в других регионах СССР ценились на уровне боровиков.

Я к тому времени, прожив шесть лет в Литве и прочитав не одну книжку про грибы, уже достаточно хорошо разбирался в них. Знал, как отличить белый гриб от его разновидностей: польского гриба, шил-боровика, широко распространенного в Литве и Западной Беларуси, и ложного боровика. Знал, что белые грибы, растущие на мхах, преимущественно в сосновых лесах, называют боровиками, а более крупных размеров, растущие в ельниках и в траве, называют травяниками.

Первыми из боровиков в начале сезона вылезают из земли обычно ложные боровики и становятся добычей неопытных грибников. К счастью, они не ядовиты, а всего лишь горькие. В чем легко убедиться, лизнув нижнюю бледно-розового цвета поверхность шляпки. Шил-боровиком в Литве называют одну из разновидностей моховиков, похожих внешне и по вкусовым качествам на боровики. Кроме них в Литве и Беларуси в изобилии растут желтые моховики, у которых шляпка и корень желтые. Также можно найти зеленые моховики, которые значительно уступают по вкусовым качествам не только шил-боровикам, но и желтым моховикам.

Наиболее заядлые грибники в Литве и Беларуси открывают сезон по сбору грибов в апреле, когда на солнечных пригорках в сосновых лесах выскакивают на Божий свет симпатичные на вид сморчки и строчки. И появляется у любителей, истосковавшихся за зиму по свежим грибам, возможность вдохнуть их запах. К сожалению, это, пожалуй, единственные достоинства сморчков и строчков, так как их шляпки похожи на целлулоидные игрушки, полые внутри. Чтобы не отравиться, их желательно выварить в двух-трех водах. После чего в кастрюле остается что-то похожее на куски оболочки детского резинового мяча, разжевывать которые мне большого удовольствия не доставляет.

Следующими в июле во время моего проживания в Каунасе появлялись грибы-колосовики, в основном подберезовики. Появляются они, когда колосится рожь, поэтому и называются колосовиками. Затем летние маслята и лисички. Летние маслята менее качественные, чем осенние. Они более водянистые и часто червивые. К моменту появления лисичек в курортные городки Литвы – Бирштонас, Друскининкай и на хутора Зарасайского края – приезжали большие любители их – евреи из Москвы и Ленинграда. На мой вопрос, почему они любят лисички, один местный еврей ответил, потому что в них не бывает червей, при этом они не ядовиты и достаточно вкусны. «Мои братья-евреи, – продолжил он, – больше любят грибы принимать в пищу, купив их на базаре, чем собирать их в лесу». На базаре каждый гриб на наличие червей проверить затруднительно. Поэтому они предпочитают покупать для приема в пищу заведомо нечервивые лисички.

Вероятно, по той же причине коммерсанты из Польши летом скупают у жителей Литвы и Беларуси лисички, хотя и не только их.

О приближении разгара грибного сезона в Литве мне сообщали своим появлением ложные боровики и калпокасы (колпаки). Многие считают колпаки вкусными грибами, но я старался обходить их стороной, так как они напоминали мне растущие на навозе шампиньоны, да и вкус у них какой-то странноватый, для меня не очень грибной.

С появлением ложных боровиков в окрестностях Каунаса любители грибов начинали смотреть на небо, когда появится растущая луна, чтобы через недельку отправиться на авто за настоящими грибами на юго-запад Литвы – в самые грибные ее районы. У каждого грибника со стажем там были свои заповедные места. У нашей семьи они были в сосняках, тянущихся вдоль границы Литвы с Белоруссией в районе упомянутого выше курортного Друскининкая. Чтобы добраться до места сбора грибов, нам предстояло преодолеть расстояние около ста пятидесяти километров, поэтому выезжали обычно в пять часов утра. Ехали по дороге на Друскининкай. Не доехав до него, перед деревней Грутас сворачивали налево и направлялись по лесной дороге в обширный массив редколесья из старых сосен и елей. Здесь и находились наши места сбора боровиков, подосиновиков и шил-боровиков. Если изобилия грибов там не обнаруживали, то продолжали движение по одной из лесных дорог в сторону Белоруссии, до пересечения с гравийной дорогой, идущей вдоль границы. Далее по этой дороге двигались в восточном направлении до более молодых, рукотворной посадки массивов соснового леса. Возраст этого леса был лет пятьдесят, он был достаточно густой, но разделен на квадраты противопожарными просеками шириной около десяти метров, заросшими молодым березняком. Вот эти просеки и были местом произрастания белых и польских грибов, а также подосиновиков.

Если в результате поездки мы убеждались, что грибы уже пошли, то шли в профком родного НИИ, чтобы взять

Пунктуальные литовцы вели счет собранных грибов не только числом ведер или корзин, ими заполненных, но и числом собранных боровиков. Если в районе Друскининкай число собранных белых грибов достигало пары сотен, то в районе населенного пункта Варена их число порой определяли в тысячах, а объем – числом заполненных багажников авто.

С наступлением второй половины сентября грибной сезон на севере и в средней части России, да и на большей части Беларуси, подходит к концу. Но в Литве он вновь оживал. Еще затемно потоки машин из Вильнюса и Каунаса направлялись все в тех же направлениях – в сторону Друскининкая и Варены, так как наступал период сбора зеленок и рядовок.

Для тех, кто не знает, что это за грибы, приведу несколько строк из книги Н. И. Орлова «Съедобные и ядовитые грибы», опубликованной издательством «Медицина» в 1965 году: «Зеленка. Шляпка вначале выпуклая, затем распростертая, клейкая, гладкая… Пластинки частые, широкие… серо-желтого цвета. Мякоть плотная, белая или слегка желтоватая. Запах не выражен. Место и время роста: растет в песчаных, хвой ных, чаще сосновых, лесах с сентября до ноября. Употребление в пищу: съедобный гриб, хорошего вкуса. Употребляется и заготавливается в любом виде». Рядовка – это почти зеленка, только шляпка серого цвета да вкусовые качества похуже. Растет в тех же местах, что и зеленка.

Наш сосед по общежитию в конце шестидесятых годов привозил зеленок по несколько ведер. Вываливал их в ванну, предварительно заткнув отверстие стока воды. Заливал грибы на полчаса холодной водой, после чего начинал специальной щеткой каждый гриб драить, чтобы очистить его от песка. Основной, если не единственный недостаток зеленки, выросшей на песке, – это обилие песчинок между пластинками.

Грибы под названием «зеленка» тридцать-пятьдесят лет тому назад в Литве росли до ноября, а сейчас, в связи с потеплением климата, возможно, и дольше того. Грибной сезон я иногда заканчивал еще позже – в начале ноября – сбором осенних маслят. В моей памяти сохранилась одна из дат сбора – красный день календаря 7 ноября. Сбежав с обязательной для всех демонстрации трудящихся, я вскочил на своего «Ковровца» – двухколесный мотоцикл – и покатил в близлежащий лесной массив, в котором на лесных дорожках обнаружил целые плантации симпатичных маленьких маслят с темно-коричневыми шляпками на толстых ножках. Ножа у меня с собой не было, но были краги на руках, не снимая их, я принялся собирать обильно покрытые слизью маслята, чтобы не испачкать руки.

С грибами из тундры в Нарьян-Маре

Грибы и ягоды в районе Каунаса

В 1980 году нашей семье выделили участок в коллективном саду – так тогда назывались нынешние дачи. Наша дача находилась в лесном массиве на берегу Немана в пяти километрах от городка Вилькия и в полутора километрах от шоссе, ведущего в этот городок. Желание и необходимость заняться всевозможными работами на даче – от посадки плодовых деревьев и кустарников, обработки земли и до строительства домика – сократило число наших поездок за грибами в направлении Друскининкая. Пришлось искать другие места их сбора, находящиеся поблизости.

После бесед на эту тему со знакомыми литовцами, я зафиксировал в своей памяти несколько таких мест и решил с наступлением сезона сбора дикорастущих ягод и грибов провести их рекогносцировку. Из проведенных бесед сделал заключение, что наиболее перспективное место находится в районе Вевиса, на берегу реки Нярис. Хотя оно располагалось не в районе нашей дачи, но мой знакомый гарантировал, что я там найду не только боровики, но и чернику, и землянику. До этого места было, по моим прикидкам, около шестидесяти километров. Тем не менее я решил съездить туда, убеждая себя тем, что шестьдесят километров – это все-таки не сто шестьдесят. Опять же очень хотелось найти местечко, где можно было бы полакомиться любимой с детства черникой и еще земляникой. После того, как только что собранная черника появилась на базаре, мы всем семейством отправились на разведку. И не пожалели об этом, оказавшись в пропитанном солнцем сосновом бору на холмах, разделенных долинами и впадинами. В зеленых долинах в невысокой траве было в изобилии крупной, как вишня, земляники. Количество собранной там земляники мы измеряли не стаканами, как ранее, а литрами. В низинах, покрытых мхом, и на склонах холмов было много черники. Самое главное, что подъехать вплотную к местам их произрастания можно было на машине. К тому же в этом лесу не было комаров, и наши дети могли собирать ягоды в одних трусах и майках.

Лес в тех местах из-за постоянных санитарных рубок был редким и хорошо просматривался, и мы не опасались, что дети заблудятся. Дети от машины далеко не отходили, поэтому ее оставляли открытой.

Однажды, закончив сбор ягод и грибов, мы сели в машину, чтобы ехать домой. И тут я обнаружил, что потерял ключи от машины. Искать потерянные в лесу ключи – дело безнадёжное, поэтому, проклиная всё и вся, я решил разобрать замок зажигания, чтобы напрямую соединить провода систем зажигания и пуска стартёра. После долгой возни мне это удалось, все уселись в машину, я на радостях газанул с места и чуть не врезался в сосну, так как совершенно забыл, что ключ зажигания не только включает и выключает зажигание, но еще включает и выключает механический стопор рулевого управления.

Ничего не оставалось, как оставить жену с детьми в лесу, а самому пробежать десять километров до Вевиса, затем на попутных машинах попытаться добраться до Каунаса, найти дома второй комплект ключей и вернуться назад. Я вышел из машины, в сердцах захлопнув дверь. И тут услышал бряканье ключей, один из которых поблескивал в замочной скважине двери водителя, а другой, на мое счастье, звякнул на колечке о дверь машины.

С того дня я, как только выхожу в лесу из машины, ключи от нее вешаю на шнурке на грудь под рубашку, как нательный крест.

В один из осенних дней семейство попросило меня высадить их из машины за километр до дачи, чтобы прогуляться по лесу, а заодно поискать каких-нибудь грибов. Не прошло и часа, как они

Наши знакомые, не имеющие собственного авто для поездок в Варену и Друскининкай, вынуждены были собирать грибы в окрестностях Каунаса. Поэтому домой частенько приносили не только черные, но и белые грузди. Так они называли грибы, похожие на именуемые в книжках скрипицей. Один знакомый литовец обожал шампиньоны полевые, и знал, где их найти в двух километрах от дома. А знакомая Нины предпочитала собирать сыроежки, горькушки и свинушки. К сбору свинушек, которые выскакивали на Божий свет одними из первых в июле, она приохотила и нас. Тем более что целые их плантации я обнаружил в лесном урочище Турженай, всего лишь в 15 километрах от дома. Молодые, на толстой ножке свинушки оказались приятны для сбора и вкусны в употреблении. До тех пор пока мама Нина не прочитала где-то, что свинушки запретили употреблять в пищу в Германии, из-за того что они накапливают в себе радиоактивные элементы. Я, как физик по образованию, понимал: чтобы свинушка накопила в себе радиоактивность, она должна произрастать на зараженной почве. О наличии таких почв в окрестностях Каунаса в печати ни разу не сообщалось. Но, убедившись на собственном опыте, что с женщинами гораздо проще согласиться, чем переубедить их, привозить свинушки домой перестал.

А после аварии на Чернобыльской АЭС вообще стал обходить их стороной. Радиофобия в Литве тогда приняла массовый характер. Тем более что выпадение радиоактивных осадков от Чернобыля было зафиксировано не только в Белоруссии, но и в Польше, и в странах Скандинавии. Но ЦК Компартии Литвы по неофициальным каналам передачи информации (через райкомы партии и парткомы предприятий), как могло, успокоило население своей республики. Узнав из передач «Голос Америки» и других данных об аварии, они не стали дожидаться каких-либо сообщений и указаний из Москвы. А тут же (дело было в пятницу) негласно спустили команду выборочно измерить уровень радиоактивности обуви студентов из различных районов Литвы, отбывающих на субботу-воскресенье из Каунаса и Вильнюса домой, до отъезда и после возвращения их в понедельник. Таким образом, уже к среде была составлена карта радиоактивного заражения Литвы, позволившая руководству ЦК Компартии республики с облегчением вздохнуть: слава богу, радиоактивность пронесло мимо нас.

В Литве мне так и не удалось обнаружить места произрастания волнушек и желтых груздей. Вернее, волнушки иногда попадались, но какие-то хилые и в единичных экземплярах.

Со второй половины августа, если мы ночевали на даче, то, позавтракав, я иногда садился в авто и отправлялся за рыжиками в молодой густой ельник, росший на высоком крутом берегу Немана. Внутри этого ельника была небольшая поляна, которую кабаны превратили в грязное черное болото, используя в качестве лежбища. Судя по всему, валяние в этой грязи им доставляло большое удовольствие, так как они самодовольно похрюкивали. Вот вокруг этого лежбища, на земле, обильно удобренной кабанами, и нашел я плантацию рыжиков. Когда бы я туда ни приехал, всегда находил там грибы, но не только их, а и кабанов тоже. Рыжики росли буквально в паре десятков метров от хрюкающих животных. Если на лежбище присутствовало не все кабанье стадо, а только молодняк, то они при моем приближении пугливо убегали в противоположную сторону от меня. Если же все кабанье семейство было в сборе во главе с матерым секачом, то при моем приближении самодовольное похрюкивание превращалось в угрожающее. Поэтому собирать рыжики приходилось осторожно, чтобы не спровоцировать на решительные действия главу кабаньего семейства.

Однажды я решил взять с собой в поездку за рыжиками жену и дочек, одной из которых было тринадцать лет, а другой семь. По прибытии на место старшей из них, Ирине, я предложил не спеша подниматься вверх по склону до появления грибов – с левой стороны от лежбища кабанов, но не приближаться к нему до тех пор, пока я не крикну ей об этом, сказав, что сам буду подниматься с правой стороны. Маму Нину с младшей дочкой попросил пока подождать внизу склона. На мою беду, Ирина поспешила с подъемом и оказалась у лежбища раньше меня. Услышав или учуяв ее, кабаны бросились от нее в мою сторону. Дочка, увидав их, от страха сломя голову бросилась в другую сторону. Раздавшийся при этом треск ломающихся ветвей и топот кабанов привели меня в ужас. Я понял, что случилось что-то, не предвиденное мной. Еще в больший ужас пришли жена с младшей дочкой.

К счастью, все закончилось вполне благополучно. Только Ирина вместо рыжиков насобирала с десяток царапин и синяков. Я поблагодарил Всевышнего за то, что главы кабаньего семейства не оказалось на месте, он, скорей всего, ринулся бы на Иру, а не от нее.

После этого свое семейство возить за рыжиками я не стал. Тем более что в двухстах метрах от дачи протекал ручей. Противоположный от нас берег его был покрыт могучими соснами и дубами. Наиболее старые из них лесники регулярно спиливали, оставляя огромные пни. Некоторые из них в сентябре покрывались шапкой из молодых опят. Чтобы наполнить ведро опятами, было достаточно найти и срезать такие шапки с пары пней. С этой целью мы и отправились однажды с младшей дочкой Олей. Когда мы, перейдя ручей, углубились в лес не более чем на пару сотен метров, дочка остановилась и сказала: «Посмотри, папа, коровы». Я глянул – метрах в тридцати от нас увидел плохо различимых в кустах кабанов, которые, похоже, как и мы, пришли за опятами. Не зная, есть ли среди них секач, я, во избежание худшего, потянул Олю назад, решив уступить опята кабанам. Коль скоро они опередили нас, то пусть и лопают их. Если, конечно, они за ними сюда пожаловали.

Первое, что мы сделали, получив участок в коллективном саду, – посадили ряд кустиков малины у границы нашего участка с соседним. За пару лет кусты разрослись, малины стало хватать на всю зиму. Но возникла проблема, связанная с ней. Пришел наш сосед и сказал, что наша малина стремительно вторгается на его участок. Попробовали преградить ей путь с помощью остатков шифера, которым покрыли крышу дома. Не помогло. Поняв, что проблему надо решать более радикально, выбросили со своего участка всю малину. В километре от нашего сада я нашел заросли дикой малины и стал собирать вместо садовой лесную малину.

В противоположной от малины стороне, менее чем в километре от нас, на берегу Немана, оказались заросли другой целебной для здоровья ягоды – облепихи. Ягод хватало не

Трюфеля

На вершине склона над ельником с рыжиками я обнаружил заросли калины, из которой мама Нина готовила для своих дочек очень вкусный сироп. А по соседству с зарослями калины, под молодыми сосенками и березками, однажды случайно нашел в песке какие-то земляные плоды, похожие на мелкие картофелины, только более мягкие. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что, скорее всего, это то, что во Франции называют трюфелями. Тем более что они соответствовали найденному мною определению: «Плодовые тела трюфелей располагаются под землёй, имеют округлую или клубневидную форму и характеризуются мясистой или хрящеватой консистенцией. По величине варьируются от лесного ореха до крупного картофельного клубня. Наружная часть плодового тела представляет собой кожистый слой – перидий, который может быть снаружи гладким. На разрезе ткань плодового тела напоминает по рисунку мрамор и состоит из чередующихся светлых и тёмных прожилок, светлые прожилки называют «внутренними венами», а тёмные – «наружными венами». У меня возникло желание насобирать их, покопавшись в песке, и попробовать приготовить по какому-нибудь французскому рецепту. Однако, вспомнив, что у французов деликатесом считаются не только трюфеля, но и лягушки, от этой затеи отказался. Любопытства ради в последующие годы пару раз интересовался, растут ли мои трюфеля. Оказывалось, что растут.

Полностью решить проблему заготовки на зиму целебных ягод в Каунасе мне помогли обнаруженные в тридцати километрах от Каунаса старые, брошенные к тому времени посадки садового шиповника, мясистые плоды которого достигали размеров не очень крупных слив.

Чего мне не удалось обнаружить в лесах Литвы, так это зарослей красной и черной смородины. Хотя они хорошо приживались, размножались, росли и, главное, прекрасно плодоносили у нас на садовом участке. Помня неповторимый аромат и вкус дикой черной смородины, произрастающей на заливных лугах Нарьян-Мара, один раз, возвращаясь из отпуска, я прихватил пару черенков ее, чтобы посадить на своем участке. Но эксперимент не удался по какой-то причине. После чего привез черенки черной смородины из Новосибирска, с дачи родственника, расположенной на заливном острове в Обском море. Эти черенки прижились, пару лет вяло росли, но тоже погибли.

Зато хорошо прижились и стали плодоносить кусты войлочной вишни, которые я посадил в качестве декоративного забора, чтобы отгородить наш участок от дороги. Его мы регулярно обрезали как по высоте, так и по ширине. Несмотря на это, ягод с него хватало всей компании юных велосипедистов – друзей наших дочерей, которые иногда подлетали к нашей даче. Бросив на дороге свои велики, они утоляли жажду этими кисловато-сладкими ягодами.

Про русалок и чертей

В конце июля или в августе наша семья стремилась не реже чем раз в два-три года посещать родные места: Нарьян-Мар и Усть-Цильму. Если же не летели в Нарьян-Мар, то отправлялись на две недели в лагерь отдыха нашего НИИ на берегу Балтики в поселке Швянтойи, в пятнадцати километрах от Паланги. Первую половину дня купались в море, если же вода там была холодная, то в речке Швянтойе (в переводе на русский – Святая речка). Во второй половине дня отправлялись на экскурсии в Палангу, Клайпеду, Куршскую косу или в Латвию в морской порт Лиепаю. По дороге в Лиепаю мы останавливались пообедать в стоящем у самой дороги деревенском ресторане, такие тогда входили в моду. В поисках грибов и ягод ездили в дремучие леса на границе Литвы с Латвией. По лесной дорожке подъезжали к заброшенной водяной мельнице на реке Швянтойе, чтобы послушать таинственный шум воды, падающей в омут с высоты, мысленно представить русалок, по преданиям водившихся когда-то в жутком омуте, а также чертей, которые катались на мельничном колесе.

Чтобы не заблудиться в дремучем лесу и руководствуясь одной из заповедей грибника – все грибы растут на дорогах, – мы по лесным тропинкам отправлялись на поиски ягод и грибов. По части сбора грибов наши достижения были, как говорится, так себе. Зато эти тропинки приводили нас к зарослям голубики, которая, в отличие от заполярной голубики, растущей на стелющихся по земле кустиках, росла на кустах высотой до метра, что сильно облегчало ее сбор. Еще тропки приводили к плантациям брусники, где мы однажды за пару часов набрали два ведра.

Пока семейство мое после сбора ягод отдыхало на берегу речки, я совершал в целях рекогносцировки пробежки по тропам, идущим в сторону шоссе Паланга – Лиепая. Одна из них привела меня на плантацию маслят в сосновом лесу. Но собирать их я не стал, так как маслята росли в непосредственной близости от заброшенного протестантского кладбища латышей.

Отец Онуфрий и виноградные улитки

Написав про трюфеля и кладбище, я вспомнил про другой французский деликатес – виноградных улиток, о существовании которых узнал в Каунасе. В праздничный день 2 мая 1964 года я последовал примеру отца Онуфрия. Вот что гласит история про отца Онуфрия:

«Однажды, отобедав огурчиками, отправился обозревать окрестности Онежского озера и, обнаружив обнаженную Ольгу, к Ольге обратился: «О, Ольга, отдайся! Озолочу». И Ольга отдалась. Окончив оную операцию, отец Онуфрий от оплаты отказался. Огневанная Ольга огрела отца Онуфрия оглоблей».

Вот и я отправился обозревать окрестности Каунасского моря-озера и обнаружил не обнаженную Ольгу, а могилку Ольги на кладбище монашек под стеной бывшего женского монастыря в Пажайслисе. Обследовав все могилы (их было около пятнадцати), я поразился тому факту, что все монашки закончили свой путь земной в возрасте от двадцати до сорока лет. В мой мозг закралась крамольная мысль, что Бог или не очень заботился о здоровье своих невест, или спешил увидеть их на небесах.

Моей целью было обнаружить потайную дверку в монастырской стене, через которую Петр I между битвами с королем Швеции Карлом XII проходил, чтобы посещать монашек этого монастыря. Об этом нам поведал другой большой любитель до женского пола – Александр Сергеевич Пушкин. Потому я последовал за тощим старцем, похожим на лунатика, бредущим вдоль стены, приняв его за местного отца Онуфрия, в надежде, что он приведет к той самой дверке. Но он остановился и стал обследовать стену монастыря. Последовав его примеру, я увидел на ней упомянутых улиток, очень крупных и мясистых. На следующий день на работе я узнал, что тощий старец – всего лишь тихо помешанный из дома престарелых, размещенного в бывшем монастыре. А улиток в монастырь завезли итальянские монахи, по одной версии

В Литве Петр Великий посещал не только женский монастырь в Каунасе, но и Вильнюс, в одной из церквушек которого он крестил своего арапа.

Женский монастырь Пажайслис в Каунасе

Завершу повествование о грибах Литвы только что полученным письмом жительницы столицы Литвы Вильнюса:

«Игорь, добрый день.

Прочла вашу повесть о грибах, очень понравилась. Надо будет обязательно сварить суп с грибами боровиками в молоке. Никогда не ела. А суп с боровиками очень люблю.

У нас жители за грибами любят ездить на поезде в Марцинконис, это 99 км от нас. Приезжают оттуда с целыми корзинами лисичек.

На базарах очень много грибов продают, я никогда раньше столько не видела в продаже всевозможных грибов.

В советское время люди ленились по лесам бродить в поисках грибов, а сейчас все поменялось. Очень много продают лесных ягод – брусники, черники, лесной малины, голубики.

Татьяна».

О грибах России

В первой главе своих воспоминаний о грибах и ягодах я рассказал, как собирал их на своей родине в Нарьян-Маре. За годы учебы в университете и работы в Каунасе мне довелось совершить многочисленные поездки на природу – начиная от поездок в Кавголово и на Карельский перешеек в Ленинграде во время учебы и кончая Омском в 1990 году.

Поездки в Кавголово запомнились мне только тем, как наши тренеры во время осенних тренировок, пока мы, их подопечные, бегали кроссы, набивали свои рюкзаки гроздьями полыхающей ярким пламенем рябины. На базе рябину перекладывали в чемоданы, в которых и доставляли ее своим супругам в Ленинград. Остались в памяти рыбалки на остановках теплоходов в живописных местах, на которых в те годы частенько проводили научные конференции в Саратове и Новосибирске. Запомнилось купание в Обском море в академгородке Новосибирска и в самой Оби в черте города, а еще то, как я чуть не перебрел от берега до берега одну из великих рек Сибири – Обь. Правда, ниже плотины. Брести мне пришлось очень долго. Мои товарищи, оставшиеся на берегу, уже стали опасаться, не утонул ли я.

Еще мне запомнилось полное отсутствие птичьих трелей в сосновых лесах академгородка. Жители объяснили, что все пташки исчезли в результате «эффективной борьбы» с мошкой и комарами.

В Омске меня заверили, что мне просто не повезло со временем и местом для тихой охоты. Окажись я попозже в березовых колках в окрестностях Омска, то не знал бы, куда поставить ногу, чтобы не раздавить очередной боровик.

Перебравшись с семьей в начале 1992 года из богатой грибами и садами Литвы в российский Курск, первое, что мы сделали, – купили дачу. Сделать это оказалось не так просто. Во-первых, потому что их в тот момент никто не продавал. Во-вторых, когда мы все-таки нашли желающих продать свою дачу и сговорились о цене, то продавцы, к моему удивлению, отказались принять плату в долларах США, которые я получил в Каунасе за проданную там дачу. Продавцы заявили, что продадут только за советские рубли. Пункты обмена валюты в 1992 году в России еще не появились. Мне ничего не оставалось, как поехать в Каунас и там поменять зеленые на руб ли. Когда с солидной пачкой стремительно обесценивающихся руб лей я вернулся в Курск, партнеры по сделке сообщили, что они передумали и хотят получить деньги за дачу в долларах, после чего меня чуть не хватил инфаркт.

Дача находилась на дне оврага. Дом был кирпичный. Стены в полтора кирпича толщиной. Но недостроенный. Не было внутренней отделки – только стены да крыша. В аналогичном состоянии был и участок земли вокруг дома.

По сей причине мы с женой всю весну и лето трудились как пчелки, чтобы привести все в порядок. Пришлось отложить исследование покрытых молодым сосняком и густой травой по колено холмов, окружающих дачные участки. Как-то в июле Нина обратила внимание на двух женщин, спускающихся с этих холмов с ведрами, наполненными чем-то похожим по оранжевому цвету на морковь. Собирать урожай моркови было еще рано, да и в лесу она вроде бы не растет, подумала Нина и решила выяснить, что же несут женщины. Оказалось, в их ведрах были первоклассные, толстые, твердые, как камень, рыжики.

Освободившись от трудов праведных, мы двинулись на разведку на ближайший холм. Там увидели нескольких человек, некоторые сидели на корточках, а другие бродили меж сосен, раздвигая палкой траву и внимательно высматривая что-то в ней. Этим чем-то были рыжики и реже – маслята. Таких упитанных, растущих десятками на каждом квадратном метре площади рыжиков я не видал больше нигде. Дома Нина отмыла их от песка и поджарила в масле с добавлением большого количества лука. Блюдо получилось очень вкусное и ароматное, но, к нашему огорчению, трудно перевариваемое для наших желудков. Видно, по этой причине, наши соседи по даче предпочитали варить из этих рыжиков суп.

С наступлением августа нам захотелось поискать в лесу что-нибудь более легко перевариваемое. Тем более что росли рыжики только на вершинах двух холмов в окружении многих десятков дач. У меня возникло подозрение, что только с этих холмов фашисты не успели вывезти курский чернозем в Германию. Благодаря этому любители тучных почв – рыжики – тут и растут. Коренные жители посоветовали нам побывать в наиболее грибных местах Курска: в молодых сосняках в районе Духовца и старых смешанных лесах в районе железнодорожной станции под названием Клюква. Побывав неоднократно в этих местах, мы убедились, что грибы в них, в том числе и белые, растут. Но грибников там оказалось больше, чем грибов. Лесные массивы были маловаты, чтобы обеспечить грибами многотысячный Курск и жителей плотно заселенных окрестностей его. Тем не менее и нам перепадала доля маленьких боровичков и маслят. Большим им вырастать просто не позволяли другие любители тихой охоты.

Курск стоит на холмах. Местность вокруг него изрезана оврагами. Поэтому я заказал себе в Чехии горный велосипед (в России их еще не продавали) и начал более тщательно изучать окрестности города. Велосипед был укомплектован бутылочкой для питания на ходу и большой сумкой, в которую я совал кое-что из съестного, отправляясь колесить по дорогам Курска и

Однажды в тихий солнечный день в конце сентября я заехал на территорию огромного яблоневого сада, урожай в котором был уже собран. Углубившись внутрь сада на километр, увидел солнечный пригорок, слез с велосипеда и блаженно растянулся под яблоней, раскинув руки. Одна рука коснулась чего-то мягкого. Я тут же брезгливо отдернул ее, так как дорога, по которой я ехал, была заминирована свежеиспеченными блинами коровьего навоза. Убедившись, что рука ничем не испачкана, решил глянуть, что же это. К своему большому удивлению определил, что это светло-желтый подосиновик, спрятавшийся под упавшими с дерева листьями. До этого собирать подосиновики под яблонями в саду мне не доводилось. Но и тут мне удалось собрать их только в тот единственный раз.

Помимо упомянутых выше мест, грибы в Курске местные жители в небольших количествах собирали в степи в лесозащитных полосах.

Проехав с женой несколько раз на своем авто по маршруту Курск – Воронеж – Липецк – Грязи с остановками на отдых в прилегающих к шоссе перелесках, мы пришли к выводу, что еще хуже с грибами дело обстоит в соседних областях. В этом нас окончательно убедил обалдевший от радости мужик, бежавший по обочине шоссе Липецк – Грязи в сосновом лесу с единственным боровиком в руках, гордо демонстрируя его пассажирам проходящих мимо машин.

В 2000 году в августе месяце мы отправились на родину моих предков в Усть-Цильму по новому для нас маршруту: поездом Москва – Воркута до таежной станции Ираель, далее около ста шестидесяти километров до паромной переправы через реку Печору в местечке Плоткин Нос на частном микроавтобусе. Ехали мы по только что построенной дороге с еще черным асфальтовым покрытием. Мне досталось место в кабине водителя и я мог наблюдать всю красоту контрастной картины ленты черного асфальта, положенной на ковер из белого мха, ограниченного с двух сторон стенами из темно-зеленых елей. За всю дорогу не было ни одной встречной или попутной машины. Только несколько тетерок да лиса сидели на асфальте. Рыжая плутовка с удивлением рассматривала наше авто – что это за зверь появился в ее владениях? – пока водитель автобуса не бибикнул ей, чтобы ушла с дороги.

Завершить путешествие нам предстояло на пароме. Прибыли мы на берег Печоры рано утром. До отхода парома на Усть-Цильму было около десяти часов. Плоткин Нос представлял из себе возвышение на берегу, носом упиравшееся в реку. Единственное, что было на этом носу, – памятник, посвященный провалившимся ранней зимой под лед вместе с авто, кострище, стол и пару лавок с обеих сторон от стола.

Чтобы как-то убить время, мы с женой побрели вверх по склону в направлении елового леса. Двигаясь вдоль опушки, заметили противопожарную просеку, по которой и решили углубиться в чащобу ельника. Уже в самом начале просеки стали попадаться сопливые маслята. Метров через сто из-за этих маслят стало некуда ступить, чтобы не раздавить сразу несколько. Вернувшись на опушку, мы увидели на пригорке сосновый лес, в котором нас ожидало изобилие белых и подосиновиков. Причем ни одного червивого. Радуясь тому, что не позарились на маслята, мы заполнили боровиками всю тару, что нашли в сумке у Нины.

Грибы в Хабарихе

Времени на сбор боровиков потратили не более часа, поэтому согласились с предложением других ожидавших парома – сгонять на авто до ближайшего населенного пункта, кажется, Усть-Ижмы, чтобы отовариться в нем чем-нибудь согревающим. На поездку ушло еще часа полтора. Остальное время прошло незаметно в теплой компании у догоравшего костра. У одной из попутчиц нашлась двухлитровая бутылочка настоящей украинской горилки, которую компания с благодарностью опустошила.

Когда в Усть-Цильме мы рассказали родным о своих достижениях на грибном фронте, то они посетовали, что в округе села с грибами не очень. И посоветовали поехать на пару дней к племяннице в деревню Хабариху. Что мы и сделали. В сосновом лесу, в паре километров от деревни, мы, что называется, отвели душу, собирая подосиновики, ярко-красные головки которых тут и там выглядывали из мягкого ковра белого мха.

Грибы и ягоды Беларуси

Во времена СССР многие советскую Беларусь считали самой богатой республикой по части грибов и ягод. В интернете сегодня сообщается о Республике Беларусь следующее: «Леса – национальное богатство Беларуси, один из основных природных ресурсов государства. Все леса в Республике Беларусь – собственность государства. В состав природной флоры Белоруссии входят 28 видов деревьев, 42 вида кустарников, свыше 820 видов травянистых растений. Леса Беларуси сформированы следующими основными породами: сосной обыкновенной, елью европейской, дубом черешчатым, ольхой черной и серой, березой повислой и пушистой, осиной, ясенем. Кроме того, в лесах встречаются вяз шершавый, вяз гладкий, граб обыкновенный, клен остролистный, липа мелколистная и др. древесные породы. Лесистость территории Республики – 36,3 % – близка к оптимальной. Однако распределение лесов по территории страны весьма неравномерно, лесистость отдельных административных районов варьируется от 10 % (Несвижский р-н) до 62 % (Лельчицкий р-н). На территории Беларуси к настоящему времени известно около 1250 съедобных и ядовитых грибов, около 500 видов древоразрушающих грибов и ряд видов паразитных грибов; всего их в микрофлоре Беларуси предположительно до 7000 видов».

С 2000 по 2007 годы свою тоску по тихой охоте на грибы ежегодно я утолял на даче у дочери в сорока километрах от Минска в сторону Слуцка. Места там похожи на леса юго-запада Литвы. Только грибов в них оказалось почему-то значительно меньше, чем в Литве.

В 2007 году после выхода на пенсию я перебрался на постоянное местожительство в древний Полоцк, то есть в места, про которые в интернете сказано, что лесистость отдельных районов достигает 62 %.

И тут с особым изобилием съедобных грибов я пока не сталкивался. Местные грибники имеют полное право возмутиться моим заявлением, заявив, что были времена, когда грибы возили возами. Но, как в народе говорится, сколько голов, столько и мнений. Опять же – все познается в сравнении.

Ни под Минском, ни в Полоцке без грибов мы пока не оставались, но и полного удовлетворения от их изобилия не получали. Тем более что ни там, ни тут мне так и не удалось обнаружить моих любимых желтых груздей, рыжиков, шил-боровиков и зеленок. Трех последних иногда нахожу, но каких-то тощих и буквально в единственных экземплярах. Редко нахожу в лесах Беларуси свинушек и черных груздей.

Основная причина сего прискорбного факта, на мой взгляд, кроется в том, что леса в Беларуси произрастают преимущественно на бедных или сильно заболоченных почвах. И далеко не все подвергаются регулярным санитарным рубкам, как это

А коль скоро количество автомашин в Беларуси сегодня сравнимо с числом ее жителей, то в грибных местах, доступных для авто, в разгар сезона грибников бывает порой, как говорится, больше, чем грибов. Такими местами в районе Полоцка являются бывший военный полигон и железнодорожная станция Дретунь. На песчаные холмы полигона, покрытые сосняком, народ стремится за белыми грибами и подосиновиками, но не брезгует лисичками, подберезовиками и маслятами. В более темных лесах Дретуни помимо перечисленных выше трубчатых грибов и лисичек можно набрать желтых моховиков и пластинчатых грибов типа сыроежек, черных груздей, колпаков и рядовок. Иногда попадаются зеленки, еще реже рыжики.

Два года назад с женой Ниной (а она моя бывшая одноклассница) мы пригласили остальных, еще живых одноклассников, провести очередную встречу у нас в Полоцке. Такие встречи мы договорились при расставании после окончания школы в 1958 году проводить раз в пять лет в Нарьян-Маре и регулярно делали это до развала СССР. В результате распада Великой страны некоторые из нас оказались в других государствах, а остальным стало не до встреч. После 2000 года мы восстановили утраченные связи и встречи стали проводить не реже раза в три года. Только не в Нарьян-Маре, из-за дороговизны проезда туда, а по месту жительства одноклассника или одноклассницы, готовых принять нас. Пару встреч провели в Питере, одну в городе Грязи. И вот пришла наша с Ниной очередь проявить гостеприимство. После ознакомления с Полоцком и поездки в Минск за день до расставания я решил помочь реализовать давние мечты Лили, жительницы Сочи, и Люды, жительницы Питера. Первая мечтала угоститься сама и угостить свою московскую родню брусникой, а вторая – насобирать своими руками и угостить внуков подосиновиками. Удовольствия от сбора брусники и осиновиков они не испытывали уже этак лет пятьдесят.

Углубившись в дремучий лес в сторону России, до которой от Полоцка сорок километров, я доставил их в нужное место. Лилю оставил на поляне возле машины собирать бруснику. С Людой отправился собирать грибы. И через полчаса пожалел об этом. Она начала собирать все подряд, что считала съедобным из грибов. А до осиновиков надо было пройти по звериным тропам около километра, преодолев болото, заросшее березняком. Скорость продвижения Люды в нужном направлении упала до нуля, и я потерял ее из вида. Когда свою тару я заполнил грибами, стал оглашать округу криками: «Люда, Люда!», которых она не слышала. Или не реагировала на них, сосредоточив все свое внимание на грибах. Я уже решил по мобильнику вызывать подмогу на поиски Люды, и тут она все-таки откликнулась.

Вечером все грибы были сварены, слегка подсолены и закрыты крышкой в трехлитровой стеклянной банке. Банку, чтобы не разбить, Люда решила везти не в чемодане, а в полиэтиленовом пакете. Утром, с этим пакетом в руках, перед самой машиной, в которой я собрался отвезти Люду на вокзал, она споткнулась, упала и банку разбила. На глазах ее появились слезы. Не от боли, вызванной падением, а от сознания, что все ее труды пошли прахом. Чтобы смягчить ее душевные страдания, пришлось вернуться в квартиру и поделиться с ней частью своих запасов замороженных и сушеных грибов.

В начале осени 2014 года в Полоцке объявили, что в субботу в районе Дретуни пройдет очередной День грибника, принять участие могли все желающие. По опыту предыдущих лет я знал, что таких желающих может оказаться не одна сотня и после них делать в Дретуни грибникам будет нечего. Потому в пятницу с утра отправился за грибами. После того как в своем заветном местечке набрал с ведро уже переросших боровиков и осиновиков, мне позвонил зять. Сообщил, что организация, в которой он работает, в рамках Дня грибника проведет конкурс по сбору грибов среди семей своих работников. И что в этом конкурсе надо участвовать не только ему, но и маме, их семилетней дочке, а также бабушке с дедушкой.

Я ему ответил, что нахожусь уже в Дретуни, собираю грибы и завтра поехать не смогу.

Подумав пару минут, зять со свой ственным ему чувством юмора ответил: «Хорошо, Игорь Иосифович. В положении о конкурсе не оговорены время и место сбора грибов, а только место приема и взвешивания их. Так что продолжайте собирать грибы сегодня, и завтра можете не ездить. Но постарайтесь собрать их как можно больше».

Ну, я и постарался. Набрал еще два ведра подберезовиков, только что выскочивших из земли маслят и колпачков, которые обычно не собирал. Вечером три ведра своих грибов перегрузил в багажник машины дочери, на которой в субботу утром папа, мама, дочка и бабуля отправились в лес, чтобы добавить к моим грибам собранные ими. Перед предъявлением строгой комиссии собранных общими усилиями грибов, дочь заглянула в багажник и обнаружила, что мои грибы за сутки пребывания в багажнике машины покрылись кое-где плесенью. Поэтому она отъехала в сторонку и два ведра моих грибов вывалила под куст. Именно их не хватило семье зятя, чтобы стать победителем конкурса, чем он был сильно огорчен и в сердцах обругал свою щепетильную половину.

Тем не менее все члены нашей семьи как участники конкурса получили призы. И даже деду из леса привезли приз – кружку с эмблемой фирмы, в которой зять трудится.

Сезон массового сбора грибов и дикорастущих ягод в Беларуси начинается в конце июня со сбора черники, которой в лесах хватает не только для любителей, но и для профессионалов. В разгар сезона пункты приема ягод организуются прямо в лесу. К сожалению, мне пока не удалось найти такого места, где бы, как в Литве, от сбора ягод не отвлекали надоедливые комары. Под их пристальным вниманием мне редко удается собрать вкусной и полезной ягоды более двух литров за один заход.

По грибы в Беларуси с перерывом на обед

Весной в лесу цветет много малины, ежевики и земляники, но тощие почвы не позволяют цветам

Недобор черники в августе и сентябре можно компенсировать голубикой, собирать которую гораздо легче и быстрей.

К началу сентября на болотах начинает краснеть клюква, собирать ее еще трудней, чем чернику. Делать это нужно обязательно в сапогах и теплых носках, чтобы не замочить и не застудить ноги холодной болотной водой. Поэтому клюквой я особо не увлекаюсь, хотя Нина всю зиму принимает ее в лечебных целях – для поднятия кислотности в желудке.

По той же причине в Беларуси освоена промышленная технология выращивания и сбора клюквы.

Январь 2015 г.

Ещё раз про рыбалку

Основным способом любительской ловли рыбы, как известно, является ловля «на крючок и червячок», а также на спиннинг. В моих родных краях на реке Печоре во времена СССР разрешался любительский лов в отведенных для этого местах еще и сетями с оговоренными длиной, высотой, размером ячеи сети и количеством сетей – не более двух.

Основным орудием промыслового и браконьерского лова был и, наверное, остался невод.

В старые добрые времена для промысла семги в низовьях Печоры использовали ставные невода, установленные на колья, вбитые в дно реки. А в пору «развитого социализма» даже полностью перекрывали одно из русел реки сетями, заставляя семгу, идущую вверх по течению реки, заходить в ловушки, из которых ее и вычерпывали.

В среднем течении реки семгу и крупную белую рыбу ловили поплавями.

Белой рыбой на Печоре называли рыбу с белым мясом из семейства лососевых, такую как нельма, сиг, чир, пелядь, зельдь и другие. Остальная рыба – щука, окунь, сорога, язь, карась и так далее – пренебрежительно называлась серой рыбой.

Поплавью называют на Печоре крупноячеистую сеть с хоботом (высотой) в несколько метров и длиной порядка ста метров, которую забрасывают с лодки поперек реки, затем какое-то время плывут с нею вниз по течению и в конце рыбалки выбирают в лодку.

Но самым распространенным и универсальным является, пожалуй, невод, состоящий из двух сетей (крыльев) и матицы (мешка между ними). Размеры такого невода могут быть самыми различными: длиной двадцать-сорок метров и высотой от одного до полутора метров у браконьеров на малых реках; от сотен метров длиной и высотой от двух метров – у профессионалов, занятых промысловым ловом рыбы.

Впервые мне довелось принять участие в ловле рыбы неводом в возрасте десяти-двенадцати лет. В первой половине лета, до начала сенокосной поры в родном Нарьян-Маре, я гостил у тети Степаниды (сестры моей матери) в Усть-Цильме. Помимо меня, в доме у тети было еще пятеро ее сыновей. Самый старший из них, Виктор, был на пару лет младше меня.

Семья тети занимала одну половину родового дома Левкиных, а во второй половине жил Петр Осипович – родной дед Виктора и его братьев по линии отца, Василия Петровича Носова. Дед, как и вся наша родня, был из староверов, крепкого здоровья и крутого нрава. Помимо окладистой бороды, обязательной для всех староверов его возраста, он имел густую шевелюру на голове и насупленные брови над грозно сверкающими глазами. Работал Петр Осипович ночным сторожем продовольственных складов Потребкооперации.

Однажды тетя с дядей куда-то уехали. Дед, уходя на работу, предупредил нас, что ночью придет проверить, не набедокурили ли мы чего. Спали мы в санях-розвальнях, служивших нам кроватью, под огромным одеялом из овчины в темных поветях их дома.

Придя ночью, дед решил не заходить в дом, а проверить нас, поднявшись по взвозу прямо на повети. Но мы, опасаясь цыган, которые в те годы наведывались в наши края, ворота поветей на ночь заперли. Петр Осипович постучал и сказал громко: «Ребята, откройте». Не знаю, услышали его или нет мои двоюродные братья, но я услышал. Только в этот момент мне как раз снились цыгане, и я принял деда за цыган. И чем он громче требовал открыть ворота, тем я больше сжимался от страха и прятался под одеяло. Кончилось тем, что дед побежал на свою половину дома, оттуда проник на повети и в ярости разбросал всех нас как щенят за то, что мы ему не открыли дверь.

К утру он остыл и решил нас задобрить, предложив поехать на лодке за Печору закинуть пару раз неводок.

Рыбинспекции в те годы в Усть-Цильме, наверное, еще не было. Поэтому мы не таясь сложили небольшой невод в ушат, продернули через его уши подходящую жердинку и отправились на берег Печоры.

Помимо меня дед взял на рыбалку двух старших внуков – Витьку и Кольку. День был солнечный и безветренный. Мы – где бечевой, где на веслах – поднялись вверх по Печоре на несколько километров и затем переехали через реку. Конечной точкой нашего плавания оказалась мелкая курья, в которую Петр Осипович и решил забросить невод. Расчет его оказался верным. Мелкота из Печоры от ершей и окушков до сорожек и подлещиков весом стопятьсот граммов, видно, зашла в курью погреться на мелководье и попала в наши сети. В результате двух заметов невода наш ушат был наполнен этой мелкотой.

Дед, довольный количеством, но не очень довольный качеством улова (отсутствием белой рыбы), сначала с иронией приговаривал: «Окушки, сорожки… все бела рыбка», а затем стал хмуриться и с опаской поглядывать на темень, появившуюся на до того безоблачном небе.

Не дав нам выкупаться в теплой воде курьи, он приказал трогаться в обратный путь. Мы с Витей уселись за передние весла, а дед – на корму, за руль и заднее весло. Сначала для сокращения пути до дома Петр Осипович направил лодку не поперек, а наискосок по реке. Но, увидев, что стремительно приближается темень и стали налетать первые порывы ветра, крикнул нам: «Гребите шибче», и направил лодку поперек Печоры, чтобы как можно скорей добраться до противоположного берега. Гребцы мы с Витей были малосильные, поэтому до прихода темени и сопровождающей ее бури наша лодка достичь родного берега не успела. Витя пару раз не сумел в конце гребка

Когда мы, приложив героические усилия для своего спасения, добрались в конце концов до берега, наша одежда была мокрая насквозь от пота и сильного дождя. Мои ладони оказались покрыты кровавыми мозолями от соприкосновения с намокшими вальками весел, а задняя часть моего тела – от общения с сиденьем лодки.

Через много лет, в начале августа 1969 года, совершая плавание по Печоре с женой и литовскими друзьями, приглашёнными мной в поездку, мы остановились на несколько дней в Усть-Цильме у тети Степаниды и дяди Василия Петровича. Встретив нас, он стал сокрушаться, что кроме картошки ему гостей и попотчевать больше нечем. Ни у него, ни в магазинах села печорской рыбкой даже не пахнет.

В тот же день он предложил мне: «Пойдем, племяш, на берег, может, что-нибудь скумекаем». В то время на берегу Печоры стоял домик рыбинспекции и возле него – пара катеров, принадлежащих ей. Дядя был уже на пенсии, но, как к бывшему руководящему работнику района жители Усть-Цильмы, и инспектора в том числе, относились к нему уважительно.

Дядя подошел к одному из работников рыбнадзора и посетовал на свою беду. Дескать, приехали к нему такие гости из Литвы, а ему даже нечем их угостить. Затем спросил инспектора: «Вы ночью-то куда поедете дежурить – вверх или вниз по реке? Если вниз, то, может быть, мне съездить вверх, забросить пару раз неводок, чтобы показать гостям, какая рыба водится еще в матушке Печоре?»

Судя по всему, страж порядка на реке особо возражать не стал, потому вечером мы – дядя, я и два гостя из Литвы – на моторке отправились вверх по реке, чтобы продемонстрировать гостям процесс ловли неводом и заодно испытать свое рыбацкое счастье. Достигнув тони в укромном месте (за островом от основного русла Печоры), Василий Петрович провел с нами вводный инструктаж и распределил роли.

Одного из гостей, Римаса, высадили на берег и дали ему в руки конец бечевы (веревки), привязанной к первому концу невода, приготовленного в лодке для забрасывания в реку. Я сел за весла и стал грести в реку. А дядя со вторым гостем, Петром, стали осторожно (чтобы не запутались поплавки, привязанные к верхней тетиве, и грузила, привязанные к нижней тетиве) выметывать невод в реку.

После того как забросили невод в форме полукруга, я стал грести к берегу, а дядя – стравливать бечеву, привязанную ко второму концу невода. Высадив пассажиров на берег, я отвел лодку в сторону, чтоб не мешала выбору невода из воды, и пошел помогать Римасу вытягивать невод за первый конец, а дядя с Петром – за второй конец. Когда вытянули весь невод на берег, поняли, что труды наши были не напрасны. В неводе было, как говорится в пословице, «Каждой твари по паре». Кроме семги весом около трех килограмм и пары сявок (так называли в те годы в низовьях Печоры нельму весом до двух килограмм), не менее десятка белых рыбин типа пеляди, еще щуки, окуни и сороги. А также с десяток зельдей, неизвестно как попавших в невод с достаточно крупной ячеей.

Когда мы, уставшие, но довольные, добрались до дома, дядя Василий за полчаса сообразил из пары крупных пелядок достойную к водочке закуску – скоросолку, и мужики сели за стол отметить удачную рыбалку. А наши жены – Белла и Нина, чтобы рыба за ночь не испортилась, отправились с тетей Степанидой осваивать печорские секреты по разделке и засолке семги и нельмы.

В третий раз принять участие в ловле рыбы неводом мне довелось в начале семидесятых годов во время очередного отпуска в Нарьян-Маре. Дядя Исай Васильевич, родной брат моей матери, выйдя на пенсию, еще около десятка лет организовывал рыболовецкие бригады из пенсионеров, чтобы помочь Рыбакколхозсоюзу Ненецкого округа выполнить план по рыбодобыче. В то лето его бригада ловила зельдей в районе деревни Сопка, в двадцати километрах от Нарьян-Мара. Я в компании с женой Ниной отправился на моторной лодке брата Ивана (в те годы права на управление моторками еще не были введены) – навестить дядю, заодно пару дней порыбачить в его бригаде и, конечно, разговеться свежей Печорской рыбкой.

Зельдь – одна из промысловых рыб Печоры, которую ловят во время ее захода в реку на нерест во второй половине лета. Это одна из мелких рыб (ее длина около пятнадцати сантиметров) семейства лососевых, но очень вкусная. Она хороша в любом виде. От свежеотваренной до сырой малосоленой. Но особенно у гурманов ценятся зельди холодного копчения.

Ловят их неводом с мелкой ячеей (периметр ячеи – около пяти-десяти сантиметров), который называется зельдевкой. Длина промыслового невода – около ста метров. Закидывают его с карбаса от берега в реку и затем вытягивают невод с добычей на берег. В неводе может оказаться от десятка рыбешек (иногда ершей вместо хорошей рыбы) до нескольких сотен килограмм зельдей, сверкающих на солнце серебром мелкой чешуи.

В одно время с зельдями на нерест в верховья реки идет и царь-рыба Печоры – семга. Но если зельдь идет преимущественно вдоль берега, то семга, как говаривали у нас в старину, – по самому субою, то есть придерживаясь глубоких мест на середине реки. Тем не менее некоторые не самые крупные рыбины семги подходили к берегу и иногда попадали в зельдевку. Если рыба была достаточно сильная, а сеть не очень прочная, то рыбина проходила сквозь нее, оставляя дыру солидных размеров. Менее сильные семги иногда перепрыгивали через верхнюю тетиву невода. Но некоторые, на радость рыбаков, запутывались в нем и начинали дергать верхнюю тетиву невода в попытках вырваться. Один из рыбаков с металлическим крюком в руках, как только замечал дергания тетивы, тут же устремлялся на лодке к тому месту, чтобы крюком поддеть семгу за жабры и втащить ее из сети в лодку.

Меня больше всего привлекала эта часть процесса ловли зельдей. А Нину больше всего интересовал процесс приготовления трехрядной рыбацкой ухи, пообещанной дядей Исаем на обед.

Рыба и уха, не считая соли и хлеба с маслом, были у рыбаков единственными продуктами и на первое, и на второе. Готовить надо было на десять голодных едоков: шестерых членов бригады, нас с Ниной и двух собак. Поэтому специалист по ухе взял котел объемом литров на пятнадцать-двадцать. Выбрал из утреннего улова и почистил несколько крупных окуней и щуку, отрезал от двух рыбин семги головы и

Когда вода в котле закипела, в него заложили первый ряд – серую рыбу (окуней и щуку), для навара. Минут через пятнадцать всю серую рыбу из котла вычерпали на большое блюдо и поставили на стол остывать. В котел заложили второй ряд рыбы – семужьи головы и хвосты. После того как они сварились, их вычерпали на второе блюдо и в котел загрузили третий ряд рыбы – белую и зельдей. Ничего кроме соли и лаврового листа в котел больше не бросали.

Готовую рыбу выложили на третье блюдо, котел сняли с костра и стали уху разливать по кружкам. Остывшую серую рыбу отдали на обед собакам, а вся остальная компания уселась за стол рядом с костром – пить уху и заедать рыбой. Любители обгладывать и обсасывать рыбные косточки для начала принялись за головы и хвосты семги, а остальные взялись за белую рыбу и зельдей.

Студень, образовавшийся из остывшей в котле ухи, оставили на ужин.

Первым мои воспоминания о рыбалке прочел уроженец Усть-Цильмы – мой троюродный брат Григорий Васильевич Чупров – и прислал следующий любопытный комментарий:

«Добрый вечер, братан Игорь Иосифович!

Вряд ли я более опытный товарищ по части рыбалки, но что знаю, тем поделюсь с удовольствием. У меня есть книга Леонида Павловича Сабанеева «Рыбы России», кое-что можно посмотреть в ней. Первое издание этой книги вышло в 1892 году.

Л. П. Сабанеев в те давние времена написал о нашей Печорской рыбке, что нельма – это северная и сибирская разновидность белорыбицы, которая относится к сигам и составляет самый крупный, вкусный и ценный вид их.

Зельдь – аналог обской ряпушки, только нежнее и вкуснее. Старики говорили, и сам я убеждался, что зельдей можно не взвешивать: 20 штук на килограмм. Лет двадцать назад в Усть-Цильме в магазине купил 4 кг, взвешивали на электронных весах. Пришел домой, ради интереса пересчитал – 80 рыбешек.

Ячея сетки невода (зельдевки) 18–20 мм.

При ловле семги и крупной белой рыбы использовали поплави трёх видов. Общим было то, что из лодки на заранее проверенном и вычищенном участке реки (тоне) выкидывалась сеть с таким ходом лодки, чтобы получился полукруг. Вначале из лодки опускался на воду мотофан. Мотофаном называют небольшое бревно, корягу или даже наполовину наполненную водой канистру. Что означает слово мотофан, не знаю. В 20-х годах прошлого века (мне рассказывал отец) мотофаном служил деревянный крест из толстой еловой доски с небольшой стойкой в центре для керосинового фонаря, чтобы в темную ненастную ночь видеть положение конца длинной (более 100 метров) сети.

Если рыбаки выезжали на сёмгу, брали сеть «редчач», сторона ячеи 60–70 мм, из крепкой нити. На омуля использовали «омулёвку». Омуль – верховая рыба, поэтому сеть не должна опускаться ко дну. В лунные ночи омуль видел сеть и попадал хуже.

Самой распространенной была и остается сеть с ячеёй 40–50 мм, которая во время сплавки грузилами (железными кольцами) касается дна реки, и в неё при удаче попадёт семга, нельма, чир, сиг, омуль, язь и даже налим. А в наше время горбуша и стерлядь.

На «правильно работающей» сети после многократных сплавок железные кольца речным песком отмываются от зимней ржавчины и начинают блестеть. Раньше на плавных (и ставных) сетях в качестве грузил использовали кибас (сшитый из бересты мешочек с небольшим камнем). Берестяные кибасы об камни на дне реки не стучали и рыбу не отпугивали. Ходят байки, что некоторые рыбаки обматывают железные кольца изолентой.

Григорий»

Чтобы слова Г. В. Чупрова «при удаче попадёт семга, нельма, чир, сиг, омуль, язь и даже налим» не были превратно истолкованы уважаемым читателем, поясню. Григорий Васильевич подразумевал под большой удачей попадание в поплавь семги, а далее идет удача по убывающей. Вплоть до неудачи – попадания налима, так как мясо налима жесткое и сильно уступает по вкусовым качествам белой рыбе. К тому же среди рыбаков Нарьян-Мара в сороковые-пятидесятые годы ходила молва, что эта донная рыба питается всякой падалью, в том числе и утопленниками. В подтверждение этого приводилась байка, как рыбак обнаружил в потрохах налима человеческий палец.

Однажды неудача – обнаружить в сети вместо белой рыбы одних налимов – постигла нас с братом Иваном во время осеней охоты на уток и гусей. Прибыв вечером на катере «Прогресс» на место охоты, мы забросили в реку сеть и легли спать. На утренней заре отправились на охоту. Первая половина дня по части добычи уток и гусей оказалась не очень удачной. Поэтому мы решили сварить уху из пары пелядок, так как были уверены, что найдем их в свой сетке, а затем переехать на другое место. Но в сети оказались одни налимы, варить уху из которых у нас желания не возникло. Пустой желудок напомнил мне, чем я его наполнял в студенческие годы в дни, когда кончалась стипендия: заранее припасенной банкой трески печени в масле.

Я предложил Ивану вместо ухи поджарить печень, которой, вынув потроха из налимов, мы заполнили крышку от котелка туристского примуса «Шмель». Иван усмехнулся в ответ и сказал: «Давай переедем на новое место. Пока я буду управлять «Прогрессом», ты будешь на примусе жарить печень. Из печени будет выделяться жир. Чтобы он не выплескивался из крышки котелка на ходу катера, ты печень перевали в котелок и закрой его крышкой».

Я так и сделал и поставил котелок на разожженный примус.

Где-то минут через двадцать Иван снова усмехнулся: «Открой крышку и посмотри свою печень».

Когда я открыл крышку, печени в котелке не обнаружил. Вместо нее плескался рыбий жир, и в нем плавало несколько жалких ошметков печени. Оказалось, что печень налимов процентов на восемьдесят состоит из рыбьего жира. Пить жир вместо ухи мы не стали, тем более что в переднем люке катера у Ивана была заначка из пары банок консервированной оленины, одна из них и послужила нам обедом.

На мое не очень лестное воспоминание о налимах отреагировал мой друг Рудольф Филиппов, окончивший среднюю школу № 1 города Нарьян-Мара на три года раньше меня (в 1955 г.), нынешний житель Екатеринбурга. Вот его письмо:

«Игорь. Прочитал про рыбалку. Мне понравилось, написано с полным знанием предмета. Для меня много нового, так как у меня не было такого опыта рыбалки со стариками. Во

Уху из налима вам с Иваном нужно было готовить таким способом. В уху идет голова, хвост и нарезанная кусочками макса (печень), тогда уха получается отличная. Можно добавить и куски налима. Уху пить с максой отдельно, присоленную немного охлажденную рыбу и оставшуюся максу – отдельно. Налим – хорошая рыба, в январе у неё будет нерест, а в феврале он будет клевать. Подледно он ловится очень просто. Для этого нужно иметь хороший крепкий крючок. Чем больше, тем лучше. Грузило и крепкую леску. Чем хуже погода, тем лучше он ловится. Насаживай любую дохлую рыбу (хорошо идет килька, навага), и он обязательно клюнет, не пройдет мимо. Налим любит небольшие курейки или места возле русла. Поедешь в Н-Мар – обязательно попробуй половить налимов, очень интересная рыбалка, можно снасти оставлять на ночь, но обязательно утеплить лунку. Кроме этого нужно иметь при себе багорик».

А вот воспоминание о необычной рыбалке моей бывшей одноклассницы, а ныне жены – Нины Евстафьевны:

«Было мне 12 лет, когда я в составе бригады сенокосчиков совхоза заготавливала сено на лугах в 20 км от Нарьян-Мара, около деревни Малая Сопка. Жили мы в деревянном бараке, стоявшем на берегу большого озера. Каждое утро уходили на покос в луга. Дорога проходила по водоразделу, слева от которого располагалась низинка, залитая водой. Однажды, возвращаясь с работы домой, мы обратили внимание на необычное состояние воды в ней. Она словно кипела. Подойдя поближе, мы увидели, что все водное пространство заполнено рыбой. Это были щучки примерно 30 см длиной. Вероятно, весной вместе с водой зашли в низину щуки, выметали икру, а затем скатились в реку. На мелководье в прогретой воде из икринок выросли маленькие хищницы. Со временем вода из низины почти вся ушла, жизненное пространство уменьшилось, и щуки забили тревогу. Они носились по воде взад-вперед, выпрыгивали. Наш бригадир отправил двух человек в барак за ведрами. Когда их принесли, вся бригада, а было нас 12 человек, разулись до колена и полезли в воду. Вот это была рыбалка! Смех, крики, шум! Мы ловили щук голыми руками! Хищницы носились вокруг ног, иногда щекоча, а иногда и кусая, выскальзывали из рук. Наконец-то все они оказались в наших ведрах! Мокрые, грязные, веселые возвращались мы с рыбалки домой. А улов – 4 ведра – стал хорошим подспорьем к нашему столу».

Завершу воспоминания о рыбалке тем, с чего начал – ловлей семги.

Если в низовьях и в среднем течении Печоры семгу ловили в основном неводами, то в верховьях ее, а также на реках Карелии и Кольского полуострова главным орудием добычи семги являлся спиннинг с блесной. Наверное, по той причине, что ловить семгу рыболовам-любителям во времена СССР было запрещено, а поймать браконьера со спиннингом гораздо трудней, чем браконьера с сетью.

В те годы заядлым любителем ловли семги был мой бывший однокурсник по университету Павел. В начале восьмидесятых годов я приехал в Ленинград в командировку и остановился у него. Вечером Павел угостил меня семгой, как он с гордостью заявил, собственного улова.

На мой вопрос, где ее поймал, ответил следующей байкой:

Я почти каждый год в конце августа езжу ловить семгу на одну из речек Карелии, впадающую в Белое море. Обычно еду один, но в этот год упросил меня взять его с собой один знакомый доцент из Московского вуза, никогда ранее семгу не ловивший. Высадившись с каботажного суденышка в устье речки, мы с рюкзаками за спиной и спиннингами в руках поднялись по руслу реки на десяток километров вверх в необитаемое место. Проведя с напарником инструктаж, как ловить рыбу на спиннинг и что делать, если вдруг появится рыбинспектор, я оставил его на том месте, а сам поднялся вверх по течению еще на пару верст.

После моего ухода доцент сделал не менее десятка забросов блесны в реку, но все неудачно. Попробовал сменить место и блесну, но все с тем же результатом. Когда он пошел к своему рюкзаку, чтобы еще раз сменить блесну, то заметил сидящего на пригорке мужичка. Тот приблизился к нему и попросил, показать, какие еще у него есть блесны. После чего посоветовал, на какую из них попытать счастья. На второй или третий заброс с новой блесной доценту наконец-то повезло. Он подтащил к берегу бурно сопротивляющуюся рыбину и бросился снимать ее с крючка. От волнения и привалившего счастья руки у него дрожали, он не знал, как понадежней ухватить скользкую рыбину, чтобы из ее пасти вытащить якорек блесны. Дело кончилось тем, что освобожденная от крючка семга ушла в реку.

А мужик, добровольный консультант, с досадой произнес: «Твою мать… два часа на тебя впустую потратил. Ведь я рыбинспектор!! И хотел взять тебя с поличным».

Вот такое коллективное воспоминание получилось у меня о рыбалке.

Любительница порыбачить Оля Чупрова

Ура! Старшая дочь Ирина поймала форель. И не простую, а золотистую

О братьях наших меньших

Написал заголовок и… задумался, к месту ли я его применил. Ведь собираюсь писать о крупногабаритных лосях и медведях, которых трудно отнести к категории «меньших». А также о крысах и бешеных волках, которых не очень хочется называть своими братьями. По сей причине решил заглянуть в Википедию и вот что там нашел: «Братья наши меньшие – книжное, собирательное определение животных». После этого успокоился – значит, к месту.

Основным моим увлечением с юных лет до сих пор было и осталось общение с природой. Постоянно бывая в лесу в тихом одиночестве, любой из нас рано или поздно столкнется с другими обитателями его. Таких столкновений и рассказов о встречах в лесу в моей памяти много десятков. Но не только о лесных жителях. Начну со встреч с обитателями подвалов – крыс, рассказ о них произвел на меня в детстве не изгладившееся до сих пор впечатление.

Крысы агрессивные и веселые

В первые послевоенные годы по дороге в Усть-Цильму на пару дней у нас в Нарьян-Маре остановился мой двоюродный дядя Тимофей, проехавший водителем по дорогам войны от Москвы до Берлина. После Дня Победы он, несмотря на полученное ранение, сделавшее его хромым, был оставлен в строю и продолжал службу в Архангельске.

Он рассказывал моей маме о судьбах земляков, и я узнал, что один из земляков был его сменщиком на грузовом «Студебекере» (авто эксплуатировали в две-три смены). Полгода назад его останки дядя предал земле. В крупных портовых городах после войны было множество крыс. И если лавина этих крыс по городу неслась на водопой, то сметала все на своем пути. Вот и его сменщик стал жертвой такой лавины, оказавшись на ее пути без машины. От него остался только обглоданный скелет и металлический портсигар.

Глубокое впечатление рассказ дяди произвел на меня по той причине, что во дворе сельхозтехникума, в котором мы жили, крыс тоже хватало. Местом обитания крыс были коровники и конюшня. Кормились они в основном на помойке, в которую сваливали отходы из столовой техникума. Но не брезговали крольчатиной, с дьявольской изобретательностью отыскивая пути и способы проникновения в крольчатники, стоявшие во дворе здания. По весне, когда численность крыс резко возрастала, завхоз техникума Андриан начинал их отлов капканами. Когда мне стукнуло восемь лет, Андриан заниматься этим поручил мне. Для меня поймать крысу капканом было во сто крат легче, чем умертвить ее в капкане. Когда приближался к ней, она пронзала меня своим взглядом и готовилась к броску. Порой только длина цепочки, с помощью которой капкан крепился, ограничивала длину ее прыжка в моем направлении.

Став учеником пятого класса, я узнал, что крысы бывают не только агрессивными, но и веселыми. Под окнами нашего класса располагались конюшня и большая деревянная горка для катания детей. Бывало, что во время весеннего половодья вода заливала их, задерживаясь там не на день и не на два, даже покрывалась льдом. Тогда любимым развлечением не очень прилежных учеников было уроки напролет наблюдать за крысами. Эти очень умные и хитрые животные, живущие в конюшне, видимо, наблюдая за катанием детей с горок, переняли их опыт. Скользя по льду, они бежали к горке, залезали на нее и словно дети катились вниз.

Еще одну историю про агрессивных крыс рассказал наш тренер на лыжной базе Ленгосуниверситета. Когда я учился на первом курсе, кирпичное двухэтажное здание базы в Кавголово еще не было построено. Во время сбора мы жили в старом деревянном доме с печным отоплением, в котором, сколько печи не топи, вода в чайнике к утру замерзала. Но это было не самое страшное. Страшнее были крысы. Питались мы на лыжной базе «Буревестник». Кормили там не очень хорошо, поэтому, возвращаясь с ужина, мы заходили в продмаг в поселке Токсово, чтобы запастись каким-нибудь дополнительным пайком на вечер и утро. Холодильников в те годы, естественно, не было. Никакой мебели в доме, кроме кроватей, стола и табуреток, тоже не было. Поэтому то, что мы оставили на утро на столе в первый вечер пребывания на базе, ночью съели крысы.

Приехавший из Ленинграда на утренней электричке тренер извинился перед нами, сказав, что забыл нас предупредить: в доме еще со времен войны полно крыс. Потому все съестное на ночь лучше всего прятать к себе под подушку.

И рассказал, как в первые послевоенные годы он жил в этом доме во время сбора по подготовке к первенству СССР по лыжам. В те годы крысы были настолько голодные и наглые, что если ночью во сне он свои ноги высовывал из под одеяла, то набрасывались на них. Тренер готовился не только к лыжным гонкам, но и к гонкам патрулей, которые послужили прообразом современного биатлона. Когда крысы его достали, он решил тренироваться в стрельбе из боевой винтовки не на стрельбище по мишеням, а в коридоре дома – по крысам. Он положил приманку в один конец коридора возле дырки, через которую крысы проникали в дом, а сам с винтовкой занял исходную позицию в другом. Крысы не заставили себя долго ждать. Только оказалось, что попадать в мишень на стрельбище гораздо проще, чем в умных животных, мгновенно реагирующих на щелчок, производимый бойком винтовки.

Миролюбивую и веселую крысу белого цвета я неожиданно увидел у своей внучки, с ней она не только играла, но брала на руки и нежно гладила ее. А та своими черными глазками-бусинками внимательно смотрела внучке в лицо.

Наблюдение за поведением крыс натолкнуло меня на мысль, что поведение не только четырехногого, но и двуногого животного – человека – во многом зависит от среды и условий, в которых оно обитает. Подтверждением тому служат события на Украине.

Волки и лоси

В начале пятидесятых годов прошлого столетия, когда телевизоров еще не было, взрослое население Нарьян-Мара развлекало себя пересказами всевозможных былей и небылей. Одной из них был леденящий душу рассказ, как жители Архангельска, случайно оказавшиеся на территории кладбища, услышали детский плач, издаваемый заживо похороненным ребенком.

Не менее жуткую историю я услышал от профессионального охотника. Город в то время был наполнен паническими слухами о нападении волков и песцов, зараженных бешенством, на людей и собак. Этот охотник рассказывал всем, что он подвергся нападению бешенных волков, когда ехал по тундре на собачьей упряжке. Его спасло только то, что волки набросились сначала на собак. Пока они пожирали его собачек, он сумел залезть под сани, предварительно набросив на них брезент и придавив его края полозьями саней. Учитывая, что охотник вернулся из тундры без своих собак, таща на себе сани-утицы, многие верили его рассказу. Хотя и не все. Утицами русские жители Нарьян-Мара называли сани длиной около полутора метров, шириной 60–70 сантиметров и высотой от 20 до 60 сантиметров, под которые действительно можно было залезть.

Вскоре мне, что называется, на собственной шкуре пришлось убедиться в реальности угрозы нападения волков. Об этом случае я написал в рассказе «Лысан».

Во время учебы в Ленинградском университете из-за тяжелого материального положения (такая запись была сделана в студенческой книжке) меня освобождали от поездок в колхозы летом. А на последних курсах позволяли возвращаться из дома не к первому сентября, а к первому октября. Поэтому весь сентябрь я посвящал рыбалке и охоте. Однажды, набродившись досыта с ружьем за плечами по озерам и берегам Сенокосной курьи в поисках уток, я остановился утолить голод у кустов черной смородины. И вдруг тишину нарушили какие-то звуки. Одни

Впервые в жизни реальную возможность повстречаться с лосем я имел за десять лет до этого, помогая маме на сенокосе. Об этом случае я рассказал в рассказе «Лапыш», где описал свои воспоминания о детских годах.

Следующий раз с лосем, изготовившимся нанести сокрушительный удар передней правой, я столкнулся в компании с шестилетней Олей. Дочка бойко скользила по лыжне в лесном парке Клебонишки в Каунасе, а я, задумавшись о том, как довести параметры разрабатываемого прибора до полного соответствия требованиям технического задания, катил за ней вслед. Вдруг Оля остановилась и произнесла: «Папа, посмотри, оселина впереди». Оселинами она называла лосей, которых многократно видела в зоопарке, по соседству с которым мы жили. Для меня встреча с лосем в лесопарках Литвы была тоже далеко не первой. Во время предыдущих встреч я усвоил, что лоси при встрече обычно убегают, уступая дорогу человеку. А этот безрогий, вероятно, лосиха, стоял в тридцати метрах и наблюдал за нами. Обойдя дочь стороной, я по лыжне двинулся вперед и махнул на зверя палкой. Однако он не только не убежал, но издал в ответ угрожающий звук. После того как я сделал еще пару шагов вперед, лось занял уже знакомую мне стойку для нанесения удара передней правой. Пришлось мгновенно развернуть свои лыжи, схватить Олю под мышку, отступить и начать поиск обходного пути к своей машине.

Когда на работе я рассказал о неадекватном поведении лося члену общества охотников, он ответил, что это была лосиха и рядом с ней, скорее всего, находился маленький лосенок.

Из своих встреч с лосями я пришел к заключению, что они не только готовы нанести удар правой, но могут легко преодолеть любую водную преграду на их пути. В этом я убедился, сидя на берегу Голубковского Шара в родных краях в ожидании лодки сенокосчиков, обещавших в этот час перевезти меня. Но вместо лодки я увидел лося с роскошными рогами, он зашел в реку и поплыл в моем направлении. То ли течением его снесло, то ли он меня заметил, но на берег вышел в сотне метров от меня. Ширина шара в том месте была не менее трехсот-четырехсот метров.

Тему о волках я хотел закрыть, рассказав, как четыре года назад у соседа на даче волки оставили от собачки только череп и ошейник на цепи, но придется закончить только что поступившим сообщением БЕЛТА (Белорусского телеграфного агентства):

«5 часов назад | События / 15:46, 23.01. 2015.

Покусавший жителей Светлогорского района волк страдал бешенством

Хищник напал на трех жителей деревни. Сначала его атаке подвергся сельчанин, вышедший вечером на улицу. После того как сосед помог пострадавшему отбиться от волка и прогнать его, зверь отправился в другой двор, где держат коз.

Здесь он покусал хозяев – мужа и жену. При помощи еще одного сельчанина им удалось справиться с волком и убить его.

В первые часы после случившегося голову хищника отправили на обследование в областную ветеринарную лабораторию. Проведенные анализы показали, что животное болело бешенством. Этим и объясняется неадекватное поведение лесного зверя, который пришел в деревню к людям. В настоящее время в населенном пункте реализуются необходимые противоэпидемические мероприятия. Пострадавшие от хищника проходят полный курс лечения в центральной районной больнице».

По официальным данным, сегодня в лесах Беларуси обитает две тысячи волков и около ста медведей. О медведях и будет следующий рассказ.

Медведи

Первые рассказы – предупреждения о медведях я услышал в семилетнем возрасте в Усть-Цильме от нашей бабушки. Каждый раз, когда мы с двоюродными братьями собирались бежать в направлении леса, она предупреждала нас, чтобы мы не приближались к малиннику, в котором косолапый любитель малины пугает девок и детей. В том, что медведи опасны не только в малиннике, через пару лет мы с двоюродным братом Леонидом, который был на три года старше меня, убедились, обнаружив свою сеть на берегу с огромной дырой и медвежьи следы рядом с ней. Этой сетью мы ловили карасей в озере за Печорой. Из рассказов более опытных рыбаков узнали, что если мишка прознал про нашу сеть, то можно ее тут больше не ставить. Он снова придет, до сети доплывет, рыбу выдерет и слопает ее вместе с добрым куском сети.

Медведи в последующие годы посещали не только малинники и озера в окрестностях Усть-Цильмы, но и бродили по лесотундре в непосредственной близости от заполярного Нарьян-Мара. На это мне и двенадцатилетней дочке Оле, когда мы прилетели туда в отпуск, указала шкура медведя, используемая моим старшим братом Иваном в качестве ковра перед диваном.

В ответ на вопрос племянницы: «Дядя Ваня, откуда она у вас?», брат рассказал Оле о своем хобби.

На основе его рассказа в главе «Брат Иван» я написал:

* * *

В последующие годы все свободное от спортивной деятельности время он проводил в построенной для этих целей избушке. Когда Иван приобрёл снегоход «Буран», он построил избушку и баню в живописном сосновом бору на берегу Русской речки. Летом добирался туда на лодке по Городецкому шару мимо Пустозерска и деревни Устье, а далее несколько часов пешком, преодолевая две водные преграды, где у него были спрятаны резиновые лодки.

Изба стояла на четырёх двухсотлитровых железных бочках. На стене рядом со входом красовался автограф, оставленный царём северного леса – медведем. В первое его посещение хозяина дома не оказалось. Разгневанный его отсутствием, медведь не только оставил на стене дома след своей огромной когтистой лапы, но и перевернул всё внутри избы, в том числе тяжеленную печь, сваренную из пятимиллиметрового железа и обложенную кирпичом. Миша слопал все припасы хозяина, разжевав и выплюнув, словно ириски в обёртке, банки тушёнки, сгущённого молока и заодно металлическую банку бездымного пороха.

Вторым, достаточно редким, даже для жителей Нарьян-Мара, охотничьим трофеем Ивана была шкура росомахи. За шапку из неё на улицах Москвы ему предлагали ну очень большие деньги.

* * *

Оля не только обликом, но и увлечением природой подтверждает, что она из рода Чупровых. Наслушавшись рассказов о медведях, стала просить дядю свозить нас на его избу, чтобы собственными глазами увидеть автографы косолапого миши. Я тоже был не прочь навестить знакомые с детства места.

Через пару дней Иван загрузил нас в свой катер «Прогресс», и мы понеслись мимо деревни Тельвиска в сторону Бабьего моря (большого, но мелкого озера). Преодолев мели этого моря, по Городецкому шару добрались до Городецкого озера и взяли курс на городище славного в прошлом Пустозерска. Пристав к берегу, осмотрели то, что от него осталось – несколько могильных крестов, а также вновь установленные памятные знаки. Показали Оле предполагаемое место расположения ямы, в которой были преданы огню неистовый Аввакум со товарищи. На берегу озера нашли выбеленные временем человеческие кости. Исследовав местность, поняли, откуда они тут берутся. Пришли к неутешительному заключению, что озеро уже смыло часть городища.

Закончив осмотр Пустозерска, мы переехали озеро, чтобы в магазине деревеньки Устье пополнить свой продовольственный запас сгущенкой и пряниками. Дальше наше плавание продолжалось по каким-то только Ивану известным шаркам (протокам). Выбравшись на берег, как написал уже выше, «брели за братом несколько часов пешком, преодолевая две водные преграды, где у него были спрятаны резиновые лодки».

В избе Ивана на дочку особое впечатление произвели сохраненные им в качестве сувениров остатки от пиршества миши.

Вечером брат сходил на озеро в километре от избы, чтобы поставить сеть. Утром они с Олей отправились вытянуть сеть, надеясь, что в ней будет из чего сварить уху. А я по хлипкому мостику перебрался на противоположный берег речки и пошел на болото собирать морошку. В процессе сбора положение своего тела, согнутого до земли, периодически менял на вертикальное. Хотелось найти более урожайные морошечные места. В очередной раз глянув по сторонам, я, к великому своему удивлению, заметил на другом конце болота еще одного сборщика ягод. Протерев от пота глаза, еще раз более пристально глянул в ту сторону и понял: это не человек, а медведь пришел морошкой пополнить запасы своего жира на предстоящую долгую зиму. Мне стало не до сбора. Я быстренько вернулся в избу и на всякий случай затопил печь в баньке Ивана, стоящей у самого мостика, надеясь, что дым из трубы отобьет охоту у косолапого переправиться на наш берег.

Вернувшись с озера, брат с усмешкой, чтобы успокоить племянницу, произнес: «Шкура злого духа Ямбуя уже лежит перед моим диваном. Теперь вокруг моей избы бродят только добрые мишки. Это у избы Василия, бывшего одноклассника твоего отца, бродят злые и хитрые мишки».

Василий в то время был занят промыслом, но не Божьим, а рыбным и охотничьим. Значительное время проводил в лесу, где у него была охотничья избушка. Покидал он ее раз или два в месяц, отправляясь в город за продуктами. С некоторых пор избу в его отсутствие стал посещать косолапый, устраивая в ней полный разгром. Сначала хозяин избы пытался укрепить запоры. Не помогло. Затем устроил засаду на медведя. Сидел несколько дней в избе, не высовывая носа. Даже естественные потребности справлял в ведро. Но миша не явился. Стоило Василию после засады уехать в город, как подлый зверь снова устроил полный погром в доме. Раздосадованный Вася в двадцати метрах от избы вкопал в землю в вертикальном положении два бревна и на высоте трех метров построил сторожку, надеясь, что его запахи, уносимые ветром, не будут достигать земли. После этого укрылся в ней с ружьем, боеприпасами, недельным запасом продуктов, воды и парой ведер. Предварительно постарался уничтожить на земле все следы своего присутствия в сторожке. Однако зверь оказался умнее его и вновь не явился.

Вася понял, что медведь следит и издевается над ним. Покрыв мишу всем запасом своего лексикона, собрав свои пожитки, охотник вот уже более месяца не появляется в избе. Вероятно, решая вопрос, как ему быть дальше: уступить свою избу медведю или продолжать бороться с ним. На этом Иван закончил свой рассказ о приключениях Василия.

Несколько лет тому назад в газете «Няръяна вындер» появилось пространное интервью с бывалым охотником Василием. О своей вой не с медведем, закончившейся поражением, он не сказал ни слова. То ли забыл, то ли корреспондент не захотел подмочить репутацию знаменитого охотника.

Зайцы морские и лесные

В конце сороковых годов я частенько бегал на пристань встречать рейсовый пассажирский пароход «Молоков», на котором первым помощником капитана плавал знакомый нам дядя Федя. В ожидании парохода с носа дебаркадера я наблюдал за морским зайцем, а то и двумя, лежащими за рекой на песчаной косе Поповского острова. Для тех, кто не знает, что это за зверь, приведу выдержку из Википедии: «Морской заяц, или лахтак, является одним из самых крупных тюленей, обитающих в водах Северного Ледовитого океана. Его размеры составляют, как правило, не менее 2,5 метров. Вес зверя достигает 360 килограммов. Самки немного мельче самцов. Весят они на 25–30 килограммов меньше. Обитает лахтак в водах, глубина которых не превышает 100 метров. Его можно встретить у берегов Берингова моря, в море Бофорта и Чукотском, а также далеко на западе. В Белом и Баренцевом морях между полуостровами Канин и Колгуев».

Лахтаки не только водились в Баренцевом море, но и любили заплывать в Печору-матушку, подымаясь на сотню верст по ней до самого Нарьян-Мара. Река под названием Городецкий шар, на которой стоит Нарьян-Мар, не только судоходна, но и достаточно широка, что позволяло зайцам не бояться городского шума и проходящих по шару судов, но не позволяло мне рассмотреть в деталях этих чудовищ. У меня иногда возникала мысль приблизиться к ним на лодке. К сожалению, наша лодка хранилась в озерке у городской бани. Чтобы добраться на ней до Поповского острова, мне пришлось бы работать веслами не один час, огибая сначала акваторию морского порта, затем речного. Я был вынужден от этой затеи отказаться. Через двадцать лет, после выхода на пенсию, этот маршрут на веслах прошел мой дядя Иван Яковлевич. Работа бухгалтером в

В это время завершились работы по обшивке вагонкой здания сельхозтехникума, в котором мы жили. Завхозу Андриану было поручено покрасить здание. Для выполнения полученной команды ему требовалось литров сто, если не более, олифы, которой в городе не было. Тогда он решил сам сварить эту олифу из жира лахтака. Не знаю, как ему удалось убить зайца, доставить его тушу во двор техникума, там ее разделать и загрузить в огромный котел. К моему огорчению, когда я вернулся из школы, операция по разделке туши была закончена, и мне не пришлось увидеть вблизи морского зайца.

Костры под котлом жгли несколько суток, в результате, пока варилась олифа, весь двор пропитался вонючим запахом. Сварив олифу, Андриан с помощниками приступили к покраске здания. В числе его помощников оказался и я. Усердно потрудившись на покраске дома, в котором жил, я заработал денег на фотоаппарат «Любитель».

Олифа оказалась высокого качества: дом, в котором я жил, стоит в той же обшивке вот уже более шестидесяти лет.

Рассмотреть лахтаков с малого расстояния мне удалось через десять лет. В годы студенчества я любил на моторной лодке «Казанка», загрузив в нее литров шестьдесят-восемьдесят бензина, пару сетей для ловли рыбы и ружье, на несколько дней отправляться в низовья Печоры. Ночевал прямо в лодке, поставив ее на якорь в тихой заводи и накрыв тентом из брезента.

Однажды в одном из шаров, разделяющих острова в районе бывшей деревни Месино, я увидел зайца, блаженствующего на песчаной отмели. Заглушив мотор, я осторожно, чтобы не спугнуть, пристал к берегу, вышел из лодки, подкрался и долго наблюдал за ним. Судя по всему, зверь почуял меня, лениво приподнял свою усатую морду и посмотрел в мою сторону. Не обнаружив ничего опасного для себя, успокоился. А я вернулся к лодке и продолжил свое плавание. Только когда проезжал мимо зайца, он сполз в воду, нырнул в глубину и вынырнул далеко за кормой моей лодки.

Естественно, что гораздо чаще я встречался на природе с лесными, а не с морскими зайцами. В сороковые годы зайцев из породы беляк довольно часто можно было встретить в Нарьян-Маре в районе Казенного озера, куда вела десятикилометровая лыжня, которую иногда утром, до начала соревнований лыжников, мне прокладывать приходилось в компании с братом Иваном после ночного снегопада. В те годы не только ретраков, но и снегоходов «Буран», с помощью которых в последующие годы начали готовить лыжню, еще не существовало. На прокладку лыжни Иван выходил с рюкзаком, в который совал полярных куропаток, иногда попадавшихся нам. Лыжня шла по столбам (то есть вдоль столбов) телефонной линии, о провода которой, по утверждению мужиков, куропатки ударялись в метель и мертвыми падали в снег.

В лесных массивах Каунаса я познакомился с зайцами русаками, которые в начале шестидесятых годов водились не только в лесу и на полях, но и на обширной территории нашего НИИ, часть которой еще была не застроена и заросла молодыми березками. Техник нашего отдела Толя даже пытался ловить этих косых силками себе на обед.

Особенно много зайцев было в самом глухом и малообжитом районе бывшей Восточной Пруссии – ныне Калининградской области РФ, на заливных лугах и полях левого берега Немана. В Калининградскую область из Каунаса мы с приятелем отправились за грибами. После того как заполнили тару грибами, решили разведать подъезды к Неману, чтобы в следующий раз приехать порыбачить. Ориентируясь по солнцу, нашли в лесу грунтовку, идущую в сторону Немана. Выехав на опушку леса, увидели посевы яровых, а за ними – искомый берег Немана. Как только въехали в посевы, с двух сторон из них стали выскакивать на дорогу откормленные зайцы и скакать впереди машины. Чтобы не задавить косых, пришлось сбросить скорость. Так, в сопровождении эскорта из прыгающих впереди машины зайцев, мы добрались до берега и увидели то, о чем мечтали – насыпанную поперек русла реки каменную дамбу, с которой удобно рыбачить на удочку, закидывать спиннинг или донку. Ниже по течению реки в полукилометре виднелась еще одна дамба. Довольные результатами проведенной разведки местности, мы повернули назад по той же дороге и обнаружили на ней еще теплого зайца, который, несмотря на мою осторожную езду, умудрился попасть под колеса машины. Ничего не оставалось, как бросить косого в багажник машины. Наши жены долго колдовали над нашей добычей. И мочили, и солили, и варили. Но съесть ее мы так и не смогли.

Бобры

О существовании удивительных зверей бобров я узнал, дважды посмотрев в детстве цветной полнометражный фильм о жизни канадских бобров. Меня поразило их умение спиливать зубами деревья диаметром чуть ли не в обхват человеком, доставлять спиленные деревья по месту назначения, строить плотины и надводные хаты, уверенно чувствовать себя как на суше, так и в воде.

В районе Нарьян-Мара эти звери не водились. Впервые живого бобра я увидел в Литве. Сначала наткнулся в лесу на запруду, устроенную бобрами на лесной речке. Затем нашел их жилище и крутой укатанный спуск с высокого берега в речку. По нему ушлые звери спускали с горы в реку стволы деревьев, распиленные на куски длиной около двух-трех метров. А еще сами катались с горки, как дети. В воде и на плотине бобров увидеть мне не удалось, зато получилось застать их за развлечением, услышав звуки шлепанья в воду. Поработав на заготовке материала для своих построек, семейство бобров, видно, решило отдохнуть – один за другим они скатывались с горки вниз к своей хате.

Зимой, когда выпал снег, я повез старшую дочку Ирину понаблюдать за бобрами. Мы нашли заледеневшую горку бобров, множество их следов, но самих зверей у этой горки так и не дождались. Зато обследовали берег в районе избушки, к которой летом подойти было очень трудно.

Плавающих бобров в двадцати-тридцати метрах от себя я увидел и хорошо рассмотрел во время ловли лещей на донку с дамбы в устье Немана. На рассвете в полной тишине я стоял на дамбе и ждал, когда лещ начнет подергивать леску моей донки. Вдруг в поле моего зрения попало что-то большое, черное и блестящее, бесшумно скользящее по водной поверхности реки мимо меня. Оказалось, что это бобер, вытянувший над поверхностью воды все свое тело от усатой морды до здоровенного плоского хвоста. Заметив меня, он бесшумно исчез с поверхности воды. Клев у меня пошел на лад, и я забыл о

И тут такой оглушительный звук нарушил утреннюю тишину, словно кто-то выстрелил мне прямо в спину. Я от испуга аж присел, затем резко развернулся и увидел мелькнувший и тут же исчезнувший под водой хвост бобра. И еще пару бобров, которые после звука выстрела тоже исчезли под водой. Оказалось, что бобер – глава семейства вывел своих деток на речной простор из протоки, в которой они обитали, неожиданно увидел меня и ударом мощного хвоста по воде предупредил свое семейство об опасности.

Закончив ловить лещей, я пошел вверх по течению Немана искать, откуда бобры появляются в реке. Буквально в сотне метров от дамбы в Неман впадала речка или протока. Пройдя вдоль нее, я нашел запруду и бобровую хату. Далее за речкой виднелась еще одна протока и возвышение над ней, похожее на жилище бобров. Я попробовал дойти до того места, преодолев первую протоку по плотине бобров, но вовремя остановился. Она оказалась чересчур хлипкой, чтобы использовать ее в качестве моста.

Покинув Литву в 1991 году, с бобрами я не встречался до зимы 2010 года. Притопав той зимой пешочком попить чайку на свою дачу, до которой от нашего дома всего лишь шесть километров, я решил глянуть, сидят ли рыбаки на льду Черного озера, на берегу которого находятся наши дачи. На озеро я пошел по льду рукотворной реки, вырытой еще во времена СССР мелиораторами для отвода болотной воды от дач в озеро. Не дойдя до озера сотни метров, увидел возвышение, которого раньше не было. Оказалось, что бобры, следуя примеру садоводов, тоже решили построить на дачном участке себе дом. При строительстве дома они использовали не только тонкие, высотой более пяти метров деревья, растущие на противоположном от дач берегу, но и несколько более толстых фруктовых деревьев, позаимствованных с крайних дачных участков.

Как пишут в газетах Беларуси, сегодня мех бобра вышел из моды. Регулированием численности бобров в республике никто не занимается. Вот и расплодились они сверх меры, захватывая и подтапливая своими плотинами новые сельхозугодья и дачи, расположенные по соседству с лесными массивами.

Прочая живность

На территории Литвы и Калининградской области, помимо перечисленных в предыдущих главах лосей, бобров и зайцев, водились кабаны, косули, благородные олени, лисы и прочая живность. И даже рыси. О своих встречах с кабанами кое-что я рассказал в воспоминаниях о сборе грибов. Но далеко не все.

Не рассказал, как не единожды был вынужден экстренно тормозить, чтобы не задавить кабанов или их полосатое семейство, перебегающее дорогу.

А еще, как однажды по свежевыпавшему снегу из-за отсутствия лыжни в лесу пошел по кабаньей тропе. И увидел следы, указывающие, что кабан ночевал в предварительно развороченном муравейнике. А другой кабан, судя по следам на снегу, волок на себе какую-то дубину. Увлеченный изучением кабаньих следов, я не заметил, что их тропа замкнулась в круг и что уже по моим следам идет тот кабан, который волочит на себе дубину. От такого открытия мне стало не по себе, я резко свернул в сторону и дал ходу, чтобы кабан, не дай бог, не настиг меня. Знакомый охотник на косуль и кабанов на мой рассказ о кабане с дубиной, подумав, ответил, что, скорее всего, это была не дубина, а кол с проволочной петлей. Кабан где-то умудрился сунуть в ловушку голову, но выдернуть ее, отступив пару шагов назад, не сообразил. Вместо этого рванул вперед и отломил подгнивший у основания кол. С тех пор так и бродит с ним по лесу.

Чаще других зверей в лесу, грациозно перепрыгивая дорогу, встречались косули. Мой родственник, живший в Паланге, за первые два года эксплуатации новых «Жигулей» умудрился дважды разбить передок в результате столкновения с косулями, спеша зимними утрами на работу в аэропорт Паланги.

Пару благородных оленей я увидел на опушке леса в Калининградской области. Пугать их там было некому, потому вели они себя спокойно. При моем приближении сначала самка степенно удалилась в лес. В это время самец, гордо вскинув рога, наблюдал за моим приближением. Затем и он последовал примеру оленихи. Несколько раз я замечал оленей на территории Литвы, но тут они при виде человека моментально исчезали.

Где-то в конце семидесятых годов в республиканской русскоязычной газете Литвы появилась заметка о том, как рысь, сидевшая на дереве, подкараулила мужика на лесной тропе, спрыгнула ему на плечи и пыталась вцепиться в шею. Спас мужика от верной смерти поднятый меховой воротник и наличие то ли ножа, то ли топора. Прочитав эту заметку, наиболее слабонервные читатели газеты зареклись бывать в лесу.

Несмотря на достаточно высокую плотность населения в Литве, опасные хищники – рыси – обитают в ее лесах и поныне. Опасны они не менее волков. Длина тела рыси составляет 80–130 сантиметров и 70 сантиметров в холке. Обычно рысь размером с крупную собаку. Вес взрослых самцов от 18 до 25 килограммов, может достигать и 30 килограммов. При этом, как я написал выше, могут внезапно напасть на человека, спрыгнув на него с дерева.

Тем не менее в Литве рысей не уничтожают, а увеличивают их численность, выращивая и выпуская на волю.

Вот что я недавно прочел в одной из газет Литвы:

«Одна из трех выпущенных на волю в Казлу-Руде рысей так проголодалась, что в ночь на 2 августа пошла на поиски добычи в усадьбу Гурскасов, рядом с деревней Катинай (все рыси были выращены в неволе). С утра хозяева усадьбы нашли труп цепного пса с обгрызенной головой. По лежащему рядом ошейнику и следам на песке выяснили, что в усадьбу приходила рысь.

Автор этих строк в дремучих лесах Беларуси

Вечером, когда стемнело, рысь снова пришла в усадьбу. Она сидела в 15 м от двери в дом, а люди, фотографировавшие ее, подходили к ней на расстояние 7 м. Жаль только, что в темноте не удалось получить качественные фотографии. Люди заметили, что из задней лапы животного текла кровь. Предположили, что рысь могла укусить собака.

Затем рысь ушла в сторону усадьбы Паукштисов, где также пыталась расправиться с цепным псом. Люди прогнали рысь, а собаку закрыли в помещение, поэтому вернувшейся рыси пришлось довольствоваться курицей».

P. S. В России меня иногда спрашивали: если леса Литвы богаты всякой живностью, то почему я не охочусь, а только наблюдаю за ней? Приходилось объяснять, что я, как большинство северян, не приучен к охоте табором, когда одни стоят с ружьями наперевес, а

Январь 2015 г.

Об авторе

Игорь Иосифович Чупров окончил среднюю школу № 1 в Нарьян-Маре, а затем физический факультет Ленинградского государственного университета в 1963 году. Инженер, старший инженер, старший научный сотрудник, начальник сектора, начальник отдела и затем – отделения Каунасского НИИ радиоизмерительной техники (Литва). Таковы этапы его трудового пути. В 1985 году он стал лауреатом Государственной премии СССР в области науки и техники, а еще через два года, в 1987-м, получил учёную степень доктора технических наук. С 1991 года И. Чупров – организатор и директор Курского СКБ (специального конструкторского бюро) «Риф» и профессор Курского технического университета. Награждён орденом Трудового Красного Знамени (1976) за создание радиоизмерительных приборов и комплексов для нужд обороны, двумя золотыми и серебряной медалями ВДНХ, а также нагрудными знаками «Почетный радист СССР» и «Изобретатель СССР».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге