Норман Дэвис

Исчезнувшие царства. История полузабытой Европы

Глава 1

Норман Дэвис

Исчезнувшие царства

История полузабытой Европы

Подъем и падение империи Арагон, Великого княжества Литовского, Галицкого княжества, Пруссии и других государств

Norman Davies

Vanished Kingdoms

The Rise and Fall of States and Nations

* * *

Введение

Всю жизнь меня занимал разрыв между видимостью и реальностью. Вещи никогда не бывают точно такими, какими кажутся. Я родился подданным Британской империи и, будучи ребенком, читал в «Детской энциклопедии», что «над нашей империей никогда не заходит солнце». Я смотрел на карту, видел, что красным цветом окрашено больше, чем каким-либо другим, и радовался. Вскоре я с недоумением наблюдал, как на послевоенном небосклоне среди моря крови и хаоса занялся закат империи. Реальность, как выяснилось позднее, опровергла видимость неограниченной власти и незыблемости.

В своей энциклопедии я прочитал, что гора Эверест высотой 29 002 фута является самой высокой вершиной мира и что она была названа в честь главного геодезиста Британской Индии полковника Джорджа Эвереста. Я, естественно, поверил, что вершина мира была британской, и это произвело на меня должное впечатление. Все это казалось таким очевидным. К тому времени, когда на Рождество 1953 года я получил в подарок экземпляр коронационного издания «Восхождения на Эверест» сэра Джона Ханта, Индия, конечно, уже покинула империю. Но с тех пор я узнал, что гора Эверест никогда не принадлежала ни Индии, ни империи. Поскольку король Непала не дал людям Джорджа Эвереста разрешения зайти на территорию его страны, высоту горы измеряли с очень большого расстояния, и, как следствие, 29 002 фута – не точное значение ее высоты. Английское название горы было принято в качестве акта самовозвеличивания, но ее аутентичными названиями являются – Сагарматха (на непальском) и Джомолунгма (на тибетском). Знания, которые мне пришлось признать, оказались столь же изменчивыми, как и обстоятельства, при которых они были получены.

Мальчиком я несколько раз бывал в Уэльсе, где говорят по-валлийски. Имея самое что ни на есть валлийское имя, я сразу же почувствовал себя как дома, и у меня сформировалась прочная связь с этой землей. Когда я навестил друзей (они тоже Дэвисы) в горной деревне недалеко от Бетезды, то встретился с людьми, которые обычно говорят не на английском, и получил в подарок свой первый англо-валлийский словарь «Geiriadur» Т. Гвинн Джонса, на всю жизнь зародивший во мне интерес к иностранным языкам. Хотя он, увы, не сделал меня знатоком валлийского. Осматривая английские замки в Конвейе, Харлеке и Баумарисе (обычно их ошибочно называют «валлийские замки»), я испытывал больше симпатий к побежденным, чем к победителям, а прочитав где-то, что валлийское название Англии Lloegr означает «Потерянная земля», я поддался искушению представить себе, какое глубокое чувство утраты и забвения несет в себе это название. После этого один мой ученый коллега сказал, что воображение взяло во мне верх над этимологией. И все же, как человек, воспитанный в английской среде, я не перестаю удивляться, что все, что мы теперь называем Англия, когда-то было совсем не английским. Именно это удивление во многом лежит в основе того, что написано в «Исчезнувших царствах». В конце концов, Дувр или Эйвон – это чисто валлийские названия.

Когда подростком я стоял в заднем ряду школьного хора (певец из меня неважный), мне больше всего нравилось сочинение Чарльза Вильерса Стенфорда. По какой-то причине стоические слова и томная мелодия «Они сказали мне, Гераклит»[1] задели меня за живое. Придя домой, я поискал Гераклита в своем «Малом классическом словаре» Блейкни и выяснил, что это «плачущий греческий философ»[2] VI века до н. э.

Именно Гераклит сказал: «Все течет, все меняется» и «Нельзя войти в одну реку дважды». Он первым выдвинул идею изменчивости и занял большое место в моей школьной тетради с цитатами.

Друг Гераклит, мне сказали о том, что ты умер. Слезы из глаз

полились.

Вспомнил я, сколько мы раз, вместе беседуя, солнца закат

провожали.

А ныне ты уже давний прах, галикарнасский мой гость!

Но еще живы твои соловьиные песни. Жестокий,

все уносящий Аид рук не наложит на них.

Гераклит с его соловьиными песнями тоже притаился где-то между строк этой книги.

Закончив школу, я последовал совету своего учителя истории и провел летние каникулы за чтением «Заката и падения Римской империи» Эдварда Гиббона, а также его «Автобиографии». Темой книги Гиббона, по его собственным словам, стала, «возможно, величайшая и самая ужасная сцена в истории человечества». Я никогда не читал ничего лучше. Его великолепное повествование демонстрирует, что жизненный цикл даже самого могущественного государства конечен.

Много лет спустя, когда я был уже профессиональным историком, то погрузился в изучение истории Центральной и Восточной Европы. Моим первым заданием в качестве лектора Лондонского университета стала подготовка курса лекций по истории Польши. Центральная часть курса была посвящена польско-литовскому государству Речь Посполитая, которая на момент своего рождения в 1569 году являлась самым большим государством Европы (или по меньшей мере хозяином самой большой части обитаемых земель на континенте). Тем не менее чуть больше чем за два десятилетия в конце XVIII века польско-литовское государство было полностью уничтожено, и сегодня найдется мало людей, которые хотя бы слышали о его существовании. И это не единичный случай. В ту же эпоху была повержена Венецианская республика, а также Священная Римская империя.

На протяжении большей части моей научной карьеры Советский Союз являлся самой большой страной в области моих исследований и одной из двух сверхдержав. Он обладал самой обширной в мире территорией, огромным арсеналом ядерных и обычных вооружений и не имевшими равных службами безопасности. Но ни все его оружие, ни вся его полиция не спасли его. За один день 1991 года он исчез с карты мира и больше никогда не появлялся.

Таким образом, неудивительно, что, когда я начал писать историю Островов, мне стало интересно, неужели дни государства, где я родился, – Соединенного Королевства – возможно, тоже сочтены. Я решил, что так оно и есть. Мое строгое нонконформистское воспитание приучило меня косо смотреть на атрибуты власти. У меня в голове до сих пор звучат величественные размеренные каденции гимна святого Клемента:

Да

Твой трон никогда не прейдет,

Подобно гордым империям земли;

Твое царство стоит и растет вечно,

Пока все Твои создания не признают Твою власть.

К огромной своей чести, императрица Индии, королева Виктория, попросила исполнить именно его в честь своего бриллиантового[3] юбилея.

Историки и их издатели тратят немереное время и энергию, пересказывая историю всего, что они считают важным, выдающимся и впечатляющим. Они заполняют полки книжных магазинов и головы своих читателей рассказами о могучих державах, важнейших достижениях, великих людях, победах, героях и войнах – особенно войнах, в которых мы, как считается, победили, – и о величайшем зле, которому мы противостояли. В 2010 году только в Великобритании вышло не менее 380 книг о Третьем рейхе. Их девизом вполне могло бы стать «Ничто не приносит такого успеха, как успех», а возможно – «Сила есть право».

Обычно историки сосредотачивают свое внимание на прошлом государств, которые еще существуют. Пишутся сотни книг по истории Британии, Франции, Германии, России, американской истории, китайской, индийской, бразильской и любой другой. Сознательно или нет, но они ищут корни настоящего и, таким образом, подвергают себя опасности читать историю в обратную сторону. Как только держава становится великой, будь то Соединенные Штаты в XX веке или Китай в XXI, возникает запрос на американскую или китайскую историю и голоса сирен затягивают песнь, что прошлое наиболее значимых стран больше других заслуживает изучения и что более широкий спектр знаний можно благополучно игнорировать. В этом темном лесу информации о прошлом неизменно выигрывают самые крупные звери. Более слабым и мелким странам трудно настоять, чтобы их голоса были услышаны, а заступиться за умершие государства и вовсе некому.

В результате наши ментальные карты неизбежно деформируются. Наше сознание формирует картину на основании данных, циркулировавших в какое-то определенное время, а доступные данные создаются силами сегодняшнего дня на основании господствующей моды и общепринятой «мудрости». Если мы и дальше пренебрегаем другими областями прошлого, то белые пятна в нашем сознании становятся еще белее, и мы продолжаем копить знания о том, что нам уже известно. Частичное знание становится еще более неполным, и невежество самовоспроизводится.

Такому положению дел способствует растущая специализация профессиональных историков. Информационное цунами в сегодняшнем мире, где правит Интернет, захлестывает. Количество журналов, которые нужно читать, и новых источников, с которыми нужно свериться, растет в геометрической прогрессии, и многие молодые историки чувствуют необходимость ограничить свои усилия узкими временными рамками и небольшими участками территории. Они вынуждены обсуждать свою работу на тайном академическом жаргоне, адресованном постоянно сужающемуся кругу единомышленников. Со всех сторон слышатся оборонительные возгласы: «Это не мой период!» Как следствие, поскольку академические дебаты – а по сути само знание – развиваются за счет новичков, оспаривающих методы и выводы своих предшественников, трудности, возникающие у историков любых периодов в том, чтобы вырваться на неисследованную территорию или попытаться создать более широкую всеобъемлющую панораму, стремительно нарастают. За редким исключением – некоторые из них имеют огромную ценность, – профессионалы придерживаются наезженной колеи.

В этом отношении я был приятно удивлен, обнаружив, что один из великих ученых моей юности уже тогда уловил эту тенденцию. Мой собственный тьютор в Оксфорде, А.Дж. П. Тейлор, широко и бесстрашно охватил многие аспекты британской и европейской истории, подавая всем нам хороший пример. Но до недавнего времени я не осознавал, что великий соперник Тейлора Хью Тревор-Ропер поставил этот вопрос особенно элегантно: «Сегодня самые профессиональные историки „специализируются“. Они выбирают период, иногда очень короткий, и в рамках него, отчаянно соревнуясь с постоянно расширяющимся массивом свидетельств, стремятся узнать все факты. Вооружившись таким способом, они могут спокойно отстреливаться от любых дилетантов, случайно наткнувшихся… на их хорошо укрепленную вотчину… Их мир статичен. У них есть самодостаточная экономика, своя линия Мажино и большие резервы… но у них нет философии. Потому что историческая философия несовместима с такими узкими границами. В любой период она должна относиться к человечеству. Чтобы почувствовать ее, историк должен позволить себе выходить за границы, даже на враждебную территорию. А чтобы выразить ее, он должен быть готов написать эссе по вопросам, в которых он, возможно, недостаточно подготовлен, чтобы писать книги».

Жаль, что я не прочитал этого раньше. Несмотря на то что Тейлор очевидно восхищался эссе Тревор-Ропера, он не рекомендовал их своим студентам.

Возможно, в дальнейшем стоит задуматься над сказанным выше хотя бы потому, что мейнстрим в исторической науке упорствует в своем пристрастии к великим державам, к повествованиям о корнях современности и к узкоспециализированным темам. В результате картина прошлой жизни неизбежно оказывается обедненной. На самом деле жизнь намного сложнее, она состоит из неудач, промахов и храбрых попыток, а не только из триумфов и успехов. Посредственность, упущенные возможности и фальстарты, в которых нет ничего сенсационного, – обычное дело. Панорама прошлого действительно украшена примерами величия, но в основном наполнена более мелкими державами, более мелкими людьми, более мелкими жизнями и более мелкими эмоциями. Самое важное, что студентам-историкам нужно постоянно напоминать о быстротечности власти, поскольку быстротечность – это фундаментальная особенность и состояния человека, и политического порядка. Раньше или позже все приходит к своему концу. Раньше или позже центр уже не может держаться. У всех государств и наций, какими бы великими они ни были, свой сезон цветения, а потом их сменяют другие.

С таким трезвым, но не слишком пессимистичным взглядом на вещи была задумана эта книга. Отдельные ее главы касаются государств, которые «когда-то были великими». Другие посвящены государствам, никогда не стремившимся к величию. Третьи описывают те, у которых никогда не было такого шанса. Все они родом из Европы, и все составляют часть того странного нагромождения «кривых бревен», которое мы зовем «европейской историей».

«Исчезнувшие царства» – эти слова звучат как «потерянные миры» и вызывают в памяти множество образов. Вспоминаются бесстрашные исследователи, идущие по высотным тропам Гималаев или по зарослям джунглей Амазонки, или археологи, слой за слоем раскапывающие древние города в Месопотамии или Египте. Где-то рядом и миф об Атлантиде. Тем, кто читал Ветхий Завет, особенно хорошо знакомо это понятие. Там говорится, что между Египтом и Евфратом было семь царств, и ученые, посвятившие себя изучению Ветхого Завета, долго и упорно трудились, чтобы установить их местоположение, границы, даты. С уверенностью про эти Циклаг, Эдом, Совох, Моав, Галаад, Филистию и Гессур можно сказать совсем немного. Большая часть информации о них состоит из беглых упоминаний типа: «Авессалом же убежал и пошел к Фалмаю, сыну Емиуда, царю Гессурскому.

Конечно, природа человека убаюкивает его мыслью, что несчастья случаются только с другими. Имперские или бывшие имперские нации с особенным упорством не желают сознавать, как быстро меняется реальность. Жившие прекрасной жизнью в середине XX века и выстоявшие вопреки всему в наш «решающий час» британцы рискуют поддаться иллюзии, говорящей им, что их положение все так же прекрасно, что их институты по-прежнему вне конкуренции, что их государство – это что-то вечное. В частности, англичане пребывают в блаженном неведении, что в 1922 году начался и, вероятно, продолжится распад Соединенного Королевства. Они хуже сознают сложность идентичностей, чем валлийцы, шотландцы или ирландцы. Поэтому, когда придет конец, это станет неожиданностью. Те, кто всерьез верит, что «всегда будет Англия», храбрятся напоказ. Недаром один из самых стойких английских поэтов, писавший свою «Элегию» в мирной тишине церковного кладбища в Стоук-Поджес, подвел неизбежный итог, что ждет и государства, и индивидуумов. Томас Грей сознавал, чего стоит наша тщеславная сущность:

Помпезность власти или знати лоск,

Богатство, красота – ничто не значат,

Пред неизбежностью – сгорает воск,

И все ложатся в землю, не иначе.

Раньше или позже, но всегда наступает момент окончательного удара. После разгрома великого германского рейха в 1945 году были написаны еще несколько некрологов по европейским государствам. Это Германская Демократическая Республика (1990 г.), Советский Союз (1991 г.), Чехословакия (1992 г.) и Югославия (2006 г.). И это определенно не конец. Кто будет следующим? – сложный вопрос. Судя по нынешней дисфункции, европейской «хромой уткой» может стать Бельгия или, пожалуй, Италия. Сказать невозможно. И никто не может с уверенностью предсказать, что будет с пополнением в европейской семье – Республикой Косово: выплывет она или утонет. Но каждый, кто воображает, что закон изменчивости к нему неприменим, живет вНефелококкигии(слово, придуманное Аристофаном, чтобы заставить слушателей остановиться и подумать).

Возможно, у современного образования есть какой-то ответ. В не столь далекие времена, когда все образованные европейцы учились на смеси христианских проповедей и древних классиков, всем была слишком хорошо знакома идея смертности как государств, так и индивидуумов. Хотя христианскими заповедями широко пренебрегали, они действительно говорили о царстве «не от мира сего». Классики, пропагандировавшие ценности, считавшиеся универсальными, являлись продуктом почтенной, но мертвой цивилизации. «Слава, что Грецией была» и «величие, что звалось Римом» испарились тысячи лет тому назад. Их постигла судьба Карфагена и Тира, но они по-прежнему живы в умах людей.

Каким-то образом мое обучение в школе и университете проскочило до того, как туда проникла гниль. В Болтонской школе я выучил латынь, начал учить греческий и, когда была моя очередь, читал вслух Библию в большом зале. Мои учителя по географии и истории, Билл Браун и Гарольд Портер, – оба убеждали учеников шестого класса читать книги на иностранных языках. В течение года, проведенного во французском Гренобле, я сидел в библиотеке, вгрызаясь в гранит трактатов Мишле и трудов Лависса, в надежде, что дальше станет проще. В Магдален-колледже меня ждало несравненное трио тьюторов: К.Б. Макферлейн, А.Дж. П. Тейлор и Джон Стойе. На самом первом уроке Макферлейн голосом нежным, как у его кошки, сказал мне, чтобы я «не верил всему, что прочтешь в книгах». Позже Тейлор сказал мне забыть о докторской степени и самому написать книгу, потому что «докторская по философии – это для посредственностей». Его политика была загадкой, его отношение к ученикам – добродушным, его лекции – великолепными, а стиль его сочинений – изысканным. Стойе, который в то время исследовал осаду Вены, помог мне расширить мои горизонты на Восток.

Будучи аспирантом в Суссексе, я учил русский, но это лишь излечило меня от любых панславистских иллюзий во время длительного пребывания в Польше. В Ягеллонском университете Кракова я оказался на попечении двух историков – Генриха Батовски и Юзефа Геровского, посвятивших свою карьеру сдерживанию посягательств тоталитарного режима и, как следствие, страстно веривших в существование исторической правды. Вернувшись в оксфордский колледж Святого Антония, я обнаружил себя у ног таких великанов, как Уильям Дикин, Макс Хейворд и Рональд Хингли, которые объединили в одно целое историю, политику, литературу и невероятные события военного времени. Моим руководителем был покойный Гарри Уиллеттс, специалист по Польше и России и переводчик Солженицына. Семинары по специальности он проводил на кухне своего дома на Черч-Уолк, где от его жены-полячки Галины все узнавали, что на самом деле означала сталинская депортация в Сибирь. Когда я в конце концов нашел место в Школе славистики и восточноевропейских исследований в Лондоне, то оказался в тени Хью Сетона-Уотсона, полиглота и человека огромных знаний, который на всем протяжении холодной войны не забывал, что Европа состоит из двух половин. Хью написал рецензию на мою первую книгу анонимно, как тогда было принято в TLS[4], в чем признался только спустя десять лет. Мы все в Школе славистики стремились донести реалии закрытых обществ до аудитории, живущей в открытом обществе. Мы все поддерживали слабое интеллектуальное пламя, которое вот-вот могло погаснуть. И это, собственно говоря, и было образованием.

Сегодня в этот сад ворвались варвары. Большинство школьников ничего не знают о Гомере и Вергилии, некоторые не получают никаких религиозных наставлений. История за свое и без того урезанное время в учебном плане вынуждена бороться с такими, видимо, более важными предметами, как экономика, IT, социология или изучение средств массовой информации. Материализм и потребительство заполонили все. Молодые люди вынуждены учиться в коконе, наполненном фальшивым оптимизмом. В отличие от своих родителей, бабушек и дедушек они растут, очень слабо ощущая неумолимое течение времени.

Следовательно, задача историка выходит за пределы обязанности сохранения генерализованной памяти. Когда повсеместно помнят лишь небольшое число событий прошлого в ущерб другим темам, заслуживающим внимания ничуть не меньше, возникает потребность в решительных исследователях, способных сойти с проторенного пути и восстановить некоторые из не столь модных памятных страниц. Это сродни работе экологов и защитников окружающей среды, заботящихся о сохранении существ, оказавшихся в опасности, или тех, кто, изучая судьбу додо или динозавров, создает реальную картину нашей планеты и ее перспективы. Данное исследование исчезнувших государств продиктовано любопытством аналогичного рода. Историк, который отправляется в

Конечно, тема гордыни человечества не нова. Она старее греков, придумавших это слово, которые в период своего величия обнаружили статуи египетских фараонов, уже наполовину ушедшие в пески пустыни.

«Я – Озимандия, великий царь царей.

Взгляните на мои деянья и дрожите!»

Кругом нет ничего. Истлевший мавзолей

Пустыней окружен. Гуляет ветр свободный,

И стелются пески, безбрежны и бесплодны.

* * *

С того самого дня, когда зародилась идея этой книги, я сосредоточился на двух приоритетах: осветить различие между временами прошлыми и настоящими и изучить, как работает историческая память. Эти приоритеты предполагали, что каждое исследование должно состоять из трех частей. Таким образом, часть I каждой главы вкратце описывает некое место в Европе, каким оно выглядит в наши дни. Часть II повествует об «исчезнувшем царстве», которое некогда существовало в этом месте. В части III рассматривается, насколько об этом исчезнувшем царстве помнят или насколько оно забыто. Обычно о нем либо помнят мало, либо оно полузабыто, либо забыто совсем. Насколько позволял объем книги, я постарался описать исчезнувшие царства из как можно большего числа основных периодов и регионов европейской истории. Например, Тулуза находилась в Западной Европе, Литва и Галиция – в Восточной. Алт-Клут и Эйри расположены на Британских островах, Боруссия – на Балтике, Черногория – на Балканах, а Арагон – на Иберийском полуострове и в Средиземноморье. Глава, посвященная «пяти, шести или семи царствам» Бургундии, рассказывает средневековую историю, охватывающую современную Францию и Германию. История Сабаудии в основном относится к периоду новой истории и связывает Францию, Италию и Швейцарию, а Розенау и СССР ограничены XIX и XX веками.

Нет нужды говорить, что тема исчезнувших царств не может быть исчерпана ограниченным числом примеров, приведенных в этой книге.

«История полузабытой Европы» намного более обширна, чем может вместить любая подборка. Многие более древние кандидаты были отброшены просто из соображений объема. Одно из таких исследований – «Керно», описывающее государство короля Марка на территории построманского Корнуолла, дополнено размышлениями на тему культурного геноцида и украшено отрывками из произведений корнуолльского поэта Нормана Дэвиса. В другом исследовании, «Большое яблоко – короткая жизнь голландской колонии», изложена история Нового Амстердама до того, как он превратился в Нью-Йорк. Третье, «Карнаро – регентство первого дуче», рассказывает невероятную историю захвата города Фиуме итальянским поэтом Габриеле д'Аннунцио в 1919 году и завершается его прекрасным стихотворением «La pioggia nel pineto» («Дождь в сосновом лесу»).

В этой работе я, безусловно, во многом полагался на труды других авторов. Ни один историк не может обладать всеобъемлющим знанием каждого региона Европы и каждого периода европейской истории, и все хорошие специалисты широкого профиля с радостью пользуются плодами, предоставленными их коллегами, узкими специалистами. Любой, кто ступает на незнакомую территорию, должен вооружиться картами, путеводителями и описаниями, составленными теми, кто бывал там раньше. На первых этапах этого исследования я очень многое почерпнул у таких коллег, как покойный Рис Дэвис, занимавшийся историей Уэльса, Дэвид Абулафиа, специалист по Арагону, или литовский историк Михал Гедройц, и почти каждая глава книги сильно выиграла благодаря исследованиям других экспертов и консультаций с ними. Иными словами, каждая часть моего собора создана из кирпичей, камней и росписей кого-то другого.

Мне всегда нравилась метафора Платона «государственный корабль». Образ огромного корабля с его рулевым, командой и пассажирами, прокладывающего путь по океану времени, неотразим. То же самое можно сказать и о многих стихотворениях, прославляющих его.

О, корабль, унесут тебя в море волны

Снова. Что творишь?! Возвращайся скорее

В порт. Иль не видишь:

Борт твой ныне без весел.

Или:

Плыви, о, государственный корабль,

Плыви, союз сильный и великий,

Человечество со всеми своими страхами,

Со всеми надеждами на будущее,

Затаив дыхание, приковано к твоей судьбе!

Эти строки Лонгфелло президент Рузвельт переписал собственной рукой и отправил Уинстону Черчиллю 20 января 1941 года. К ним была приложена записка, где говорилось: «Я думаю, эти слова применимы к вашему народу так же, как и к нам».

Такие же мысли приходят на ум, когда ломаешь голову над судьбой исчезнувших царств. Потому что государственные корабли не могут плыть вечно. Иногда они преодолевают шторма, а иногда тонут. В одних случаях они кое-как добираются до порта, чтобы их починили, в других, когда повреждения невосполнимы, они разваливаются или тонут, чтобы упокоиться среди моллюсков и рыб.

В связи с этим появляется череда других образов, и историк становится бродягой-кладоискателем, собирателем обломков затонувших кораблей. Он ныряет в глубины и прочесывает морское дно, чтобы восстановить утерянное. Эта книга определенно хорошо вписывается в категорию спасения исторического наследия. В ней собраны следы затонувших государственных кораблей, чтобы пригласить читателя с восторгом – пусть хотя бы на одной странице – увидеть, как сраженные галеоны ставят упавшие мачты, поднимают якоря, натягивают паруса и снова отправляются в путь по океану времени.

Тулуза

Недолгое пристанище вестготов

418–507 гг.

Вуйе, ранее Вуйе-ла-Батай, – это маленький провинциальный bourg[5] с населением три тысячи душ во французском департаменте Де-ла-Виен и chef-lieu[6] местной коммуны региона Пуату-Шарант. Он расположен вблизи национального шоссе 149 – древней римской дороги, которая идет из Пуатье в Нант и пересекает симпатичную речушку Озанс, извивающуюся в направлении Атлантического океана. В городке есть две церкви, две школы, крохотная центральная площадь с входом через арку, большая terrain de pétanques[7], несколько красивых садов, выходящих к реке, городская ратуша, пара ресторанов, скромный стадион, высокая водонапорная башня, внесенная в список замков-отелей гостиница «Ле Периньи», субботний рынок и никаких особых достопримечательностей. Еще он является местом предполагаемой битвы, произошедшей в начале VI века. Памятная табличка, установленная местным историческим обществом в 2007 году по случаю ее 1500-й годовщины, так хорошо спрятана, что Office de tourisme на главной площади никогда не может точно объяснить, где она находится.

На табличке жители Вуйе одним из тех восхитительных наборов цветистых прилагательных, которые так любит французский язык, славят имя Вуглезьен, или Вуглезьенн, а популярные у туристов окрестности городка называют Pays Vouglaisien[8]. Неудивительно, что они очень гордятся своим patrimoine – наследием своих предков. Заявление, сделанное в 1972 году председателем местной туристическо-информационной службы, можно

24 августа 410 года вестгот Аларих достиг конечной цели многих варварских вождей, вторгавшихся в распадавшуюся Западную Римскую империю. С третьей попытки ему удалось разграбить Рим: «Окружив город и снова поставив его обитателей на грань голода, он ворвался внутрь ночью через Саларианские ворота… На этот раз король не был настроен щадить столицу мира. Грабеж длился два или три дня. Некоторое уважение было проявлено в отношении церквей… [но] дворец Саллюста… был сожжен дотла, а раскопки на Авентинском [холме], в то время модном аристократическом квартале, показали многочисленные следы пожаров, уничтоживших разграбленные дома. Нападавшие захватили богатую добычу и множество пленных, включая сестру императора Галлу Плацидию. На третий день Аларих повел свое победоносное войско дальше… и двинулся на юг… Его целью было перебраться в Африку, вероятно чтобы поселить своих людей в этой богатой земле… Но его дни были сочтены. Он умер в Консентии [Козенце] еще до конца года».

Имя Аларих означает Правитель всего.

Люди Алариха, известные как вестготы – на германском Westgoten, – стали первой из германских орд, ворвавшихся в Римскую империю. Будучи родом из далекого балтийского региона, они на долгое время осели в заброшенной римлянами провинции Дакия (в современной Румынии) и представляли собой полукочевых земледельцев, которые обычно надолго останавливались в какой-нибудь плодородной местности, прежде чем двинуться дальше. По своей вере они принадлежали к арианской ветви христианства. Покидая районы своего прежнего проживания, они искали новые места, где могли бы остановиться. Но они так никогда и не дошли до Африки. Вместо этого после разграбления Рима застряли в Южной Италии, выторговав себе новое место жительства у римлян. Успех вестготов воодушевил их сородичей готов, которых они оставили далеко позади в Восточной Европе. В течение трех поколений их кузены Ostro—, или «восточные», готы последовали за ними в направлении Италии.

Вестготы не были племенем в общепринятом смысле слова. Кроме того, есть сомнения в этимологической связи их названия со словом «вест»[9]. Во время странствий Алариха они представляли собой объединение различных этнических компонентов и получили название «вестготы» только после того, как оторвались от основной массы готов.

Подвиги Алариха разрушили заклинание, сдерживавшее многих других варваров. Как заметил один из византийских авторов, империю защищали «не реки, лагуны и брустверы, а страх» – страх, «являвшийся тем препятствием, которое не мог преодолеть ни один человек, уверенный, что он стоит ниже (римлянина. –Пер.)». Благодаря Алариху варвары перестали чувствовать себя ущербными.

Впечатляющий ритуал похорон Алариха был описан древними авторами и стал предметом многочисленных умозаключений современных историков и антропологов: «Свирепый характер варваров отразился в похоронах героя, величие которого… они отметили скорбным песнопением… они изменили течение Бузентина, маленькой речушки, омывавшей стены Консентии. Могилу короля они устроили в опустевшем речном русле, украсив ее великолепными предметами, захваченными в Риме, а затем вернули воды реки на место. Чтобы навсегда сохранить в тайне место, где упокоились останки Алариха, варвары учинили жестокую резню, уничтожив всех пленных, которых использовали для выполнения работ».

Однако, несмотря на свою невероятную славу, Правитель всего не достиг ни одной из своих далеко идущих целей. Аларих был вечным скитальцем, постоянно менявшим форму своей зависимости. Он поочередно был союзником Рима, врагом Рима, разрушителем Рима, законным защитником императора и партнером узурпатора.

Во времена Алариха Европу наводнили орды варваров, хлынувших через границы в разных направлениях. Британия уступила напору пиктов[10] с севера, скоттов из Гибернии[11] и подвергалась набегам германцев, осаждавших «саксонский берег» с юго-востока. Римскую Галлию сотрясала «орда орд», перешедшая замерзший Рейн зимой 406/07 года. Боевые отряды вандалов, аланов и свевов разорили Аквитанскую Галлию на юге и, перебравшись через горы, хлынули в Иберию. Следующая волна, включая гуннов, повторяя маршрут вестготов, двинулась в бассейн Дуная. Вождь готов, ставший преемником Алариха, заключил сделку с императорским Римом. Атаульф – «Благородный волк» – согласился уйти из Италии и выгнать других варваров из Галлии и Испании. Его единственным условием было – чтобы он смог вернуть себе статус имперского foederatus – союзника, которого когда-то имел Аларих. По словам современника, историка Паулюса Оросиуса, «Декларация» Атаульфа весьма интересна:

«Когда-то я мечтал, – сказал он, – уничтожить даже название „Рим“; воздвигнуть на его руинах владение готов и, подобно Августу, обрести бессмертную славу основателя новой империи. Но с опытом [однако] я постепенно убедился, что законы жизненно необходимы… что свирепый неукротимый дух готов не способен выносить спасительный гнет… гражданской власти… теперь мое искреннее желание, чтобы грядущие века с благодарностью признали заслуги чужака, который использовал готский меч, чтобы не разрушать, а восстановить и сохранить благополучие Римской империи».

Десятилетия, последовавшие за смертью Алариха, были полны конфликтов не только между вестготами и их соперниками, но и между ведущими вестготскими семьями. Атаульф вывел своих людей из Италии в Южную Галлию и Испанию, где они атаковали вандалов, аланов и свевов. Одновременно с этим притихшая вражда между династией самого Алариха и соперничавшим с ней семейством Амальфингов разгорелась с новой силой. В 415 году Атаульф, который женился на взятой в плен Галле Плацидии, был убит вместе со своими детьми в своем дворце в Барселоне. Та же участь постигла его непосредственного преемника Сидерикса – «короля на пять дней». Очередным лидером стал храбрый воин и проницательный дипломат Валлия, которого иногда называют внебрачным сыном Алариха. Именно Валлия заключил важнейшее соглашение, согласно которому вестготы вернули себе статус союзников империи и получили право на постоянное жительство в Римской Аквитании.

Таким образом, королевство Тулуза появилось на свет в качестве зависимого, но автономного субгосударства империи. Оно заняло одну из трех частей, на которые традиционно делилась Галлия, и управлялось вождями племени в соответствии со стандартными правилами имперского hospitalitas[12]. Согласно декрету императора Гонория от 418 года, вестготы получили во владение свою новую столицу Палладия Тулуза (современная Тулуза). После Валлии до конца века вестготами правили пять королей: Теодорих I, Торисмунд, Теодорих II, Эйрих и Аларих II. Теодорих I и Аларих II пали в бою. Торисмунд и Теодорих II были убиты. Эйрих, младший брат Торисмунда и Теодориха II, вывел королевство на вершину богатства и могущества.

Аквитанию вестготы получили после долгого периода волнений и, по-видимому, не встретили серьезного сопротивления. Галло-римская знать, когда-то присоединившаяся к мятежной Галльской империи, не отличалась покорностью. Однако новые хозяева оказались ревностными подражателями римским идеалам, и ощущение сильной власти не вызывало недовольства. Вестготские

Римский город Тулуза, построенный на равнине у подножия холма с древней кельтской крепостью, был назван императором Домицианом Палладией в честь богини Афины Паллады, покровительницы искусств. Окруженный стенами времен Августа, он был оборудован всем необходимым – акведуками, театрами, банями и сложной системой канализации – и обслуживал стратегическую Аквитанскую дорогу, протянувшуюся через Южную Галлию от Средиземного моря до Атлантики. Начиная с IV века город являлся активным центром христианства в империи и резиденцией епископа. В 257 году в Тулузе принял мученическую смерть один из первых галльских проповедников – святой Сатурнин, которого протащили по улицам, привязав к дикому быку. Базилика, где хранились его реликвии, являлась главным центром никейских богослужений. Главной церковью ариан была церковь Нотр-Дам-де-ла-Дорад, основанная в середине V века в здании бывшего храма Аполлона.

В действительности Аквитания имеет долгую традицию страстных религиозных споров. Святой Иларий из Пуатье (300–368) получил прозвище Malleus Arianorum – Молот ариан. Святой Экспирий (ум. 410), епископ Тулузы, известен тем, что получил письмо от папы Иннокентия I, в котором был установлен канон Священного Писания. Священник по имени Вигилантий (ок. 400), напротив, считался дерзким диссидентом, проклинавшим суеверный культ святых и реликвий. Святой Проспер Аквитанский (390–455) – историк, ученик святого Августина, являлся первым продолжателем универсального Хроникона[13] Иеронима. Святой Рустик Нарбоннский (ум. 461), поборник того, что позднее стало называться католицизмом, боролся как с новой несторианской ересью, так и со старым арианством своих вестготских хозяев.

Как только власть вестготов была установлена, королевство начало быстро расширяться. Почти каждое десятилетие V века отмечались новые приобретения. Завоевание Нарбо-Марциуса (Нарбонны) в 436 году открыло прямой доступ к Средиземноморью. За этим последовала вся Септимания, полученная в дар от имперских властей. После вторжения гуннов в середине века вестготы ушли на север, далеко за Луару, и в 470 году хлынули в Центральную Галлию, захватив и Цивитас-Туронум (Тур), и Аверну (Клермон). После этого они завладели Арелатом (Арлем) и Массилией (Марселем) и в ходе завоевательного похода в Иберию достигли Геркулесовых Столбов (Гибралтара). С 474 года в качестве наместника короля с титулом dux hispaniarum в Иберии правил находившийся на службе вестготов римлянин по имени Винцентий. К началу следующего века они контролировали крупнейшее из всех государств на постримском Западе и, казалось, были готовы стать главными среди хищников, растерзавших империю.

Теодориху I, или Теодориду (пр. 419–451 гг.), посчастливилось иметь много сыновей и дочерей, которых он использовал для создания сложной сети династических союзов. Но больше всего он запомнился современным ему летописцам и более поздним историкам той доблестью, которую проявил, отражая нападение гуннов Аттилы. Он погиб как верный союзник римского генерала Флавия Аэция, когда в июне 451 года во главе своих воинов участвовал в кровавой битве на Каталаунских полях, которая спасла Галлию от самой грозной степной конницы. Его преемниками стали по очереди его сыновья.

Согласно Гиббону, Торисмунд (пр. 451–453 гг.) сыграл ключевую роль в том, что сражение, где погиб его отец, закончилось победой. Он держал свои войска в резерве на соседних высотах, а затем ринулся вниз и выбил гуннов с поля битвы. Однако победа не принесла Торисмунду наград. В 453 году он, не успев консолидировать власть в своих руках, был убит собственным братом Теодорихом якобы за то, что угрожал разорвать союз с римлянами.

Теодорих II (пр. 453–456 гг.) оживил историческую хронику отчасти благодаря имени своей жены, королевы Педауко, что означает Гусиная лапка, отчасти благодаря редкому описанию очевидца, которое приводит латинский автор Сидоний Аполлинарий (432–488), в то время епископ Аверны и, следовательно, подданный вестготов. В одном из своих писем он так отвечает на просьбу друга подробно описать их короля:

«Что ж, он человек, о котором стоит знать… Он хорошо сложен, ростом выше среднего, но не великан. У него круглая голова и кудрявые волосы, отброшенные назад… На его напряженной шее нет никаких уродливых узлов. Брови густые, дугой. Когда веки опущены, ресницы доходят почти до середины щек. По обычаю его расы, уши сверху прикрыты свисающими локонами. Нос изящный, орлиный, губы тонкие и не [слишком] растянутые. Каждый день ему постригают волосы, растущие из ноздрей… и цирюльник тщательно убирает густую растительность на нижней части лица. Его подбородок, горло и шея полные, но не жирные, как и все его лицо… они часто краснеют, но не от смущения и не от злости. Плечи у него гладкие, руки крепкие и сильные, кисти широкие. Грудь выпуклая, талия хорошо выраженная. Позвоночник, разделяющий широкую спину, не выступает, видны упругие контуры ребер и выступающие по бокам мышцы, полные силы. Его бедра словно сделаны из твердого рога, коленные суставы крепкие и мужественные, а сами колени красивые и гладкие, как ни у кого в мире. Ногу поддерживает крепкая лодыжка, а ступня кажется маленькой для таких могучих конечностей.

С рассветом он с маленькой свитой едет к своим священникам на службу. Молится усердно, но… в его молении можно заподозрить скорее привычку, чем благочестие. Остальную часть утра занимают… государственные дела. Возле королевского трона стоит вооруженная знать… а у порога толпится стража, одетая в шкуры… Король принимает иностранных послов. Он выслушивает их, а сам говорит мало… но ускоряет решение неотложных дел. Наступает второй час; он встает с трона и идет осматривать свою сокровищницу или конюшню».

Епископ, очевидно, большой почитатель короля, с энтузиазмом отнесся к своей задаче:

«Если на этот день намечена охота, он участвует в ней, но никогда не держит лук при себе, считая это ниже королевского сана. Если ему предназначается какая-нибудь птица или зверь, он заводит руку за спину и берет у пажа лук с ненатянутой тетивой… Сначала спрашивает вас, кого ему подстрелить, вы выбираете, и он стреляет. Если ему случится промахнуться… то виной тому ваше зрение, а не мастерство лучника.

Царствование Теодориха II окончилось неудачно из-за превратностей имперской политики. В 455 году в Тулузу прибыл недавно назначенный римский командующий в Галлии Эпархий Авит. Во время его визита пришло известие, что Рим во второй раз разграблен вандалами, и Теодорих, воспользовавшись этой возможностью, провозгласил Авита императором. Затем начал первое вторжение вестготов в Иберию, оправдывая свои действия возвращением земель империи. Однако его объяснения не убедили следующего императора, Майориана, которого Гиббон называет обладателем «великого героического характера» и который на короткое время решительно восстановил в Галлии императорскую власть.

Младший брат Теодориха Эйрик (Эварик, Эрвиг, пр. 466–484) захватил власть в разгар военных конфликтов, участниками которых были не только вестготы и римские императорские силы, но и фракции самих вестготов. Он убил своего брата, разбил неистового кельтского вождя Риотамуса, перешел Пиренеи и поселил в своих землях отряд остготских наемников. Будучи законодателем и военачальником, он оказался самой разносторонней личностью в своем семействе. Эйрих знал латынь, но обычно разговаривал с иностранными посланниками на готском языке через переводчика. Арианские службы в королевской часовне тоже велись на готском. Эйрих расширил свои владения на всю Иберию. Codex Euricianus 471 года стал первой в постримском мире попыткой представить свод германских законов в письменном виде. Это было знаком политической зрелости. В 476 году Эйрих убедил предпоследнего императора Западной Римской империи Юлия Непота отказаться даже от номинального римского сюзеренитета над землями вестготов. Еще до его смерти Западная Римская империя окончательно рухнула, и королевство Тулузское осталось осиротевшим, но суверенным.

Благодаря тщательному исследованию развитие вестготского королевства в V веке хорошо известно. На первом этапе оно стремилось подражать всем формам римской юридической практики и латинским титулам. На среднем – Reges Gothorum[14] стали считать себя чем-то большим, чем просто foederati[15]. На последнем этапе они как преемники империи решили, что ничем не хуже любого римского императора. За те же десятилетия высший слой вестготского общества, оптиматы, постепенно утратил свое влияние. Германская традиция подчеркивала равенство всех воинов. Постримская монархия подчеркивала иерархию и королевское достоинство.

С легкой руки франкского летописца Григория Турского (534–594) имя Эйриха оказалось запятнано клеймом гонителя католиков. Инсинуация была несправедливой. Несколько недовольных клириков, таких как епископ Квинктиан из Цивитас Рутенорума (Родеза), действительно были отправлены в изгнание. Однако ничего сравнимого с жестокими преследованиями, которые учинили вандалы-ариане в Северной Африке, не происходило.

Вскоре после смерти Эйриха и последнего из западных императоров Ромула Августа Флавий Теодорих, он же Теодорих Остгот, исполнил указания Византии и двинулся в Италию, чтобы вернуть достояние империи. В 488 году он с огромной армией перешел Альпы, разогнал защитников постримского порядка и после трехлетней осады Равенны убил голыми руками их лидера Одоакра. Призвав на помощь своих кузенов вестготов, он захватил итальянский полуостров от края до края и взял себе титул вице-императора. Вскоре подкрепленное военной и культурной мощью и большими морскими силами Византии его остготское королевство с центром в Равенне стало угрожать затмить своих соседей и соперников. Помимо вестготского королевства Тулуза, оно граничило с [вторым] королевством бургундов, недавно созданным в долине Роны.

Сын Эйриха Аларих II, унаследовавший трон в 484 году еще мальчиком, был восьмым в королевском роду. Он потратил много сил, стараясь умиротворить как соседей, так и своих подданных. Его самым большим достижением стала подготовкаBreviarum Alarici– сильно усовершенствованного свода римского права. Перед тем как быть обнародованным в 506 году, этот труд, в котором законы интерпретировались и обобщались, был одобрен комиссией из представителей знати и духовенства. Его текст являлся правовым стандартом постримской Галлии вплоть до XI века. Кроме того, Аларих добился расположения остготов. Он женился на дочери Теодориха, и в этом браке родился мальчик, что открывало перспективу создания огромной панготской федерации.

Однако затем Алариха настигла расплата в лице короля франков Хлодвига, который с 480-х годов начал расширять свои владения из Рейнланда в Галлию и уже активно теснил бургундов. Хлодвиг был неофитом-католиком с безграничными амбициями и тем самым правителем, кому с наибольшей вероятностью мог угрожать союз готов. В 497 году он совместно с бретонами атаковал западное побережье Аквитании и быстро захватил порт Бурдигала (Бордо). Через некоторое время он одержал сокрушительную победу над своими соседями алеманнами и почувствовал, что достаточно свободен, чтобы обратить свое внимание на юг. Инстинкт подсказывал Алариху избегать конфронтации. Раньше он уже передал Хлодвигу беглого франка Сиагрия, посмевшего бросить вызов королю. Григорий Турский сообщает, что Аларих настоял поехать в Амбациенсис (Амбуаз), где предложил Хлодвигу встретиться на острове на реке Луара и поговорить один на один: «Когда Аларих, король готов, увидел, как Хлодвиг непрерывно завоевывает все новые земли, то отправил к нему делегатов со словами: „Если мой брат согласен, я предлагаю, чтобы мы провели беседу вместе под покровительством Бога“. И когда Хлодвиг не ответил, Аларих все равно пошел к нему навстречу, и они разговаривали, ели и пили и расстались мирно».

Но, как оказалось, умиротворить Хлодвига было не так просто. Вступив недавно посредством брака в союз с бургундами, а также с византийским императором, который пожаловал

Король Хлодвиг обратился к своим воинам: «Мне больно, что эти ариане удерживают такую большую часть Галлии. Выступим же вперед с божьей помощью и подчиним их нашей власти…» Итак, армия двинулась [из Тура] в направлении Пуатье… Дойдя до реки Виженна [Вьенна], разлившейся из-за дождей, франки не знали, как переправиться, пока не появилась огромная лань и не показала им, как можно перейти реку вброд… Разбив палатку на холме близ Пуатье, король увидел дым, поднимающийся из церкви Святого Илэра, и воспринял это как знамение: ему суждено одержать победу над еретиками.

Сцена роковой битвы определилась:

«И Хлодвиг вступил в схватку с Аларихом, королем готов, на равнине при Вуйе [на Богладском поле], в трех лигах от города. По своему обыкновению, готы притворились, что бегут. Но Хлодвиг убил Алариха собственной рукой, а сам избежал [засады], благодаря прочности своего нагрудника и скорости своего коня».

Таким образом, исход был неоспорим (и у вуглазьенов определенно есть подтверждение происхождения их имени).

За несколько часов власть вестготов в Галлии оказалась повержена. А франки двинулись дальше. Некоторые из них перешли центральный горный массив, чтобы захватить земли вплоть до бургундской границы. Хлодвиг направился в Бурдигалу, где провел зиму, и следующей весной разграбил Тулузу. Часть оставшихся сил Алариха закрепилась на позиции в Нарбонне, но большинство отступило к Пиренеям. Сердце своего королевства в Галлии они покинули. С того времени вестготы правили только в Иберии, сохранив там свое господство вплоть до прихода мавров, случившегося спустя два столетия.

Существуют самые разные объяснения победы франков. Версия победителей, изложенная Григорием Турским, подчеркивает руку католического Бога, который помог своим католическим воинам. Даже Эдвард Гиббон выделял роль религии, творчески отведя галло-римской знати роль католической пятой колонны. Однако позже его аргументы стали оспаривать. Более правдоподобными кажутся его рассуждения о переменчивой судьбе войны. «Власть Фортуны такова (если мы по-прежнему можем скрывать наше невежество под этим популярным названием), – возвышенно писал Гиббон, – что предвидеть события войны почти так же трудно, как объяснить ее последствия».

Теодорих Остгот еще в течение десяти или более лет продолжал лелеять свои панготские мечты. Он стал опекуном своего внука, юного наследника Алариха II Амалариха, и номинальным сюзереном «империи», которая, как предполагалось, зарождается на территории, простиравшейся от Альп до Атлантики. Однако опора его собственной власти разрушалась. Он не мог поддерживать порядок в Италии, не говоря уже о том, чтобы бросить вызов франкам в Галлии или оказать помощь вестготам в Испании. А для римских императоров Константинополя настал момент начать очередное стратегическое наступление. Вскоре после смерти Теодориха в 526 году император Юстиниан приготовился лично вести свои легионы на Запад. До конца VI века, пока потомки Алариха укрепляли свое влияние в Иберии, имперские войска оставались в Италии, в то время как преемники короля франков Хлодвига взвалили на свои плечи долгую задачу превращения Галлии во Франкию, а Франкию – во Францию.

III

Несмотря на то что вестготское королевство Тулуза существовало на обширной территории в течение 89 лет, материальные доказательства его существования минимальны.

Археологические раскопки не дали почти ничего. До наших дней дошел один золотой solidus Алариха II. На большинстве монет из вестготской Тулузы видны римские надписи. Несколько сотен мраморных саркофагов этого периода не имеют никаких опознавательных знаков. Почти все, что нам известно, почерпнуто из фрагментарных письменных источников. Даже место битвы вестготов с Хлодвигом определено не совсем точно. Одна группа любителей древностей отождествляет Богладское поле с Вуйе, другая настаивает, что оно было расположено вблизи деревни Вулон. Среди многочисленных мероприятий «Наследия» Тулузы и Аквитании нет почти никаких упоминаний о вестготах. И лишь недавно была составлена всеобъемлющая библиография, способная помочь ученым собрать всю картину воедино.

Церковь Nostra Domina Daurata – Нотр-Дам-де-ла-Дорад, происхождение которой связано с вестготами, была полностью снесена в 1761 году, чтобы освободить место для строительства речных набережных Тулузы. В ней хранилась святыня – черная Мадонна. Но оригинальная икона была украдена в XV веке, а ее первая копия сожжена революционерами в 1799 году. Сохранились отметины, оставленные раннесредневековой восьмиугольной часовней, облицованной мраморными колоннами и золотой мозаикой. Современная базилика, как и кафедральный собор Святого Сатурнина, полностью новые.

К счастью, кое-что сохранили карты и музеи. Так, считается, что группа топонимов с суффиксом – ens, например Douzens, Pezens и Sauzens – все они находятся в департаменте Од, имеет вестготское происхождение. Деревня Дьёпенталь (Тарн-и-Гаронна) имеет единственное чисто вестготское название: diup означает «глубокий», а dal – «долина». Некоторые скромные образцы бронзовых изделий, брошей с орлами и стеклянной посуды классифицируются таким же образом, благодаря сходству с находками в бывших дунайских провинциях Рима. А по дороге между Нарбонной и Каркассоном можно увидеть внушительную гору Алариха, похожую на спину кита. Местные источники сообщают, что ее название имеет отношение к фортификационным сооружениям времен царствования Атаульфа и что, согласно устоявшемуся мифу, она является местом упокоения последнего короля Тулузы. Гора хранит руины средневекового монастыря Сен-Пьер д'Аларик, а на ее северных склонах располагается зарегистрированный винодельческий регион, который производит марочные вина.

В наши дни источниками ряда новых предположений относительно вестготского прошлого Южной Франции неожиданно стали невероятные легенды, исторические романы и, в частности, одна маленькая деревня, затерянная у подножия Пиренеев, – Ренн-ле-Шато, окруженная стеной на вершине холма в исторической области Разес и состоящая из двадцати домов, церкви и средневекового замка. Деревня может похвастаться прекрасными видами на долину Вал-де-Кулер и соседством со «священной горой» Бугараш – местом, откуда началось «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна. В XIX веке она получила известность как местонахождение древнего города Реде, который вестготы, изгнанные из находящейся не так далеко Тулузы, превратили в неприступную крепость. Как утверждалось, каменные колонны приходской церкви имеют вестготское происхождение, а слухи о спрятанных сокровищах сильно добавили популярности этому месту.

В 1885 году приход перешел в руки незаурядного, если не сказать – печально известного викария, отца Беренжера Соньера (1852–1917). Вместе со своим соседом и коллегой аббатом Буде из близлежащего Ренн-ле-Бена, автором весьма эксцентричного сочинения о древних кельтских языках, отец Соньер занимался не только историей, но и оккультизмом. Он утверждал, что во время ремонта

Справедливости ради следует сказать, что вестготы были лишь одним из множества других персонажей фантастической исторической смеси, которая циркулировала после смерти отца Соньера. Они обитали в ней в компании катаров, тамплиеров, розенкрейцеров, тайного Приората Сиона и самого Святого Грааля. «Код да Винчи» Дэна Брауна – лишь одна из дюжины книг, вскормленных этими таинственными историями. В зависимости от вкуса тайные сокровища Реде описывают по-разному: и как «драгоценности вестготов», вывезенные из Рима или из Тулузы, и как «иерусалимский клад», привезенный вестготами из Византии. Связь с так называемой «родословной Христа» держится на еще более надуманных предположениях, а именно на том, будто святая Мария Магдалина приехала в Южную Галлию и ее потомки вступили в брачные союзы с представителями местных вестготских семей.

Однако, несмотря на старания обитателей Вуйе и Ренн – не путать с Ренн-ле-Бен, – современная французская нация так и не прониклась симпатией к вестготам. Их след гораздо заметней в Испании, чем в стране, где зародилась их государственность. Впрочем, этого и следовало ожидать. После отступления из Аквитании вестготы утвердились в качестве доминирующего элемента в Иберии. Их второе государство, королевство Толедо, просуществовало вдвое дольше, чем королевство Тулуза, и глубоко проникло в современное испанское сознание. Вестготские короли, включая монархов Тулузы, увековечены статуями в Мадриде, но не в Тулузе.

Таким образом, чтобы воссоздать утерянную вестготскую культуру аквитанской эпохи, нужно разработать некий творческий метод. Например, можно попытаться двигаться в обратном направлении от известных реалий вестготской Испании. В конце концов религиозные и художественные практики, которые вестготы могли унести с собой из Аквитании, являлись доминирующими в некоторых частях Иберии до конца VI века. Так, готская речь, которую Сидоний слышал в Тулузе, сохранялась в Толедо до VII века, а политическая культура вестготов, впервые зафиксированная Эйрихом, продолжала развиваться вплоть до VIII века. Конечно, здесь нужна большая осторожность. Не все, что носит ярлык вестготского, как, например, вестготское пение или вестготское письмо, в действительности имеет вестготское происхождение. А культурная почва Иберии, на которую были перенесены вестготские обычаи, хотя и подверглась сильному влиянию Рима, не была идентична почве галльской Аквитании.

Тем не менее есть несколько направлений для работы. В церковной архитектуре изысканная простота вестготской церкви Сан-Педро-де-ла-Нава в Саморе вполне могла иметь параллели в постримской Галлии. Ее сохранившиеся подковообразные арки и туннельные своды, очевидно, вдохновлены чем-то существовавшим ранее. Символы и стиль вестготского религиозного искусства имеют византийские корни и тоже могли пройти через Тулузу. Влияние готского языка на коренное население, хотя и ограниченное, было примерно одинаковым по обе стороны Пиренеев. Такие слова, как suppa (суп) или bank (скамья), принадлежат к длинному списку германизмов, вошедших в неолатинские языки. И поскольку молитвы, выученные в детстве, помнятся дольше всего, мы можем с полным основанием предположить, что готская форма молитвы «Отче наш», которую читали на каждом этапе путешествия вестготов от Дуная до Дуэро, также благоговейно читалась и в церкви Ностра Домина Даурата.

* * *

Судьба королевства Тулуза, естественно, наводит на размышления об «альтернативной истории». Что было бы, если бы Хлодвиг проиграл, а вестготы победили? Вестготы вполне могли это сделать. Такая альтернатива вполне возможна, и она открывает перспективу нереализованного будущего. Накануне битвы при Вуйе франки, вероятно, контролировали треть постримской Галлии. Ариане-вестготы расширяли свои владения в Иберии и Южной Галлии и имели тесные связи с остготами в Италии. Епископ Рима не имел особого положения по сравнению с другими пятью патриархами христианского мира, а большая часть Европы оставалась языческой. Если бы Аларих II победил Хлодвига, то вполне реально представить Западную Европу под властью панготской федерации, в то время как ослабленная римская[16] церковь отступила бы под обоюдным напором арианства и византийского православия. В этом случае Франция могла бы так и не родиться. Или могла бы зародиться где-то в другом месте и развиваться каким-то иным образом. Будущая власть папства, которую продвигали франки, могла бы не возникнуть. Все возможно. Ничто не может быть предсказано в точности.

Однако нескончаемым альтернативным сценариям, которые существуют на каждом этапе истории, не стоит уделять слишком много внимания. Прошлое – это не настольная игра, в которую можно играть и по желанию переигрывать. Что случилось, то случилось. Что не случилось, того не случилось. Франк Хлодвиг убил вестгота Алариха. И это франки изгнали вестготов, а не наоборот. Поэтому утверждение, что «история Франции началась в Вуйе», имеет право на существование.

История «постримских сумерек» и без того достаточно сложна. Историки должны учитывать огромное разнообразие «варваров» и, как следствие, богатый мультикультурный и мультиэтнический букет, возникший в результате их смешения с исконным населением. При их взаимодействии имело место множество неожиданных изгибов и поворотов. И здесь прежде всего следует иметь в виду, что временные рамки огромны. Промежуток между крахом Западной Римской империи в 476 году и появлением узнаваемых современных государств, таких как Франция или Англия, составляет как минимум пятьсот лет. Таким образом, «постримские сумерки» длились вдвое дольше, чем сама Западная Римская империя.

В этом отношении вестготы могут служить примером для понимания всей «варварской Европы» в целом. Их пребывание в Аквитании было всего лишь одной из остановок на очень длинном пути. Как и их сородичи, остготы и лангобарды, а также их временные соседи бургундцы, принадлежали к этнической и языковой подгруппе, которая полностью вымерла. Их язык и обычаи не были близки языку франков, ставшему прародителем современных голландского и фламандского языков и катализатором преобразования галло-римской латыни в старофранцузский. Маловероятно, что в Амбуазе Аларих II смог бы разговаривать с Хлодвигом, не используя латынь или переводчика. Более того, на своем пути вестготы, несомненно, сталкивались со многими другими «варварами» и по ходу дела «загрязняли» свой язык, культуру и генофонд. Среди них вандалы относились к восточногерманским племенам, свевы, или швабы, – к центральногерманским, гунны были тюрками, а аланы имели иранское происхождение (как современные осетины).

Создание коллективной памяти играет с ней много недобрых шуток.

Исторической памяти чужда беспристрастность. Вестготы, должно быть, это понимали. Следуя своей мудрости, они хоронили своих вождей согласно традиции, которая чтила мертвых, но не оставляла следов. Гробница «Правителя всего» Алариха I была смыта морскими песками задолго до того, как его потомки основали королевство Тулуза. И никто, кроме случайного немецкого романтика, не удосужился вспомнить об этом:

Nächtlich am Busento lispeln

Bei Cosenza dumpfe Lieder.

Aus den Wassern schallt es Antwort

Und in Wirbeln klingt es wieder.

(Гласу песни погребальной,

гласу песни, горя полной,

Вторит ветер близ Бузенто,

вторят, всхлипывая, волны.)[17]

Глава 2

Алт-Клуд

Королевство Скалы

V–XII вв.

Скала Дамбартон не входит в число главных британских исторических достопримечательностей. Вы не найдете ее в списке пятидесяти мест Британии, достойных посещения в первую очередь. Она не относится к той лиге, в которой числятся Стоунхендж, Хемптон-Корт или ее знаменитые шотландские соседи Стерлинг и Эдинбург. Если люди и знают о ней, то считают ее не более чем эффектным местным объектом.

И все же скромный Дамбартон – это одно из мест, которые способны вызвать в воображении образ того, что было, так резко контрастирующий с тем, что есть. Прошлое – это не просто чужая страна, о существовании которой мы знали лишь наполовину. Оно таит в себе еще одну скрытую страну, а за ней еще и еще одну, как в наборе русских матрешек, где в больших скрываются меньшие. Конечно, внешний облик не является надежным проводником к тому, что лежит под ним. В нашем случае он демонстрирует нам страну, которую мы знаем как Шотландию. Другая страна под названием Англия лежит за границами. Но Дамбартон манит нас в мир, расцвет которого пришелся на то время, когда люди еще не придумали ни Англию, ни Шотландию.

Геологически Дамбартон-Рок – это всего лишь сохранившаяся сердцевина доисторического вулкана, внешний конус которого за долгое время был размыт многовековой эрозией. Со времени последнего ледникового периода она выступает на северном берегу залива Ферт-оф-Клайд в том месте, где в него впадает текущая с Хайленда река Левен. Стратегически Скала имела огромное значение. На протяжении столетий она доминировала над заливом, охраняя ворота в сердце страны. Она сдерживала захватчиков и чужаков, пытавшихся плыть вверх по реке из Ирландского моря, и служила укрытием для тех, кто ждал попутного ветра или отлива, чтобы спуститься вниз по течению к океану. К югу, на противоположном берегу залива, расположились города Пейсли, Гринок и Гурок; в первом находится великолепное средневековое аббатство. Восточней раскинулся промышленный Клайдбанк, а за ним – великий город Глазго. На севере возвышаются холмы Килпатрик и «такие красивые берега озера Лох-Ломонд». На западе, где залив Ферт, расширяясь, образует внушительное устье, в поле зрения появляются большие и маленькие острова: Бьют, Арран и Эйлса-Крейг, а в далекой дымке – пустынный Малл-оф-Кинтайр. Казалось бы, что может быть более шотландским?

Лучше всего расположение Дамбартон-Рока можно оценить с воздуха, когда приземляешься в аэропорту Глазго. Основной маршрут самолетов идет с севера над зелеными, поросшими папоротником холмами к месту на Клайде, где заканчивается узкий поток и начинается залив Ферт. Глядя из правого иллюминатора самолета, вы видите современный подвесной мост Клайд и наслаждаетесь панорамой воды, мерцающей за его пределами. Особенно хорош этот вид в погожий летний вечер, когда красное сияние заката очерчивает далекие озера и острова. Широкое пространство залива Ферт сияет серебром, и две вершины Скалы выделяются на светлом фоне как пара египетских пирамид.

Ферт-оф-Клайд является заливом. Как и во всех заливах и эстуариях западного побережья Британии, в нем в течение каждых двадцати шести часов наблюдаются два прилива и два отлива, и это движение не прекращалось с тех пор, как океан впервые вторгся в эту часть Европы. Когда-то, в эпоху железного века, на вершине Скалы стоял форт, и на протяжении тысячелетий часовые наблюдали за процессиями кораклов, лодок и боевых кораблей, приплывавших туда на волне прилива и отплывавших на отливе. В поздние римские времена они могли предупреждать о приближении пиратов из Гибернии, которых римляне называли Scotti, в IX веке в благоговейном страхе смотреть на грозные флотилии викингов. В более поздние времена они могли видеть военные корабли и торговые суда, составлявшие мощь Британской империи, и величественные лайнеры, выходящие в Атлантику.

Неудивительно, что город, возникший под сенью Скалы, большую часть своей жизни существовал за счет кораблестроения. Сама по себе верфь в Дамбартоне была слишком мала, чтобы вместить большие океанские лайнеры, которые строились в соседнем Клайдбанке, вместо этого она специализировалась на более мелких пароходах и колесных лодках, курсировавших по Клайду. Именно здесь в 1812 году стартовало европейское коммерческое пароходное сообщение, когда первая «Комета» отправилась из Глазго в Гринок. В последующие десятилетия обслуживание распространилось не только на все гавани залива Ферт, но и на порты до Обана и Сторновея. Позднее красно-бело-черные трубы пароходов, почтовых судов и паромов компании Дэвида Макбрейна появлялись повсюду и привлекали миллионы туристов и путешественников. Компания, ставшая преемницей Caledonian-MacBrayne, по-прежнему является заметным элементом местной жизни. Существует поговорка: «Земля и все, что на ней, принадлежит Господу, но Хайленд и острова принадлежат Макбрейну».

Промышленное развитие распространилось по долине Левен на протяжение пяти речных миль, разделяющих Дамбартон и Баллок, стоящий на озере Лох-Ломонд. На фабриках Александрии, Джеймстауна и Бонхилла возникли красильни, типографии и литейные цеха, а рабочие из долины Левен получили в Дамбартоне прозвище «джили», потому что, пока местные ходили домой на обед, они ели во дворе свои «джили» – сэндвичи с джемом.

Чтобы отыскать исторические и географические ориентиры, нет лучшего способа, чем отправиться на пароходе по заливу Ферт. Даже короткая поездка из залива Уэмисс в Ротсей на острове Бьют или из

Этот пейзаж навсегда связан с именем Гарри Лодера (1870–1950), одного из самых известных артистов начала XX века и, по общему признанию, первого звездного певца, продавшего миллион пластинок. Лодер исполнял популярные сентиментальные песни с сильным шотландским акцентом, разрушая все классовые барьеры своим уникальным сочетанием стоицизма и нежности. Песни принесли ему состояние, на которое он построил себе особняк в Лодервейле около Дануна. Его многочисленные вояжи в Соединенные Штаты неизменно начинались с поездки пароходом по заливу Ферт из Дануна до пирса Принсес в Гриноке.

Бродить в сумерках по красивым берегам Клайда,

Бродить в сумерках с моей девочкой рядом.

Когда солнце уходит на покой, это время, которое я люблю больше всего.

О, как чудесно бродить в сумерках.

Посетив замок Дамбартон, вы узнаете некоторые из старых историй. Это есть во всех местных путеводителях и веб-сайтах:

«Замок Дамбартон возвышается над рекой Левен в том месте, где она впадает в Клайд, и является самым известным старинным зданием города. Стоящий на Скале, на высоте 240 футов… он представляет собой наиболее заметный ориентир в заливе Клайд. Скала… была укреплена еще в доисторические времена, а замок являлся королевской крепостью задолго до того, как город стал королевским. Владение этим замком не раз [переходило] от шотландцев к англичанам и обратно. Весьма известный во время войн за независимость, он недолгое время использовался как место заточения Уоллеса после его пленения. Именно отсюда королева Шотландии Мария в целях безопасности была отправлена во Францию. Когда она потерпела свое последнее поражение при Лэнгсайде, то пыталась добраться до замка Дамбартон».

Уильям Уоллес – Храброе Сердце и Мария Стюарт, – эти два имени из шотландской истории известны почти всем.

При более близком рассмотрении вершина Скалы – это две вершины, разделенные глубокой пропастью: Белая Башня имеет высоту 240 футов, она немного выше, чем Клюв. Самым древним сохранившимся сооружением является каменная арка XIV века, откуда на вершину ведет лестница из 308 ступеней. Внизу в доме губернатора XVIII века находится небольшой музей. Здесь от приятного молодого гида вы можете узнать, что старейший английский историк Беда Достопочтенный писал об укрепленном городе под названием Алклуит, Скала на берегу Клайда, а также что вместе с замком Дандональд в Эйршире Дамбартон когда-то был главной монаршей крепостью королевства Стратклайд. «В 870 году на нас напали викинги», – сообщает нам гид. На вопрос, кто такие «мы», она с улыбкой отвечает: «Я местная девушка, я из пиктов».

Вид с вершины Белой Башни – настоящая награда для туристов. Внизу расположен современный город, по которому снуют похожие на муравьев люди. Находящийся в полудюжине миль Глазго окутан туманом. Но на западе влажный воздух улучшает видимость, как увеличительное стекло, и Ферт кажется гигантской вытянутой рукой, пальцы которой указывают на Гарелох и Лох-Лонг справа, Холи-Лох в центре и холмы Арран и Аргайл на горизонте. Вдалеке на севере возвышаются сине-серые вершины Бен-Ломонд и Бен-Осс. За рекой лежат покрытые соснами склоны Гленнифер-Брейс в Ренфрушире и Хилл-оф-Стейк; на левом переднем плане – взлетно-посадочные полосы аэропорта.

Холи-Лох – название, которое часто попадало в заголовки газет в 1960-х и 1970-х годах. Это самое маленькое из морских озер залива Ферт, всего две или три мили в длину. Но оно представляет собой идеально защищенную гавань. Более 30 лет он был местом расположения базы подводных лодок ВМС США и местом проведения сопутствующих им демонстраций кампании за ядерное разоружение. Это место, официально и эвфемистически обозначенное как Refit Site One, служило базой подводного флота SUBRON–14, которому было поручено патрулирование Атлантики. Там находился плавучий док, тендер-эсминец, флотилия буксиров и барж и до десяти подлодок с баллистическими ракетами класса «Полярис/Посейдон» на борту. Когда подводные гиганты выскальзывали из дока и входили в залив, перископ капитана видел скалу примерно в 20 милях вверх по течению. Позже гавань снова стала принадлежать Королевскому военно-морскому флоту.

В постиндустриальную эпоху Дамбартон начал бороться за выживание. Его судостроительное процветание закончилось в 1960-х годах. Причал был забетонирован, чтобы создать автостоянку, а супермаркеты заполнили пространство, которое когда-то использовалось гигантскими складами. В некоторых путеводителях по Шотландии город даже не упоминается. По долине реки Левен промышленный спад ударил раньше. Там многие фабрики закрылись еще до 1939 года. Постоянная безработица породила радикальную политику, и эпитет «маленькая Москва» был придуман под стать соседнему «красному Клайдсайду». В 1950-х годах этот захудалый район использовался в нескольких крупнейших проектах Глазго по расселению избыточного населения. Лет сорок-пятьдесят спустя огромные обветшалые поместья, такие как Милл-оф-Холдейн в Ист-Баллоке, стали ареной столь же масштабных кампаний по городскому обновлению.

Однако, когда один из ведущих шотландских производителей виски переехал в Дамбартон, чтобы нанять безработных докеров, началось позитивное развитие. George Ballantine's Finest – один из самых известных и популярных сортов купажированного виски в мире. На каждой бутылке красуется гордая маркировка: «Шотландский виски, полностью выдержанный, высочайшего качества George Ballantyne & Sons, основан в 1827 году в Шотландии» и «Поставщик покойной королевы Виктории и покойного короля Эдуарда VII». В зависимости от страны назначения на бутылке также есть маркировка «Лучшее шотландское виски», или «Виски Szkocka 40 % obj.», или «Лучшее шотландское виски… Szarmazasi Orszag: Nagy Britannia (Skocia)». Внизу этикетки написано: «Разлито в Шотландии», «Продукт Шотландии» и

В начале XXI века Дамбартон действительно находится в Шотландии, а Шотландия является частью Соединенного Королевства. Но так было не всегда и, возможно, будет не всегда. Нужно только подняться на вершину Скалы и пересчитать века. Сто лет назад Клайдсайд являлся жизненно важным городом имперской агломерации, обслуживавшим промышленные предприятия империи. Двести лет назад он был центром региона Соединенного Королевства, часто называемого Северная Британия, чья шотландская идентичность угасала, а британская крепла. Триста лет назад он только что вступил в беспрецедентный конституционный союз с Англией. Четыреста лет назад им правил король, который недавно переехал в Лондон, но оставался сувереном Шотландии. Пятьсот лет назад, до битвы при Флоддене, он был частью страны, считавшей себя равной Англии. Тысячу лет назад, при короле Макбете и других, он был частью территории, где все еще доминировал гэльский язык. Тысяча пятьсот лет назад он принадлежал к Старому Северу.

Дамбартон – английское название, англизированная форма его гэльского предшественника Dun Breteann, что означает «Форт бриттов». Это, в свою очередь, указывает на людей, которые жили на Клайде задолго до прибытия англофонов и гэлов. Как ни странно, когда в 1889 году был сформирован современный Совет графства, старое написание названия возродили, чтобы придать «Данбартонширу» оттенок аутентичности. (В 1975 году этот округ был упразднен и присоединен к более крупному региону Стратклайд.)

Тем не менее названия, связанные с этой скалой, сохранившись в памяти шотландских эмигрантов, распространились по всему миру. Один Дамбартон есть в Западной Австралии, второй – в Квинсленде, третий – в Новой Зеландии, четвертый – в Нью-Брансуике, Канада. В Соединенных Штатах Дамбартонов целый легион: в Мэриленде, Вирджинии, Южной Каролине, Луизиане, Висконсине… В Вашингтоне, округ Колумбия, есть Дамбартон-Окс; в Хьюстоне, штат Техас, – Дамбартон-Вилладж. Мост через залив Сан-Франциско носит название Дамбартон. Еще есть церковь Дамбартон в Джорджтауне, округ Колумбия, школа Дамбартон в Балтиморе и колледж Дамбартон в Иллинойсе. Во время Гражданской войны в Соединенных Штатах ВМС США однажды захватили судно Конфедерации под названием «Дамбартон»; а в составе Королевского военно-морского флота есть судно охраны рыбных ресурсов под названием HMS Dumbarton Castle. Еще один Дамбартон можно найти в Нью-Хэмпшире.

Интересно, сколько жителей Дамбартона знают, как все начиналось? Возможно, им по крайней мере важно знать, что Дамбартон не всегда был второстепенным спутником современного мегаполиса. С учетом плодородных сельскохозяйственных земель соседнего Левенаха – долины Левена, изначальной родины клана Леннокс, – он являлся центром могущественного королевства, столицей обширного государства. И действительно был резиденцией королей.

В наши дни мало кто из историков говорит о «темных веках». Зная, что это определение придумано в 1330-х годах поэтом раннего Возрождения Петраркой для обозначения подразумеваемого контраста между «светом» Древнего мира и воображаемым «интеллектуальным мраком» того, что последовало за ним, они считают, что оно несправедливо. В британской истории понятие «темные века» используется редко, если не считать двух-трех столетий, которые начались с ухода римских легионов и которые печально известны отсутствием первоисточников. И именно этот период охватывает время жизни Королевства Скалы.

Как вы поняли, отличительной чертой этого периода является неясность. Поскольку связные повествования относительно этого времени можно создать лишь с огромным трудом, исторические исследования являются раем для спекулянтов. Подтвержденные факты образуют крохотные островки достоверного знания в огромном море белых пятен и неразберихи. И без того скудные источники часто написаны на экзотических языках, подвластных пониманию только крайне узких специалистов. Все суждения выиграли бы, если бы их поделили на бесспорные (каких очень мало), дедуктивные и ориентировочные, или аналогии (коих большинство).

Существует также глубоко укоренившаяся проблема предвзятости. Ранняя история острова являла собой схватку за выживание между древними бриттами, ирландскими гэлами, скоттами, пиктами и совокупностью иммигрантов-германцев под названием «англосаксы». В наше время некоторые из этих партий по-прежнему имеют восторженных поклонников. Англичане, которые сейчас являются доминирующим большинством, часто принимали триумф своих предков как должное, по крайней мере в популярной истории. Они восхищаются империалистами-римлянами, отождествляют себя с англосаксами и презирают кельтов. Они почитают Беду – германца из Нортумбрии, называя его Достопочтенным, и пренебрегают его конкурентами. Им не нравятся кельтские источники, которые они не могут прочитать и обычно отвергают, как нечто фантастическое или ненадежное. Шотландцы, чьи предки в итоге одержали победу в Шотландии, могут быть столь же эгоцентричны. В настоящее время мало людей, готовых постоять за Старый Север.

Этот термин – валлийцы называют его Yr Hen Ogledd – требует объяснения. Десятки племен древних бриттов, которые доминировали во всей Великобритании накануне римского завоевания и дали острову его название, в постримские времена были постепенно вытеснены или поглощены, и об их прежнем господстве во всех частях острова в значительной степени забыли. Их самые заметные потомки, получившие в английском языке название «валлийцы», то есть «чужаки», теперь населяют лишь один уголок своей бывшей родины, который пришлые англичане назвали Уэльс – «страна чужаков». Но в далекие времена все было иначе. После исчезновения Римской Британии и притока англосаксов бритты дольше всего продержались в трех основных регионах. В одном из них, современном Уэльсе, они выжили. В двух других – современном Корнуолле и в Старом Севере – это им не удалось. Но их присутствие там было вполне реальным и продолжалось веками. Королевство Скалы оказалось самым долговременным оплотом древних бриттов в Северной Британии – регионе, который со временем стал Шотландией.

Возможно, начать следует с того неоспоримого факта, что это королевство действительно существовало. Его история отражена в археологических и лингвистических свидетельствах, в хрониках его соседей, в списках королей и упоминается в поэзии и в легендах. Оно просуществовало шесть или семь сотен лет. Его первоначальное название и точные границы не известны. Но мы с абсолютной уверенностью знаем, что оно там было. Между закатом Римской Британии и рассветом Англии и Шотландии на севере Британии существовало несколько кельтских королевств. Королевство Скалы погибло последним из них.

Кельты, жившие на островах во времена Римской империи, делились на две отдельные языковые группы. На Зеленом острове, Eire[20], гэльские, или гойделические, кельты говорили на языке, который лингвисты классифицируют как Q-кельтский. На нем «сын» назывался словом mac. На более крупном острове Прайден (Великобритания) британские кельты говорили на бриттском, или P-кельтском. На нем «сын» назывался словом map. Для непосвященных гойделическая и бриттская ветви кельтского языка выглядят и звучат по-разному, но хороший учитель может быстро объяснить процессы, при которых общие корни трансформировались путем последовательных звуковых

За четыре века правления римлян романо-бритты, жившие в имперской провинции Британия, были заметно менее латинизированы, чем их сородичи-кельты в Галлии или Иберии. Некоторые из них стали двуязычными, они использовали латынь в официальных целях, а между собой говорили на бриттском. Другие почти не знали латыни. Когда Западная Римская империя рухнула, они не перешли на неолатинский язык, подобный французскому или испанскому. Вместо этого они в значительной степени стали моноязычными, вернувшись к бриттскому, пока не столкнулись с новыми языковыми вызовами, созданными германскими захватчиками с континента, гэльскими «скоттами» из Ирландии, а позже викингами, говорившими на норвежском.

Позже все привыкли думать о Великобритании как об Англии, Шотландии и Уэльсе. Но если представить прежний облик острова, современную карту нужно выбросить из головы. В эпоху, когда Римская Британия рушилась, не было никакой Англии, поскольку англосаксонские предки англичан еще только прибывали на острова. Не было Шотландии, поскольку скотты даже не начали прибывать. И четко определенного Уэльса тоже не было. Бывшие романо-бритты с их P-кельтским языком были распространены на большей части, если не на всем Прайдене, и в ходе изменения этнолингвистической картины свой «Уэльс» можно было найти в каждом закутке, где оставались бритты.

В постримской Британии можно заметить несколько степеней сохранения романизации. В городах и прилегающих внутренних районах в пределах бывшей провинции Британия романизация ощущалась достаточно сильно. Горские племена, включая те, которые жили за стеной Адриана, были романизированы в лучшем случае частично. Обитавшие дальше на север пикты остались практически незатронутыми.

Важное разделение среди постримских бриттов возникло в результате англосаксонских вторжений V–VI веков. По мере того как англосаксы продвигались на запад в Мидлендс, они вбивали клин между бриттами по обе стороны от себя. После битвы при Честере в 616 году англы, двигаясь от побережья к побережью, объединили полосу территории от Хамбера до Мерси, создав мощное королевство Мерсия. С того времени (хотя контакт вдоль западных морских путей сохранился) бритты Севера оказались отрезаны от более крупных территорий проживания своих сородичей в других местах. Возникло различие между валлийцами Уэльса и валлийцами Севера, и осажденному бриттскому сообществу последних пришлось вести долгие арьергардные бои.

Однако, несмотря на его смутные границы, Старый Север нельзя рассматривать как незначительное примечание к грандиозному полотну британской истории. В его состав входило по меньшей мере семь известных королевств, чьи деяния были не менее дерзкими, чем у их англосаксонских коллег. Он оставил большое собрание топонимов и литературы, называемое на валлийском языке Hengerdd, или «Старый стих», по сравнению с которым «Беовульф» выглядит запоздалым выскочкой.

Язык Старого Севера обычно относят к категории камбрийских, являющихся подгруппой P-кельтского бриттского и, следовательно, имеющих связь с валлийским, корнуолльским и бретонским. Конечно, для историков это большая проблема, поскольку на камбрийском языке редко писали, и реконструировать его лингвисты могут только по скудным обрывкам информации. Одним из таких обрывков является название Камбрия («Земля валлийцев»), которая когда-то занимала гораздо более обширную территорию, чем сегодня. Другим источником стала система счета, использовавшаяся камбрийскими пастухами. Хорошо известно, что люди, столкнувшиеся с упадком своего родного языка, особенно неохотно отказываются от двух вещей – чисел, с помощью которых они научились считать, и молитв, посредством которых обращались к Богу. Удивительный пример этого можно найти в некоторых горных общинах региона Бордерс, который в настоящее время охватывает Северную Англию и Южную Шотландию. В этих краях англизация восторжествовала столетия назад либо в форме принятия северного английского языка, либо языка шотландских Лоулендс, но пастухи продолжают считать овец, используя цифры своих предков-бриттов. Соответствие не вызывает сомнений, поскольку эти цифры присутствуют на надписях, которые видны на старом Овечьем рынке в Кокермуте. Это самые последние отголоски Старого Севера.

Христианство в бывшей Римской Британии утвердилось гораздо прочней, чем часто думают. Святой Альбан принял смерть за веру в Веруламиуме в 304 году, но лишь в 380-м император Феодосий I предоставил христианству статус официальной религии. До ухода легионов у новой религии было слишком мало времени, чтобы проникнуть во все слои общества. Тем не менее на протяжении большей части IV века Миланский эдикт 313 года обеспечивал христианам религиозную терпимость, и христианские практики распространялись, хотя и неравномерно. В последующую эпоху знание латыни и приверженность римской религии были двумя признаками Romanitas[21], которыми цивилизованные бритты хвастались перед варварами-захватчиками.

Именно римляне стали использовать термин «пикты» для обозначения племен, которые придерживались старых обычаев – татуировок, принципиальной неграмотности и исконной религии. Как ирландцы, так и бритты привыкли относиться к пиктам как к отдельной расе. Ирландские гэлы называли их Cruithne, что, возможно, было тем словом, которым они когда-то называли всех жителей Британии. Валлийское слово Cymry, обычно переводимое как «соратники» или «соотечественники», вошло в употребление в поздние римские времена и было формой самоидентификации как для бриттов запада (современный Уэльс), так и для людей Старого Севера, но, по-видимому, не для пиктов.

Хотя римские легионы несколько раз заходили на север за пределы своей провинции Британия, они никогда не завоевывали остров целиком. Земли между Адриановой и Антониновой стенами – Интерваллум – они занимали менее тридцати лет в середине II века. Тем не менее этого оказалось достаточно, чтобы наладить тесные связи с наиболее договороспособными племенами и собрать у них основную информацию о Северной Британии. Географ II века Птолемей, живший в Александрии, встречался с солдатами и моряками, вернувшимися из Британии, и нарисовал карту, содержавшую названия многих рек, городов, островов и племен. На крайнем севере, за Антониновой стеной, он отметил каледониев. В области между стенами он отметил четыре племени: дамноны, нованты, сельговы и вотадины. В Дамнонии он нанес на карту шесть оппидумов (кельтских городов) – Алауна, Коланика, Кория,

Римские названия британских племен в основном представляли собой латинские переводы кельтских оригиналов, которые английские ученые переводят редко. Но попытаться можно. Каледонии, возможно, означало «жесткие люди», сельговы – «охотники», а нованты – «энергичные люди». Вотадины (в ошибочной транскрипции Птолемея «отадины») – «подданные, или приверженцы Фотада». Дамнонии были каким-то образом связаны с кельтским словом «глубокий» и, вероятнее всего, означали «люди моря». Это хорошо соответствует месту их обитания и объясняет, почему другие прибрежные племена Британии и Ирландии, как, например, думноны, населявшие территорию будущего Девона, имели похожие названия. В любом случае Дамнония была самым ранним из известных нам государств, основанных на Скале или рядом с ней. Ее активность на море практически не вызывает сомнений, поскольку более поздний ирландский источник упоминает неопознанное поле битвы в Ирландии, где Бейнни Бритт убил Арта, сына Конна. Бейнни был бриттом с другого берега. Дамноны, очевидно, обладали способностью перевозить воинов по морю.

Скала находилась всего в паре миль от западного конца Антониновой стены на реке Клота[22], в точке, где должен был стоять римский флот, контролировавший пиратов Северного моря и участвовавший в переброске галльских войск, помогавших строить Антониновую стену. Об их присутствии свидетельствует надпись в алтаре, воздвигнутом на стене всего в нескольких милях от Brittanodunum (Дангласс): «CAMPES TRIBUSET BRITANI QP SETIUS IUSTUS PREF. COH IIII GAL VS LLM» («Вечным божествам британских полей Квинт Пизентиус Юстус, префект 4-й когорты галльских вспомогательных войск, посвятил свою добровольно исполненную клятву»). Дата соответствует 142 году н. э. Через пару десятилетий легионы ушли. Их планы вернуться так и не реализовались. Но император Каракалла (пр. 209–217 гг.) создал систему передовых кавалерийских патрулей (называемых areani) к северу от стены Адриана, и вполне возможно, что Клота продолжала использоваться флотом Западной Римской империи.

В середине IV века северные оборонительные сооружения Британии были полностью захвачены теми, кого римляне называли великой конфедерацией варваров. Входила ли в нее Дамнония, неизвестно. Но в течение двух лет, с 367 по 369 год, власть римлян в провинции Британия рухнула. Мародеры и дезертиры опустошили сельскую местность, захватив старшего офицера и убив командовавшего укрепленным «Саксонским берегом» на восточном и южном побережьях провинции. Порядок был восстановлен воином-ветераном Феодосием Старшим, который заново разместил гарнизон на Адриановой стене и создал ряд зависимых буферных государств как на западе, так и на севере. В конце IV века на западе утвердился испанский генерал Магнус Максимус, который впоследствии под именем Максен Вледиг стал легендарным основателем нескольких валлийских династий. В то же самое время у вотадинов появился правитель Патернус, или Падарн Песрут (Патернус Красный Плащ). Его красный плащ означал высокий римский ранг, и на месте его предполагаемой столицы в Марчидуне (позже замок Роксбург) было найдено большое количество римских монет, отчеканенных с 369 по 410 год. В 405 году запись в одной из книг Ирландских анналов упоминает битву, произошедшую при strath Cluatha, – «битву в долине Клайда». Скорее всего, это был момент, когда неизвестные постримские государства севера только зарождались. Буферные княжества, созданные Феодосием, превращались в настоящие туземные «королевства».

Конечно, термин «король», используемый как в источниках, так и историками, является скорее воплощением честолюбия, чем реальным титулом. Эти правители были не коронованными монархами, а вождями отрядов воинов, которые навязывали свою волю и собирали дань. Их быстро меняющиеся владения определялись числом поселений, с которых можно было эту дань получить.

После того как в 410 году или немного позже римские войска ушли из Британии, в Intervallum образовалось пять, а возможно, шесть или семь местных королевств. Некоторые из них задокументированы лучше, чем другие. Так, Галвидел (Галлоуэй) находился на землях новантов. Регед с центром в Каер-Лигуалид (бывший Luguvalium, а позже Карлайл) располагался по обе стороны от стены Адриана. Он обладал полноценной позднеримской столицей, включая стену, епископа, акведук и городской фонтан, который спустя 250 лет все еще работал. В какой-то период V века им правил Коэл Хен («старый дедушка Коль» из детского стишка), который провел много времени в походах в Аэроне, будущем Эйршире, и чье имя является отправной точкой валлийского генеалогического списка, известного как «Происхождение людей Севера» (Bonedd Gwyr y Gogledd). На восточном побережье вдоль противоположных берегов залива Ферт-оф-Форт располагались Манау (Клакманнан) и Лледдиниаун (Лотиан). Возможно, это были отдельные королевства, а может, и нет, но вместе они считаются родиной готадинов, настоящего кельтского названия вотадинов. Эта «земля Гододдинов» (более поздняя форма названия), прежде чем стать свободной, вполне могла быть подчинена Коэл Хену. Как и Регед, она уже в ранний период попала под влияние христианства. На кладбище в его столице Дун Эйдин было множество христианских могил. Соседний Бринейх занимал прибрежную полосу к югу от Гододдина и по обе стороны стены Адриана. По сравнению с ними королевство Скалы осталось в тени.

На события V века в Интерваллуме до некоторой степени проливают свет на деяния Кунедды, Патрика и Ниниана, поскольку эти трое привлекли внимание сторонних наблюдателей. Кунедда ап Эдерн – Добрый Вождь, был воином из Гододдина, который около 425 года возглавил военный поход в далекий Гвинед в Северном Уэльсе с целью изгнать оттуда нежелательную колонию ирландских поселенцев. Успешно выполнив свою миссию, он вошел в историю как один из первых валлийских героев и родоначальник правящего дома Гвинеда. Его экспедиция, как указано в более позднем историческом труде Historia Brittonum, созданном при дворе одного из его преемников, могла быть вдохновлена чувством солидарности, присущим Cymry[23].

На примере истории Канедды видно, что скудные исторические источники рождают не меньше вопросов, чем дают ответов. Интерпретация списков королей по-прежнему остается столь же сложной, сколь и таинственной. Самые ранние подборки, соответствующие этому периоду, можно найти в собрании рукописей Британской библиотеки под названием «Харлейские генеалогии», которые датируются намного более поздней эпохой, чем времена жизни вышеупомянутых монархов. Свое происхождение они ведут в основном из Уэльса, а не из Северной Британии и могут рассматриваться как попытки средневековых валлийцев сохранить память о своих утраченных северных родственниках. В них редко можно встретить достоверные даты. Кроме того, они полны повторяющихся имен и необычных вариантов написания, которые невозможно с уверенностью сопоставить с конкретными личностями. Исследователям приходится прибегать к подсчету поколений, к детальному сравнению

Лучше всего задокументированной и изученной фигурой той эпохи является Патрик. Он, несомненно, был бриттом с севера, которого в детстве захватили и продали в рабство ирландские пираты, после чего он бежал, учился в Галлии, а затем вернулся, чтобы возглавить миссию по обращению Ирландии в христианство. К сожалению, даты и места в британских разделах его биографии активно оспариваются. Его место рождения, описанное в его трудах как villula (небольшое поместье) около vicus Bannevem Taberniae (деревня Банневем), было «убедительно» сопоставлено деревне в 15 милях от Caer Ligualid (Карлайл). Альтернативное местоположение в деревне, которая носит имя Патрика и находится всего в двух шагах от Скалы, часто упускают из виду, как и местную историю о мальчике Суккате, которого во время рыбалки на реке Клота захватили пираты. Однако факт остается фактом, одно из двух сохранившихся писем Патрика адресовано milites Corotici (солдатам Коротикуса), которых он упрекает за союз с пиктами, а также за вооруженные грабежи, неподобающие ни римлянам, ни христианам:

«Я, Патрик, очень плохо образованный и грешный, объявляю себя епископом в Ирландии… Из любви к Богу я живу среди варварских племен как изгнанник и беженец… Я записал своей рукой эти слова, чтобы торжественно передать, отнести или отправить их солдатам Коротикуса. Из-за дурного их поведения я говорю не „моим согражданам“, а „согражданам дьяволов“.

На следующий день после того, как новокрещеные, еще носящие миро, еще в своих белых одеждах… были безжалостно убиты и растерзаны, я отправил письмо через святого пресвитера и других священнослужителей. Их подняли на смех.

Здесь ваши овцы были растерзаны… бандитами по приказу Коротикуса. Тот, кто предает христиан в руки скоттов и пиктов, далек от любви к Богу. Ненасытные волки пожрали стадо Господне в Ирландии, которое прекрасно росло, благодаря упорному труду…

У римских галлов, которые христиане, есть обычай посылать к франкам… и выкупать крещеных людей, которые были захвачены. Вы же, напротив, убиваете их и продаете их чужеземным людям, которые не знают Бога. Вы передаете людей Христа в вертеп…

Поэтому я скорблю о вас, мои дорогие… Но я снова радуюсь, потому что эти крещеные верующие покинули этот мир ради Рая… Добрые будут тайно пировать с Христом. Они будут судить нации и править нечестивыми королями во веки веков.

Аминь».

По общему признанию, этого Коротикуса следует приравнять к Кередигу Гелдигу, иначе Керетику Гулетику, самому первому из известных правителей Скалы. Тогда что могло быть естественнее для Патрика, ставшего епископом, чем обращение к принцу своей родной страны? Но если бы не их проступки, он в своем обращении назвал бы солдат Коротикуса «мои сограждане». У бывших романо-бриттов обращение civis – гражданин было самым комплиментарным. В любом случае абсолютно ясно, что святой Патрик, как и святой Дэвид, был валлийцем.

Таким же был и святой Ниниан, который, по словам Беды, был послан из Карлайла, чтобы обратить в христианство южных пиктов. К сожалению, на дату нет никаких указаний (хотя самым вероятным считается V век), и нет никаких ключей к точному значению термина «южные пикты». Если фраза относится к новантам и сельговам, Ниниан мог быть создателем христианской общины в Candida Casa (позже Уизхорн) в Галлоуэе, где найден «латинский камень», датируемый примерно 450 годом. Но если так названы каледоны из Фортриу, то, чтобы добраться до них, ему пришлось бы пройти через земли Скалы.

И география, и хронология связей между двумя достоверными северными королями V века, Коэлем Хеном и Кередигом Гелдигом (Коротикусом), довольно неопределенны. Одна вероятность заключается в том, что Коэл Хен изначально правил территорией, простирающейся от Клайда до Eboracum (Йорка). Однако после того, как около 420 года Коэл Хен утонул в болоте у Тарболтона в Аэроне, разумно предположить, что Королевство Скалы отделилось от Регеда так же, как это смог сделать Гододдин. В этом сценарии Кередиг становится преемником и, возможно, потомком Коэла Хена, а также основателем династии Скалы. Предполагаемые преемники Кередига – Эрбин, Синуит, Герейнт, Тутагуал и Кав – для нас не более чем имена.

Реальность существования Кередига Гелдига подтверждается соответствующими ссылками в «Харлейских генеалогиях» и подкрепляется его последующим упоминанием в «Анналах Ольстера» (в контексте приключений святого Патрика), где он назван Coirtech regem Aloo[24]. Aloo, которое встречается несколько раз, очевидно, является сокращенной формой слова Alauna. Ранние средневековые Annales Cambriae («Валлийские Анналы»), которые были составлены в Сент-Дэвидсе, называют его Ceretig Guletic map Cynlop (Кередиг Богатый, сын Кинлойпа). Даже несмотря на некоторую неясность, этот король отличается тем, что намного лучше поддается идентификации, чем его гораздо более известный современник король Артур.

До этого момента история Скалы может быть рассказана исключительно в рамках истории постримских британских племен. Но в VI веке произошли перемены, которым предстояло радикально изменить обстановку. Во-первых, германское племя англов – самая отдаленная ветвь англосаксов, – которое было занято захватом Южной Британии, основало плацдарм на побережье Гододдина и Брюнейха. Во-вторых, гэльские скотты из Далриады в Ольстере создали аналогичный плацдарм на северо-западном побережье, недалеко от Скалы, но немного выше ее. С тех пор будущее Intervallum стало зависеть от исхода четырехстороннего состязания между коренными бриттами и пиктами и пришлыми англами и скоттами. Триста лет спустя на заключительном этапе этого состязания в него в качестве важнейшего катализатора вступит пятая сторона – викинги.

Согласно Беде, «Ида начал свое правление в 547 году». Согласно валлийскому монаху, который жил в далеком Гвинеде после Беды и составил Historia Brittonum, Ида «добавил к Бернейху Дин Гуаурой». Ида-Огненосец был англом откуда-то с юга. Бернейх, или Бринейх, – это изначальное бриттско-кельтское название королевства, которым ему и его преемникам предстояло править и англизировать его и которое обычно известно под своим латинским названием Bernicia. Дин Гуаурой было бриттским названием великолепного и почти неприступного прибрежного замка в Бамбурге.

Для начала англы Иды организовали небольшой изолированный форпост. В отличие от других англосаксов, они легко смешивались с коренными британцами, создавая в Британии «единственное определенно германо-кельтское культурное и политическое слияние». Их долгосрочная стратегия, продиктованная выгодным прибрежным положением, заключалась в том, чтобы соединиться со своими сородичами из королевства Deur, или Дейра, на юге, образовав объединенное королевство англов в Нортумбрии (то есть «к северу от реки Хамбер»). В

На западном побережье свою деятельность аналогичным образом развивали гэльские скотты. Теория о том, что они прибыли из Ирландии в ходе одной массовой миграции, в наши дни опровергнута, и вполне возможно, что скоттские (то есть ирландские) поселения по обе стороны Северного пролива существовали с гораздо более ранних времен. Однако политически важен факт, касающийся расширения гэльского королевства Далриада от Ольстера до британского берега того, что впоследствии будет названо Аргайл, или Восточные гэлы, где в 574 году начал свое правление Эдан мак Габраин. Факты об этом царстве известны благодаря присутствию святого Колумбы (ок. 521–597), который основал христианскую общину на острове Ионы и биограф которого Адамнан оставил подробный богатый информацией труд. Стратегические интересы гэлов Аргайла нетрудно предугадать. С одной стороны, они стремились укрепить связь между Аргайлом и Ольстером, в частности развивая свою морскую силу. С другой, если бы их не оттеснили обратно в море, у них возник бы соблазн расширить свою территорию за счет соседних племен, а именно пиктов, живших на суше, и обитателей Скалы бриттов.

Таков контекст одной из многочисленных нитей в бесконечном ребусе короля Артура. И этот ребус не будет разгадан за пару страниц. Литература по этой теме обширна, но ее выводы абсолютно противоречивы. Достаточно сказать, что есть два разных короля Артура: один – неуловимая, но историческая фигура из VI века, другой – легендарный средневековый герой, чьи подвиги были раскручены бардами и мифотворцами гораздо более поздней эпохи. При этом можно усмотреть заметную тенденцию английских охотников за Артуром предполагать, что он жил и сражался в Англии, а охотников за Артуром из региона Бордерс доказывать, что он прибыл из Марчидуна (он же Роксбург). Охотники за Артуром из Глазго уверенно помещают его в Драмчепел, а охотники за Артуром из клана Макартуров демонстрируют браваду, достойную покойного генерала Дугласа Макартура. Однако и Беда, и Гильдас[25] по этому поводу молчат. В то же время Historia Brittonum называет тринадцать мест сражений «знаменитого dux bellorum»[26], которые не поддаются идентификации. Исторический Артур, безусловно, был бриттом, поскольку прославился, сопротивляясь вторжениям врагов бриттов. Но далее следует поиск топонимических иголок в полуисторическом стоге сена. Тем не менее интересующийся непременно будет под впечатлением от всплеска уверений, что Артур является героем Северной, а не Южной Британии.

Несложно понять возможную путаницу между Дамнонией и Думнонией или ошибочную атрибуцию валлийских легенд, сделанную Джефри Монмутом в XII веке. К этому можно добавить лишь то, что с точки зрения вероятности Скала Дамбартон ничуть не хуже скал Тинтагель[27]. В то же время Скала Клайда известна любителям древности как Castrum Arturi[28], а по соседству все еще можно найти Камень Артура и Королевский хребет.

Между тем местные историки не испытывают особых сомнений. Джеймс Найт в своей работе «Глазго и Стратклайд» особенно красноречив: «Тщательное исследование, похоже, показывает, что, прослеживая легенды о короле Артуре до их истоков, мы приходим к реальному историческому лицу… главе бриттской федерации в Стратклайде, жившем спустя сто лет после Ниниана. Его врагами были язычники-скотты на западе, пикты на севере и англы на востоке… В 516 году в результате победы при Боуден-Хилл (Западный Лотиан) он разделил завоеванные территории между тремя братьями: Уриеном [из Регеда], Арауном… и Ллеу, или Лотом, королем пиктов… Лот был отцом Теневы… матери Кентигерна, или Мунго, истинного основателя Глазго и его святого покровителя… В 537 году образовалось новое языческое объединение под предводительством племянника Артура, Модреда, и в Камелоне вблизи Фолкерка произошла великая битва, в которой оба вождя пали, а христианство в Шотландии оказалось забыто на целое поколение».

Что бы мы об этом ни думали, на этом этапе появляется святой Мунго, он же Кентигерн, «Главный лорд». Один из самых популярных святых средневековой Британии, он прожил большую часть жизни в VI веке и умер около 613 года «очень старым человеком». Если «Католическая энциклопедия» права, указывая дату его рождения 518 год, то он мог достичь возраста 95 лет. Историки чувствовали бы себя намного уверенней, если бы его житие, написанное монахом XII века, не было обычной агиографией, в которой смешаны факты, небылицы и сомнительные сообщения о сотворенных чудесах.

Утверждается, что святой родился на побережье в деревне Калросс (графство Файф). Его мать Тенева, королева Лледдиниауна, в наказание за прелюбодеяние была брошена мужем в лодку и оставлена на произвол судьбы. Каким-то образом ее спас святой Серванус, который, несмотря на то что жил столетие спустя, увидел ребенка и окрестил его Mwn gu – Милый на древневаллийском. Получив образование у монахов в Калроссе, Мунго направился либо в Регед, либо в Скалу. В одном из рассказов говорится, что он на запряженной двумя дикими быками телеге вез тело какого-то старика и, доехав до Клайда, направился на христианское кладбище в Молендинар рядом со Скалой, где получил несуществующий титул «епископа Северной Британии».

Основные годы жизни Мунго провел в Гвинеде, куда приехал по приглашению святого Деви, или Дэвида, покровителя Уэльса и создателя валлийского монашества. С помощью Дэвида он основал церковь в Лланелви, где служил дьяконом святой Асаф. Позже Лланелви стал называться Сент-Асафом, во Флинтшире. Около 580 года Мунго был отозван обратно в Клайдсайд Родериком, или Риддерчем Хаэлем, из династии Кередига – монархом Скалы в пятом или шестом поколении. По просьбе Риддерча он основал церковь в Glas-gau – Сине-зеленом лугу. Умер в глубокой старости и был похоронен в склепе. Его могила, как и следовало ожидать, стала местом паломничества.

Чудеса Мунго, закрепленные веками более поздней традиции, лучше всего отражены в песне: «Вот птица, которая никогда не летала, вот дерево, которое никогда не росло. Вот колокол, который никогда не звонил. Вот рыба, которая никогда не плавала». Эти четыре символа – птица, дерево, колокол и рыба – можно увидеть на современном гербе Глазго. Птица символизирует воробья святого Сервануса, которого Мунго вернул к жизни. Дерево представляет собой мертвую ветвь, которую Мунго наделил способностью вспыхивать огнем. Колокол предположительно привезли из путешествия Мунго в Рим. А рыба – это лосось, увековеченный легендой «Лосось и кольцо»: «Давным-давно жена короля Риддерха Лангуорет завела тайного любовника, молодого солдата. В знак своей любви она по глупости отдала солдату кольцо, которое ранее подарил ей муж. Когда король увидел кольцо на пальце солдата, то дал ему вина и разоружил его.

Схватив кольцо, он бросил его в воды Клайда. Он приговорил солдата к смерти,

В некоторых источниках Риддерх и Лангуорет описываются как «монархи Кадзова», местности к югу от Глазго, которая позже стала местом королевского замка, а потом резиденцией герцогов Гамильтон. Кроме этой истории, Мунго присутствует в некоторых легендах о короле Артуре, в которых лингвисты-аналитики отметили сходство между легендой «Лосось и кольцо» и романом Ланселота и Гвиневры.

Однако самой сильной властью во времена Мунго, несомненно, обладал король Регеда Уриен. Латинское имя Уриена Urbigenus – «рожденный в городе», что подразумевает определенный сознательный уровень римскости. Он правил областью, простиравшейся от южных окраин Глазго до окрестностей Mancunium, где свидетельством его владычества являлся форпост под названием Регед-Хэм (позже Рочдейл). Королевская резиденция располагалась в Дан-Регеде (Данрагит) в Гэллоуэе, главным городом был Каэр-Лигуалид (Карлайл), главным транспортным коридором, который вел к открытому морю и в Ирландию, – Итуна, или Солвей. Уриен удостоился древневаллийского эпитета Y Eochydd – Владыка отлива, что предполагает, что Регед, как и Скала, и Далриада, обладал существенной морской мощью.

В конце VI века бритты Севера осознали растущую угрозу со стороны англов, и Уриен собрал против них большую коалицию. В число его союзников входили Риддерх Хаэль из королевства Скалы, Гуаллаук из Леннокса, Моргант из Южного Гододдина, Эдан мак Габраин из Аргайла и король Ольстера Фиахна. В 590 году они двинулись в путь, чтобы стереть Берницию с лица земли. Ирландцам каким-то образом удалось захватить высоты Бамбурга, и остатки его гарнизона укрылись на Медко – «острове приливов», как называли Линдисфарн англы. Уриен осадил город. Он был близок к полной победе, когда Моргант из зависти убил его. Единство бриттов было утрачено, а с ним пришел конец и амбициям Регеда.

Как и в предыдущий период, списки королей Скалы VI века, такие как Bonedd Gwyr y Gogledd – «Сошествие людей с Севера», содержат одно достоверное имя и несколько сомнительных. Подобно Кередигу (Коротикусу) реальное существование которого подтверждается его связями со святым Патриком, существование Риддерха Хаэля подкрепляется его связями со святым Колумбой. Адамнан указывает, что святой Колумба посетил двор Скалы, и делает Риддерха героем одного из пророчеств этого святого: «Этот же король, будучи в дружеских отношениях со святым человеком, послал ему однажды секретное послание… поскольку беспокоился, будет ли он убит своими врагами или нет. Но когда [посланник] был подробно [допрошен] святым относительно короля, его царства и народа… святой ответил: „Он никогда не будет предан в руки своих врагов; он умрет дома на своей собственной подушке“. И пророчество святого относительно короля Родерка полностью сбылось, ибо согласно его слову король тихо умер в своем собственном доме».

Риддерх Хаэль фигурирует в Bonedd Gwyr y Gogledd, и для того, чтобы это совпало со временем жизни святого Колумбы, даты его правления традиционно фиксируются примерно как 580–618 годы. Адамнан называет его filius Tothail – «сын Тотайла», из чего следует, что отец Риддерха Тутагуал жил примерно в 560–580-х годах. Но все дальнейшие попытки идентификации безнадежно проблематичны. В отношении преемников Риддерха историки снова блуждают в густом тумане. Думнагуаль Хен, Клинох и Цинбеллин – все это просто имена без дат и без лиц. Упоминается не менее пяти принцев по имени Думнагуаль. Один из них, у которого, по-видимому, было три сына, мог предположительно быть отцом летописца Гильдаса.

В VII веке Старый Север сотрясали религиозные распри и сокрушительные военные сражения. Интерпретации неизбежно различаются, но все комментаторы сходятся во мнении, что Катраэт, Уитби и Нехтансмер знаменуют собой вехи непреходящего значения.

Битва при Катраэте произошла около 600 года и стала очередным проявлением вражды между бриттами и англами.

Конфликт усугублялся опасениями кельтской церкви, которая, должно быть, прослышала о римской миссии, недавно приглашенной в Южную Британию святым Августином Кентерберийским. Конфликт достиг критической точки через десять лет после убийства Уриена и был вызван аналогичными обстоятельствами. На этот раз коалицию собрал Ирфай, сын Вульфстена, правителя Северного Гододдина. Он пригласил триста воинов в Дун-Эйдин, несколько месяцев пировал с ними, а затем двинулся в бой. К нему присоединились принцы из Пиктландии и Гвинеда. Кроме того, Кинон, сын Клидно Эйдина, хозяина Скалы, чье имя предполагает его родство с Ирфаем. Коалиция развернула элитную кавалерию и поскакала далеко на юг, за Берницию, за Стену Адриана, в восточные земли Регеда. Они называли себя Y Bedydd – «Крещеные» – и утверждали, что защищают старую веру от старых англов, или Gentiles – язычников. Их подвиги описаны в величайшем из ранних древневаллийских эпосов. Первое предложение единственной сохранившейся рукописи, известной как «Книга Анейрина», объявляет название поэмы и имя ее автора: «Это „Гододдин“, его пел Анейрин». Далее следует длинный список панегириков павшим воинам. Один из них назывался «Мадаук», или «Мадавг»:

Главные люди воздали хвалу законным привилегиям,

как яркому огню, который хорошо разгорелся.

Во вторник они надели темное покрывало.

В среду их общее намерение было яростным.

В четверг были назначены послы.

В пятницу был произведен подсчет трупов.

В субботу их совместные действия были быстрыми.

В воскресенье их красные клинки засверкали вновь.

В понедельник все увидели поток крови, доходивший до бедра.

Мужчина из Гододдина рассказывал, что, когда они вернулись

и собрались перед шатром Мадауга после изнурительной битвы,

там был хорошо если один из ста.

Как отмечали многие комментаторы, воинственный дух, поэтическая гипербола и осязаемый культ смерти и резни имеют вневременное качество. Хотя речь идет о кельтах, сражающихся с англами, они без особых изменений вполне могли бы быть воинами Агамемнона в Трое. Властелин Скалы был в авангарде:

Он встал рано утром,

Когда сотники спешили, собирая армии,

Переходя с одной передовой позиции на другую.

Впереди своей сотни он был первым, кто убивал.

Так же велико было его стремление к убийству,

Как к питью меда или вина.

Опьяненный ненавистью,

Смеющийся воин, лорд Дамбартона,

Жаждал убивать врага.

Но на этот раз смех оборвался. Авангард армии англов отступил и заманил своих противников на линию марша второй армии англов, двигавшейся из Дейры. Они сошлись в Катраэте (позже Каттерик). Резня была такой страшной, что потрясла даже

Три могилы на хребте Кельви,

Вдохновение открыло мне их:

[Это] могила Кинона с густыми бровями,

Могила Кинфаэля и могила Кинфели.

Дорога была свободна, и англы могли возобновить свое неумолимое движение вперед.

Политические последствия битвы при Катраэте дали о себе знать в последующие десятилетия. Англы из Берниции устремились на север и захватили Гододдин, так что к 631 году Дун Эйдин стал Эдинбургом (burgh, означающее «форт», было просто калькой кельтского dun). Они также вернулись к попытке захватить Регед, остановленной Уриеном. В более раннем противостоянии люди Дейры нанесли лугувалианцам в Адеридде (позже Артурет около Лонгтауна в Камбрии) поражение, подобное поражению при Катрэте, и, как известно, вынудили барда города Мирддина (Мерлина) искать убежища в «лесу Целлидон» (что очень похоже на Каледонию). Теперь англы могли с удвоенной силой двинуться на Регед, помышляя о разрушительной мести. Линия Уриена исчезает из записей. Последнего короля Регеда, изгнанного Лливарха Хена, приняли при валлийском дворе Поуиса, а сам Регед исчез. Таким образом, англы закрепились на севере от побережья до побережья. Экспансия Берниции возрождается, а бритты Скалы становятся еще более изолированными от своих соплеменников.

Религиозный конфликт достиг апогея в 660-х годах. Вопросы часто касались обрядов или теологии, например расчета Пасхи, но в основе лежала жестокая борьба за власть. Север был обращен в христианство кельтскими миссионерами: святым Нинианом, святым Колумбой, сыном Уриена Руном и епископом Лугувалиума, который утверждал, что крестил Эдвина Нортумбрийского, а также ирландцем святым Айданом, который около 635 года основал престол в Линдисфарне. Однако римская миссия, прочно связанная с расширением англосаксонской власти, была непреклонна. В 664 году Осви из Нортумбрии, обладавший гораздо большей силой, чем его предшественники, созвал Синод в Уитби. Несмотря на свои личные связи с кельтским христианством, он вынес решение в пользу римской партии и назначил епископом Нортумбрии святого Уилфрида. С этого момента англосаксонское правительство шло рука об руку с римской верой. Через пять лет Уилфрид провозгласил себя епископом Пиктланда. «Выяснилось, что, помимо латыни, Бог говорил на английском, а не на гэльском».

Однако, как оказалось, Уилфрид был слишком оптимистичен. Нехтансмер, английское название местности, которую бритты называли по-разному: Llyn Garan – «Пруд цапли», или Dunnicken – «Форт Нехтан», лежит к северу от залива Ферт-оф-Форт недалеко от Форфара в современном Ангусе. Беда упоминает его в связи с началом упадка Нортумбрии, поскольку именно в Нехтансмере около трех часов дня в субботу 20 мая 685 года армия Экгфрита, сына Осви, короля Нортумбрии, была разгромлена объединенными силами Пиктланда и Скалы под командованием воина с великолепным именем Бридеи мап Били. Экгфрит и вся его королевская гвардия были убиты. «Опрометчиво поведя свою армию на разорение провинции пиктов, – писал Беда, – и во многом вопреки совету Благословенного Кутберта, [Экгфрит] зашел в проливы неприступных гор, где был убит вместе с большей частью своих сил». С того времени англов в тех краях больше никогда не видели. Как это ни странно для «темных веков», победа Бридеи оставила прочный художественный след в виде так называемого камня Аберлемно. Он стоит на кладбище всего в шести милях от места битвы, и только он один несет на себе ясный рассказ о ней, подобный другим рассказам, которые можно увидеть на пиктских камнях-символах: «[Повествование] читается, как комикс в газете, и состоит из четырех сцен, расположенными в определенной последовательности сверху вниз. В первой сцене всадник, который может быть Бридеей, преследует другого конного воина. В спешке, спасаясь бегством, последний выбрасывает свой щит и меч. Этот человек – возможно, Экгфрит… поворачивается и убегает в тот момент, когда понял, что попал в засаду. Опознать в воине-беглеце нортумбрийца можно по его шлему. Во время раскопок у Коппергейта в Йорке был обнаружен очень похожий шлем, округлый с длинным носовым упором».

Во второй сцене мы видим Экгфрита, вернее, фигуру всадника из Нортумбрии в таком же шлеме, атакующую группу пехотинцев-пиктов. Художник явно разбирался в военной тактике, потому что аккуратно расставил людей в правильном боевом порядке из трех рядов. Впереди стоит воин с мечом и круглым изогнутым щитом с выступающей серединой. Когда вражеская конница атаковала, он должен был сдерживать удар. Сразу за ним для усиления его позиции стоит другой человек с длинным копьем, которое выступает далеко за передний ряд. Позади этих двух воинов, сражающихся с врагом, в резерве стоит третий копейщик. Вдоль фронтальной боевой линии для сдерживания атаки виден ряд ощетинившихся копий, заставляющий лошадей шарахаться или отступать. В третьей сцене, высеченной у подножия камня, изображены конные фигуры Бридеи и Экгфрита, смотрящие друг на друга. Экгфрит, кажется, вот-вот бросит свое копье, в то время как Бридея готовится парировать удар. И в финальном акте, спрятанном в нижнем правом углу, Экгфрит лежит на поле битвы мертвым. Ворон-падальщик, символизирующий поражение, клюет его шею.

Камень Аберлемно – это своего рода национальный манифест пиктов. Высеченный спустя столетие после великой победы, он передает послание одновременно простое и твердое: Пиктланд сам по себе. И в 685 году эта «уникальная идентичность была сохранена силой оружия».

Нет причин подвергать сомнению преемственность монархии Скалы на протяжении VII века, но все имена ее королей сомнительны, и среди них можно заметить несколько совпадений с правителями Пиктланда. У Риддерха Хаэля, похоже, не было сыновей. Престол перешел к Нвитону (Нейтону, Нехтану), который предположительно являлся тем же человеком, что и Нехтан, король пиктского Фортриу (ум. ок. 621 г.), в честь которого, возможно, назван Нехтансмер. Нвитон был отцом Бели (или Били I) и дедом как Ивейна (Оуэна, Овайна), так и Бруде (Бридеи). Оуэн из королевства Скалы являлся победителем битвы при Страткарроне в 642 году, когда король Далриады был убит, а его брат, или сводный брат, Бридея, сын Били, правивший в Фортриу, стал победителем в Нехтансмере. В «Анналах Ольстера» время от времени появляются ссылки на другой ряд сомнительных имен, показывая, что в своем соперничестве с Далриадой монархи Скалы без колебаний переправились через море, чтобы принять бой в Ирландии.

Битва при Нехтансмере имела необратимые последствия. Она пришлась на конец той фазы, когда удача на англопиктской границе колебалась и пограничная территория несколько раз переходила из рук в руки. После Нехтансмера и пикты, и бритты Скалы остались на своих позициях. Англы пустили корни южнее Ферт-оф-Форта и не заходили за пределы своей крепости в Стерлинге.

VIII век и первая половина IX – самые темные из всех. Исторические записи о долгих десятилетиях между битвой в Нехтансмере и вторжением викингов скудны, и, несмотря на редкие проблески света, построить непрерывное повествование невозможно. Поскольку нортумбрийские англы окопались к югу от них, а воюющие скотты и пикты, постепенно сливаясь, двигались к северу, бритты на Клайде замкнулись в себе. Нет знаменитых монархов, нет громких битв, нет запоминающихся стихов, нет сохранившихся хроник. Относительно их военно-морских сил источники не дают никаких подсказок. Нет никаких записей о морских экспедициях. Нет никакой информации о численности вооруженных патрулей, которые могли или не могли находиться на Ферт-оф-Клайд для наблюдения за судами и защиты королевских сборщиков налогов. Не сохранилось ничего, кроме отдельных упоминаний в описаниях деяний других. Из всех народов, участвовавших в создании Шотландии, «именно бритты известны меньше всего, и о них меньше всего написано».

На протяжении большей части этого периода о территориальных границах королевства Скалы можно говорить лишь предположительно. После падения Регеда и Гододдина соседи королевства остались прежними. На западе и северо-западе большинство островов и мысов контролировали далриадские скотты. Удивительный Senchus – «Регистр» Далриады – своего рода примитивная «Книга Страшного суда» показывает, что одним из ее важнейших регионов являлся Кинтайр. Это подразумевает, что сборщики податей из королевства Скалы не отваживались заходить дальше Бьюта и Аррана. Главной заботой, вероятно, была охрана морских путей Ферта. На севере традиционную разделительную линию с пиктами обозначал Clach nam Breatan – «бриттский камень», который по сей день можно увидеть над озером Лох-Ломонд в Глен-Фаллохе. За ними лежала плодородная долина Стратхерн и пиктская провинция Фортриу. На востоке и юге земли Скалы примыкали к территории Нортумбрии. Они занимали долины притоков и окружающие хребты в бассейне Клайда, но не более того. Один крупный пограничный пост, вероятно, находился в окрестностях современного Келвинхеда, другой – в окрестностях современного Биттока. Внутренние коммуникации были короткими, будь то по реке или по морю. Одна часть земель предназначалась для пахотного земледелия, другая – для скотоводства. Были и леса. Кольцо высоких холмов способствовало поддержанию умеренного климата и служило надежной оборонительной линией.

Какое-то время нортумбрийские англы состязались с далриадскими скоттами в попытке обратить пиктов в христианство. Остановка их собственной территориальной экспансии не остановила их религиозные амбиции. Первыми двумя должностями нортумбрийского епископства в Уитхорне стали Пентхельм – «лидер пиктов», и Пентвайн – «друг пиктов». Уитхорн не был «прикреплен» к Пиктланду, но представлял некую христианскую миссию, сопровождавшую епископство. В ту же эпоху король пиктов Нехтан (пр. ок. 706–724 гг.) изгнал ионских монахов[29] и обратился к «боссу» Беды аббату Джарроу за советом, как основать церковь по римскому образцу. В более поздние времена ему приписывали массовое обращение Пиктланда. На самом деле он, вероятно, просто ввел римский обряд в качестве стандарта. Его преемник Оэнгус I (пр. ок. 729–761 гг.) пошел еще дальше и привез из Византии мощи святого Андрея, для которых построил святилище на самом дальнем восточном берегу. Обитателей Скалы, придерживавшихся традиции святого Мунго, эти действия напрямую не затронули.

731 год знаменует собой дату самого недвусмысленного из всех упоминаний о королевстве Скалы. В своей «Церковной истории английского народа» Беда, который умер всего четыре года спустя, упоминает залив Клайд, «где есть город бриттов, до сих пор сильно укрепленный и называемый Алклуит». В другом месте он называет его «город Алклуит, что на их языке означает Скала Клайда, потому что он стоит рядом с рекой под таким названием». Он также отмечает, что поблизости расположен западный конец Антониновой стены. Беда жил в Джарроу на расстоянии менее 200 миль оттуда. Тот факт, что он говорит, что Алклуит укреплен «до сих пор», является достаточным доказательством, что Скала была обитаема и активно защищалась.

Двадцать лет спустя в валлийской Brut y Tywysogion – «Хронике принцев» – появляется еще одно короткое, но категоричное упоминание: «Семьсот пятидесятый был годом Христа, когда произошла битва между бриттами и пиктами, [то есть] битва в Маесидоге, и бритты убили Таларгана, короля пиктов. И тогда Теудур, сын Бели, умер».

Эта зашифрованная информация важна, поскольку совпадает с другими фрагментами как валлийского, так и ирландского происхождения. Теудебур, сын Бели, Бели II из королевства Скалы, фигурирует в «Харлейских генеалогиях» как современник Оэнгуса Макфергюсона из Пиктланда, чей брат Талорген был убит в Маесидаоке/Мигедавке – месте, отождествляемом с современным Магдоком, расположенным на полпути между Дамбартоном и Стерлингом. Ирландские анналы Тигернаха относят смерть Таудара Макбили, ри Ало Клуаиде к 752 году.

Смерть короля Теудебура/Таудара положила начало периоду династической борьбы, в котором заголовки типа «Катастрофа на Скале» могли появиться в нескольких точках. Оспариваемый трон был закреплен за сыном покойного короля, Динфвалом мап Теудебуром, но его королевство почти сразу же было захвачено объединенной армией пиктов и англов, явившихся, подобно стервятникам на пиру. 1 августа 756 года король Динфвал сдал Скалу двум королям: королю пиктов Онуисту и королю Нортумбрии Эдберту. Условия сдачи неизвестны. Но десять дней спустя, когда Эдберт возвращался домой, то вместе со всей своей армией был внезапно уничтожен «между Ouania и Niwanbrig». Единственным возможным виновником был Онуист, которого один из продолжателей дела Беды, не обвиняя в преступлении напрямую, характеризует как «тирана-мясника». Ouania – валлийское название реки Эйвон – «та, что в Западном Лотиане», а Niwanbrig, или «Ньюбридж», что является английским названием, был где-то за границей Нортумбрии. Пикто-нортумбрийский союз рухнул, и королевство Скалы получило передышку.

Однако более серьезную угрозу представляло продолжающееся слияние пиктов и гэльских скоттов, которому, несомненно, способствовала заключительная стадия христианизации Пиктландии. В культурной сфере обращение продвигало грамотное духовенство из среды говоривших на гэльском и давно обращенных в христианство скоттов. У них не возникало никаких трудностей в том, чтобы убедить новообращенных пиктов принять их язык, а также их религиозные убеждения. (Их успех можно сравнить с успехом англосаксонского духовенства, которое в несколько более поздний период обратило в христианство и одновременно англизировало язычников-датчан из Денло.) В то

Маневры, посредством которых представители гэльских династий из Далриады объединились со своими «коллегами» из Пиктландии, невозможно воссоздать в точности. Известно, что один пиктский король, Оэнгус I мак Фергюсон, был родом из Аргайла. Другой, Оэнгус II (пр. 820–834 гг.), сто лет спустя на короткое время создал объединенное королевство от моря до моря. Но затем спорный престол породил гражданскую войну, и должно было пройти десятилетие, прежде чем гэльский претендент, Кинаед Макальпин, более известный как Кеннет Макалпин (810–858), занял этот трон в качестве «короля пиктов». В более поздние времена Макальпину широко приписывали создание первого объединенного королевства Шотландия, однако это название, возможно, было бы преждевременным. При его сыне Константине I (пр. 863–877 гг., основатель Данкельда) Аргайл и Пиктланд все еще управлялись как отдельные образования, и вполне возможно, что создание союза окончательно завершил только Константин II (пр. 900–943 гг.). Гэльское название королевства, Альба, во времена Макальпина не было зафиксировано, а название Шотландия использовалось разве что чужаками.

В какой-то момент пикто-гэльского слияния покровителем альбанского королевства признали святого Андрея. Согласно легенде, его мощи были переданы в дар королю Оэнгусу. Монастырь Кеннригмоноид (центр современного Сент-Эндрюса), который стал и центром культа этого святого, датируется серединой VIII века. Флаг альбанов был сконструирован на основе сине-белого косого креста святого Андрея. Скрепили этот союз прежде всего вторжения викингов. Эти морские налетчики из Скандинавии ворвались на сцену в конце VIII века. Пройдя вдоль побережья, они в 793 году разрушили Линдисфарн, а в 795 году – Айону, затем завоевали остров Мэн и закрепились в Ирландии, Сазерленде, на Оркнейских и Шетландских островах. Последствия первого нападения на Линдисфарн были схожи с теми, которые последовали за прибытием Иды-Огненосца 250 лет назад. Англосаксонская хроника содрогнулась: «793 год от Р. Хр. В этом году грозные знамения сошли на землю Нортумбрии, ужаснув людей самым страшным образом: это были огромные полосы света, несущиеся по воздуху, и вихри, и огненные драконы, летящие по небосводу. За этими ужасными знаками вскоре последовал голод, а на шестой день перед январскими идами… катастрофические набеги язычников, которые грабежами и резней произвели страшное опустошение в Церкви Божьей и на Святом острове».

Викинги, как и скотты, а до них англы, намеревались остаться.

Северо-запад Британии был особенно уязвим. К 830-м годам викинги стали превращать далриаданский Аргайл в небезопасное место для жизни, опустошая прибрежные поселения и совершая набеги вглубь страны. В 839 году войску викингов удалось зайти в самое сердце пиктов – Фортриу и убить двух сыновей Оэнгуса II. Они не остались там, но создали для тогдашнего правителя Аргайла Кеннета Макалпина реальную возможность начать борьбу за трон.

В еще больший хаос викинги, вероятно, погрузили соседнее королевство Скалы. Комментаторы пишут, что в ту пору Скала, «похоже, находилась под иностранным контролем» или что «королевство пришло в упадок». Но конкретные обстоятельства ясно нигде не указаны. «Контролерами» могли быть викинги, или пикты, или «шотландцы» из Далриады, или, возможно, смесь различных чужаков. Лишь одно событие четко датировано – 849 год: «Бритты сожгли Данблейн». Данблейн находился в Пиктланде, неподалеку от Стерлинга. Возможно, бритты Скалы уже были сильно раздражены растущей силой пикто-гэльского союза, который в последующие десятилетия только укрепился.

К концу 860-х годов викинги собирались подчинить себе все острова. Свою главную и самую большую базу они создали в Дублине, откуда носились по всей Ирландии и западному побережью Британии. Они контролировали Лондон, Восточную Англию и бассейн реки Хамбер в тех местах, которые впоследствии стали называться Денло[30]. Единственным англосаксонским королевством, которое оказало им серьезное сопротивление, был Уэссекс. Королю Альфреду Уэссекскому (пр. 871–899 гг.) посчастливилось избежать их тисков. Далее на север, двигаясь вверх по рекам Мерси, Солуэй и Хамбер, скандинавские налетчики создали норвежскую общину в Озерном крае бывшего Регеда и королевство викингов Йорквик. Они полностью поглотили крайний север Британии, который называли своим Южным краем (Сазерленд). Прежний баланс сил был разрушен, будущее стало предметом открытых торгов. Если бы викинги победили, Британия полностью принадлежала бы им и превратилась в их очередное королевство наряду с Данией и Норвегией. Если бы Уэссекс на юге или Альба на севере смогли собраться с силами, это могло бы стать основой для нового modus vivendi[31].

Все сохранившиеся источники сходятся во мнении, что Скала была разрушена викингами в 870 или 871 году. Точная дата может отличаться на год или два из-за проблем с ретроспективным отсчетом лет. Но летописцы из Ольстера и Сент-Дэвида, а также три версии «Валлийских анналов» используют одно и то же название для объекта обсуждения – Алт-Клут (британская форма). И все они употребляют глаголы, которые подразумевают полное разрушение:

«869. …произошла битва при Крин-Онене [Пепельном холме].

870. Восемьсот семидесятый был годом Христа, и Каэр Алт-Клут был разрушен язычниками».

Святой Кародог из Лланкарвана, Брут и Тивисогион

(Хроника князей)

«869. Кат Брин Оннен.

871. Алт-Клут был разбит язычниками.

872. Гоккаун был повержен».

(Ненний и валлийские анналы)И т. д.

Сложив вместе эти разрозненные крупицы информации, можно составить следующий правдоподобный рассказ:

«В 870 году норвежский король Дублина Олаф Белый… решил идти в поход, чтобы разграбить королевство бриттов в Стратклайде. Он вышел с большим флотом из Дублина и, поднявшись по заливу Ферт-оф-Клайд, осадил Алт-Клут. К нему присоединился еще один правитель викингов, Ивар Бейнлаус (Калека, или Одноногий), пришедший на север из Йорка, который он захватил в 867 году. Гарнизон Алт-Клута держался четыре месяца. Но в конце концов он был вынужден сдаться, поскольку иссяк колодец на Скале… Цитадель была разрушена, и королевство бриттов лежало ниц перед захватчиками, которые оставались в Стратклайде всю зиму, [перед] отплытием обратно в Дублин с флотом из двухсот кораблей, груженных рабами и добычей. Вскоре после этого король Стратклайда был убит, и королевство на некоторое

Флот викингов с добычей определенно направлялся на дублинский рынок рабов, хотя присутствие в близлежащем районе Гован надгробий в стиле викингов указывает на то, что какая-то группа этих северных воинов могла остаться здесь. Однако и среди местных жителей погибли не все, и покоренная монархия Скала не была уничтожена. Точную судьбу короля Артгала отследить трудно. Один из авторитетных современных авторов предполагает, что он был взят в плен и отправлен в Дублин. Большинство историков согласно с утверждением летописца о том, что «Артгал, король бриттов, был убит в 872 году по совету Константина, сына Кеннета [Макалпина]». Несомненно, что сын этого короля бриттов – Рун, сын Артгала, – женился или собирался жениться на сестре короля Константина I. Самым изящным, хотя и неточным, выводом было бы предположить, что Константин посадил на трон Руна во время отсутствия отца, а затем убедил или заплатил дублинским викингам за убийство Артгала, чтобы не допустить его возвращения. Так или иначе, ясно, что скотты установили свое господство над королевством Скала в начале 870-х годов, и Константин I правил там как верховный король, а Рун – как вице-король.

Как сказано в валлийском Brut y Tywysogion, «люди Стратклайда, отказавшиеся объединиться с англичанами, вынуждены были покинуть свою страну и отправиться в Гвинед».

Вероятно, валлийский летописец использовал слово «англичане» в значении «иностранцы». В английском языке для обозначения «иностранцев» использовалось слово «валлийцы». Этот эпизод показывает, что на самом деле происходило в «темные века», когда одно туземное общество было захвачено другим. Часть побежденного населения была продана в рабство. Некоторые, возможно большинство, оставались на своей земле, чтобы работать и со временем смешаться с победителями. Но правящую элиту нужно было заменить. В лучшем случае ей предоставлялся выбор: подчиниться власти победителя или отправиться в изгнание. В противном случае их убивали. Это объясняет, как меняется язык и культура в тех областях, где основной генофонд человека остается прежним. Превращение постримской Британии в англосаксонскую Англию является примером первого варианта. Превращение бриттов севера в гэльских стратклайдеров – примером второго.

Уехавшие старейшины Скалы, которые решили воссоединиться со своими друзьями и сородичами бриттами, а не с пришлыми гэлами, могли добраться до далекого Гвинеда только по морю. Их корабли должны были, оставив позади Скалу, плыть вниз по течению мимо Бьюта и Аррана (которые они называли как-то иначе), огибая побережье Аэрона и выходя за пределы «отливного течения» Итуны. Им пришлось бы везти своих бардов и летописцев, которым предстояло передать знания о Gwyr y Gogledd хозяевам Уэльса. Они наверняка понимали, что вместе с ними уходят в небытие сотни и даже тысячи лет истории. Нельзя сказать точно, когда состоялось это путешествие, но к 890 году изгнанники появились в валлийских анналах, и сообщается, что они помогли королю Гвинеда отразить саксов.

Таким образом, с 870–871 года оставшиеся бритты Скалы оказались тесно связаны с растущим королевством Альба. Формально феодальное господство, которое в то время медленно распространялось по Европе, еще не было введено, но смена власти очевидна. С этого момента монархи Скалы действовали сообща со своими альбанскими господами, административный центр которых был перенесен через реку из Алт-Клута в Гован, а название Камбрия стало все чаще использоваться для обозначения субкоролевства в целом. Контроль над Скалой и прилегающими к ней землями помог сыновьям и внукам Кеннета Макалпина укреплять их наследственную власть.

Именно альбанские монархи и их соратники гэлы ввели название Страт Клуайт, или Стратклайд, под которым Алт-Клут стал известен в более поздние времена. У них имелись веские причины относиться к людям Скалы с некоторой долей снисходительности, поскольку, с их точки зрения, правители Стратклайда были всего лишь младшей ветвью их семейства по материнской линии. Эохайд, сын Руна, похоже, даже успешно претендовал на старший трон Альбы на основании того, что он – Кеннет, внук Макалпина. Один источник называет его «первым бриттом, правившим гэлом». Он был свергнут загадочным Гириком Макратом, «сыном фортуны», который в качестве рабов держал в своем доме бриттов, норвежцев и англичан. Тем не менее раскол между старшей и младшей ветвями правящей семьи не привел к длительной вражде. В любом случае неминуемому и непредвиденному краху могущества викингов за пределами стены Адриана суждено было в очередной раз сплотить стратклайдеров и скоттов для борьбы за власть, в которой им понадобилось держаться вместе.

В X веке на юге Британии на передний план выходит возрождающийся Уэссекс. В течение 20 лет после смерти короля Альфреда в 899 году он демонстрировал признаки не только подчинения датчан и викингов, но и создание единого королевства всей Британии. Внук Альфреда Этельстан (пр. 924–939 гг.) унаследовал королевство Мерсия, а также Уэссекс и в 927 году начал молниеносный поход на север, уничтожив королевство викингов Йорквик, захватившее Нортумбрию до самого Форта, и вынудив короля скоттов Константина II просить мира. Главенство Этельстана было признано на встрече пяти королей в Имонт-Бридже в Камбрии. Помимо Этельстана и Константина, участниками встречи были король Западного Уэльса, король Бамбурга и Ивейн, сын Динфвала из Стратклайда, иначе – Оуэн из Камбрии. Этот акт почтения к Этельстану ознаменовал собой нечто большее, чем просто наступление англосаксонской власти от Тайна до Форта. Он стал первым шагом в длительной кампании, в ходе которой английские короли отстаивали свои претензии на гегемонию над своими северными соседями.

Вместе с тем усмирение викингов Йорквика и Нортумбрии позволило стратклайдерам занять часть образовавшегося вакуума и восстановить многие исторические территории Старого Севера. В последующие десятилетия они достигли юга бывших земель Регеда и продвинулись глубоко в Пеннинские горы. Действуя как субкоролевство Альба, они отодвинули границу с Англией, которая вернулась в пределы зоны, где в итоге и установились границы. Пограничный камень на вершине Стейнмора, известный также как Рере-Кросс, Риар-Кросс или Рей-Кросс, расположенный на полпути между Пенритом и замком Барнард, вероятно, обозначает пределы владений Альбы и Стратклайда. Ряд камбрийских приходских церквей, посвященных святому Мунго (Кентигерну), в частности Дирхэм близ Кокермута, свидетельствуют о стойком влиянии Клайдсайда. В эту эпоху укрепились обычаи и язык бриттского населения, не в последнюю очередь камбрийских счетчиков овец, хотя установившееся господство англов и норвежцев никуда не делось. Подавляющее большинство названий мест Озерного края, например Бассентуэйт, Лэнгдейл или Скэфелл, очевидно, имеют норвежское происхождение, в то время как лишь меньшая часть, например Дервент (Derwent) – «Дубовая долина» или Helvellyn – «Желтое болото», являются бриттскими. Данмейл-Рейз на дороге между Кесвиком и Грасмиром, где в будущем будет возведена пирамида из камней, обозначающая границу между Камберлендом и

Передышка, однако, была короткой. В 937 году в Брунанбурге, где-то на берегах реки Мерси, произошло одно из самых важных сражений в истории островов, которому часто не придают должного значения. Чтобы описать его, англосаксонская хроника переходит к стихам. Вот это стихотворение под названием «Битва при Брунанбурге»:

В это лето

Этельстан державный,

кольцедробитель,

и брат его, наследник,

Эдмунд, в битве

добыли славу

и честь всевечную

мечами в сечи

под Брунанбургом:

рубили щитов ограду,

молота потомками

ломали копья.

В Брунанбурге Этельстан Уэссекский, именуемый «король всей Британии», столкнулся с коалицией валлийских, скоттских и норвежских королей, которые, очевидно обеспокоенные ростом южноанглийской мощи, ввели свои войска на территорию Этельстана. Среди них был и король Стратклайда, вероятно, Ивейн, сын Динфвала. Если бы в этот момент военная удача была на их стороне, неанглийские силы могли бы подрезать крылья королю Уэссекса. Победа Англии не была более неотвратимой, чем победа Шотландии, и на каждом шаге история могла сделать разные ходы. Но как бы то ни было, восторжествовал Этельстан, а антианглийская коалиция была сломлена. Англосаксонский летописец провозгласил окончательную победу над валлийцами:

Не случалось большей

сечи доселе

на этой суше,

большего в битве

смертоубийства

клинками сверкающими,

как сказано мудрецами

в старых книгах,

с тех пор, как с востока

англы и саксы

пришли на эту

землю из-за моря,

сразились с бриттами,

ратоборцами, гордые

разбили валлийцев,

герои бесстрашные

этот край присвоили.

Последствия битвы при Брунанбурге, которую англичане назвали Великой битвой, стали видны не сразу. Ранняя смерть Этельстана вызвала временное усиление его врагов, и его наследникам потребовалось упорно бороться, чтобы отстоять его завоевания. Так, в 944–945 годах родной брат и преемник Этельстана Эдмунд Старший вторгся в расширившее свои владения королевство Стратклайд, победил его субкороля Динфвала III – англосаксонская хроника называет его Данмейлом – и в рамках общего урегулирования настоял на том, чтобы Стратклайд был формально подчинен Альбе. Скоттам-альбанцам было приказано держать своих подданных под более строгим контролем. Суверенное существование бывшего королевства Скалы подходило к концу.

Одна фраза из валлийской Brut y Tywysogion заслуживает особого внимания. После записи о смерти епископа Эмериса из Сент-Дэвидса в 944 году в ней без каких-либо комментариев следует: «Ystrat Clut adiffeithoyt y gan y Saeson» («Ystrat Clut был опустошен саксами»). Это по меньшей мере четвертый раз, когда Скала была опустошена, и виновниками могли быть только войска Эдмунда Старшего или его союзников. Однако это был первый случай, когда валлийцы отказались от традиционного бриттского названия Alt Clud, заменив его на Ystrad Clut («долина Клайда») – простую кальку гэльского названия. Бритто-кумбрийский характер королевства исчезал; возникал гэльский альбанский Стратклайд, и валлийцы это понимали. Бритты Старого Севера уже даже не упоминались.

В следующем поколении, как сообщает англосаксонская хроника, в ритуальном акте подчинения в традиции викингов (в другом месте он называется «покорность Честера») шесть reguli – «подчиненных королей» – должны были исполнять роль гребцов на барже Эдмунда, преемника Эдгара, идущей по реке Ди. Среди этих гребцов был один из последних поздних Динфвалов, что свидетельствовало о его статусе. Символическое значение этого не могло остаться не замеченным современниками. Стратклайд извлек выгоду из временного географического расширения, и его политический статус, хотя и уменьшился, не стал незначительным. Эпоха независимости миновала. Но бывший Alt Clud еще не являлся неотъемлемой провинцией Альбы. Потомки Ceredig сохранили свою уникальную идентичность. Используя старые бриттские имена, они демонстрировали, что помнят о своем происхождении, но их действия были ограничены. Отправляясь на войну, они и их люди неизменно сражались вместе со своими альбанскими господами.

В XI веке бриттские черты Стратклайда продолжали угасать, хотя в определенной степени он выиграл от новых проблем, которые заняли центральное место в жизни как Англии, так и Альбы. Все части островов содрогались в конвульсиях эпохи викингов. В Англии англосаксонская монархия была свергнута Кнутом Свенсоном Великим (пр. 1018–1035 гг.), который на короткое время сделал актуальной перспективу англо-скандинавской империи. В 1066 году в Англии высадились две отдельные вражеские экспедиции. Первая, возглавляемая Харальдом Сигурдссоном Суровым, пришла из Норвегии, но, зайдя в сентябре в устье Тайна, была уничтожена в битве при Стэмфорд-Бридж. Вторая, возглавляемая герцогом Вильгельмом Нормандским[32], внуком французских викингов, в октябре пересекла Ла-Манш и после битвы при Гастингсе захватила английский трон. С 1066 года, когда Англия была превращена в нормандскую колонию, завоеватели большую часть времени занимались «разорением Севера», подчинением Нортумбрии и вторжением в Шотландию. Англо-шотландский договор, заключенный в Абернети (в 1072 г.), включал присягу на верность победителю, чем еще больше укрепил утверждение Англии, что Шотландия к тому времени являлась законным феодом Англии.

В этот период Северная Британия принимала ту форму и характер, которые были присущи ей на протяжении всего Средневековья. Несмотря на то что Оркнейские и Шетландские острова, а также Сазерленд и Западные острова оставались в руках норвежцев, большая часть территории была объединена под одним правителем. Более того, со временем короли Альбы приняли титул rex Scottorum – «король шотландцев», тем самым закрепив понятие «Шотландия», а завоевание ими Северной Нортумбрии, последовавшее за взятием Эдинбурга в 1020 году, породило дальнейшее изменение в самоидентификации. Поглощение лалланоязычного Лоулендса (Низина), чья аристократия теперь обладала прочными английскими и нормандскими связями, бросало вызов предыдущему господству Гэлтахта[33].

Тем не менее большую часть столетия монархию Альбы/ Шотландии продолжал контролировать дом Макалпинов.

В 1031 году Малкольм I и его соратники подчинились Кнуту, когда тот прибыл на север, и никакого конфликта не произошло. Единственный перерыв во владении Макалпинами троном начался в 1040 году, когда Доннчад I (Дункан) был убит Макбетадом Макфиндлайхом (пр. 1040–1057 гг.), лордом Морея, известным современникам как Ри Дейрк, или Красный Король, а читателям Шекспира – как Макбет. Почти все историки того периода настаивают, что пьеса Шекспира – это великая драма, но плохая история. Ни одно из свидетельств современников не описывает Макбета как тирана. Он правил вплоть до нормандского завоевания и давал приют изгнанникам из Англии. Макбет стал последним королем Альбы, чей двор говорил на гэльском; он был убит войсками Малкольма III Канмора (пр. 1058–1093 гг.), сына убитого Доннчада.

Таковы обстоятельства последнего периода политической

Ясно одно: гэльское давление на бриттскую идентичность Стратклайда и на кумбрийский язык было усилено параллельным давлением со стороны Англии. Постоянная гэльизация, которая происходила с момента разрушения викингами королевства Скалы в 870–871 годах, теперь конкурировала с англизацией. Лингвистические сдвиги не были хорошо задокументированы, но, вероятно, происходили с разной скоростью в разных районах и в разных средах. Начиная с Руна, сына Артгала (у которого была гэльская жена), и далее вицекороли Стратклайда, вероятно, были двуязычными, причем гэльский язык неуклонно оттеснял бриттский на задний план. Благодаря английскому вторжению 1054 года с середины века они все больше превращались в лалланцев, как и двор Макбета. Подданные бриттских субкоролей приняли языковые изменения не так быстро. Первые из тех, кто поддался, вероятно, жили в северных районах, прилегающих к Аргайлу, где приток гэльского населения ощущался сильнее всего, или в нескольких крошечных городских и религиозных центрах, таких как Глазго. Поскольку церковные назначения были подвержены влиянию правящих кругов, а образование контролировалось церковью, небольшой образованный класс следовал моде двора. Фермеры и скотоводы сельской местности сопротивлялись гораздо сильней. Могли пройти столетия, прежде чем старые идиомы окончательно вышли из употребления.

Постепенная утрата бриттским языком доминирующих позиций в XII веке не привела к быстрому угасанию идентичности стратклайдеров. Стратклайд долго помнил свое происхождение, а его люди долго отличались особыми обычаями, особыми законами и, без сомнения, особым акцентом. Например, не может быть никаких сомнений, что бриттская идентичность сохранилась и в эпоху формирования шотландских горных кланов. Несколько названий кланов явно имеют бриттское происхождение, и ряд клановых генеалогий могут похвастаться бриттскими корнями. Самым ярким примером является клан Гэлбрейт, чье гэльское имя означает «иностранец бритт» и чья родовая крепость была построена на острове Инчгалбрейт, расположенном на озере Лох-Ломонд. Гэлбрейты ведут свое происхождение от Гилкриста Бретнаха – Гилкриста бритта, который в конце XII века женился на дочери графа Леннокса. Их эмблема – голова кабана – совпадает с эмблемой покойных королей Стратклайда. Колкухуны из Лусса, Кинкейды, Макартуры и клан Ленноксов имеют схожие связи с территорией, где когда-то пересекались владения гэлов и бриттов.

В 1113 году Дэвид, сын Малкольма Канмора и святой Маргариты (1045–1093 гг.), имевший прочные связи в Англии, получил титул «принца кумбрийцев». Эта честь могла означать не более чем королевскую любезность (как у принцев Уэльских при средневековом английском дворе), но может рассматриваться и как указание, что Стратклайд все еще был обособленной административной единицей и что короли Шотландии признавали ее обособленность. Именно в те годы, когда Дэвид был принцем Камбрии, он построил свой охотничий замок в Кадзоу (ныне Гамильтон), и после того, как был назначен первый из впоследствии непрерывной линии епископов Глазго, средневековые епископы Глазго обычно называли свою епархию Камбрией. Через двадцать лет король Дэвид, взойдя на шотландский престол, привез в Стратклайд норманнских баронов как часть «давидианской революции» и добавил еще один слой политической и языковой культуры, что наверняка одобрила бы его покойная мать. С момента падения Скалы в 870–871 годах культурным и правительственным центром Стратклайда стал Гован и его старая каменная церковь. Он служил резиденцией королей и был местом массового производства кельтских крестов. Но позже он уступил первенство Глазго, где, благодаря покровительству Дэвида I, расцвел культ святого Мунго.

Расположенные недалеко от Глазго острова залива Ферт-оф-Клайд с достаточными основаниями могли считаться наиболее стойкими оплотами бриттской культуры. Однако, похоже, гэльский язык взял верх, и в этот период ирландские поэты уже говорили о заливе Ферт как о части своего мира. В знаменитом тексте Acallam na Sen6rach («Разговор стариков»), написанном в XII веке, гэльский поэт представил встречу святого Патрика, бритта, который обратил Ирландию в христианство, и Кайлте – ученика Фингала, самого прославленного из легендарных героев Ирландии. В истории такая встреча была бы совершенно невозможна, поскольку святой Патрик жил в постримской Британии, в то время как сведения о Фингале относятся к датам, непосредственно предшествовавшим эпохе викингов. В последней из легенд о Фингале мы видим его защищающим Гленко от норвежского войска, которое приплыло в Лох-Левен, что делает его современником нападения викингов на Алт-Клут. По ходу повествования в «Разговоре стариков» предполагается, что двое мужчин обменялись мнениями по широкому кругу вопросов. В одном из эпизодов святой Патрик спрашивает Кайлте, какие земли больше подходят для охоты – на ирландском или на скоттском побережье. В ответ тот называет остров, который виден с утеса Уайт-Тауэр-Крэг:

Аран многих оленей – море омывает его плечи —

остров, где вскормлены многие воины,

где синие копья становятся красными;

отважные олени на его скалах, спелая клюква среди его вереска,

студеная вода в его потоках, плоды на ветвях его дубов,

борзые там и гончие псы, там ежевика и терновник

с темными ягодами,

жилища там у лесных опушек, а в дубовых рощах пасутся олени,

лиловый лишайник покрывает его скалы,

трава зеленая без изъяна растет на его склонах,

приятен вид его утесов, где скачут молодые олени и танцует форель;

широки его пашни, и тучны его свиньи, приятны его луга —

вот рассказ, которому стоит верить,

спелые орехи с

проходящих вдоль его берегов.

Когда были написаны эти очаровательные заклинания, Алауна, Алу, Алт-Клут и камбрийское королевство Стратклайд уже растворялись в прошлом.

Сама Скала ускользала из виду. Dun Breteann – Форт бриттов полностью исчез из исторических записей где-то между 944 годом и поздним Средневековьем. Археологические данные свидетельствуют, что он никогда не был заброшен полностью, но в лучшем случае превратился в захолустье. Активная жизнь Стратклайда перебралась в другое место. Речное сообщение начали обслуживать другие порты, и корабли проплывали мимо, не пришвартовываясь. Выше по течению продолжал расти город Глазго, а расположенное на другой стороне реки баронство Ренфрю стало плацдармом великой норманнской семьи Фицаланов – Стюартов, которых ожидало королевское будущее.

По некоторым оценкам, конечная фаза камбрийского языка продлилась до XIII века, то есть до эпохи Уильяма Уоллеса, Роберта Брюса и борьбы Шотландии за независимость. Благодаря своим подвигам в сражениях против Англии Уоллес стал национальным героем Шотландии. Однако его происхождение в высшей степени туманно, и историки долго спорили по поводу подробностей его рождения и родословной. Общепризнано, что репутация Уоллеса «обросла легендами» и что «его ранние годы окутаны тайной». Тем не менее одна группа историков считает датой его рождения 1272 год, а местом рождения – деревню Элдерсли недалеко от Пейсли, где сейчас стоит впечатляющий памятник. Другая группа настаивает, что это был замок Риккартон в Килмарноке, графство Эйршир.

Одним из немногих неопровержимых фактов в этой истории является то, что фамилия Уоллес – Uallas на гэльском языке – означает «валлиец» или «бритт». Как английское название для Уэльса это вариант стандартного обозначения иностранца германского племени, который использовался носителями английского языка как в валлийских марках[34], так и в расположенных севернее районах Камбрии. В результате в Средние века множество Уоллесов появилось не только в английских графствах, таких как Шропшир, но и в некоторых частях Южной Шотландии. В свое время фамилия героя объяснялась остроумным предположением, что его предки мигрировали из Шропшира в составе свиты Фицаланов. Однако это предположение совершенно не подкреплено доказательствами. Старейшина шотландских ученых-фамилиологов Джордж Фрейзер Блэк первым выдвинул идею, что отец Уильяма Уоллеса был отпрыском бриттской семьи из Стратклайда.

Географический контекст достаточно важен. Традиционно местом рождения Уоллеса считается деревня Элдерсли, которая теперь находится недалеко от южной взлетно-посадочной полосы аэропорта Глазго и расположена буквально в пределах видимости со Скалы. До прибытия Фицаланов в 1130-х годах это место являлось сердцем бывшей земли бриттов. В любом случае все места, связанные с ранними годами жизни героя, будь то Элдерсли, Риккартон или Ланарк (где он в 1297 году убил английского шерифа), находятся в таком же соседстве с бывшими землями бриттов. Поскольку там гэльский язык вытеснил камбрийский, это добавляет достоверности сообщениям, что своим товарищам, говорившим на гэльском, Уоллес был известен как Uilleam Breatnach, Уильям бритт. Это не доказывает, что сам Уоллес говорил на камбрийском языке, но намекает на некоторую вероятность, что Храброе Сердце мог иметь такое же отношение к шотландскости, какое святой Патрик к ирландскости.

Похожие вопросы возникают в связи с происхождением самого могущественного из горских кланов – Кэмпбеллов. И самые старые из принадлежавших им владений были сосредоточены в районе Ковал, непосредственно примыкающем к Кайлс-оф-Бьют, а впоследствии центр их земель располагался вокруг озера Лох-Ов и в верховьях озера Лох-Файн, находящихся в нескольких минутах ходьбы от озера Лох-Ломонд. Их гэльское имя Маккейлинмор происходит от имени знаменитого воина XIII века Колина Кэмпбелла Великого, но параллельную линию наследования представляют собой Макартуры из Стрэчера. Их прозвище Кэмпбелл происходит от гэльского caim beil, «искривленный рот», и обычно интерпретируется как «человек, чья речь непонятна». Иными словами, они не были скоттами, говорящими на гэльском языке. «Клан Кэмпбеллов, – пишет более поздний историк кланов, – вероятно, возник среди старых валлийских родов древнего королевства Стратклайд».

Хотелось бы думать, что где-то сохранились древние обычаи Скалы. Может, в какой-нибудь скромной таверне или рыбацкой хижине можно услышать, как старожилы болтают на старом камбрийско-бриттском языке, поют старые песни и рассказывают старые сказки о Кередиге и святом Патрике, о Мунго и лососе, о великих битвах при Катрате, Нехтансмере и о битве «семи спящих». Или размышляют о судьбе родственников, которые уплыли в изгнание и никогда не вернутся. И учат своих детей считать на пальцах: yinty, tinty, tetheri, metheri, bamf…

III

История Шотландии, как и история Англии, прошла через несколько фаз, во время которых культурные и языковые сдвиги оказались не менее далеко идущими, чем политические. Нам следует отбросить распространенное представление, будто язык и культура бесконечно передаются из поколения в поколение, будто шотландскость или английскость являются обязательными элементами некоего национального генетического кода. Если бы это было так, то возникновение новых наций – как нации Соединенных Штатов Америки или Австралии – из различных этнических элементов было бы невозможно. Способность человеческих обществ как поглощать, так и отбрасывать культуры сильно недооценивается. В действительности люди могут уехать за границу и влиться в зарубежное сообщество, а оседлое население под давлением измененной языковой и культурной среды можно достаточно легко убедить последовать их примеру. Доминирующие культуры тесно связаны с доминирующими властными группами. По мере смещения баланса власти баланс культур тоже меняется.

На протяжении существования королевства Скалы бриттское население Старого Севера неоднократно подвергалось внешним культурным воздействиям. В римский период таким вызовом была латынь вместе с классической, а позднее христианской культурой, к которой она давала доступ. В «темные века» двойным ударом стало сочетание гэльского языка, распространявшегося с севера и запада, с различными формами английского, проникавшими с юга. В эпоху викингов свое влияние оказала языческая норвежская культура, а после завоевания – французская культура норманнов. В конце концов после долгой борьбы за выживание бриттский/камбрийский язык канул в небытие, а стратклайдеры превратились в отдельную разновидность шотландцев.

В средневековой Шотландии гэльские скотты, основавшие в IX веке объединенное королевство и давшие ему свое название, постоянно оказывались оттесненными на обочину. Их господство продлилось всего около 200 лет, после чего на смену им пришли новые, негэльские группы, обитавшие в южных низменностях. Самим им все чаще приходилось возвращаться в свои жилища в горах и на островах. Насладившись своим звездным часом, поглотив пиктов и бриттов, они оказались перед лицом той же перспективы медленного уничтожения, с которой когда-то сталкивались их соперники из пиктского царства и Старого Севера. Какое-то время в XIV веке, после того как Шотландия восстановила свою независимость от Англии, сохранялся определенный внутренний баланс, но в долгосрочной перспективе уже начались длительные

В первый период нового времени положение Гэлтахта снова начало ухудшаться. Значительные части Северо-Восточной Шотландии были англизированы. Жители Лоуленда стали протестантами, в то время как многие горцы, чьи кланы по-прежнему жили за счет своих вековых практик сезонных набегов и угона скота, остались католиками. Но самое главное, что в 1603 году король из династии Стюартов взошел на престол Англии. Это обеспечило шотландским лоулендерам-протестантам прочную связь с властью, которой гэлы никогда не имели. Вскоре после этого в Ольстере была основана колония воинственных шотландских протестантов, отрезавшая гэлов от их ирландских сородичей. Позже в том же столетии Оливер Кромвель огнем и мечом продемонстрировал, что три королевства на островах больше не могут считаться равными. В 1707 году Шотландии навязали Ганноверскую протестантскую монархию, подчиненную далекому парламенту в Вестминстере. С этого момента с точки зрения гэльского народа последний бой стал всего лишь вопросом времени.

Глубокое чувство несправедливости и надвигающейся безысходности все больше охватывало гэлов, видевших провалы своих восстаний в 1715 и 1745 годах и подавление их образа жизни. Нечто похожее, должно быть, чувствовали почти тысячу лет тому назад бритты Старого Севера. Их воины не уступали другим в храбрости. Их язык был не менее поэтичным, а их история – не менее древней. И все же они уступили превосходящим силам и политической необходимости. Когда в 1746 году началась решающая битва при Каллодене, представители гэльских кланов под пушечным огнем выкрикивали имена своих предков, чтобы воины чувствовали, за что они идут в бой на этих залитых дождем болотах. Бритты в Катрате или Нехтансмере вполне могли делать то же самое, поскольку злосчастные кельты были проникнуты схожим духом фатализма. События происходили, потому что должны были произойти. Природа была кровавой. Животные убивали животных. Люди сражались с людьми. Виды вымирали, но жизнь продолжалась. Смерть являлась частью жизни.

Разница между судьбой Гэлдома и судьбой Старого Севера заключается в серии временных передышек, которые пошли на пользу гэлам. После 1746 года, когда горцам запретили иметь оружие, носить свои тартаны и говорить на родном языке, а десятки тысяч их были сосланы в Канаду, во многих горных долинах не осталось ничего, кроме овец и запустения. Слово «Шотландия» практически вышло из употребления, его заменили на «Северную Британию». Однако после Наполеоновских войн предпринимались сознательные усилия по реинтеграции гэльского наследия в шотландскую жизнь. В 1822 году, когда Георг IV посетил Эдинбург, Вальтер Скотт, чьи романы навеки романтизировали шотландскую историю, устроил грандиозное шоу, где позволительно было снова носить килты и тартаны. Королева Виктория в символическом жесте примирения основала свою летнюю резиденцию в Балморале, сделав романтический образ Хайленда более ярким. С тех пор идентичность Шотландии питалась увлекательным симбиозом наследия лоулендера Робби Бернса и наследием хайлендера Роб Роя Макгрегора. В XX веке, когда гэльский язык умирал своей второй смертью, он в последний момент был реанимирован инъекциями образовательной поддержки, гэльского телевидения, радиоканалов и статусом официального языка.

Огромное влияние на судьбу Стратклайда оказало его разделение на Хайлендс и Лоулендс. На протяжении столетий Ферт-оф-Клайд был ключевым сектором линии фронта, как до него – стена Антонина. Однако во время промышленной революции гэлы вернулись. Вместе с ирландцами они хлынули из-за моря в викторианский Клайдсайд, чтобы работать на рудниках и строить корабли. Они пришли не как герои-завоеватели, а как безденежные мигранты и голодные искатели заработка, умоляющие о работе в чужой стране. Им тоже пришлось ассимилироваться, но именно они придали Глазго значительную часть его неповторимого современного колорита. Они сделали Glasgow Celtic равным Glasgow Rangers. Они гарантировали, что дом Гарри Лаудера и святого Мунго будет отличаться от Эдинбурга так же, как Dun Breteann когда-то отличался от Берникийского Данидина.

Несмотря на это, долгосрочные перспективы гэльского мира сомнительны. И в Ирландии, и в Шотландии он по-прежнему находится в одном шаге от уничтожения. Вспоминается замечательная работа священника из Хайленда Джеймса Макферсона (1736–1796), чья страстная любовь к гэлам привела к одному из величайших триумфов литературного подлога. Его сборник стихов, впервые опубликованный под названием «Ойсин», якобы представлял собой переводы произведений древнего гэльского барда, случайно обнаруженных в пыльном подземелье. На деле они не имели с этим ничего общего и являлись скорее продуктом богатого воображения самого Макферсона. Однако они заставили обмануться большинство выдающихся литераторов того времени. Они убедили Гёте, покорили Скотта и очаровали Наполеона. И они показывают, что Макферсон был хорошо осведомлен об истории Скалы:

Я видел стены Балаклуты,

Но они были опустошены…

И голос народа больше не слышен.

Чертополох покачал своим одиноким ухом;

Мох свистел на ветру…

Глава 3

Бургундия

Пять, шесть или семь королевств

411–1795 гг.

Борнхольм – «жемчужина Балтики», небольшой одинокий датский остров посреди моря. Он находится в 100 милях к востоку от основной части Дании, на полпути между Швецией и Польшей. Его площадь составляет около 700 квадратных миль[35] – примерно как у острова Мэн, Мальты, а население, которое медленно сокращается, по официальным данным 2009 года насчитывает 42 050 человек. С 2007 года он административно включен в регион датской столицы и живет за счет рыболовства, сельского хозяйства и добычи полезных ископаемых, а летом – за счет туризма. Традиционными экспортными товарами острова являются гранит, клинкер и сельдь.

Обычно до Борнхольма добираются на пароме, идущем три с половиной часа из немецкого Засница, шесть часов из Копенгагена, шесть с половиной из польского Свиноустья, или на катере на подводных крыльях, который за два часа доставит вас из шведского Истада. Кроме того, можно долететь до аэропорта в Рённе либо рейсом SAS Scandinavian, либо местными перевозчиками, Cimber Air, а до апреля 2010 года – Wings of Bornholm.

Ландшафт острова приятно разнообразен. Внутренняя часть представляет собой смесь пышных пастбищ и темных лесов. Одна часть побережья – низкая и песчаная, другая – сплошь с крутыми скалами вулканического происхождения. Многие пляжи, включая самый популярный Dueodde Strand, покрыты мельчайшим ярко-белым песком. На острове имеется несколько небольших городов, таких как Рённе, Нексе, Аллинге, Гудхьем и Сванеке. Самая высокая точка достигает 1082 футов[36]. Но самую замечательную особенность Борнхольма можно увидеть длинными летними днями, которые дарят двадцать часов светлого неба, теплого солнца и балтийского бриза. Мягкий солнечный климат благоприятствует садам и огородам, а в защищенных местах – проявлению экзотических цветущих кустов и фиговых деревьев.

Жители Борнхольма говорят на борнхольмском языке, который отличается как от стандартного датского, так

Несмотря на это, туристическая реклама восхваляет этот «рай для простых душ», где процветают всевозможные занятия на открытом воздухе. В брошюрах говорится о Østersøens Perle («жемчужине Балтики»), Solopgangens Land («земле восходящего солнца»), maleriske fiskelejer («причудливой рыбацкой деревушке»), Pelle Erobreren («Пелле-Завоевателе» – название популярного романа), и, конечно же, всех приглашают на Борнхольм. Катание на велосипеде, гольф, рыбалка, прогулки по пляжу, кайт-флайтинг, виндсерфинг и посещение одного из природных парков – все это настоятельно рекомендуется. Здесь есть шоу хищных птиц и парк бабочек, а в длинные июньские дни – фестивали для скалолазов и любителей новомодного вида спорта – ультрамарафон. Каждый год в гавани Тейна проходят соревнования Bornholm Trolling Master по морской рыбалке на быстроходных катерах. Поскольку купание или загорание в обнаженном виде разрешено на всей территории Дании, Борнхольм предлагает бесконечные возможности для натуристов. Район к западу от маяка на Dueodde Strand – их место с давних времен. Борнхольм также рекламирует себя как «зеленый остров». Тридцать процентов энергии острова уже вырабатывается ветряными турбинами в рамках проекта, направленного на замену всех бензиновых автомобилей на электромобили к 2011 году.

Отдыхающим предлагается изучить историческое наследие Борнхольма или по крайней мере его часть. Среди тем, которые широко не рекламируются, длительный отказ Красной армии покинуть остров после его освобождения в 1945 году и высокотехнологичные станции радиоперехвата, которые были установлены НАТО во время холодной войны. В настоящее время основное внимание уделяется загадочным «круглым церквям», построенным рыцарями-тамплиерами в период позднего Средневековья, и местным патриотам, которые боролись за свободу острова от шведов в середине XVII века. Многие туристы посещают сохранившиеся на вершине скалы впечатляющие руины замка Хаммерсхус – крупнейшего укрепленного сооружения Северной Европы, построенного датским королем Вальдемаром Победоносцем в начале XIII века, откуда открывается потрясающий морской вид в сторону Швеции. Там проводится ежегодный рыцарский турнир. Впрочем, одного вида достаточно, чтобы имело смысл посетить его. В погожее летнее утро мерцающий свет, парящий над волнами под зубчатыми стенами замка, создает волшебные моменты. Кажется, время и пространство сливаются, а воображение взмывает ввысь. Если смотреть с вершины скалы «сегодня», подножие скалы становится «днем вчерашним», накатывающие ряды морских волн – веками истории, а едва заметный дальний берег – эпохой переселения народов.

Не меньшее удовлетворение способно принести погружение в древнейшую историю Борнхольма. Местные археологи установили, что череда доисторических могил временами резко прерывалась, и это явно свидетельствует, что жители либо были уничтожены стихийным бедствием, например чумой, либо массово покинули остров. Здесь уместно вспомнить древнескандинавскую форму названия острова – Burgundarholm. Альфред Великий, составляя свой перевод Орозия в эпоху викингов, назвал его «землей Бургенда».

Конечно, занимаясь поисками истоков, нет необходимости приписывать одну родину одному народу. Первобытные племена были мобильны, и все в какой-то степени являлись мигрантами или кочевниками. Даже те, кто занимался земледелием, останавливались где-то на сезон, а затем двигались дальше. Правда, сезон для них мог длиться пару лет, пару поколений или даже пару столетий. Он заканчивался, когда пахотные земли истощались, когда изменялся климат или когда на смену им приходило следующее воинственное племя. Поэтому в целом традиционное сопоставление Борнхольма с доисторическими странствиями бургундов вполне справедливо, и, даже ничем не подтвержденное, оно является чем-то большим, чем просто возможностью. Это также не означает, что Борнхольм был единственной значимой остановкой бургундов или что другие народы не останавливались там. Но бургунды, должно быть, присутствовали достаточно долго и в достаточном количестве, чтобы ранние географы смогли установить их прочную связь с островом.

Впрочем, было бы напрасно полагать, что среднестатистического посетителя беспокоят подобные вопросы. Только фанаты истории следят за каждым поворотом в судьбе острова, оказавшегося на пути сменявших друг друга балтийских держав. Датчане, думая о прошлом, имеют свои собственные приоритеты. Они грезят о подвигах викингов и помнят не столь давнее время, когда дальний берег за Борнхольмом – ныне в Швеции – принадлежал Дании. Ряд событий знаменитой норвежской «Саги о викингах», которая повествует о войнах викингов и славян, происходит на острове. Доподлинно известная история, как утверждает путеводитель, началась, когда Борнхольм был вотчиной средневековых епископов Лунда. В 1523 году остров был захвачен Данией, потом отдан в залог городу Любеку, затем возвращен датчанами, после чего оккупирован шведами до 1648 года. В 1716 году на нем побывал Петр Великий, а в 1940–1945 годах он был захвачен немцами и освобожден Красной армией. Возможно, зная отрывки из этой истории, беззаботные туристы гребут в море или снимают одежду, катаются на велосипедах, запускают воздушных змеев и плавают на лодках.

В декабре 2010 года пострадавший от сильнейшей из снежных бурь, парализовавших большую часть Северной Европы, Борнхольм был объявлен зоной бедствия. Датский метеорологический институт установил, что минимальное количество выпавшего снега составляло 55 дюймов (140 см) в среднем по острову, хотя некоторые части были завалены сугробами высотой до 20 футов (6 метров). После недели тщетных попыток откопать себя жители обратились за помощью. Им пришлось привлечь военно-транспортные средства, чтобы доставить продукты, и сбросить горы снега в море. Кроме новостей, что это был самый холодный декабрь за все время наблюдений, начатых в 1874 году, у них вообще не было времени думать об истории.

В истории Европы найдется не много тем, вызывающих больше разночтений и хаоса, чем та, которую можно обозначить фразой «все бургунды». К каким историческим или справочным работам вы ни обратились бы, практически все они предоставят противоречивую информацию. Еще в 1862 году это так взволновало профессора гражданского права из Оксфорда Джеймса Брайса, что в свое новаторское исследование Священной Римской империи он включил специальное примечание «О Бургундиях». «Было бы трудно назвать какое-либо географическое название, – писал он, – которое… вызывало бы и продолжает вызывать больше путаницы…»

Брайс отличался неисчерпаемой выносливостью. Он был уроженцем Глазго, альпинистом, приверженцем либерализма Гладстона, послом в Соединенных Штатах и любил дотошно проверять факты. (Однажды он поднялся на гору Арарат, чтобы проверить место, где остановился Ноев ковчег.) В его некогда знаменитом «Примечании А» перечислены десять

1. Regnum Burgundionum (Королевство бургундов), 406–534 годы н. э.

2. Regnum Burgundiae (Королевство Бургундия) под властью Меровингов.

3. Regnum Provinciae seu Burgundiae (Королевство Прованс, или Бургундия), созданное в 877 году, «менее точно называемое Цис-Юранской Бургундией».

4. Regnum Iurense, или Burgundy Transiurensis (Королевство Юра, или Транс-Юран Бургундия), основанное в 888 году.

5. Regnum Burgundiae, или Regnum Arelatense (Королевство Бургундия, или Арль), образованное в 937 году в результате союза 3-го и 4-го.

6. Burgundia Minor (Малое герцогство – Равнинная Бургундия).

7. Свободное графство, или Палатинское графство Бургундия (французское графство, Freigrafschaft).

8. Landgrafschaft, или Ландграфство Бургундия, часть 6-го.

9. Бургундский имперский округ, Kreis Burgund, созданный в 1548 году.

10. Герцогство Бургундия (Бургундия), которое всегда было феодом французской короны.

Проблема очевидна. Нет нужды слишком глубоко вникать в список Брайса, чтобы возникли сомнения. Тем не менее это одна из немногих попыток увидеть бургундскую проблему в целом. И она, естественно, взывает к дальнейшему исследованию.

Королевство бургундов (номер 1 в списке Брайса) было недолговечным образованием. Его создал вождь племени или военачальник по имени Гундахар на западном берегу среднего течения Рейна в первом десятилетии V века. Он и его отец Гибика переправили своих людей через реку в Римскую империю, вероятно, во время массированного вторжения варваров зимой 406/07 года, а затем помогли возвыситься местному римскому узурпатору Иовину, который в Могунтиакуме (Майнце) провозгласил себя антиимператором. Иовин, в свою очередь, объявил бургундов имперскими союзниками. По мнению Рима, все эти договоренности были совершенно незаконными.

То, откуда именно пришла бургундская орда, является предметом многочисленных научных спекуляций. Их присутствие в конце IV века на реке Майн (непосредственно к востоку от римских оборонительных линий) засвидетельствовано римскими источниками, как и их войны с алеманнами. Мемориальная надпись в Augusta Treverorum (Трире) удостоверяет наличие на римской службе некоего Ханульфа, члена бургундской королевской семьи. Более ранние этапы маршрута бургундов менее определенны. Одна из гипотез предполагает четырехэтапный поход, первая часть которого к I веку н. э. привела их из Скандинавии в низовья Вислы. На втором этапе они двигались к Одеру, на третьем (к III в.) – в район среднего течения Эльбы, а на четвертом – к Майне.

Бургунды говорили на германском языке, похожем на язык готов, которые также были родом из Скандинавии. Как и готы, они приняли арианскую форму христианства и, возможно, были знакомы с готской Библией (переведенной обращенным в христианство готом из Северной Болгарии Вульфилой). Кроме того, взаимодействуя с различными негерманскими племенами, они переняли практику гуннских женщин, которым в младенчестве надевали на голову повязки, отчего их черепа становились удлиненными и оставались такими на всю жизнь. Следствием этой практики стало то, что их могилы мгновенно распознаются археологами.

Центром королевства Гундахара была старая кельтская столица Борбетомагус (Вормс). Королевство простиралось на юг до Новиомагуса (Шпейер) и Аргенторатума (Страсбург). Вновь прибывшие – изначально около 80 000 человек – поселились среди устоявшегося галло-римского населения. Они упоминаются в англосаксонской поэме «Видсит» в кратком перечислении правителей V века. Видсит – «Странствующий далеко» – имел дерзость утверждать, что лично побывал в королевстве Гундахара:

Я был с тюрингцами

…и с бургундцами.

Там они дали мне кольцо.

Там Гунтер дал мне

Сияющее сокровище,

Чтобы заплатить за мои песни.

Он был неплохим королем.

Однако положение Гундахара с самого начала было шатким. Как только римские власти пришли в себя, они решили его изгнать. В 436 году римский полководец Флавий Аэций, слуга императора Валентиниана III, призвал гуннов Аттилы и поручил им выполнение кровавой работы. По общему мнению, погибло около 20 000 бургундов.

Избиение бургундов нашло отражение в североевропейских мифах. Его отголоски присутствуют во многих скандинавских сагах, и оно же лежит в основе сказаний о Нибелунгах, или, как их называли скандинавы, Niflungar, потомках Нефи и владельцах сказочного бургундского сокровища. Гундахар вновь появляется как Гуннар. Сестра Гуннара Гудрун после брака с Атли (Аттилой) дает начало знаменитой родословной. Эддическая поэма Atlakvida, или «Песнь об Атли», содержит много событий и имен, характерных для V и VI веков, включая Гуннара и Гудрун. В германской традиции, напротив, мифическое царство Niflheim («Туманное жилище») населено воюющими великанами и карликами. Ниблинг является изначальным хранителем клада; Гундахар становится Гюнтером; Гудрун превращается в Кримхильду, а Кримхильда выходит замуж за Зигфрида (что означает «Мир победы»), сына Зигмунда и Зиглинды. В этих более поздних мифах и сагах бургунды часто описываются как франки. Позднесредневековая Nibelungenlied («Песнь о Нибелунгах») основана на смеси фактов и вымысла, хотя ее основная историческая канва редко оспаривается современными учеными:

В древних сказаниях нам рассказывают о чудесах,

О достойных похвалы героях, о великих испытаниях,

О радости и пиршестве, о плаче и стенаниях

И о схватке храбрых воинов…

После резни в Борбетомагусе след бургундов на короткое время теряется, но вскоре появляется снова в описаниях сражений между Аэцием и гуннами. Существует большая вероятность, что какая-то группа бургундских воинов, попав в плен, стала служить гуннам, в то время как другие под началом нового короля Гундиока (пр. 437–474 гг.) поступили на службу Риму. В результате в великой битве на Каталаунских полях в июне 451 года между римским полководцем Аэцием и гуннами, где, по словам Гиббона, «судьба всей западной цивилизации висела на волоске», бургунды сражались на обеих сторонах. После своей победы Аэций даровал Гундиоку королевство в провинции Сабаудия (старая форма современной Савойи). На этот раз бургунды обосновались в империи с официального одобрения, хотя основная масса выживших могла спонтанно бежать из Борбетомагуса на юг, и императорский грант мог просто подтвердить свершившийся факт. Сабаудия не фигурирует в списке Брайса, и возникает вопрос: почему он не считал владения Гундахара и Гундиока отдельными королевствами. Они в полной мере соответствуют его определению географического или политического названия, применяемого «в разное время к разным местам». Параметры королевства Гундахара – это «начало V века, низовья Рейна»; параметры королевства Гундиока – это «середина V века, верховья Роны и Соны». Никаких наложений нет. Можно встретить современные описания королевства Гундиока, обозначенного либо как «второе федеративное королевство», либо как «последнее независимое бургундское королевство».

Границы второго королевства бургундов быстро расширялись. Первоначальным центром была Генава (Женева) на озере Леманус, где они заполнили пустое пространство, образовавшееся недавно в результате перемещения племени гельветов. Вскоре после этого они обратили свой взгляд на район в самом сердце Галлии у слияния рек Арус

То немногое, что известно о бургундах на момент их прибытия, написано галло-римским автором, который видел, как они вошли в его родной Лугдунум. В 452 году, когда Сидоний Аполлинарий встретился с ними, ему было около 20 лет. В своей переписке он упоминает «волосатых великанов», «все семи футов ростом» и «говорят на непонятном языке». Об этом бургундском языке известно еще меньше. Несколько слов сохранились в тексте юридических кодексов (см. ниже), а записанные имена бургундских правителей имеют значения и поддаются расшифровке. Гундобад означает «смелый в битве», Годомар – «прославленный в битве». Несколько современных топонимов можно проследить до личного имени, соединенного со скандинавским суффиксом – ingos. Например, деревня Вуффлен в кантоне Во была обозначена как «место Ваффеля». И это не так много.

За сто лет, которые отделяли падение первого королевства от падения второго, было зафиксировано пять королей, все из древней линии Гибики:

Гундиок/Гундерик (пр. 437–474 гг.)

Хильперик I (пр. 474–480 гг.)

Гундобад (пр. 480–516 гг.)

Сигизмунд (пр. 516–523 гг.)

Гундимар/Годомар (пр. 523–534 гг.)

В Женеве, на территории римского города, были обнаружены фундаменты бургундского королевского дворца, включая зал и христианскую часовню, датируемые примерно 500 годом, а существование короля Годомара подтверждается надгробной надписью на старом кладбище аббатства Оффранж, недалеко от Эвиана:

IN HOC TUMOLO REQUIESCAT BONAE

MEMORIAE EBROVACCUS QUI VIXIT ANNS XIII

ET MENSIS IIII ET TRANSIT x KL SEPTEMBRIS

MAvURTIO VIRO CLR CONSS SUB UNc CONSS

BRANDOBRIGI REDiMITIONEM A DNMO

GUDOMARO REGE

ACCEPERUNT.

Первая часть надписи понятна. Мальчик Эброваккус в возрасте 13 лет и 4 месяцев, который «лежит в этом кургане», умер в период консульства Мавортия. Вторая часть породила множество предположений. «Годомаром в его бытность королем» было освобождено или выкуплено племя с названием, похожим на кельтское «брандобриги». Самые ранние бургундские монеты были отчеканены в соответствии с имперской лицензией в Равенне в начале VI века, на них изображены монограмма Гундобада и голова римского (византийского) императора. Они хорошо иллюстрируют статус rex как признанного императорского наместника.

Заключая династические браки, бургундские короли старались выжать из них все возможное. Гундиок выдал свою сестру замуж за Рицимера (405–472), который некоторое время был помощником Флавия Аэция и de facto арбитром умирающей империи. В следующем поколении дочь Хильперика Клотильда (474–545) вышла замуж за Хлодвига, короля франков, за двенадцать лет до того, как он победил вестготов в Вуйе. Она под именем святой Клотильды прославилась тем, что убедила своего могущественного мужа принять католическое христианство и была похоронена в церкви Святой Женевьевы в Париже.

Дядя Клотильды Гундобад, гордившийся титулом римского патриция, взял под полный контроль свое наследство только после тридцати лет семейных раздоров, в ходе которых Бургундское королевство было разделено и управлялось одновременно из трех центров: Лугдунума, Юлии Вьенны и Генавы. Эта гражданская война ослабила зарождающееся государство в тот момент, когда в противном случае оно могло бы более активно соперничать как с франками, так и с вестготами. Римской карьерой Гундобад был обязан своему родственнику Рицимеру. В какой-то момент ему даже предоставили честь возвести императора Глицерия на трон Равенны. Но большую часть своей последующей жизни он провел, сражаясь с собственными родственниками. Помимо этого он держал на расстоянии франков, которым платил дань. Его брат Годезигель при поддержке матери Клотильды Каретаны держался в Генаве до начала века. После этого он прекратил платить дань франкам и сосредоточился на организации церкви и законотворчестве. Ему приписывают два кодекса законов: Lex Romana Burgundionum и Lex Gundobada.

Бургундский кодекс (или кодексы), дошедший до нас в тринадцати сохранившихся рукописях, характерен для периода, когда германские народы принимали христианство, обретали грамотность и кодифицировали право. В отличие от Codex Euricianus, его следует рассматривать как дополнение к существовавшему римскому праву, состоящее из собрания обычных законов (mores) для бургундов и ряда статутов (leges), предназначенных для проживающих среди них бывших римских граждан. Стандартное современное издание Бургундского кодекса насчитывает 105 «конституций» плюс 4 дополнительных постановления. Обнародованные Гундобадом в Лугдунуме и пересмотренные при Сигизмунде, они в основном охватывают огромный круг вопросов, начиная с даров, убийств и освобождения рабов и заканчивая виноградниками, ослами и волами, взятыми в залог. Почти за все правонарушения они устанавливают цену возмещения ущерба и отдельную сумму в качестве штрафа или наказание:

«XII. О КРАЖЕ ДЕВУШЕК

Если кто-либо украдет девушку, то пусть он будет вынужден заплатить цену, назначенную за такую девушку, в девятикратном размере, и пусть он заплатит штраф в размере двенадцати solidi.

Если девушка, которая была похищена, вернется неиспорченной к своим родителям, пусть похититель заплатит шестикратный wergeld за эту девушку; сверх того, пусть ему будет назначен штраф в размере двенадцати solidi.

Если на самом деле девушка ищет мужчину по своей воле и сама приходит в его дом и он вступает с ней в сношение, пусть он заплатит ей брачный выкуп в тройном размере; если же она вернется неиспорченной в свой дом, пусть она вернется со всей виной, снятой с него».

В одной «конституции» (XLVI) определены подробные правила для установки волчьих ловушек с натянутыми тетивами, tensuras. Другие предусматривают меры для «евреев, которые осмелятся поднять руку на христианина» (CII) или удваивают тариф за кражу или нарушение границ виноградников ночью (CIII). Самым важным являлось определение тарифа:

• Убитая собака – 1 солид

• Украденная свинья, овца, коза или улей – 3 солида

• Изнасилованная женщина – 12 солидов

• Женщина, у которой без причины были обрезаны волосы, – 12 солидов

• Убитый раб – 30 солидов

• Убитый плотник – 40 солидов

• Убитый кузнец – 50 солидов

• Убитый серебряных дел мастер – 100 солидов

• Убитый золотых дел мастер – 200 солидов

(Женщинам отрезали волосы, чтобы они могли сражаться в качестве воинов.) За исключением редких бургундских фраз, таких как wergeld или wittimon, кодекс был написан на латыни. Свои печати в качестве свидетелей приложили к нему ряд графов, тем самым оставив редкий список бургундских личных имен.

Сыну Гундобада Сигизмунду, принявшему христианство по католическому образцу и признанному святым, часто приписывают массовое обращение своего народа. Вместе со своими братьями он не слишком успешно вел кампанию против франков, но более удачно занимался подавлением арианских анклавов, сохранившихся со времени

Господство «католицизма» в Бургундии было оформлено официально в 517 году на соборе в Эпаоне (возможно, Альбоне в современном Дофине), где Авит, чьи письма представляют собой очень редкий источник той эпохи, изложил руководящие принципы социальной и церковной практики. Правила, согласно которым ариане могли примириться с церковью, были смягчены. Правила, регулирующие монастыри и обители, были ужесточены, как и те, которые касались брака и кровного родства. Эта последняя мера так разгневала короля Сигизмунда, что он отказался от общения с церковью, угрожая вернуться к арианству. Смягчился он, лишь когда епископ Валанса помог ему излечиться от болезни, от которой он страдал.

Подавление (второго) королевства бургундов произошло в результате победы франков в казавшихся бесконечными франко-бургундских войнах первых десятилетий VI века. Ключевую роль, сыгранную в этих войнах Клотильдой, бургундской вдовой Хлодвига (ум. в 511 г.), традиционно приписывали ее приверженности католицизму, но не меньшее значение имело ее политическое участие от имени сыновей в их распрях с бургундскими родственниками. После победы франков над вестготами при Вуйе королевство бургундов подверглось их нападению как с севера, так и с запада. В 532 или 534 году Гундимар, зажатый между ними, был объявлен вне закона, подвергнут преследованию и казнен, а его права, полученные от рождения, аннексированы.

Период, в течение которого бывшее Бургундское королевство находилось под властью франков, длился более 300 лет, достаточно долго, чтобы изначальное различие между франками и бургундами было размыто и чтобы франко-бургундские сюзерены влились в общество и культуру бывшего галлоримского населения. Преемниками Хлодвига и Клотильды стали две династии. Меровинги, правившие до 751 года, вели свою родословную от Меревига или Меровея, деда Хлодвига. Их отличительной чертой были длинные волосы, которые они считали знаком Божьей милости и королевского статуса. Каролинги, правившие с 751 по 987 год, были потомками знаменитого воина Карла Мартелла и заслужили известность, будучи мажордомами дворца меровингского двора на вилле Юпитера (Жюпиль) на реке Маас. Их самым могущественным отпрыском был Charlemagne – Карл Великий (пр. 768–814 гг.), чьи владения простирались от Испанской марки до Саксонии и который возвел себя в ранг императора.

В те же века произошли фундаментальные лингвистические изменения. Во времена Хлодвига и Гундобада старые франкские и скандо-бургундские языки еще были в ходу наряду с поздней латынью галло-римлян. Ко времени Карла Великого все эти языки заменила совокупность новых идиом из общей категории Francien – старофранцузский. Франкский язык сохранился только в Нидерландах и стал предком голландского и фламандского. Латынь сохранилась в стилизованной форме как язык церкви и язык, на котором писали. Бургундский полностью растворился. Многочисленные варианты старофранцузского обычно делятся на две группы: langue d'oїl и langue d'oc. Первый характеризовался использованием hoc ille для «да», отсюда современное oui, а второй – использованием простого hoc и в целом более тесной близостью к своим латинским корням. Линия, разделяющая oїl и oc, проходила непосредственно через бывшие бургундские территории и по-прежнему весьма заметна на сегодняшней лингвистической карте.

Во владениях франкских королевств всегда существовала территориальная единица, известная как Бургундия. Многие из Меровингов называли себя королями Франции и Бургундии, или Neustria et Burgundia. (Neustria было ранним средневековым названием северо-западного региона вокруг Парижа.) В конце VI века один из внуков Хлодвига и Клотильды, Гунтрам (пр. 561–592 гг.), создал отдельное Regnum Burgundiae, которое существовало в течение полутора столетий, пока его не поглотил Карл Мартелл. Это смутное княжество фигурирует в списке Брайса под номером 2, хотя лучше было бы назвать его третьим королевством. Вероятно, на том основании, что оно не являлось полностью суверенным государством, его существование часто игнорировалось. Впрочем, оба предыдущих бургундских королевства также подчинялись внешним сюзеренам.

Гунтрам, или Гунтрамнус, – интересная фигура не только потому, что он был объявлен святым, но и потому, что его армии сражались до самой Бретани и Септимании, находившейся на юго-западе Франкии. Какое-то время, будучи королем Орлеана, он даже делил власть над Парижем. Гунтрам явно являлся современником епископа-летописца Григория Турского, который тщательно записывал ход его правления, состоявшего в основном из непрерывной череды войн, династических ссор, убийств, интриг и предательств. Брачные связи Гунтрама были такими же сложными, как и его военные кампании:

«Сначала добрый король Гунтрам взял себе в наложницы Венеранду, рабыню, принадлежавшую одному из его людей, от которой у него родился сын Гундобад. Позже он женился на Маркатруде, дочери Магнара, и отправил своего сына Гундобада в Орлеан. Но когда у нее тоже родился сын, Маркатруда, как говорят, стала ревновать… и отравила напиток [Гундобаду]. После его смерти, согласно Божьему суду… она навлекла на себя ненависть короля и была им отвергнута. Затем он взял Остерчилду, также называемую Бобиллой. От нее у него было два сына, из которых старшего звали Хлотар, а младшего – Хлодомер».

В какой-то момент Григорий Турский останавливает свое повествование, чтобы сказать о Дивио (Дижоне), которому предстояло занять особое место в истории Бургундии. И говорит о Грегориусе, епископе Лангрском:

«[Дивио], где [епископ Грегориус] действовал так активно… это крепость с очень прочными стенами, построенная посреди равнины. Очень приятное место, земли богатые и плодородные, так что… большое количество продуктов прибывает в надлежащее время. На юге есть река… очень богатая рыбой, а с севера течет другой небольшой ручей, который протекает… под мостом… обтекая все укрепления… и с удивительной скоростью вращая мельницы перед воротами. Четверо ворот обращены к четырем областям вселенной, а тридцать три башни украшают стену, [которая] имеет высоту тридцать футов и пятнадцать футов в толщину… На западе находятся холмы, очень плодородные и полные виноградников, которые производят такое благородное фалернское, что [жители] презирают вино Аскалона. Древние говорят, что эта крепость была построена императором Аврелианом».

Если верить Григорию, то, несмотря на все это видимое изобилие, Гунтрам провел свои последние годы в посте, молитвах и слезах. Его столица находилась в Кабийо (Шалон-сюр-Сон), где он и похоронен в церкви Святого Марцелла. Он был объявлен святым по спонтанному признанию своих подданных и стал покровителем раскаявшихся убийц.

Поправка к тому, что иногда считают чрезмерно профранкскими

На пике своего развития в 587 году Regnum Burgundiae Гунтрама на короткое время управляло большей частью Галлии, включая Бордо, Ренн и Париж, а также бывшей Бургундией Гундобада. К несчастью, оно было слишком обширно и совершало опустошительные набеги на соседей. Размахивавшие мечом преемники Гунтрама совершали многочисленные обмены тронами и территориями. Несколько имен его правителей указаны летописцами как короли Бургундии, Нейстрии и Бургундии или «всех франков». Помимо Гунтрама, в списке присутствует Хильдеберт II (пр. 592–595 гг.), Теодорих II (пр. 595–613 гг.), Сигиберт (пр. 613 г.), Хлотар II (пр. 613–629 гг.), Дагоберт (пр. 629–639 гг.), Хлодвиг II (пр. 639–655 гг.) и Хлотар III (пр. 655–673 гг.).

Некоторые фазы в истории Меровингов непоправимо туманны, но летописец, которого называют Фредегар, или Фредегарий, или псевдо-Фредегарий (ум. ок. 660 г.), проливает свет на третью четверть VII века. Он жил в монастыре, возможно, в Шалоне или Люксейле, и начал с попыток «улучшить» ряд существующих хроник. Но с 624 года он в течение восемнадцати лет составлял подробный вдумчивый комментарий к современным ему событиям, который наглядно показывает, что культ кровной мести был жив и процветал на всех социальных уровнях франко-бургундского общества. Цитата из Аттилы здесь более чем уместна: «Quid viro forti suaviu quam vindicta manu querere?» («Что может быть приятнее для сильного человека, чем месть?») Фредегар упоминает случай с участием императора Византии, который ярко демонстрирует дешевизну человеческой жизни. После того как два бургундских посланника были убиты в драке в управляемом Византией Карфагене, император Маврикий предложил возмещение в виде двенадцати человек, «с которыми вы можете поступить, как пожелаете». Особой мишенью Фредегара, если не сказать объектом его поношений, являлась вестготская принцесса Брунехильда, которая прибыла к бургундскому двору из Испании и, как утверждается, наполнила его насилием и ненавистью: «Tanta mala et effusione sanguinum a Brunechildis consilium in Francia factae sunt»[37].

Рассказ Фредегара завершается историей Флаохада, genere Franco (этнического франка) и мажордома дворца, который хотел отомстить бургундскому патрицию по имени Виллебад. Они со своими людьми сошлись за стенами Августодунума:

«Бертар, трансъюранский франк… первым напал на Виллебада. И бургунд Манаульф, скрежеща зубами от ярости… выступил вперед со своими людьми, чтобы сражаться. Бертар когда-то был его другом, а теперь он сказал: „Подойди под мой щит, и я защищу тебя…“ – и поднял свой щит, чтобы укрыться. Но [Манаульф] ударил его в грудь своим копьем… Когда Чаубедо, сын Бертара, увидел, что его отец в опасности, он швырнул Манаульфа на землю, пронзил его своим копьем и убил всех, кто ранил его отца. И таким образом, с Божьей помощью, хороший мальчик спас Бертара от смерти. Те герцоги, которые предпочли не направлять своих людей на Виллебада, теперь разграбили его палатки… Невоевавшие забрали много золота и серебра, лошадей и другие предметы».

Как выразился один из авторитетных ученых, «чудо для общества раннего Средневековья – это не война, а мир».

Ко времени Фредегара монархи Меровингов оказались низведены практически до нуля руками своих мажордомов и графов. Более того, политический центр тяжести переходил к Франкской Австразии (Восточной Франкии). Дагоберту, правившему Нейстрией («новой Западной землей»), предстояло стать героем прекрасного французского детского стишка: «Le Bon Roi Dagobert. A mis sa culotte à l'envers» («Добрый король Дагоберт надел штаны наизнанку»). Но кроме этого он сделал Париж главной столицей. Решающая битва при Тертри в Пикардии в 687 году обеспечила подчинение Бургундии Австразии.

В начале VIII века движение бургундов за отделение, начатое воинственным епископом Савариком из Осерра, спровоцировало тот самый исход, которого стремились избежать сепаратисты. Карл Мартелл (688–741), основатель не только династии Каролингов, но и в значительной степени империи Каролингов, напал на Бургундию, чтобы поставить ее на колени. Прибыв как победитель эпохальной битвы при Туре против сарацин в 732 году, он продолжил изгонять их с плацдармов в Провансе и Лангедоке. Одним из ярких моментов его кампании стал штурм удерживаемого сарацинами Арля в 736 году:

«Собрав силы в Сарагосе, мусульмане в 735 году вступили на территорию франков, перешли реку Рона и захватили и разграбили Арль. Оттуда они нанесли удар в сердце Прованса, завершив его взятием Авиньона… Исламские силы [совершили набег] на Лион, Бургундию и Пьемонт. И снова на помощь пришел Карл Мартелл, отвоевав большую часть утраченных территорий в двух кампаниях 736 и 739 годов… [Он] положил конец любым серьезным мусульманским походам через Пиренеи [навсегда]».

Он же положил конец надеждам бургундов на то, что в ближайшее время Regnum Burgundiae может возродиться снова.

В течение ста лет после Карла Мартелла империя франков пережила период процветания, затем зашаталась и пала. Карл Великий проводил большую часть времени либо на севере в Аахене, либо сражаясь на периферии своих земель с маврами, славянами и аварами. Своими бургундскими владениями он не особенно интересовался. Тем не менее в 773 году он собрал большую армию в бургундской Женеве для своей войны с лангобардами. Воодушевленные благоприятными сообщениями от римского папы, его войска перешли Альпы двумя огромными колоннами, одна из которых прошла через перевал Мон-Сени, другая – через Большой Сен-Бернар. Организовав длительную осаду столицы лангобардов, Павии, он, как кающийся, на коленях поднялся по ступеням собора Святого Петра в Риме. Позднее он создал первое папское государство.

По традиции своих предков Карл Великий планировал разделить свою империю между сыновьями. Но в данном случае, поскольку его пережил только один сын, империя оставалась нетронутой, пока в 843 году ее не разделили между тремя его внуками. Верденский договор создал деление, которое сохранялось на протяжении большей части европейской истории. Один из внуков Карла Великого взял себе Западную Франкию, которой со временем предстояло превратиться в королевство Франция. Другому досталась Восточная Франкия, ставшая ядром зарождающейся Германии. Старший внук вместе с императорским титулом взял себе длинную полосу территории в центре. «Срединное королевство» Лотаря[38]

Любому, кто сталкивается с историей Каролингов, следует помнить число «три», поскольку тройные разделы их наследства реализовывались трижды. Они знают, что каждый из внуков Карла Великого получил одну треть и что Срединное королевство Лотаря состояло из трех частей. Однако именно третий шаг часто забывают. Через пятьдесят лет после Верденского договора бывшее Regnum Burgundiae, теперь являющееся средней частью Срединного королевства, само было разделено на три части. Это финальное трехчастное деление завершило все три этапа: в 843, 879 и 888 годах (одновременно с англосаксонской Англией Альфреда Великого) созданием на территории Regnum Burgundiae трех новых образований – герцогства Бургундия на северо-западе, королевства Нижняя Бургундия на юге и королевства Верхняя Бургундия на северо-востоке.

Таким образом, первый раздел империи Карла Великого в 843 году был всего лишь одним шагом в гораздо более длительном процессе. Хотя Лотарь взял большую часть некогда Бургундского королевства, включая Лион, около восьмой части было присоединено к Западной Франкии. Этот стратегически важный дар, состоявший из верхней долины реки Сона, включая столицу Гунтрама в Шалоне, был одним из немногих положений Верденского договора, который оказался постоянным и дал новым правителям плацдарм на южных склонах континентального водораздела. С тех пор западнофранкские силы, а позже армии Франции получили безопасный пункт выхода на дорогу в Италию.

В Вердене приобретение Западной Франкии первоначально получило традиционное название Regnum Burgundiae, но это название так и вошло в обиход, и в течение некоторого времени эта область не имела никакого особого наименования. Постоянное решение было найдено только в 880-х годах, когда в западнофранкском государстве была введена административная структура, состоявшая из герцогств и графств. В нем появилось семь «исконных пэров», каждый из которых получил титул dux, или duke (правитель, герцог), и стал главой ряда зависимых графов. Герцогство Бургундия заняло свое место рядом с Аквитанией, Бретанью, Гасконью, Нормандией, Фландрией и Шампанью. Оно представляло собой Бургундию номер 10 в списке Брайса, хотя в хронологическом порядке являлось четвертым.

Как и следовало ожидать, дела герцогства пошли не совсем гладко. Центральной фигурой в длинной череде запутанных конфликтов стал Ричард Юстициарий (ок. 850–921), брат западнофранкской королевы Ричильды, жены Карла Лысого. Ричард, семья которого была родом из Отена, во время имперской кампании Карла отправился в Рим и в итоге был награжден губернаторством (западнофранкской) Бургундии с титулом сначала marchio (маркиза, то есть приграничного правителя), а затем герцога. Его предсмертное признание стало знаменитым: «Я умираю разбойником, но разбойником, спасшим жизни честных людей».

С 1004 года короли Франции получили прямой контроль над герцогством из рук наследников Юстициария. Иногда герцогство жаловалось кому-нибудь в феодальное владение, иногда король владел им лично. До 1361 года список герцогов содержал двенадцать имен, начиная с Роберта ле Вье (ум. 1076 г.) и заканчивая Филиппом де Рувром (пр. 1346–1361 гг.). Список подчиненных вассалов включал графов Шалона, Шароле, Макона, Отена, Невера, Аваллона, Тонера, Санлиса, Оксера, Санса, Труа, Оксона, Монбельяра и Бара. И каждая из этих фамилий писала свою собственную длинную, красочную историю. С некоторой задержкой административный центр герцогства обосновался в Дижоне, находившегося на южном притоке Соны, удобное расположение которого обеспечивало легкий доступ в Шампань через плато Лангр или вверх по течению к верховьям Сены и дороге на Париж.

На тот момент герцогство уже служило домом для почтенных монашеских учреждений, но теперь к ним добавились некоторые новые названия. Дом Клюни, который следовал уставу святого Бенедикта, часто рассматривается как материнский дом западного монашества. Основанный в 910 году, он был alma mater трех или четырех пап. Аббатство Турню, еще одно монашеское учреждение X века, укрывало мощи святого мученика Филиберта. Аббатство Сито – прородитель цистерцианского ордена – было основано в 1098 году. Святой Бернар (1090–1153), реформатор церкви и основатель ордена тамплиеров, прибыл туда молодым человеком и 31 марта 1146 года в зале аббатства Везле провозгласил Второй крестовый поход. Аббатство Понтиньи на реке Йонна датируется временем святого Бернара.

Монахи этих бургундских монастырей получили широкую известность благодаря возрождению забытого искусства виноградарства. Они не были первопроходцами, поскольку дарение виноградника церкви было зафиксировано еще во времена короля Гунтрама. Но при обряде причастия сами употребляли вино и на склонах Кот-д'Ор, или Кот-де-Бон, терпеливо культивировали виноградники непревзойденного качества и изобрели как методы виноградорства, так и освященные веками слова: cru, terroir и clos[39]. Бургундские красные вина делаются из винограда пино нуар. Большинство из них сейчас возглавляют список Grands Cru[40], например Domaine de la Romanée-Conti около Vosne, когда-то принадлежавший аббатству Сен-Виван, или Aloxe-Corton, который был основан соборным капитулом Отён, или Chambertin, заложенный аббатством Де Без. Все они начинались как средневековые церковные предприятия. Белые вина шабли были изобретены монахами Понтиньи. Clos de Vougeot, впервые посаженный монахами-цистерцианцами, знал только одного владельца с 1115 года и до Великой французской революции. Chanter le vin, «восхваление вина в песне», с тех пор стало частью наследия герцогства. Многие из неизменных застольных песен Франции, такие как «Chevalier de la Table Ronde» или «Boire un petit coup», происходят из Бургундии. Они восхваляют культуру хорошего вина, хорошей еды, хорошей компании и, прежде всего, хорошего настроения:

Le Duc de Bordeaux ne boit qu' du Bourgogne,

mais l' Duc de Bourgogne, lui, ne boit que de l'eau,

ils ont aussitôt échangé sans vergogne

un verr' de Bourgogne contr' le port de Bordeaux.

(Герцог Бордо пьет только бургундское,

а герцог Бургундский пьет только воду,

поэтому им ничуть не стыдно

обменять стакан бургундского на портвейн Бордо.)

Между тем к востоку от зарождающегося герцогства Бургундии основная часть бывшего Бургундского королевства погрузилась в хаос. За смертью Лотаря I в 855 году последовали неоднократные расколы, воссоединения и повторные расколы. Однако одна кратковременная территориальная реорганизация оставила неизгладимый след в истории. При Лотаре II (пр. 835–869 гг.) южные и юго-западные округа, включая Лион и Вьенну, были присоединены к новому Regnum Provinciae[41], которое затем получило

Королевство Прованс, созданное в 879 году, иначе известное как королевство Нижняя Бургундия – le Royaume de Basse-Bourgogne, – просуществовало с одним коротким перерывом всего 54 года. Его территория объединяла долину Роны от Лиона до Арля с первоначальной римской провинцией до предгорий Приморских Альп. Его культурный состав был наполовину бургундским, наполовину провансальским, тем самым способствуя возникновению новой формы речи, называемой франко-провансальской. Его главным административным центром стал Арелат (Арль). Это было пятое бургундское государство и четвертое королевство (номер 3 по Брайсу).

Первые годы этого королевства были тесно связаны с карьерой графа Бозо (пр. 879–887 гг.), который пришел к власти так же, как и его младший брат Ричард Юстициарий, благодаря своим связям с франкским королем и будущим императором Карлом Лысым. Его первым титулом был граф Лиона, но во время итальянской кампании Карла 875–887 годов он получил высокую должность missus dominicus (посланника, или посла) и приобрел тесные связи с папством. Папа Иоанн VIII усыновил его как собственного сына, и в 878 году Бозо сопровождал его в поездке в Западную Франкию. Однако на следующий год, когда Западная Франкия из-за неожиданных болезней потеряла за 18 месяцев своего второго короля, Бозо решил избавиться от этой чести. Вернувшись в Прованс, где он, вероятно, уже занимал какую-то должность, он убедил местных епископов и дворян организовать Синод Мантайя и возвести его в ранг суверенного монарха посредством «свободных выборов». Он использовал формулу «Dei Gratia id quod sum» («Милостью Божьей я то, что я есть»). Безрассудство Бозо было оспорено, но эксперимент удался. После того как в 887 году он скончался и был похоронен во Вьенне, его наследники Бозониды стали основателями трех влиятельных династий. Вслед за ним Провансом правили двое его родственников: его сын Людовик Слепой (пр. 887–928 гг.), который был также королем Италии и номинальным императором, и его зять Гуго Арлеанский (пр. 928–933 гг.).

Королевство графа Бозо контролировало богатую речную торговлю в долине Роны и основные пункты входа и выхода между континентальной внутренней частью и Средиземноморьем. Его древние города являлись центрами торговли и цивилизации. Правда, побережья регулярно опустошались сарацинскими корсарами, а многие важные места на Ривьере кишели пиратами, и морская торговля с Италией была небезопасной. Часть горных долин контролировали «бароны-разбойники» и владельцы замков. Тем не менее любой амбициозный правитель, такой как Бозо, сознавал, что приобрел весьма перспективный участок земли. Христианская церковь обеспечивала нить преемственности и стабильности. Каждый из главных городов имел свое древнее епископство и прочно укорененные монашеские образования. Островное аббатство Леринум (Леринс), основанное около 410 года святым Онортусом, прежде давало множество священнослужителей, разъезжавшихся по всей Южной Галлии. Теперь, значительно уменьшившись, оно подчинялось Клюни.

Параллельные события происходили в Верхней Бургундии. Там инициативу взял на себя другой франкский авантюрист, Рудольф Оксерский (859–912). Он и его соратники, которые практически все были связаны узами брака с баварскими гвельфами, дали знать о растущем немецком интересе к этим местам. Ни один из сюзеренов Центральной Лотарингии не мог похвастаться силой, и возможность ее захвата выглядела весьма заманчивой. Поэтому, потерпев неудачу при попытке захватить Эльзас, Рудольф отступил в Сен-Морис (—ан-Вале), являвшийся ядром его личных земель, и сговорился с ведущими дворянами и священнослужителями о другом маневре. В 888 году в Сен-Морисе было созвано собрание, чтобы, следуя прецеденту, имевшему место в Провансе на сессии Синода Мантайя, избрать его «королем Бургундии». Рудольф консолидировал свои владения, отказавшись от притязаний на Эльзас в обмен на признание его сузеренитета над Восточно-Франкским королевством. Кроме того, он заключил ряд весьма разумных брачных союзов. Его сестра вышла замуж за Ричарда Юстициария. Одна дочь вышла замуж за Людовика Слепого, а другая – за Бозо II, графа Арля и впоследствии маркграфа Тосканы. Бургундцы держались вместе.

Таким образом, к концу IX века появились три отдельные Бургундии. Одна – герцогство Бургундия – находилась в западнофранкской орбите. Два других – королевства Верхняя и Нижняя Бургундия – стали независимыми. В терминологии того времени границы владений Рудольфа описывались как лежащие между «Iurum et Alpes Penninas… apud Sanctum Mauritium»[42]. По этой причине королевство иногда называли «Транс-Юранская Бургундия», чтобы отличать его от герцогства в «Цис-Юранской Бургундии». Но эти древние названия только сбивают с толку. В действительности территория Рудольфа покрывала оба фланга региона Юра и протянулась непосредственно через современные швейцарские кантоны Вале, Во, Невшатель и Женева, а также Савойю и Северный Дофине. Административным центром был Сен-Морис. Это было пятое из бургундских королевств – номер 4 в списке Брайса.

Верхнюю Бургундию трудно представить без отказа от современных понятий «Франция», «Германия» и «Швейцария». Нужно постоянно напоминать себе, что современные государства Европы не были кем-то придуманы на ровном месте и что сообщества, которые им предшествовали, вовсе не являлись чем-то искусственным. «Верхние бургундцы» придерживались языкового единства, никогда не заходя за границы своих старых племенных врагов, германоязычных алеманнов. Они отличались характерным упрямством горцев, были инстинктивно недоверчивы к чужакам и разделяли воспоминания и мифы общего прошлого, которое насчитывало полтысячелетия. По мнению некоторых историков, они смогли сохранить вольный дух старой Бургундии более полно, чем это можно было сделать в герцогстве, управляемом французами, или в других районах, больше подверженных внешним влияниям. Как сказал швейцарский историк, «C'est ainsi que nacquit une improbable patrie entre un marteau et une éclume» («Так, между молотом и наковальней, родилась невероятная страна»). Очевидно, что Швейцария выросла из бургундских корней.

Однако мало кто из специалистов станет возражать против утверждения, что Верхней Бургундии X века соответствует «один из самых неясных периодов средневековой истории». Рудольф II (ум. 937 г.), единственный сын основателя королевства, поставил под угрозу свои наследственные права, вмешавшись в опасные игры североитальянской политики. Коронованный в 923 году как король лангобардов, он некоторое время курсировал между Сен-Морисом и Павией. Итальянские дворяне, как и следовало ожидать, от него отвернулись, предложив его место регенту Нижней Бургундии Гуго Арлеанскому. В 933 году Рудольф и Гуго придумали гениальное решение. Рудольф согласился признать претензии Гуго в Италии, в то время как Гуго предложил Рудольфа в качестве монарха объединенного королевства Верхней и Нижней Бургундии. Дочь Рудольфа вышла замуж за сына Гуго, и четыре года спустя счастливая пара вступила во владение своими объединенными владениями. Однако это важное событие окружено изрядной путаницей, поскольку королей Верхней Бургундии называют по-разному: Рудольфом, Рудольфусом, Ральфом или Раулем. Странно также видеть, что нумерация их королевств после создания нового

Однако главный источник путаницы проистекает из отношения к политическому контексту договора 933 года. Все комментарии, исходящие со стороны Бургундии, представляют его как простую сделку между двумя правителями. Однако за событиями в Северной Италии всегда внимательно следили из Германии, где приезды и отъезды Рудольфа и Гуго не могли не вызвать подозрения у саксонской династии Оттонов. Когда два бургундских правителя образовали тесный политический и матримониальный союз, их имперские германские соседи не могли смотреть на это спокойно: «Реакция [императора] Оттона I на угрозу, связанную с этим союзом, последовала незамедлительно. Вмешавшись в дело в качестве защитника пятнадцатилетнего сына Рудольфа, Конрада, Оттон вторгся в Бургундию, „получил короля и королевство в свое владение“ и, таким образом, отразил угрозу союза Италии и бургундских земель… Хотя Бургундия была окончательно объединена с Германией только в 1034 году, немецкий контроль был обеспечен с 938 года».

Немецкий фактор стал ключевым элементом в бургундском объединении. Династии Рудольфинов было позволено продолжить свое существование, и слияние двух бургундских королевств пошло своим чередом. Однако император не выпускал из рук кнут. В любое нужное время он или его преемники могли отменить договоренности и переустроить бургундские дела по своему усмотрению.

В X веке будущий облик Европы постепенно обретал зримые формы. На Западе долгая Reconquista против мусульман начинала превращать Иберию в полуостров христианских государств. На трон единой Англии взошли первые короли. При Гуго Капете (пр. 987–996 гг.) и его преемниках Западная Франкия постепенно переименовывалась во Францию, а три правителя Саксонии из династии Оттонов положили начало государству, которое со временем стало Священной Римской империей. По мере того как воспоминания о франках угасали, старые названия, такие как Западная Франкия, или Нейстрия, и Восточная Франция, или Австразия, исчезали в пользу Франции и Германии. В Италии римский папа приобрел как политический, так и духовный авторитет. На Востоке, по мере того как византийская власть и православное влияние отступали, появлялись новые государства. После прихода мадьяр в 895 году столетия глубокого проникновения варваров в Европу наконец подошли к концу. Наряду с Францией, Англией и Германией новыми политическими единицами стали Болгария, Польша, Венгрия и Русь. По сравнению с ними Бургундия, несмотря на свои многочисленные пертурбации, была уже очень старой.

Несмотря на самовольный способ своего создания, Королевство двух Бургундий – «Le Royaume des Deux Bourgoges», известное также по названию своей столицы как Королевство Арль, по-немецки – Das Königreich Arelat, было далеко не искусственным образованием. Оно представляло собой естественную географическую единицу, образованную долиной Роны со всеми ее притоками до самого моря. Оно имело прочное основание в виде исторической Бургундии и общую постлатинскую культуру. На севере через древние Бургундские Ворота (ныне Бельфорский проход) у него имелась удобная связь с Рейнской областью, а на юге через порты Арля и Марселя оно находилось в тесной связи как с Италией, так и с Иберией. Геополитически оно оказалось несколько в стороне от бурь, которые вскоре всколыхнули соседние государства, и в ее паруса дул попутный ветер, способствовавший успешному историческому плаванию. Это было шестое бургундское королевство и номер 5 в списке Джеймса Брайса.

В течение первого столетия своего существования королевство избежало династических кризисов, погубивших многие подобные государства. Двое преемников Рудольфа II: Конрад (пр. 937–993 гг.) и Рудольф III (пр. 993–1032 гг.) прожили очень долгую жизнь. Конрад Пацификус (Konrad der Friedfertiger) получил прозвище, которое для средневекового уха, когда короли по определению были полководцами, звучало несколько уничижительно и, возможно, было несправедливым. В наши дни его перевели бы как Миролюбивый, но смысл лучше передает слово «Тихий» или «Невоинственный». Нельзя сказать, чтобы Конрад полностью избежал войны. В 954 году его королевство подверглось одновременно набегу мадьяр и сарацин. Он отправил одних послов к мадьярам, призывая их дать отпор сарацинам, а других – к сарацинам, умоляя их сразиться с мадьярами. Затем он отступил в сторону и подождал, пока два его врага не начали резать друг друга, а затем приказал бургундскому войску очистить поле боя. В следующем десятилетии он возглавлял походы против сарацинских поселений в Провансе. Поэтому его точнее всего можно охарактеризовать королем, знакомым как с коварством, так и с кровью. Выжить на троне в течение 56 лет было само по себе настоящий подвиг.

Королевство Конрада оставило о себе многочисленные свидетельства в виде монет и церковных хартий. В Лугдунуме чеканили бронзовый денье с надписью «CONRADUS» вокруг расположенного в центре креста. В 960 году он основал аббатство Монмажур во Фриголе близ Авиньона, а не позднее 993 года – аббатство Дарентазия (Тарантез в Савойе), чье современное название Moütiers является всего лишь искаженной формой слова «monasterium». В политике, несмотря на брак Конрада с принцессой из Западной Франкии, его правление отмечено очевидной враждебностью со стороны гугонидов, которые были настроены отказаться от соглашения 933 года, и продолжающейся немецкой опеки. При саксонском дворе Конрад находился на положении подопечного, а его сестра Адельгейда (пр. 931–939 гг.) стала второй женой императора Оттона Великого. Будучи щедрой благотворительницей, она была возведена в ранг святых как святая Аделаида. В период несовершеннолетия своего сына играла ключевую роль в качестве вдовствующей регентши. Последние годы Конрада прошли под сенью грядущего тысячелетия, когда был предсказан конец света. «X век был железным веком мира; дела шли к худшему, и теперь его ждал суд и конец». Эпидемии и голод предсказывали катаклизм, который так и не произошел. Некоторые ученые, напротив, рисуют другую картину. «Веселый, улыбающийся климат юга… породил ранние плоды рыцарства и сопутствующие ему песни», – писал в XIX веке один восторженный энтузиаст. «В течение большей части X века, пока Северная Франция была добычей внутренних беспорядков, Прованс и нефранцузские части исторической Бургундии наслаждались покоем под мягким правлением Конрада Тихого».

Сын Конрада Рудольф III тоже зависел от германской поддержки. Когда дворянство восстало, его спасли германские войска, посланные по приказу вдовствующей Адельгейды, поскольку в Королевстве двух Бургундий отсутствовало какое-либо подобие сильного центрального правительства. Король, сидевший в Арле, находился далеко от большинства внутренних регионов, которые он предполагал контролировать. Графы, епископы и города сами устанавливали власть на своих территориях. В то же время децентрализация имела свои преимущества. Политическая единица не могла быть убита одним ударом по центру; ее можно было только медленно разобрать по частям. Именно такой была судьба Арелата. Он по старинке держался вместе

Таким образом, чтобы сделать все, как положено, историкам пришлось бы рассказать истории всех мелких правителей и государств, которые укоренились рядом с королевской властью. В Верхней Бургундии, например, епископ Женевы взял под контроль не только город, но и большую часть прилегающей к нему территории вокруг озера. В результате Comitatus, светский граф Женевы, обосновался в соседнем Энеси (Анси), где с X века до конца XIV правила династия из двадцати одного графа. Аналогичные вещи происходили в Лионе. Когда появилось Королевство Арль, епископы Лиона, возведенные в ранг архиепископов еще во времена франков и утверждавшие, что являются примасами Галлии, уже имели прочный контроль над городом. В результате граф Лиона переехал в соседний район Форез, где из крепости Монбризон сумел организовать бесконечную дуэль с архиепископами.

В северных пределах Верхней Бургундии особыми привилегиями пользовались графы-палатины Бургундии, в обмен на удержание приграничной зоны против немцев Эльзаса и Швабии. Их опорным пунктом был Везонтио (Безансон), где Отте-Гийом/Отто-Вильгельм Бургундский (986–1026) основал династию из тридцати шести графов, просуществовавшую до XVII века. Графы Альбон обосновались в Вьеннуа, откуда Гиг д'Альбон (ум. 1030 г.), расширяя свою власть, создал небольшую империю, простиравшуюся до Мон-Сени. Один из его потомков взял в качестве геральдической эмблемы дельфина. Его преемники стали известны как delfini, а их домен – как Дельфинат, или Дофине.

В Нижней Бургундии ряд почти независимых графств возник в долине Роны – в Валентинуа, в Оранже и в Конта-Венессен. Но наибольшей власти добились наследники графа Бозона. Из трех линий Бозонидов одна закончилась на Гуго Арлеанском, от второй пошли графы Прованса, обосновавшиеся в Эксе (Экс-ан-Прованс), третья основала горное графство Фуркалькье. Господство графов Прованса в южных частях королевства было бы практически полным, если бы не буйные господа Бау (Les Baux), чья неприступная крепость и неукротимая воля бросали вызов всем, кто приходил.

Из-за раскола власти Арелат пришел в упадок, и Арль превратился в столицу только по названию. С X по XII век там не проводилось ни одной коронации. Великолепный римский амфитеатр был превращен в крепость, а внутри арены для безопасности построили скопление жалких жилищ. Королевская церковь Святого Трофина стояла снаружи, ожидая лучших времен. В таких условиях Рудольф III боролся с постоянно растущими ограничениями своей власти. Летописцы дали ему прозвище der Faule, или «le Fainéant» и «Pious», что вместе взятое означает «святой бездельник». Больше всего ему досаждали грабительские набеги графов-палатинов с севера, против которых он был вынужден обратиться за помощью к королю германцев Генриху II. Ценой помощи Генриха – как и герцога Вильгельма Нормандского в ту же эпоху – стало обещание назначить его единственным наследником. Рудольф был бездетным, и на престол, вероятнее всего, претендовал бы его кузен Одо II Шампанский, один из самых грозных воинов той грозной эпохи. Так случилось, что Генрих (пр. 1014–1024 гг.) умер раньше Рудольфа. Но обещание не было забыто.

До дела дошло в 1032 году. Как и ожидалось, Рудольф умер, не оставив потомства. Как и ожидалось, трон двух Бургундий немедленно стал предметом спора между Одо Шампанским и сыном Генриха, императором Конрадом II. Победу одержал император, поскольку король Франции осудил претензии своего вассала Одо. Таким образом была достигнута определенная степень международного признания, и Королевство двух Бургундий безболезненно перешло во владение германских императоров. Таким оно и оставалось, по крайней мере теоретически, пока более шести столетий спустя последний его фрагмент не перешел в руки французов.

Священная Римская империя германской нации, как ее стали называть, была непростым организмом. На более поздних стадиях она, как говорили, включала столько государств-княжеств, сколько дней в году. Но с 1032 года его базовую структуру составляли три государства: королевство Германия (Regnum Teutonicum), королевство Италия (Regnum Italiae) и королевство Бургундия (Regnum Burgundiae), то есть королевство Арль, переименованное после объединения и получившее на немецком языке название Königreich von Burgund. Таким образом, теперь функционировали только две Бургундии: зависимое герцогство во Франции и зависимое королевство в Священной Римской империи. Следует ли считать последнее новым образованием или нет? Брайс считал, что нет, и рассматривал его как простое продолжение королевства Арль. Однако противоположные аргументы достаточно убедительны. Политический контекст радикально изменился, и территориальной основе тоже предстояли изменения. За сто лет начиная с 1032 года имперская Бургундия претерпела дальнейшие преобразования. Поэтому в этой книге она считается седьмым королевством.

В течение следующих трехсот лет – огромный промежуток времени – королевство продолжало существовать внутри империи наилучшим образом. Если не считать Фридриха Барбароссы (пр. 1152–1190 гг.), далекие императоры редко проявляли к ней пристальный интерес из своих резиденций в Германии. Основная политическая жизнь королевства шла на местах и проявлялась в продолжающихся распрях графов и городов, в малоизвестных сражениях, в заговорах представителей династий. При этом мало кто мог предсказать, что скромное герцогство во Франции в один прекрасный день может стать более могущественным, чем огромное королевство в империи.

Весьма поучительны лингвистические паттерны, которые развивались в имперском королевстве. Несмотря на германское господство, немецкий язык не оказывал большого влияния. Основным оставался франко-провансальский язык, предок современного арпитанского языка, который по сей день можно услышать на улицах Лиона и в некоторых частях Западной Швейцарии и Савойи. Для любого человека, наделенного историческим слухом, арпитанский язык несет в себе отголоски ушедшей Бургундии.

Механизм, посредством которого император повышал статус графств до статуса герцогств, представляется совершенно случайным. Все зависело от силы, престижа и удачи конкретных вассалов в конкретные моменты. Тем не менее одно новое герцогство, тесно связанное со знатным германским домом Церингенов, занимает особое место в истории. Замок Церинген давно лежит в руинах на склоне холма, откуда открывается вид на город Фрайбург-им-Брайсгау. Но в XI и XII веках он был резиденцией амбициозного клана местных графов, которые уже получили и потеряли два герцогства и теперь стремились получить герцогский титул в третий раз. Церингены показали себя эффективными управляющими своими владениями. Они использовали свои законные права на церковные земли в Шварцвальде и, основав муниципалитет Фрайбург, стали пионерами системы консолидированного местного управления. Они демонстрировали в миниатюре то, что император стремился ввести в большем масштабе. Слишком многие бургундские дворяне забыли свои клятвы верности. Поэтому в 1127 году император назначил Конрада фон Церингена ректором, то есть правителем королевства Бургундии, пожаловав ему земли недавно созданного герцогства Burgundia Minor (Малая Бургундия). Ректоры-Церингены были с успехом привлечены к восстановлению дисциплины.

Герцогство Burgundia Minor – на немецком языке Klein Burgund – занимало значительную территорию к востоку от Юры,

Будучи ректорами и герцогами, Церингены осуществляли верховную власть над большим количеством разнообразных дворян, графов и епископов, а также над архипелагом лояльных им городов, расположенных среди своенравной сельской местности. Они проявили большую энергию, создав сеть объединенных городов, включая Фрибург, Бургдорф, Муртен (Морат), Рейнфельден и Тун. Самый активный представитель семейства, граф Бертольд V (ок. 1180–1218), построил замок Тун и в 1191 году, как сообщается, подстрелив на охоте медведя, основал город Бёрн. Когда он умер, не оставив наследников, герцогство прекратило свое существование. Больше эксперимент не повторялся.

Уже в середине XII века Фридрих Барбаросса хорошо понимал необходимость укрепления императорской власти. В 1152 году в Аахене он был коронован королем Германии, в 1154 году в Павии – королем Италии, в 1155 году – императором Священной Римской империи и после значительной задержки в 1173 году в Арле – королем Бургундии. Каждому из перечисленных шагов предшествовали годы политической борьбы и военных кампаний. В ходе этого процесса он начал действовать сообща с римским папством, тем самым дав новую жизнь доктрине «двух мечей», согласно которой император и папа являются представителями – светским и церковным – божественной власти. Пристальный интерес к Бургундии возник у Барбароссы после его второго брака с Беатрисой, наследницей графа-палатина Бургундского. Благодаря этому союзу он взял графство под свое прямое управление, втянулся в местные распри, но не добился ничего существенного, по крайней мере здесь. В 1189 году Барбаросса отправился в Третий крестовый поход, но умер, так никогда и не увидев Святую землю.

Продолжительная борьба за инвеституру[43], сталкивая императоров с папами, неизбежно ослабляла каждую из верховных властей средневекового мира. Она началась в X веке, когда императоры из династии Оттонов впервые высказали свои претензии на контроль над выборами пап и продолжалась урывками, пока не сошла на нет в XIII веке. В целом она велась вокруг неуверенного спора о том, имеет ли один из двоих – папа или император – право осуществлять юрисдикцию над другим, а в частности вокруг их прав и процедур назначения. Эта борьба добавила дополнительное измерение к ожесточенной гражданской войне в Германии, которая теоретически завершилась Вормсским конкордатом 1122 года. Впрочем, ее отголоски были слышны и в других местах, не в последнюю очередь в Англии при короле Иоанне. Возможно, ее значение преувеличено историками, которые пренебрегают другими источниками напряженности, но во всех частях империи она способствовала возникновению тупика, в котором ни император, ни папа не уступали претензиям друг друга, и это ускоряло фрагментацию власти:

«Период борьбы за инвеституру ознаменовался возникновением… новых территориальных единиц, и эти единицы стали ядрами, из которых были созданы княжества позднесредневековой Германии… Прошло много поколений, прежде чем… князья установили полный территориальный контроль, но уже в начале XII века крупные аристократические семьи вступали на путь, который вел к территориальному суверенитету, и именно борьба за инвеституру с ее революционными социальными изменениями дала им возможность утвердить и укрепить свою власть»[44].

Входившее в состав империи королевство Бургундия оказалось особенно восприимчиво к такому ослаблению власти. Интересно, почему после интерлюдии с созданием герцогства Церинген императоры так неохотно вмешивались в дела королевства, чтобы прекратить распад? Лучший ответ охватывает сферу географии, политики и стратегии. Во-первых, благодаря горному рельефу имперской Бургундии все военные операции на ее территории были весьма рискованны. Во-вторых, приоритет автоматически отдавался королевству Германия. Смерть каждого императора неизменно сопровождалась кампанией, в которой ведущие кандидаты боролись за то, чтобы стать его преемником и быть коронованным в качестве короля Германии и лишь потом в качестве императора. В-третьих, обеспечив себе трон Германии, каждый монарх должен был выбирать между Италией и Бургундией. Почти все без исключения отдавали приоритет Италии. Рим, резиденция папства, оказывал магическое притяжение. Одобрение папы имело огромный вес, и каждый потенциальный германский император мечтал пойти по стопам Карла Великого. Поэтому королевством Бургундия обычно пренебрегали. Один германский император даже бросил на произвол судьбы и Германию, и Бургундию. Фридрих II (пр. 1220–1250 гг.) был наполовину итальянец и предпочел разместить двор на Сицилии, родине своей матери.

Таким образом, королевство Бургундия неизбежно подверглось длинной серии сецессий. Ее части с регулярными интервалами отделялись от целого, и первоначальный набор территорий неуклонно сокращался. Первым отделился Прованс, затем Конта-Венессен, Лион и Дофине. Империя часто сохраняла кое-какие остаточные права, но общий эффект был неоспорим. Королевство медленно распадалось. Самые ранние шаги по отделению были предприняты прелатами, которые в нескольких случаях приняли титул «князей-епископов». Их дерзость проистекала из потребности императоров в церковной поддержке. Епископы Сиона (в Вале) и Женевы освободились на очень ранней стадии, а другие просто последовали за ними.

Самое решительное заявление о позиции церкви по вопросу инвеституры было сделано в Бургундии в 1157 году. На заседании рейхстага в Безанце (Безансоне) папский легат высказал мнение, что империя является не более чем папским beneficium, то есть добровольным даром, остающимся в распоряжении папы. Как заметил один историк, он рисковал, что один из императорских герцогов разрубит ему череп боевым топором, поскольку подвергал сомнению неоспоримое признание власти императора. Однако он, безусловно, внушил эту идею как архиепископу Безанца, так и местному графу.

Графство-палатинат Бургундия, названное так из-за своего расположения на северной границе королевства, было важной территорией. Граф-палатин Райнальд, или Рено III (ум. 1148 г.), пытался создать собственную маленькую империю, но потерпел неудачу. Унаследовав графство Макон в соседнем французском герцогстве Бургундия, он объявил себя Freigraf, или franc comte в пределах империи. Имперские власти не проявили должного понимания и в наказание конфисковали большую часть земель Райнальда. Однако именно на дочери Райнальда женился император Фридрих Барбаросса, и память о «свободном графстве» Райнальда сохранилась. В 1178 году внук Райнальда III архиепископ Безанца добился превращения своего епископского престола в Reichsstadt, «имперском городе», городе, свободным от феодальных повинностей в отношении графа-палатина. Это был показательный прецедент. Пару десятилетий спустя епископ Базеля пошел еще дальше, создав «княжеское епископство» и управляя не

От имперского королевства Бургундия были отделены и другие значительные части будущей Швейцарии. Где-то в начале XIII века произошла миграция крестьян с земель епископа Сиона в Вале на восток в Граубюнден. Переселенцы привезли с собой навыки строительства мостов, открыли для путешественников ущелье Шолленен и обеспечили доступ к важному торговому пути через перевал Сен-Готард в Италию. В августе 1291 года люди из Ури, Швейца и Унтервальдена, которые взимали пошлины на перевале, поклялись противостоять внешнему вмешательству и приняли акт об основании Швейцарской конфедерации.

В отличие от них Прованс отделился от Бургундии посредством череды брачных союзов. На первом этапе в 1127 году последняя наследница Бозонидов уступила свои права мужу из Барселоны, тем самым передав реальный контроль над территорией за пределы досягаемости империи. В 1246 году последняя каталонская наследница Прованса принесла то же самое приданое своему мужу из Анжуйской династии, тем самым положив начало линии графов, являвшихся вассалами короля Франции.

В дальнейшем разъединение продолжилось. В первой четверти XIII века французы в ходе Альбигойского крестового похода завоевали Лангедок и вышли на правый берег Роны. При короле Франции Людовике Святом (пр. 1226–1270 гг.) они планировали создать форпост на побережье Средиземного моря в Эг-Морте, чтобы построить там порт для крестоносцев и укрепить свои позиции в долине нижней Роны. В 1229 году людям короля Франции удалось изгнать епископа Вивария (Вивьеры) и создать французский плацдарм в Виваре у подножия Севенн. Графство Конта-Венессен, расположенное на противоположном берегу и получившее свое название от небольшого городка Венаск, владелец которого не имел наследников, в 1274 году было завещано в качестве дара папству. В 1348 году изгнанному папе был продан анклав Авиньон, входивший в графство. Соседнее графство Аурозион (Оранж) пользовалось статусом суверенного княжества графов Бо, печально известных своей враждой с графами Прованса во время Боссенкских войн. Наследство графов в итоге перешло к французскому дому Шалон.

Лугдунум (Лион), главный город долины Роны, постепенно превращался в торговый город первого ранга. Его ежегодные ярмарки, кишевшие итальянскими купцами, являлись той точкой, где происходил торговый обмен между Северной и Южной Европой. Но кроме этого, он все больше и больше становился объектом стратегического интереса Франции. В XIII веке Лион был прежде всего архиепископским городом исключительной важности. Там проводились церковные соборы. В 1245 году на одном из них был отлучен от церкви император Фридрих II. На другом в 1274 году присутствовало пятьсот епископов. Папы председательствовали там лично, и в 1305 году там был коронован папа Климент V. Вероятно, не случайно брат нового папы Бернар де Го являлся архиепископом Лиона.

В своей булле о низложении и отлучении Фридриха II папа не стеснялся в выражениях:

«Иннокентий, епископ, слуга слуг Божьих… Светский принц, который был причиной стольких раздоров… совершил четыре греха величайшей тяжести… [включая] клятвопреступление… арест наших легатов… [удержание] кафедр, аббатств и других церквей пустующими… [и] святотатство. Кроме того, он заслуженно стал подозреваться в ереси… Поэтому мы осуждаем указанного принца и отмечаем его как изгоя, который сделал себя недостойным империи… Пусть те, чьей задачей это является… свободно выберут преемника… Предписано в Лионе 17 июля в 3-й год нашего понтификата».

Понятно, что такой документ никогда не мог бы появиться, если бы император имел хотя бы ограниченное влияние в том месте, которое теоретически все еще оставалось имперским городом.

Второй Лионский собор (1274 г.) был созван, чтобы положить конец расколу между католической и православной церквями. Однако он преуспел лишь в определении и подтверждении ключевого пункта католического богословия, filioque[45], который с тех пор преграждает путь к примирению. Лион был также местом, где, как считалось, зародилось еретическое движение вальденсов. Пьер Вальдо (1140–1217) проповедовал опасные протопротестантские взгляды и был изгнан. Но его движение сохранилось. Вальденские общины перебрались в горы Савойи и на протяжении столетий бросали вызов властям в лучших бургундских традициях.

Вместе с тем Лион раздирала внутренняя борьба за власть, и потому он стал легкой добычей французских интриг. Архиепископ постоянно конфликтовал как с графами Лион-Форе, так и с богатыми патрициями города. Когда французы победили сначала графа, а затем патрициев, архиепископ оказался беззащитным. В 1311 году французские войска вошли в город, не встретив никакого сопротивления. Архиепископ сохранил свой титул «примаса галлов», но власть перешла к городской коммуне, управляемой выборными консулами, подлежащими одобрению со стороны Франции.

Дофине, который контролировал дорогу в Италию через Мон-Сени, был бы для Франции столь же желанным приобретением. Но графы Альбон/Вьенн, владевшие Греноблем и подходами к перевалу, удерживали его до 1349 года, когда они в частной сделке за наличные продали все королю Франции. С этого момента территория являлась достоянием сына и наследника французского короля – дофина (вопрос о том, считалась ли она формально по-прежнему частью Священной Римской империи, остается открытым).

На этом этапе имперское королевство Бургундия выглядело явно раздробленным. Части, примыкавшие к Германии, такие как Базель и Берн, все еще находились под присмотром императора. Но все примыкавшие к Франции ускользали из-под его власти. Императоры это признавали. И несмотря на то что никто из них формально не отказывался от своих прав на это королевство, после Конрада IV в 1264 году ни один не потрудился огласить свой бургундский королевский титул.

Политическая раздробленность явно набирала обороты, однако такой простой термин вряд ли может описать сложные процессы, происходившие в действительности. По мере распада традиционных единиц вырастали новые агломерации, часто без оглядки на существующие государственные границы. Браки, приданое, завоевания и завещания порождали непрерывный поток слияний, дроблений и вновь созданных состояний. Типичный бургундский граф больше не был правителем обычного феода, зависящим от одного сюзерена. Чаще всего он являлся главой сложной связки земель, титулов и претензий, сформированной на протяжении нескольких поколений совместными усилиями рыцарей, их жен, детей и поверенных.

Изучая графов палатината Бургундия, можно увидеть, что первоначальное наследство неоднократно переходило от одной политической структуры в другую и через браки от одной семьи к другой. Так, в 1156 году он принадлежал немецкой семье Гогенштауфенов, в 1208 году – баварскому дому Андексов, а в 1315 году перешел к королевскому дому Франции. На каждом этапе бенефициар к своим собственным титулам и владениям добавлял титулы и владения своей жены, иногда признавая их бывшего сюзерена, иногда нет. Для опытных придворных специалистов по генеалогии и их «клиентов» важный момент наступил в 1330 году, когда Жанна III Французская, супруга герцога королевской французской Бургундии, унаследовала от своей матери

Середина XIV века ознаменовалась чередой страшных бедствий по всей Европе. В 1348 году Европу поразила «черная смерть», хотя это было далеко не последнее вторжение бубонной чумы. Франция стояла на грани падения в пропасть Столетней войны с Англией, а Священная Римская империя пребывала в смятении из-за Золотой буллы 1356 года, введения объединенной имперской конституции и избирательных процедур. Из-за раскола в Римской церкви появилось два понтифика: один сидел в Риме, другой – в Авиньоне. Те немногие части королевства Бургундия, которые еще не были утрачены, часто служили предметом споров между соседями. В довершение всего в королевстве Франция, герцогстве Бургундия и палатинском графстве Бургундия одновременно разразились острейшие кризисы преемственности.

Человек, изучающий бургундскую преемственность 1360-х годов, рискует с легкостью заработать palis-rondon – так японцы называют косоглазие. Тремя главными действующими лицами были король Франции Иоанн (Жан) II Валуа и двое его сыновей – Карл Наваррский и Филипп ле Арди. Одно из объяснений выглядит следующим образом:

«Карл II Наваррский был внуком и наследником Маргариты Бургундской, старшей дочери герцога Роберта II Бургундского. Иоанн II Французский был сыном и наследником Жанны Бургундской, второй дочери герцога Роберта II Бургундского. Жанна была двоюродной сестрой отца Филиппа, то есть двоюродной сестрой через поколение, в то время как Карл был сыном двоюродного брата отца Филиппа, то есть троюродным братом его самого. Мать Карла Жанна умерла уже в 1349 году. Реальное положение Иоанна облегчалось тем, что он был отчимом молодого герцога, женатого на овдовевшей Жанне Овернской…»

Это, как можно предположить,не тотспособ объяснения, даже если написанное верно.

Другой способ – оставить тонкие моменты генеалогической путаницы специалистам и исследовать имена и политику. Было бы полезно с самого начала знать, что Маргаритой Бургундской одновременно именовали трех разных женщин и что троих разных мужчин назвали Филиппом де Валуа. Один из них, также известный как Филипп I Руврский[46], невольно положил начало кризису в 1361 году, умерев во время рецидива чумы в неконсуммированном браке. Если бы он был жив, то мог бы безболезненно объединить свои права на герцогство с правами своей жены на графство. Вместо этого все его титулы считались возвращенными соперничающим претендентам. Более того, французский король Иоанн Добрый решил проигнорировать принцип первородства и, опять же по чисто политическим причинам, зарезервировать герцогство Бургундское для своего четвертого сына.

Смелые действия этого четвертого сына, Филиппа де Валуа le Hardi (Филиппа Смелого), который еще подростком в 1356 году получил свои шпоры в битве при Пуатье против английского Черного принца, дают ключ ко всем последующим событиям. Несмотря на его скромное место во французской линии наследования, ему удалось занять доминирующее положение в долгосрочном Совете регентов, который после смерти его отца в 1364 году управлял Францией в течение нескольких десятилетий. Кроме того, женившись на вдове Филиппа Руврского Маргарите Дампьер, наследнице Фландрии (где она была известна как Маргарита ван Мале), он получил множество прав и титулов, ранее принадлежавших Филиппу. Среди них были права на палатинское графство Бургундия, которое в 1384 году наконец вернулось к Маргарите после смерти ее отца. Результатом стало объединенное бургундское государство, сложившееся в последние два десятилетия долгой жизни Филиппа Смелого, ядром которого стал союз герцогства и графства. Оно не фигурирует отдельно в списке Брайса, но является объединением номеров 7 и 10.

Конечно, неудивительно, что возникновение герцогства-графства, которое могло состояться только благодаря одновременной слабости Франции и Германии, вызвало серьезные трения. Во Франции оно спровоцировало ожесточенную и затяжную гражданскую войну между двумя придворными фракциями – «бургундцами» и «арманьяками», чьи интриги вскоре переплелись с проблемами Столетней войны. Первые выступали за хорошие отношения как с преемниками Филиппа Смелого, так и с английскими союзниками Бургундии. Вторые, будучи французскими патриотами, осудили действия своего отколовшегося герцогства и его предательский союз с наследственным врагом Франции – англичанами. С 1418 по 1436 год войска Бургундии участвовали в английской оккупации Парижа. Имперские немцы, безнадежно разобщенные собственными распрями, были не в состоянии вмешаться, пока в 1430-х годах не началась эпоха Габсбургов. Все, за исключением, возможно, клерков имперской канцелярии, забыли, что королевство Бургундия официально не прекратило свое существование. А герцоги-графы тем временем наслаждались свободой действий.

Удивительное новое образование, процветавшее с конца XIV до конца XV века, повсеместно, но неточно называют герцогством Бургундия, а иногда просто Бургундия Валуа. Им правила линия французских герцогов, которые на короткое время сбросили опеку Парижа, чтобы создать собственную блестящую, богатую и культурную цивилизацию. Однако доминирующая французская точка зрения не обязательно является лучшей, и более предпочтительным определенно представляется исторический термин «штаты Бургундии», как и двойной титул ее правителей – герцоги-графы. Успех предприятия проистекал из того, что французское герцогство и имперское графство, будучи объединены посредством личной унии своих глав, породили новое образование, которое не было ни французским, ни германским. Семья Филиппа Смелого была наполовину французской, наполовину фламандской, а поскольку фламандская жена Филиппа Маргарита Дампьер родилась подданной императора, то по крайней мере частично семья была еще и имперской. Кроме того, за совсем маленькой империей, которую собрали герцоги-графы от Булони до Шварцвальда, маячила романтическая идея, будто они собирают давно исчезнувшее королевство Лотарингию.

За период более ста лет Бургундскими штатами правили всего четыре герцога-графа – Филипп Смелый (1364–1404), Иоанн Бесстрашный (1404–1419), Филипп Добрый (1419–1467) и Карл Смелый (1467–1477). У голландских и фламандских историков, конечно, есть своя собственная номенклатура. Когда они говорят о правителях, которые одновременно были герцогом (hertog) и графом (graaf), то думают о чужаках из Бургундии, которые одновременно были графами Фландрии и Артуа. Полный список бургундских государств, однако, не может быть ограничен двумя Бургундиями, Фландрией и Артуа. Карл Смелый, например, носил пятнадцать титулов: граф Артуа, герцог Лимбургский, герцог Брабанта, герцог Лотье, герцог Бургундии, герцог Люксембурга, граф-палатин Бургундии, маркграф Намюра, граф Шароле, граф Зеландии, граф Фландрии, граф Зютфена, герцог Гельдерна, граф Эно и граф Голландии.

Однако ни один из герцогов-графов не был королем. Коронации

Территориальная основа нового политического союза существенно отличалась от всех предыдущих Бургундий. Хотя она и была привязана к герцогству и графству, большая часть агломерации находилась далеко на севере в прибрежном регионе и не включала значительную часть исторической Бургундии. Наследство Маргариты Дампьер, родившейся в Брюгге, было значительно больше и богаче, чем у ее мужа. Оно простиралось от бывших французских графств Вермандуа и Понтье до бывших имперских графств Голландия и Гелдерланд и включало все крупные города Нидерландов – Амьен, Аррас, Брюгге, Гент, Брюссель и Амстердам. Несколько прорех в этом лоскутном одеяле – Утрехт, Камбре, Льеж и Люксей – занимали зависимые епископства. Одним из фрагментов имперской Бургундии, который все еще удерживали немецкие императоры, являлось графство Невшатель (ныне кантон на северо-западе Швейцарии). Это стало возможным, потому что император Рудольф I взял Невшатель в свое личное владение, а затем передал его в качестве феода одному из своих сторонников. Близость к Германии обеспечивала графству постоянную заботу и внимание императоров, и оно избегало тисков как графов-герцогов Валуа, так и Швейцарской конфедерации вплоть до Вестфальского договора 1648 года. С 1707 по 1806 год оно, как ни странно, принадлежало Пруссии.

XV век стал веком расцвета средневековых городов. Но наиболее ярко он дал о себе знать в двух центрах – в Северной Италии и в Нидерландах, то есть в бургундских штатах, которые и явились истинной родиной Ренессанса. Искусство и ученость шли здесь рука об руку с торговлей:

«Брюгге, в то время самый интернациональный торговый город на северо-западе Европы, был, несомненно, живым сердцем [Бургундии]. Сотни иностранцев имели там свои резиденции… Правовой защитой пользовались иностранные купцы по меньшей мере двенадцати наций… В течение одного года в городе проживали сорок или пятьдесят ганзейских купцов. Северные итальянцы… были еще более многочисленными. Были также… каталонцы, кастильцы, португальцы, баски, шотландцы и англичане.

Брюгге являлся центром сложной сети… Во время шестинедельной ярмарки в честь Троицы… все иностранцы уезжали из Брюгге… в Антверпен. Там они контролировали торговлю дорогими тканями, такими как лен и бархат, и… товарами из-за рубежа, такими как специи, вино, масло, тропические фрукты, сахар и меха… Таким образом, мы можем представить Брюгге на вершине пирамиды с… Антверпеном на втором месте и Гентом и Ипромом в качестве региональных торговых центров.

С XIII века итальянские фирмы предоставляли кредиты правителям Нидерландов… Герцог Филипп Смелый имел тесные связи с Дино Рапонди, банкиром из Лукки… Дино поселился во Фландрии и одалживал большие денежные суммы герцогу и городам… В виде векселя на шестьдесят тысяч франков, подлежащего оплате в Венеции, и большого кредита Дино предоставил выкуп за Иоанна Бесстрашного, когда тот был захвачен турками… в 1396 году».

Двор герцогов-графов был передвижным. Его домом был Дворец герцогов в Дижоне, где он зимовал, но каждую весну он отправлялся в свое ежегодное путешествие, постоянными местами посещения которого были старые графские резиденции в Эсдене, Артуа и Мехелене недалеко от Антверпена. Современники всегда отмечали его великолепие и показную роскошь. Слово «бургундский» стало синонимом расточительности, бездумных трат и увеселительных утех. Шествия и представления, а также «выходы» герцогов-графов и их гостей сознательно организовывались как политические шоу. Бургундский двор чувствовал себя равным всем своим соседям без исключения:

«Король Франции… отправился в Труа в Шампани… Его сопровождали дяди – герцог Бурбонский, герцог Туренский… и многие другие рыцари… [Когда] он прибыл в Дижон… то был принят со всем уважением и любовью герцогиней Бургундской и всеми, кто приехал туда, чтобы оказать ему честь. По этому случаю были устроены грандиозные развлечения, и король остался в Дижоне на восемь дней».

Правящие круги Бургундии с непревзойденной страстью культивировали искусство и дух рыцарства. В 1430 году был учрежден орден Золотого руна, созданный по образцу английского ордена Подвязки. Его ритуалы и церемонии затмили все остальные. Его эмблему прикрепляли к украшенному драгоценными камнями воротнику с нелепым девизом: «Pretium Laborum Non Vile» («Неплохая награда за труд»). Выбор нехристианской темы для ордена явился внешним проявлением интереса к Древнему миру. То же самое можно сказать о рукописях и литературных произведениях, таких как «Épopée troyenne» («Троянская эпопея»), украшавшие их библиотеки. Уильям Кэкстон, пионер английского книгопечатания, в 1473 году опубликовал «Краткую историю Трои», основанную на бургундском оригинале.

Фламандская школа живописи, представляющая собой важнейшую часть северного Ренессанса, развивалась под патронажем Бургундии. Такие художники, как Робер Кампен (ок. 1378–1444), Ян ван Эйк (ок. 1390–1441), работавшие как на графа Голландского, так и на Филиппа Смелого, Рогир ван дер Вейден (ок. 1400–1464) и Ганс Мемлинг (ок. 1430–1494) – немец, поселившийся в Брюгге, были пионерами секуляризации европейского искусства. Они уверенно перешли на новые жанры, включая портрет, натюрморт, жанровая сцена и пейзаж. Выдающиеся скульпторы также пользовались покровительством герцогов-графов. Голландец Клаус Слютер (ок. 1380–1405) стал придворным скульптором в Дижоне. Его самая известная сохранившаяся работа «Колодец Моисея» была создана для герцогского мавзолея в монастыре Шамполь. Еще одной специализацией Бургундии являлись гобелены. В Аррасе изобрели дорогостоящую технику вплетения золотой нити в цветные узоры. В XV веке изготовители гобеленов могли производить огромные настенные панно, изображавшие битвы, исторические сцены, древние легенды и замысловатые пейзажи.

Наряду с изобразительным искусством расцвела и музыка. Бургундская школа зародилась в герцогской часовне Дижона, где уже на рубеже веков можно было услышать «бургундский дух в песне». Затем она распространилась географически и расширилась стилистически. Возможно, самым известным европейским композитором того времени был уроженец Брабанта Гийом Дюфаи (ок. 1397–1470). Более поздняя франкофламандская школа взрастила множество талантов, вращавшихся вокруг гениального Жоскена де Пре (ок. 1450–1520), который возвел полифонию на вершины ее мощи.

Литература эпохи Возрождения охватывала многие области от поэзии до философии. Величайший гуманист своего времени Эразм Роттердамский (1466–1536) был бургундцем. И французский, и голландский языки развивались параллельно с латынью, а смешение разговорных языков было названо «диалогом двух культур». В XX веке Бургундия стала местом создания одного из самых волнующих произведений науки, Herfsttij der Middeleeuwen («Осень Средневековья») (1919 г.) Йохана Хейзинги, снискавшего известность во всем мире. Хейзинга (1872–1945), профессор Лейденского университета и пионер культурной истории, использовал подробный анализ ритуалов, форм искусства и зрелищ

«Когда мир был на полтысячи лет моложе, все события имели гораздо более четкие очертания, чем сейчас. Расстояние между печалью и радостью, между удачей и неудачей, казалось гораздо большим, чем для нас. Каждое событие, каждый поступок оценивались в заданных выразительных формах, и смерть из-за силы таинств купалась в сиянии божественной тайны. Но даже менее важные события – путешествие, визит, работа – сопровождались множеством благословений, церемоний, поговорок и условностей».

Взгляды Хейзинги имели огромное влияние, хотя и вызвали неприятие со стороны некоторых из его голландских коллег и недоумение у его бельгийского друга Анри Пиренна.

Правда, при всем щедром покровительстве герцогов-графов культуре основной сферой их деятельности была политика. Бургундия проявила себя как в проектах по формированию основ единого государства, так и в своей блестящей дипломатии. Несмотря на имевшуюся у власти возможность использовать силу для подавления мятежных подданных, местные особенности уважались, и было принято править согласно установленной процедуре и договоренности. В характерном для того времени указе от 13 декабря 1385 года Гент чувствовал как тяжелую руку своего господина, так и его великодушие:

«Филипп Французский, герцог Бургундский, граф Фландрии и Артуа, палатин Бургундии… всем мои приветствия: да будет известно… нашим возлюбленным подданным… нашего доброго города Гента, смиренно умолявшим нас проявить милосердие, что [мы] простили и отпустили все проступки и преступления… и полностью подтвердили все указанные обычаи, привилегии и права при условии, что они полностью подчинятся [нам]».

Чтобы подтвердить свое утверждение, что они являются истинными королями Франции, графы-герцоги, как и английские монархи, опирались на свою невероятно запутанную генеалогию. В частности, Филипп Смелый играл важную роль в делах Франции. Когда он в 1404 году умер, его положению, как принца крови Валуа и независимого правителя, ничего не угрожало. Тем не менее он не пренебрегал своими «Бургундскими штатами». Он был знатоком хорошего вина и издавал подробные указы по таким вопросам, как запрет низкосортного винограда гаме или принесение качества в жертву количеству посредством чрезмерного использования навоза. Такие небольшие города, как Поммар, Нюи-Сен-Жорж и Бон, в его время превратились в центры пребывания négociants и посредников в торговле вином. Одно из его владений в Шато-де-Сантенай на склонах Кот-д'Ор до сих пор производит вина, носящие его имя. Он также был главным строителем дворца герцогов в Дижоне.

Сын Филиппа Jean sans Peur – Иоанн Бесстрашный, – который, будучи молодым рыцарем, сражался против турок в битве при Никополисе, укрепил власть и независимость Бургундии. Втянутый в бесконечные ссоры со своими французскими родственниками, он был убит свитой дофина в сентябре 1419 года на мосту в Монтро недалеко от Парижа, куда прибыл для ведения дипломатических переговоров. При сыне Иоанна Philippe le Bon – Филиппе Добром, в юности носившем титул графа Шароле, штаты достигли высокого престижа и процветания. Он расширил их, купив Намюр и Люксембург, завоевав Голландию, Зеландию и Фризию в так называемых холодных войнах и унаследовав Брабант, Лимбург и Антверпен. Себя он без лишней скромности любил именовать великим герцогом Запада.

Похороны Филиппа Доброго часто называют самым грандиозным из бургундских зрелищ. Это пышное «представление» состоялось в 1467 году в Брюгге и было подробно описано придворным хронистом Шателленом. Сотни скорбящих, одетых в черное, были за счет государства экипированы плащами в соответствии со своим положением. Церковь Святого Доната наполнили таким количеством свечей, что пришлось разбить витражи, чтобы выпустить тепло. За факельным шествием наблюдали 20 000 зрителей:

«Останки герцога Филиппа… были помещены в закрытый свинцовый гроб весом более 240 фунтов. Гроб покрывала золотая ткань размером тридцать два локтя, подбитая черным атласом. Двенадцать гвардейцев-лучников несли [его], [тогда как] покров из золотой ткани… держали шестнадцать великих баронов… Балдахин из золотой ткани, установленный на четырех больших штыках, несли четыре бургундских дворянина: графы Жуаньи, Букан и Бланшуэйн и сеньор де Частегийон. Сразу позади… шел Мериадес, шталмейстер… [и] главный распорядитель похорон. [Он] нес герцогский меч своего покойного хозяина в богато украшенных ножнах, направленным вниз к земле».

Во время погребения меч был передан сыну и наследнику покойного герцога Карлу жестом, заимствованным из французской королевской церемонии. Он означал преемственность княжеской власти, но также давал понять намерение Карла жить с мечом в руках.

Имя Charles le Téméraire переводится по-разному – как Смелый, Опрометчивый и Грозный. Он был сыном португальской принцессы и через цепочку браков приходился шурином королям Франции и Англии. Его воинственный нрав проявился еще до смерти его отца, когда в 1466 году он приказал убить всех мужчин, женщин и детей в мятежном городе Динанте. Главной ошибкой Карла была уверенность, что он может оскорблять всех своих соседей одновременно. В запутанных бургундских войнах 1470-х годов его враги в итоге объединились против него. Вскоре оказалось, что на западе его теснит Людовик XI Французский, этот «всемирный паук», а на востоке – лотарингцы, силы императора и швейцарцы.

Швейцария, которая к тому времени поглотила большую часть старой Верхней Бургундии, оказалась заклятым врагом «Бургундских штатов». В трех последовавших одно за другим сражениях Карл был также и последовательно унижен, побежден и разбит. При Грансоне в Во (2 марта 1476 г.), где Карл уничтожил местный гарнизон, ему пришлось бросить огромную добычу, включая свою серебряную ванну. На озере Морат (Муртен) в кантоне Берн (22 июня 1476 г.) его армия была разгромлена и значительная ее часть утонула. Наконец, во время зимней осады Нанси (5 января 1477 г.) он встретил свою смерть. Хронист Филипп де Коммин записал то, что ему довелось услышать:

«Немногочисленные войска герцога, пребывавшие в плохом состоянии, были немедленно… либо перебиты, либо [обращены] в бегство… Герцог Бургундский погиб на поле… О том, как это произошло, мне рассказали [пленные], которые видели, как его бросили на землю… На него набросилась толпа солдат, которые убили его и ограбили тело, не узнав его. Эта битва произошла… накануне Богоявления. [Два дня спустя] голый труп герцога, вмерзший в лед пруда, был опознан: голова была расколота до подбородка швейцарской алебардой, тело многократно пронзено швейцарскими пиками».

Коммин, который когда-то служил Карлу Смелому, был суров в своем суждении. «Половина Европы, – заметил он, – его не удовлетворила бы».

Выражение «бургундская добыча» чаще всего используют для описания огромной кучи сокровищ, захваченных швейцарцами в Грансоне, которые с тех пор стали появляться на европейском рынке предметов

Теперь 19-летнюю дочь покойного герцога-графа Марию Бургундскую (1457–1482) окружал рой женихов, число которых превышало число прожитых ею лет. Поскольку ее герцогство захватили французы, она возвратилась к своим подданным в Нидерланды. Но они тоже кипели от обиды и не давали ей выбрать мужа, пока она не даровала им «великую привилегию», отменявшую все, что в недавнем прошлом навязал им ее отец. После этого Мария наконец смогла сделать выбор, который пал на Максимилиана фон Габсбурга, сына императора Священной Римской империи. Их брак был освящен в Генте 19 августа в год, который начался с битвы при Нанси. Он стал одной из великих вех европейской истории. Через пять лет Мария разбилась, упав с лошади, но за этот короткий промежуток времени она успела родить троих детей, обеспечивших политическое наследие ее брака. Ее овдовевший муж унаследовал империю; ее сыну Филиппу IV предстояло жениться на королеве Арагона и Кастилии, а ее внуку Карлу Гентскому, Kezer Karel, – стать императором Карлом V и получить самый большой портфель титулов и владений, когда-либо завещанный европейскому монарху.

С точки зрения географии главный результат урегулирования 1477 года следует искать в окончательном отделении герцогства от остальной части «бургундского наследства». Герцогство вернулось в королевство Франция, где, как и Бургундия, оно стало одной из провинций ancien régime[47]. Остальное перешло к Габсбургам, которые усложнили ситуацию, взяв себе титул герцогов Бургундских, но не унаследовав герцогство. Таким образом, наследственный титул герцогов Бургундии, который носили все императоры Габсбурги с 1477 по 1795 год, был связан с совершенно иной территорией, нежели та, которая лежала в основе титула королей Бургундии, когда-то использовавшегося более ранними императорами.

Палатинское графство пошло по иному пути. В 1477 году оно было захвачено Францией и только 16 лет спустя возвращено империи в качестве цены за мир и добавлено к «бургундскому наследию» Габсбургов по Санлисскому договору. Его статус был подтвержден в 1512 году, в то время, когда титульный герцог Карл II (еще не император Карл V) только подумывал о создании новой административной единицы – Burgundischer Reichskreis, имперского Бургундского округа. В Священной Римской империи в XVI–XVIII веках существовало около дюжины таких округов. Бургундский округ, формально созданный в 1548 году, занимает девятое место в списке Брайса.

Тем не менее, поскольку Санлисский мир не соблюдался, хроническая война между Францией и империей стала одним из самых постоянных явлений европейской истории того периода. В ходе этого процесса территория Бургундского округа, как до него королевства Бургундия, постепенно сокращалась. В 1512 году округ состоял из двадцати отдельных территориальных единиц. С годами их число уменьшалось и округ съеживался. В 1555 году большая его часть перешла под власть Мадрида как часть Испанских Нидерландов. Однако в течение 25 лет половина этих управляемых испанцами провинций освободилась и начала создавать Голландскую республику. К тому времени, когда в 1715 году Испания вернула оставшуюся територию Австрии, только восемь из первоначальных двадцати единиц сохранились как Австрийские Нидерланды. (Кстати, герцогство Лотарингия, где умер Карл Смелый, не вошло в имперский округ. Практически оно оставалось независимым, и его последний герцог, le bon roi Станислав (пр. 1735–1766 гг.), был безработным польским монархом, чья дочь случайно оказалась королевой Франции.)

Траектория движения палатинского графства Бургундия, Франш-Конте, тоже оказалась несколько необычна. В 1555 году большая его часть была передана под испанское управление вместе с остальной частью округа. Тем не менее до 1651 года столица графства Безанц/Безансон оставалась Reichsstadt в составе империи. Только тогда он всего на одно поколение вернул себе статус столицы El Contado Franco[48], прежде чем его вместе с остальной частью графства передали Франции по Неймегенскому договору 1678 года, тем самым разорвав последнюю связь империи с ее бывшим королевством Бургундия.

В королевстве Франция провинции Бургундия и Франш-Конте стояли бок о бок, начиная с правления Людовика XIV и до Великой французской революции. Первая, управлявшаяся из Дижона, была официально населена bourguignons и bourguignonnes. Вторая, управлявшаяся из Безансона, – comtois и comtoises[49]. В 1791 году обе провинции были упразднены, и каждую заменили республиканскими департаментами с названиями, лишенными исторического смысла. Все, что было связано со старым режимом, презиралось. Французов намеренно отрезали от их провинциальной идентичности и приучали забывать королевство Франция, не говоря уже о многочисленных королевствах Бургундии.

Современное французское государство славится централизованным характером управления. За последние более чем 200 лет многое изменилось. Революционную республику сменила империя, империю – восстановленное королевство, затем Вторая республика, Вторая империя и Третья, Четвертая и Пятая республика. Большую часть этого времени неизменным оставалось одно: Париж предлагал, а остальная Франция соглашалась.

Однако во второй половине XX века эту практику изменили. В 1956 году была введена определенная децентрализация в ограниченных целях государственного планирования, а в 1982 году – для создания региональных советов. С тех пор Франция разделена на 22 региона, которые в целом сопоставимы по размеру и форме с 34 дореволюционными провинциями. Один из регионов называется Бургундия. Его непосредственный сосед носит название Франш-Конте. Однако регионы Франции функционируют не так, как децентрализованные страны Соединенного Королевства или кантоны Швейцарии. Полномочия центрального правительства Франции были слегка урезаны, но обращение к историческим формациям весьма ограниченно. Послевоенные бюрократы, которые придумали регионы, похоже, не помнят ничего более раннего, чем ancien régime. Они проигнорировали бургундские связи с Франш-Конте и присвоили бургундское название исключительно бывшему герцогству. Нет признания того, что регион, который они обозначили как Рона-Альпы, имеет не менее сильные бургундские корни, чем другие места.

Все же историческая память удивительно устойчива. Она может быть неточной, запутанной и искаженной, но не исчезает просто так. Между упразднением меровингской Бургундии и основанием каролингского герцогства прошло 111 лет, между упразднением королевской французской провинции Бургундия и ее возрождением в качестве региона – 162 года. Очевидно, что эти промежутки недостаточно велики, чтобы полностью стереть коллективную память. В наше время воспоминания о Бургундии XV века, похоже, затмили все остальные, возможно, из-за ее художественного великолепия. Однако никогда не следует говорить «никогда». Возможно, наступит день, когда жители Женевы, Базеля, Гренобля, Арля, Лиона, Дижона и Безансона развернут свои знамена и споют свой гимн: «Бургундия еще не погибла, пока мы еще живы!» Может, они даже пригласят присоединиться к

Комментарий Брайса «О Бургундиях» содержал десять пунктов и как возможный упоминал одиннадцатый. Он не касался провинций ancien régime и по очевидным причинам не мог включать в себя современные регионы. Тем не менее список Брайса в десять или одиннадцать «Бургундий» явно слишком мал. Согласно определениям, существовало пять, шесть или семь королевств, два герцогства, одна или две провинции, одно палатинское графство, одно ландграфство, одни Объединенные штаты, один имперский округ и по меньшей мере один регион. Это доводит совокупность минимум до тринадцати и максимум до шестнадцати. На начало XXI века предположение о существовании пятнадцати Бургундий вполне обосновано. Вспоминается латинский девиз Филиппа Доброго «Non Aliud», что лучше всего переводится как «Достаточно и не чересчур много».

Поэтому в качестве резюме, вероятно, будет уместно представить следующий вариант списка Бургундий:

III

В наши дни люди в поисках информации, как правило, тянутся к своему компьютеру и к Интернету. Они открывают какую-нибудь поисковую систему, вводят ключевое слово, нажимают клавишу и мгновенно получают бесчисленное количество «совпадений». Однако традиционалисты считают, что новые технологии часто дают плохие результаты.

В случае Бургундии один клик в Google (в феврале 2009 г.) выдал 23 900 000 записей. Список был дополнен опцией определения ключевого слова или ключевых слов. Один клик на «определение», предлагаемое answers.com, дал следующее:

«БУРГУНДИЯ – историческая область и бывшая провинция Восточной Франции. Эта область была впервые преобразована в королевство в V веке бургундами – германским народом. На пике своего позднего могущества в XIV и XV веках [оно] контролировало обширные территории в современных Нидерландах, Бельгии и Северо-Восточной Франции. В 1477 году Людовик XI включил его в состав земель французской короны».

Не хотелось бы показаться излишне педантичным, но те, кто ищет точность, должны быть предупреждены: каждое предложение приведенного выше определения содержит ложные или вводящие в заблуждение утверждения. Например, первая область, когда-то преобразованная в королевство бургундами, не находится в Восточной Франции.

Однако не стоит слишком строго судить авторов answers. com. Если пятнадцать Бургундий принять за полное количество, то они справились с тремя из пятнадцати, то есть с 20 %. Более того, их ошибочная информация исходит из источников, доступных для проверки. Так, «Краткая энциклопедия Britannica», цитируемая answers.com, определяет Бургундию как «исторический и государственный регион Франции». «Колумбийская энциклопедия» – как «исторический регион Восточной Франции». Запись из онлайн-Википедии – как «регион, исторически расположенный на территории современной Франции и Швейцарии… и в IV веке выделенный римлянами… бургундам, которые поселились там в своем собственном королевстве».

Расхождения в этих определениях легко заметить. Однако печально видеть, что для всех описаний в целом характерна неподвижность. Все они пытаются привязать понятие «Бургундия» к одной местности. Ни одно не улавливает ключевую особенность, а именно что Бургундия являлась передвижной «ярмаркой».

Перечень записей Google, относящих к Бургундии, представлен в двух формах. Полный список, содержащий более 23 миллионов записей, неудобоваримо длинен. Сокращенный список содержит 535 записей, ранжированных по частоте обращения. Его общая характеристика – это постоянный фокус на настоящем и снова упорное стремление найти Бургундию исключительно во Франции.

Можно провести новый поиск, используя два ключевых слова: «Бургундия» плюс «история». Полученный перечень сайтов выглядит многообещающе. В него входит «история Бургундии», «Бургундия – история», «Бургундцы» и целый ряд других. Однако при ближайшем рассмотрении становятся очевидными недостатки. Так, текст «Бургундии» резко обрывается после второго королевства, потому что его существование заканчивается в VI веке (то есть указаны 2 из 15). Запись «История Бургундии» имеет четыре подраздела, третий из которых озаглавлен «Славный век… 1364–1477». Цель состоит в том, чтобы представить «Славное герцогство» и ничего больше. «Бургундия – история» демонстрирует постыдные предрассудки. «С X века, – полагает она, – Бургундия – это герцогство, принадлежащее королевской семье Капетингов». Если в это поверить, то имперское королевство Бургундия никогда даже не существовало (то есть из 15 осталось 1).

Можно продолжать и дальше, используя разные ключевые слова и разные языковые предпочтения. Но одни и те же жалкие концепции повторяются снова и снова. На французском сайте под названием Bourgogne проведено различие между ранним королевством Бургундия (королевство бургундов) и «поздним [франкским] королевством Бургундия», и он единственный, где упоминается Королевство двух Бургундий (то есть 4 из 15).

Студентов часто предостерегают от использования информации из Интернета. Наиболее подозрительна в этом отношении самонаписанная онлайн-энциклопедия – Википедия. Так и слышишь: «Как можно что-нибудь проверить?», «Люди могут написать все, что им придет в голову». Такие опасения явно не беспочвенны. При этом они часто сопровождаются предположением, что старомодные печатные справочные работы, «признанные авторитеты», ipso facto более надежны. В результате проверка происходит путем сравнения интернет-сайта с некоторыми более традиционными академическими трудами.

«Бургундия» определенно сложное слово. Оно несет в себе массу разнообразных коннотаций. Например, в английском языке оно имеет два основных значения: место и продукт. Согласно «Краткому Оксфордскому словарю английского языка» место определяется как «1. Королевство, а позже герцогство в Западной Римской империи, впоследствии давшее свое название провинции Франции». Продукт – «2. …Вино, произведенное в Бургундии». Конечно, нельзя ожидать, чтобы англичане были особенно хорошо осведомлены в континентальных вопросах, и неудивительно, что запись содержит недостатки. Но удивляет ошибка в порядке слов, которая вносит дополнительную путаницу. Если бы запись была такой: «Бургундия: 1. Королевство в Западной Римской империи, позднее – герцогство…», она была бы точной, хотя и неполной. В ее нынешнем виде она и неточная, и неполная. А что касается вина, то знатоки были бы потрясены, что подразумевается, будто любое старое вино из этого региона считается соответствующим «зарегистрированному наименованию происхождения».

«Оксфордский словарь» повторяет приведенные выше определения, добавляя другие:

• «Оттенок красного цвета бургундского вина»;

• «Вид головного убора для женщин = BOURGOIGNE (устаревшее)»;

• «Бургундское сено: британские авторы применяли это название к растению люцерна…»;

• «Бургундская смесь, препарат из соды и медного купороса, используемый для опрыскивания картофельной ботвы».

В разделе «Бургундцы» после слов «жители Бургундии» «Оксфордский словарь английского языка» эксцентрично пишет: «Одна из тевтонских наций бургундов…»

Американский словарь Вебстера минималистичен, он предлагает: «регион во Франции» и «смешанное красное вино, произведенное в каком-то другом месте (например, в Калифорнии)». Последнее предполагает, что калифорнийское бургундское – настоящее, в то время как бургундское из Бургундии может таким не быть.

И так далее.

Так что же делать искателю информации? На самом деле все вместе взятые «признанные авторитеты» более совершенны, чем любые другие. Интернет, как и любая другая библиотека, содержит работы различной ценности. Как и

По сути, поиск никогда не должен заканчиваться. Самые неутомимые могут продолжить и изучить исторические сборники, часто рекомендуемые для справочных целей. К сожалению, соответствующая глава в «Новом кембриджском сборнике по средневековой истории» открывается не слишком многообещающе. «Регион, известный как Бургундия, – начинается она, – имеет одни из самых эластичных границ из всех регионов Франции». И снова Бургундия представлена в своей ограниченной французской форме. Медиевисты прежде всего должны быть более осторожны.

Другие искатели могут попытать счастья с произведениями XX века, имеющими романтические названия. Например, «Потерянное королевство Бургундия», которое балансирует между фактами и вымыслом, начинается так: «В такую ночь, как эта, – заговорщически шепчет первое предложение, – Карл Бургундский ехал навстречу своей смерти. Он потерял империю, потому что не осмелился спасти прекрасную женщину». Несколькими страницами ниже становится еще хуже: «Королевство живет, потому что его разношерстные короли, воины-оборванцы, играющие на гитарах головорезы и хористы с булавами отказались оставаться в своих заплесневелых гробницах». Затем встречаешь предложение, за которое можно простить все. «Древняя Бургундия была и есть нечто совершенно отличное от окружавшей ее Франции – своего рода Атлантида, погребенная в пучине новых морей». Автор обладал бесценным даром творческого сочувствия, которого не хватает многим более престижным компиляциям. И еще он создал одну замечательную строку. «Лунный свет, – написал он, – великий реставратор исчезнувших царств».

Глава 4

Арагон

Средиземноморская империя

1137–1714 гг.

Перпиньян – главный город самого южного департамента Франции, Восточные Пиренеи (64-й департамент), одного из пяти департаментов в регионе Лангедок-Руссильон. Он расположен в 510 милях к юго-юго-западу от Парижа, недалеко от франко-испанской границы. В прежние времена он был провинциальной столицей исторической провинции Руссильон, которая сегодня граничит с испанскими округами Лерида и Жерона и княжеством Андорра. В 12 милях к югу, непосредственно рядом с заливом Лион тянется Côte Vermeille – Алый берег, а за ним – Коста-Брава. Лучший способ добраться туда – поехать на экспрессе TGV. Эти роскошные быстрые поезда четыре раза в день отправляются с Лионского вокзала в Авиньон. Оттуда путь лежит по равнине Лангедок через Монпелье, Безье и Нарбонну. Поездка занимает 4 часа 45 минут. Пассажиров, прибывающих днем, обычно встречает яркое южное солнце, в котором город купается в среднем 300 дней в году.

Другой способ – это долететь до регионального аэропорта Перпиньян-Ривесальт, который принимает рейсы с внутренних и международных направлений, включая Париж – Орли, Лондон – Станстед, Шарлеруа и Саутгемптон. При входе в здание терминала первый плакат, который вы видите, гласит:

VISITEZ LE CHÂTEAU DES ROIS PLACE – FORTED'UN ROYAUME EPHÉMÈRE[50]

Мало кто из посетителей заранее знает, что такое «эфемерное королевство».

Старый город расположен на южном берегу реки Тет, вдоль которого проходит бульвар Свободной Франции. Внутренняя кольцевая дорога образована бульварами Фош, Вильсон, Бриан и Пуанкаре, окружающими внушительную средневековую цитадель. Лабиринт узких улочек, заполненных кафе и ресторанами, спускается к реке и доминирует над тремя площадями: Де ла Лог, Верден и Араго (Франсуа Араго (1786–1853) – известный пионер науки местного происхождения). Железнодорожная станция расположена в конце проспекта Генерала де Голля.

Тем не менее, как подчеркивают туристические сайты, у Перпиньяна несомненный иностранный колорит. «Значительная часть населения Перпиньяна имеет испанское происхождение, – говорится в одном из них, – это беженцы времен гражданской войны и их потомки. Южное влияние еще больше усиливается заметной примесью североафриканцев – как арабов, так и белых французских поселенцев, репатриированных после того, как в 1962 году Алжир обрел независимость». «Несмотря на то что здесь мало памятников, достойных посещения, – продолжает сайт, – Перпиньян – приятный город с оживленной уличной жизнью. Его расцвет пришелся на XIII и XIV века». Самыми рекомендуемыми достопримечательностями являются средневековая Лож-де-Мор, собор Сен-Жан, дворец Депутации (когда-то парламента Руссильона) и, конечно же, цитадель.

В настоящее время каталонские связи Перпиньяна широко рекламируются и активно продвигаются. В здании ворот Кастиле находится каталонский народный музей Casa Pairal. Офис по туризму рекламирует фестивали La Sanch на Пасху, Sant Jordi в апреле, когда влюбленные обмениваются подарками, и Festa Major в летнее солнцестояние, который празднует «каталонский дух Перпиньяна». Он приглашает общественность принять участие в каталонском национальном танце sardana, вывешивает рядом с французским триколором каталонский флаг и упивается определением города – La Fidelissima[51], которое когда-то было дано городу за сопротивление французскому королю. Короче, он гордится, что Perpigna является la capitale de la Catalogne française – «столицей французской Каталонии». Эти особенности, не признававшиеся до 1980-х годов, «значительно обогатили наше наследие».

Местный клуб регби Перпиньяна – «Union Sportive des Arlequins Perpignanais», сокращенно «USA Perpignan», использует форму каталонских цветов – кроваво-красный и золотой. Основанный в 1902 году, он базируется на стадионе «Эме Жираль» и в 2008–2009 годах выиграл титул чемпиона Франции.

Как всегда во Франции, в продаже имеется краткая академическая история. Том под названием «Histoire du Roussillon», написанный магистром университета Тулузы, начинается с красочного описания географического положения региона: «Руссильон – это не просто горный хребет, резко вздымающийся из моря… Это также побережье великого „Среднего моря“ со всем грузом его истории… Своей напряженной и взрывной судьбой Руссильон обязан присутствию моря». История провинции разворачивается с древних времен до наших дней. Рождение Перпиньяна происходит примерно на трети пути:

«Изначально это была всего лишь простая римская вилла, которую в конце IX века сделали своей резиденцией графы Руссильона, тем самым оттеснив соседний древний, но сильно разрушенный Русчино. Освящение приходской церкви Святого Иоанна Крестителя 16 марта 1025 года, построенной рядом с усадьбой графа, знаменовало первое признание статуса нового политического и административного центра».

Физически шахматная доска, на которой развивалась здесь политическая жизнь после падения Римской империи, очевидно, представляла собой массу крошечных феодальных владений, боровшихся за существование в тесном пространстве между растущей властью мусульманских эмиров в Иберии и властью франкских королей в бывшей Галлии. Каждая вторая горная вершина прорастала укрепленной башней или замком, свидетельствуя о положении дел, при котором в каждом крупном районе был свой граф, а в каждой долине – свой виконт. В то время как феодалы боролись, стараясь подчинить себе соседей, одни феодальные владения расцветали и расширялись, а другие увядали. Постепенно, по мере поглощения более мелких феодов, возникло несколько могущественных доминирующих династий.

Повествование становится чертовски сложным после распада империи франков и ее находившейся за Восточными Пиренеями окраины Marca Hispanica, Испанской марки. В исторических записях перед нами предстает вереница королей, принцев и графов сплошь с какими-то маловероятными именами. Кем на самом деле был Сунюэр I, не говоря уже о длинной линии Гильяэртов, Гаусфредов и Гуинаров? Действительно ли граф Раймон Беренгер II (пр. 1076–1082 гг.) мог быть кем-нибудь иным, кроме Беренгера Раймонда II (пр. 1076–1097 гг.)? И отличаются ли Раймонды (или Раймунды) от Рамонов?

В поисках ответов на эти загадки человек поднимается по мощеным улицам к цитадели Перпиньяна. Там его ждет еще один сюрприз в виде внушительного, похожего на крепость сооружения под названием Le Palais des rois[52]. Это совсем не то, что можно ожидать от дворца, и для любого человека выглядит больше похожим на пустынный форт, перенесенный сюда из песков Сахары. Его сад украшен пальмами, а интерьер являет невероятную смесь церковных готических арок и экзотических мавританских двориков. Стрелки культурных и исторических компасов выходят из-под контроля. Кто были эти короли и где было их королевство?

Летом 2010 года в Перпиньяне прошел 23-й ежегодный Estivales – популярный фестиваль музыки, танца, театра, цирка и кино. В течение трех недель июля сотни артистов показывали множество представлений и десятки тысяч зрителей-энтузиастов собрались, чтобы насладиться ими. Масштабные шоу под открытым небом проходили на «Кампо Санто» – специально построенной арене, возведенной рядом со средневековой церковью Сен-Жан-ле-Вье. Сценой для более камерных мероприятий стал монастырь минимов[53]. В 2010 году основная тема средиземноморской культуры получила дополнительный африканский акцент. Программу возглавляли группа фламенко «Дюны» из Севильи, Нидерландский театр танца, Салиф Кейта из Мали, Невидимый цирк Виктории Чаплин, танцевальный коллектив Umoja из Южной Африки и такие певцы, как Ванесса Паради и Ален Сушон. Тем не менее многие скажут, что лучше всего провести время в Перпиньяне можно было на окраинах фестиваля, беззаботно потягивая вино под звездами, поедая тапас, аплодируя уличным артистам, слушая в парке цыганского гитариста, импровизированный джазовый коллектив или мечтательно танцуя до рассвета под сенью душистого гибискуса. Неизменным фоном для Перпиньяна являются Пиренеи, которые образуют горный хребет впечатляющих размеров, чей темный контур выделяется на ночном небе. Они тянутся примерно на 200 миль от моря до моря, от живописных поселков художников Коллиур и Баньюльс на Кот-Вермей до элегантных курортов Биарриц и Байонна на берегу Атлантики. Между ними лежит переплетение скалистых хребтов, глубоких зеленых лощин, фантастических ущелий, высоких плато, крутых перевалов, уединенных каменистых осыпей, могучих рек, кристально чистых озер, усыпанных цветами пастбищ и, выше за линией 10 000 футов, мира ледников, снежных полей и скалистых вершин. Самые высокие вершины – Пик-де-Ането (11 168 футов), Маладета (10 853 фута) и Монте-Пердидо (11 007 футов), если использовать их испанские названия. Все они находятся в центральной части. Более 350 лет этот массивный естественный барьер отделял Францию от Испании. За одним небольшим исключением: в Валь-д'Аране франко-испанская граница петляет по всей длине Пиренейского хребта.

Что касается исторических провинций, которые во время Великой французской революции были заменены департаментами, то montant nord, северный склон Пиренеев, по направлению к его средиземноморскому концу занимают Сердань и Руссильон, уходящие корнями к временам Marca Hispanica. На южных склонах, если начинать с Коста-Бравы, линия Марки, параллельная хребту, проходит сегодня через верхнюю Каталонию, мимо княжества Андорра и возвращается обратно в северо-западный угол Каталонии. Исторически вы проходите через ряд древних графств от Перелады на побережье до Пальярса в самом сердце гор.

В Руссильоне (на каталонском Rosselló) короткая береговая линия сочетается с длинным участком Пиренейского хребта. 1500 квадратных миль занимают одна огромная гора и две поперечные реки. Гору Канигу, Canigo (9137 футов), где каталонцы зажигают свои традиционные костры в канун летнего солнцестояния, можно увидеть из окрестностей далекого Марселя. Реки Тет и Тек, орошающие равнину Руссильона, берут начало в горных районах – когда-то самостоятельных округах – Конфлан и Валлеспир соответственно. Регион славится своим vin doux naturel[54] из Кот-Вермей, древними романскими аббатствами, как, например, Сен-Мишель-де-Кюкса и Сен-Мартен-де-Канигу, и некоторыми из «самых красивых деревень Франции». Среди них Кастельну, а также Эволь, Моссе, Винча и Сен-Лоран-де-Сердан. Начиная с XIII века самая северная граница Руссильона, протянувшаяся от плато Каспир до средневековой крепости Сальс, образовывала линию обороны от растущей мощи Франции. Она бесстрашно смотрит в лицо грозным «пяти сыновьям Каркассона» – французским замкам Агилар, Керибюс, Пейрепертюз, Пюилоренс и Терм, расположенным вдоль границы Лангедока. Крепость Сальс была построена, чтобы закрыть брешь между приморскими лагунами и внутренними высотами.

Руссильонский фольклор заметно отличается от фольклора других французских регионов. Sardana – чисто каталонский танец: мужчины и женщины держатся за руки, образуя круг, и под размеренный ритм двигаются взад-вперед. Типичный оркестр – кобле: девять или десять музыкантов играют на tenora и tible (высокий и низкий гобои), flabiol (флейта) и bodega (волынка) из козьей кожи обычно в сопровождении барабана и контрабаса. Международный фольклорный фестиваль проводится каждый август в Амели-ле-Бен (Els Banys d'Arles).

В отличие от Руссильона, Сердань (Cerdanya на каталонском, Cerdaña на испанском) полностью окружена сушей и в настоящее время разделена на французскую и испанскую половины. Она стала сильной и богатой благодаря своей относительной недоступности и древнему торговому пути через Пиренеи. Ее историческая столица и административный центр округа находились в Льивии. Графы Сердань-Конфлан, достигшие апогея своей мощи в XI веке, основали аббатства Сен-Мишель де Кукса и Монсеррат, прежде чем завещать наследство своим потомкам, графам Барселоны. До XVII века их наследие оставалось нетронутым. Во время переговоров, проведенных в Льивии в 1659 году, когда произошло разделение Сердани, французские представители потребовали 130 коммун в северной части Сердани. В то же время испанские представители утверждали, что Льивия является не коммуной, а городом. С тех пор Льивия остается испанским анклавом внутри французской территории. Посещение этого места весьма поучительно. В начале местного «исторического маршрута» Льивия названа «колыбелью каталонского государства».

Современная Каталония – Catalunya, площадь которой 12 300 квадратных миль, намного больше, чем Руссильон или Сердань. Она имеет треугольную форму и разделена на 41 комарку – «сельский район». Верхняя сторона треугольника совпадает с ее границей в Пиренеях. Прибрежная сторона спускается под прямым углом вдоль побережья Коста-Брава, мимо Барселоны

Часть Восточных Пиренеев, где верхняя Каталония примыкает к старому французскому графству Фуа, демонстрирует непростые географические, исторические и языковые особенности региона. Каталонский район Пальярс граничит с тремя разными соседями. К западу от него расположена группа испаноязычных районов, начиная с Собрарбе и Рибагорса. К северу лежит Валь-д'Аран, куда на транспорте можно добраться только через туннель Вьелья и который, хотя и расположен на французской стороне хребта, тоже принадлежит Испании. Жители Валь-д'Арана говорят на уникальном языке, представляющем собой смесь баскских и неолатинских составляющих (aran на баскском языке означает «долина»). К востоку расположено княжество Андорра, одно из старейших государств Европы.

Андорра занимает крошечный горный уголок, зажатый между Францией и Испанией. С 1278 года в течение 700 лет ее правительство находилось под совместным контролем графов де Фуа (позднее префектов Арьежа) и епископов Сеу-д'Ургельских. Однако с 1993 года она пополнила список суверенных мини-государств Европы, таких как Монако, Лихтенштейн и Сан-Марино. Андоррцы, как и обитатели Franja d'Aragón – узкой полосы территории, непосредственно примыкающей к Пальярс, – говорят на каталонском языке, но их национальный гимн двуязычен. Немногие страны могут похвастаться национальным гимном, пропитанным историей до такой степени:

Карл Великий, мой отец,

от арабов избавил меня,

и с небес дала мне жизнь

Меритксель[55], моя великая мать.

Я родилась наследной принцессой,

нейтральной между двумя странами.

На протяжении одиннадцати столетий

я остаюсь единственной дочерью

империи Карла Великого,

правоверной и свободной.

Я хочу, чтобы вечно

Фуэрос[56] были моими хранителями,

а принцы – моими защитниками!

Андоррцы до сих пор воспевают Карла Великого, потому что их страна начала свое существование под его правлением и никогда не присоединялась ни к одной великой державе, пришедшей ему на смену.

Чтобы по-настоящему понять характер этой местности, нельзя придумать ничего лучше, чем подняться на высокую точку франко-испанской границы к югу от Перпиньяна. Яркое полуденное солнце светит в лицо. Море сверкает на горизонте слева, где последний выступ французского побережья сливается с Коста-Бравой. Справа линия горного хребта ведет к Андорре и Центральным Пиренеям. За спиной у вас Руссильон и Сердань, а дальше за ними – Лангедок. Впереди, сколько может видеть глаз, тянутся крутые холмы Каталонии. Главный порт и столица Каталонии, Барселона, не видна, но до нее можно добраться на машине чуть больше чем за час, следуя по автостраде E–15, петляющей внизу по предгорьям.

Благодаря нынешнему господству централизованных национальных государств можно подумать, что этот пиренейский регион является периферийным как для Франции, так и для Испании: далеко от Парижа, далеко от Мадрида. Однако прогулки по Пиренейскому хребту заставляют в этом усомниться. Уже сам ландшафт, являющийся продуктом целых эпох перемен, наводит на мысль об изменчивости всего остального. Не так давно Франции в этих краях не было и в помине, а Испании вообще не существовало. Перпиньян же когда-то был столицей. Такой же, как Барселона и Сарагоса. Затем люди по обе стороны Восточных Пиренеев стали подданными одного короля, членами и бенефициарами политического образования, границы которого простирались далеко за сияющий горизонт.

Происхождение королевства можно проследить до горного ручья Арагон, который течет с высоких пастбищ Центральных Пиренеев в широкую долину Эбро. Ручей дал название не имеющему выхода к морю району, теперь известному как Alto Aragón (Высокий Арагон), откуда он берет начало. Ландшафт, который он пересекает, в основном состоит из пустынной равнины, покрытой тонкой меловой засоленной почвой. Большую часть года для него характерны высохшие русла рек и кустарники цвета пепла. Лето невыносимо жаркое, зима холодная и снежная. Тем не менее в горах, окружающих равнину, растут дубовые, сосновые и буковые леса, а высокогорные пастбища создают прекрасную среду обитания для мериносовых овец. Пиренейский хребет, в котором на этом участке доминируют вершины Ането и Пердидо, образует огромный барьер. На круто обрывающихся возвышенностях притулилось несколько зеленых оазисов, но единственная область, пригодная для крупномасштабного сельского хозяйства, раскинулась у подножия гор среди пшеничных полей, садов и виноградников, обрамляющих берега Эбро. Через перевал Порт-де-Канфранк проходит один из старейших транспиренейских торговых путей, ведущий из Сарагосы в Беарн.

Здесь к концу I тысячелетия христианские сеньоры, правившие северо-восточным периметром Иберии, начали борьбу с мусульманскими маврами, которые заняли большую часть полуострова с тех пор, как около двух столетий назад пришли сюда из Северной Африки. Эта группа христианских сеньорий, больших и малых, была создана, когда силы франков преодолели Пиренеи, чтобы дать отпор наступающему исламу. Поход Карла Великого против мавров 778 года отражен в начальных строках древнефранцузской эпической поэмы «Chanson de Roland»[57]:

Король наш Карл, великий император,

Провоевал семь лет в стране испанской.

Весь этот горный край до моря занял,

Взял приступом все города и замки,

Поверг их стены и разрушил башни,

Не сдали только Сарагосу мавры.

Марсилий-нехристь там царит всевластно,

Чтит Магомета, Аполлона славит,

Но не уйдет он от господней кары!

Отступление Карла Великого из Сарагосы завершилось героической битвой в Ронсевальском ущелье, в которой погибли Роланд и его друг Оливье.

Ответом Карла Великого на угрозу со стороны мусульманской Иберии стала организация четырех милитаризованных буферных зон: Гасконской марки, Тулузской марки (к которой была присоединена Андорра), Готской марки, протянувшейся вдоль средиземноморского побережья от Нарбонны до Нима, и Marca Hispanica (Испанской марки) – от Центральных до Восточных Пиренеев. Последняя, четвертая марка состояла по меньшей мере из 16 графств, каждое из которых контролировалось военным представителем – comitatus. Первым, образованным в 760 году, был Руссильон, последним, образованным в 801 году, – Барселона. Другими графствами на восточном фланге марки были Палларс, Урхель, Конфлент, Валлеспир, Сердань, Бесалу, Перелада, Аусона, Жирона и Эмпуриес. Население этих графств отличала сильная примесь вестготов (см. главу 1), и именно благодаря смешению франкской, иберийской и готской культур Каталонии предстояло обрести свой неповторимый язык и характер.

В последующий период франкам, занявшим слишком большую территорию, пришлось отступить. Власть мавров тоже начала слабеть, и местные христианские землевладельцы отстояли свою свободу. Одно из наиболее важных землевладений на территории бывшей Marca Hispanica образовалось в графстве Барселона, которое полностью избавилось

Санчо Эль Майора Господь одарил пятью сыновьями, и он придумал план, призванный увековечить достояние его семьи. Взяв себе титул короля всех Испаний, он спроектировал будущее, в котором его христианская «империя» поддерживалась множеством зависимых королей. Своего старшего сына и законного наследника он провозгласил королем Наварры, Кастилию и Леон отдал своему второму сыну, а Собрарбе и Рибагорсу в своей последней воле завещал двум младшим сыновьям. Его незаконнорожденный сын Рамиро был обойден в завещании, но получил назначение baiulus – «управляющим» Арагона.

Разумеется, счастливый план Санчо ненадолго пережил своего автора. Все четыре королевских сына вскоре оказались втянуты в войны друг против друга. В 1050 году король Кастилии и Леона Фердинанд I на Совете в Коянсе подтвердил типовую хартию, принятую в Леоне тридцатью годами ранее, которая теперь обеспечивала руководящие принципы для всех христианских государств Иберии, включая принцип наследственного правления. После этого его главным приоритетом стала зарождающаяся Reconquista – отвоевание полуострова у мавров, посредством которой он создал себе репутацию, сделавшую его «императором Испании». Христианским воинам его поколения суждено было дойти до ворот Севильи и Толедо, прежде чем быть отброшенными назад. Проблемами своих братьев воспользовался Рамиро. Не прошло и пяти лет после смерти их отца, как он захватил Собрарбе и Рибагорсу, присоединил их к Арагону и был провозглашен королем. Эти три территории, объединенные Рамиро, образовали колыбель его будущего королевства.

В течение первых ста лет семейство Рамиро правило Арагоном безраздельно. Оно породило четырех королей, которые после гражданской войны, охватившей их западных соседей, стали править не только в Арагоне, но и в Наварре. Первоначально в Арагоне не было достаточно заметного города, который мог бы играть роль административного или церковного центра. Религиозные потребности подданных Рамиро обслуживались странствующими священниками и отдаленным бенедиктинским монастырем Сан-Педро-де-Сиреса. В 1063 году в качестве резиденции первого арагонского епископства был выбран город Чака (или Хака), ранее являвшийся оплотом каролингского графства. Более крупный и старый город Уэска (при римлянах Оска, а в XI веке мавританская крепость Wasquah) был завоеван только сорок лет спустя. Чтобы более удобно атаковать Уэску, Рамиро, теперь именовавшийся королем Санчо Рамирес, построил рядом с ней крепость Монте-Арагон, но был убит шальной стрелой, когда вел разведку городских стен. Последний штурм возглавил преемник покойного короля Педро I, старший внук Рамиро, который сделал его своей главной резиденцией и был там похоронен. У короля регулярно вспыхивали конфликты с графами Тулузы за контроль над горными перевалами, но главная опасность заключалась в непрекращающихся сражениях между христианами и мусульманами на юге.

Таким образом, с самого начала своего существования молодое королевство Арагон не обладало хорошими шансами на долгосрочное независимое выживание. Оно было зажато между более сильными королевствами Кастилия и Наварра, могущественным мусульманским эмиратом Сарагоса, а дальше за Рибагорсой – восточным флангом бывшей марки, находившейся под властью графов Барселоны. В те дни воинственные бароны непрерывно поглощали своих соседей или сами становились объектами поглощения. Рамиро и его преемники, безусловно, могли извлечь выгоду из своего отступления в горы, но перед ними стояла жесткая дилемма: если попытаться расширить свои владения, то есть риск навлечь на себя месть соперников; если же ничего не делать, то это приведет к стагнации и привлечет к ним соседних стервятников. Их колебания нашли свое отражение в неоднократных попытках объединить свои силы с соседями: сначала с Наваррой, затем с Кастилией и в конце концов с Барселоной.

Первые исторические и культурные связи Арагона были весьма специфическими. Являясь изначально родиной доримского кельтиберского племени Ilergertes, он никогда не был частью Страны Басков и никогда не подвергался ни существенному наплыву мавританского элемента, ни сильному влиянию франков, очевидному в Каталонии. В совокупности лингвистических групп полуострова его исконный язык отличался от других. Но самое главное, Арагон был маленьким и бедным. Он не мог собирать большие армии, как Кастилия, и, хотя его население было в значительной степени свободно от феодальных зависимостей, он не обладал ни торговым потенциалом Каталонии, ни ее логистическими преимуществами в смысле контактов с внешним миром. Следовательно, он мог расширить круг своих клиентов и партнеров, только предоставив им широкие права автономии. В противовес традициям Кастилии, Арагон выступал за уважение к местным законам и избегал централизованной власти.

Особое место в эволюции политических традиций Арагона занимает маленькая область Собрарбе – одна из трех составных частей первого королевства Арагон. Согласно легенде, которая на протяжении веков принималась как исторический факт, правители должны были давать клятву, представлявшую собой формальный договор со своими подданными. «Мы, имеющие такую же ценность, как и ты, – говорили им, – примем тебя своим королем, если ты будешь соблюдать наши законы». Поклявшись, король также давал обязательство подтвердить назначение выборного чиновника под названием «юстиция», который являлся хранителем этих законов. Современные исследования показали, что «клятва Собрарбе» была изобретением гораздо более поздних времен, тем не менее многие комментаторы считают, что она отражает суть древней традиции.

Арагон сыграл существенную роль в Reconquista. Он вел коварную игру переменчивых союзов, в ходе которой то объединялся с Кастилией, чтобы оказывать давление на мавров, то с маврами, чтобы сдерживать кастильцев. Беспричинное насилие было обычным явлением. Первый сезон кампании короля Санчо Рамиреса начался в 1064 году с участия в знаменитом международном походе против мусульман, удерживавших город Барбастро. Получив благословение папы, арагонские и каталонские войска совместно с армией рыцарей из Аквитании, Бургундии и Калабрии предприняли осаду и уничтожили защитников города. Распространился слух, что погибло 50 000 душ. Но победа оказалась недолгой. Крестоносцы, груженные добычей, рабами и женщинами, отошли назад, оставив позади лишь небольшой гарнизон. В результате на следующий год Барбастро был отбит мусульманской колонной, пришедшей на выручку из Лериды, и христианский гарнизон постигла та же участь, что и его мусульманского предшественника.

Первая осада Барбастро дает редкую возможность увидеть реалии жизни на христианско-мусульманской границе, благодаря рассказу мавританского автора Ибн Бассама, который, в свою очередь, был знаком с рассказом еврея, посланного в город, чтобы выкупить видных горожан:

«Когда французские крестоносцы в 1064 году захватили Барбастро… каждый из главных рыцарей получил дом со всем, что в нем было: женщинами, детьми и мебелью… [Еврей] нашел крестоносца в мавританском платье, сидящим на диване в окружении мусульманских девушек; он… женился на дочери бывшего владельца и надеялся, что она принесет ему потомство. „Ее мусульманские предки делали такое с нашими женщинами, когда они завладели этой страной. Теперь мы делаем то же самое…“ Затем он повернулся к девушке и сказал на ломаном арабском: „Возьми свою лютню и спой несколько песен для этого господина“. Еврей добавляет: „Мне было приятно видеть, что граф проявляет такой энтузиазм, будто понимает слова, в то же время продолжая пить вино“».

Культурные последствия таких встреч не могли пройти даром. Не случайно одним из лидеров «крестового похода на Барбастро» был Гийом VIII, герцог Аквитании и граф Пуату, отец первого из трубадуров.

Таким был мир кастильского рыцаря из Вивара Родриго Диаса (ок. 1040–1099), который в молодые годы получил прозвище El Campeador (Ратоборец), когда убил на поединке[58] наваррского рыцаря. В 1070-х годах его отправили из Севильи собирать дань. Однако затем он был обвинен[59], что украл часть королевской казны, и изгнан. С тех пор он стал вольным рыцарем, служившим разным правителям, как христианским, так и мусульманским. Родриго поддерживал тесные отношения с Педро I Арагонским и выдал свою дочь замуж за его сына и наследника. Одним из его работодателей был эмир Сарагосы Муктадир, и именно от мусульман он получил прозвище Сид (Командир). Его последним подвигом стали осада и взятие Веленсии[60], имевшие большое символическое значение в ходе Reconquista.

Сид из романов и легенд, самый выдающийся литературный герой Испании, изображается на протяжении веков как рыцарь совершенной добродетели, не всегда похожий на настоящего Родриго Диаса. Первые истории, написанные на ломаной латыни, начали распространяться вскоре после его смерти, в то время как эпическая поэма «El Cantar de mío Cid» датируется концом XII века:

Из глаз его хлынули слезы,

Когда он повернул голову и смотрел на них…

Готовы к путешествию, отпустили поводья.

При выезде из Вивара пролетела ворона справа,

При въезде в Бургос пролетела она слева.

Пожал мой Сид плечами и покачал головой:

«Ободрись, Альвар Фаньес: нас выгнали с этой земли!»

После набега на Арагон Диас однажды забрел дальше на восток во владения графа Барселоны Раймунда, Рамона Беренгера I.

«Слухи достигли ушей графа Барселоны, что Сид Руй Диас разоряет деревни, и граф страшно разгневался… Граф был человеком опрометчивым и глупым и без должного раздумья сказал: „Сид, Родриго из Вивара, причинил мне много зла… Теперь он опустошает земли, находящиеся под моей защитой. Я никогда… не проявлял к нему враждебности, но, поскольку он явился ко мне, я потребую удовлетворения“.

Много мавров и христиан… отправились на поиски могущественного Руя Диаса из Вивара. Они ходили три дня и две ночи и наткнулись на Сида в сосновом лесу Тевара. Сид, дон Родриго с большой добычей спустился с гор в долину, где получил послание графа Рамона… [Он] отправил ответное послание со словами: „Скажите графу, чтобы он не обижался. Я ничего не уношу из принадлежащего ему…“ Граф ответил: „Нет! Он заплатит за прошлые и настоящие обиды здесь и сейчас“.

„Рыцари, – сказал Сид, – готовьтесь быстро взяться за оружие. У графа Рамона… огромное войско мавров и христиан, и он полон решимости сражаться… Подтяните подпруги и наденьте доспехи. Рамон Беренгер увидит, какого человека он встретил сегодня в сосновом лесу Тевара…“

Все были… одеты в доспехи и сидели на своих лошадях. Они наблюдали… как франки скакали вниз с холма… [Затем] Сид, удачливый в битве, приказал атаковать. Его люди были рады подчиниться и использовали свои копья с пользой, поразив одних и опрокинув других. Сид выиграл битву и взял графа Рамона в плен.

Был приготовлен большой пир… но граф Рамон не выказывал никакого удовольствия от него. Они принесли блюда и поставили их перед ним, но он… презрел все, что они предлагали. „Я не съем ни куска, – сказал он, – за все богатства Испании. Я лучше умру, раз такие плохо обутые парни победили меня в битве“.

На это Сид ответил: „Ешьте этот хлеб, граф, и пейте это вино. Если вы сделаете, как я говорю, то будете свободны. Если нет, то никогда больше не увидите христианский мир“».

Сид сдержал свое слово, но не отдал добычу. Графу сохранили жизнь, и он вернулся домой зализывать раны. Должно быть, он понял, что будущее теперь зависит не только от борьбы с маврами, но и от соперничества Барселоны, Кастилии, Наварры и Арагона.

Если Кастилия всем сердцем приняла Сида, то Арагон официально признал своим покровителем святого Георгия. Это произошло за три столетия до того, как то же самое сделали короли Англии. Королевский штандарт Арагона изображал красный крест святого Георгия на белом поле, иногда с головой черного коронованного мавра в каждой из четырех четвертей. Культ святого Георгия великомученика, армянина, с IV века был широко распространен среди крестоносцев и связан с желанием Арагона стать папским протекторатом. Урбан II, папа времен Первого крестового похода, в 1089 году должным образом принял Арагон в Свободную Римскую церквь, а годом позже сделал это с Барселоной.

Еще одна веха была достигнута в 1118 году. Благодаря войнам Сида эмират Сарагоса ослабел, а арагонские силы осмелели настолько, чтобы захватить его. С тех пор они господствовали в центральной долине Эбро. При Альфонсо I Воителе Сарагоса стала резиденцией правительства Арагона, ее собор – резиденцией архиепископа и местом королевских коронаций, а на ее улицах появились элегантные аристократические дворцы. Мавританское войско вошло составной частью в армию королевства, а великолепный замок эмиров Альхаферия стал резиденцией христианских королей. Арагон перестал быть отдаленным захолустьем. Но самое главное, его претензии на королевский статус, подтвержденные папой, теперь были общепризнанными.

Еще до смерти Альфонсо I в 1134 году в королевстве началась династическая паника, счастливый исход которой едва ли можно было предвидеть. Альфонсо, хотя и был самым что ни на есть победоносным воином, оказался крайне неумелым политиком и создателем династии. Ранняя смерть племянника, в результате которой он сам взошел на престол, не убедила его в необходимости произвести на свет наследника, а его запоздалый брак с регентшей Кастилии Урракой Леонской не принес ожидаемых результатов.

В результате в 1137 году годовалая королева Петронилла Арагонская (Peyronella по-арагонски и Peronela по-каталански) была помолвлена в Сарагосе с 24-летним Рамоном Беренгером IV Барселонским. Девушка осталась королевой, а ее муж принял титул принца Арагона. Еще одно соглашение оговаривало, что и Арагон, и Барселона сохранят свои собственные институты, обычаи и титулы и что в случае преждевременной смерти одного из обрученных оба государства перейдут к оставшемуся. Последняя предосторожность оказалась ненужной. Через четырнадцать лет королева и принц-граф поженились, и в их браке родилось пятеро детей. Из практических соображений муж правил и в Арагоне, и в Барселоне и при этом успешно отстранился от дел в Кастилии, где его сестра Беренгуэла стала теперь «императрицей». Старший сын Рамона и Петрониллы, также Рамон Беренгер, был назначен их сонаследником. Овдовев в 1162 году, Петронилла отказалась от всех своих прав в пользу сына. После четвертьвековой задержки помолвка 1137 года наконец принесла свои плоды в полной мере: свадьба двух людей привела к союзу двух государств.

Со своей стороны Рамон Беренгер, взойдя на престол, отказался от своего каталонского имени и в память об Альфонсо I Воителе принял титул Альфонсо II Арагонский и I Барселонский. С тех пор длинная череда монархов наследовала двойные титулы – королей Арагона и графов Барселоны в Каталонии. Монархисты и историки, отдающие дань уважения монархии, называют их королями-графами, каталонцы и каталанофилы – графами-королями.

Объединение королевства и графства имело далеко идущие последствия, создав обширную территориальную основу, которая сочетала в себе безопасную горную твердыню с морской береговой линией, обладавшей огромным военноморским и торговым потенциалом. Она была в равной степени богата и непобедима. Наряду с недавно возникшей Португалией Арагон-Барселона представлял собой серьезный противовес Кастилии. Не случайно старшая дочь принца Рамона и королевы Петрониллы должна была стать женой второго короля Португалии Санчо по прозвищу Популятор (пр. 1185–1211 гг.). Вместе с тем в некотором отношении королевство и графство оставались друг для друга неудобными партнерами. Каждое сохраняло свои законы, свой парламент, Cortes, и свой язык. Арагонский язык не слишком сильно отличался от кастильского, а каталанский был более близок к окситанскому языку Лангедока. Барселона, основанная в III веке до н. э. братом Ганнибала и освобожденная от мавров Карлом Великим, была гораздо более почитаемой, чем Сарагоса. Дом Беренгера, являвшийся преемником линии из двадцати четырех графов Барселоны с начала IX века, был, несомненно, старше дома Рамиро, а его территориальные владения – намного более обширными. На протяжении поколений со времен первого графа Бера Вильгельма Тулузского (пр. 801–820 гг.), сына вассала Карла Великого, эти владения то расширялись, то уменьшались. Но, прочно закрепившись в самых восточных графствах бывшей Marca Hispanica и особенно в приморских районах Эмпорда (Ампуриеса), Аусона, Жирона и Барселона, они образовывали сплошной участок земли, охватывающий оба фланга Пиренеев. Иными словами, каталонская часть объединенного королевства была старше, больше и богаче. Пессимисты, наверное, предсказывали, что эти две части никогда полностью не сольются, оптимисты же надеялись, что одна будет дополнять другую. Правы оказались и те и другие.

На европейской сцене эта «составная монархия» появилась примерно в то же время, что и трубадуры с их культом «куртуазной любви». Арагон-Каталония соседствовал со странами, где процветали трубадуры, включая Аквитанию, Лангедок и Прованс. Первое произведение литературной критики на романском языке «Razos de trobar»[61] приписывают подданному короля-графа Рамону Видаль де Бесалу (ок. 1196–1252). (Его защита окситанского языка в Лиможе побудила Данте Алигьери написать De Vulgari Eloquentia, чтобы защитить заслуги Тосканы в Италии.) Предшественниками Рамона Видаля были Гийом де Пуатье (1071–1126), Понс де ла Гуардия (1154–1188) и Угет де Матаплана (1173–1213). Арнаут Каталонский (ок. 1219–1253), Аманье де Сескар, известный как il dieu d'amor[62] (1275–1295), Жофре де Фуаша (ум. 1300) и другие пришли позднее. Жофре был францисканским монахом из Эмпорды, отправленным своим орденом на Сицилию. Его трактат Vers e regles de trobar[63], где приведены примеры творчества других певцов, стал образцом для подражания:

Послушайте прекрасную песню,

Она испанского происхождения;

Это не греческие слова.

Даже не сарацинский язык.

Все баски и арагонцы

Слышали ее от гасконцев,

Они знают, что это за песни.

«Искусство трубадуров является отправной точкой современной европейской литературы, – писал много лет назад британский медиевист. – И если мы хотим найти тот таинственный элемент, который является квинтэссенцией средневекового духа, нам не придумать ничего лучше, чем последовать примеру романтиков и искать его в эпохе и стране трубадуров».

На начальном этапе Reconquista военные функции владельцев замков имели первостепенное значение. Они способствовали росту могущества земельной аристократии, основой которого был труд закрепощенного крестьянства. Несколько десятков таких rics homens собрали небольшие частные «государства», утвердившись сначала как графы, а в итоге – как герцоги. Среди них были Монткадас, Колома в Керальте и графы Кардона, Урхель, Эмпуриес и Пальярс-Собира, состояния которых достигли апогея в XIV веке. Примером этого процесса является происхождение клана Монткадас. Монткада, или Монкада, – это небольшой замок/деревня, располагавшийся в семи милях от Барселоны, недалеко от аббатства Святого Кугат-дес-Вальес. В начале XII века его наследница вышла замуж за неизвестного рыцаря по имени Гильем Рамон (1090–1173), который стал великим сенешалем окружного суда. Их потомство процветало, получив в дар земли в южном районе Новой Каталонии. В следующем поколении они владели примерно двадцатью – тридцатью замками и поместьями, одни из которых располагались вокруг Тортосы, другие – в епархии

Формы государственного устройства были передовыми для своего времени. Тенденции использования консультативного механизма и принципа делегирования можно проследить начиная с XI века, в ассамблеях pau i treva («мира и перемирия») с участием знати. Первый каталонский правовой кодекс «Usatges de Barcelona» (1068 г.) был основан на решениях этих собраний. Однако многие авторы считают, что истинной отправной точкой долгой парламентской традиции стало совместное заседание каталонской и арагонской знати, созванное королем-графом в Лериде в 1216 году. С тех пор парламенты появились во всех землях короны. В Арагоне заседания Cortes, состоявшиеся в Уэске в 1247 году, привели к формированию Fueros[64] d'Aragon, известного как «Кодекс Уэски». В 1283 году состоявшаяся в Барселоне сессия ассамблеи Каталонии приняла три «конституции» – три основных закона, один из которых сделал ежегодные сессии ассамблеи обязательными. Каталонский парламент – Corts catalanes – состоял из трех ветвей, braços, представлявших церковь, дворянство и граждан королевских городов. Его основная функция была законодательная. С согласия короля-графа парламент мог принимать написанные парламентом же законы (capitols de cort) при условии, что этот парламент, в свою очередь, одобрит законы, инициированные королем-графом. Со временем этот парламент послужил образцом для заморских территорий.

Благодаря своим далеко идущим полномочиям в рамках этих соглашений дворянство обрело прочное чувство солидарности и равенства со своими правителями. В период между 1287 и 1348 годами оно даже разработало теорию права на вооруженное сопротивление деспотичным монархам. Педро IV позже заметил: «Разделить дворян Арагона так же трудно, как объединить дворян Кастилии».

Еще до объединения графы Барселоны планировали расширить свою власть за пределы Иберии. Первым шагом в этом направлении стало приобретение Прованса, вторым, пять лет спустя, – присоединение по завещанию Серданьи (Сердань) и Бесалу.

С 1032 года Прованс являлся маркграфством Священной Римской империи в имперском королевстве Бургундия (см. выше). В начале XII века с папской помощью был заключен брак между Рамоном Беренгером I, графом Барселоны, и Дус, или Дульсе, де Прованс, наследницы маркграфства. Таким образом, в 1112 году Прованс перешел под власть Барселоны, продлившуюся 134 года. Когда в 1246 году мужская линия прервалась, брак Беатрисы Провансальской и Карла Анжуйского переместил его на французскую орбиту анжуйцев, что стало одним из элементов разногласия арагонцев с анжуйцами.

Свадьба, которую отпраздновали 3 февраля 1112 года в Арле, является примером сложных перипетий средневековой брачной политики. Невеста, Дус, будучи единственным ребенком своей матери, унаследовала от нее Прованс. Но кроме этого, она унаследовала земли своего покойного отца Жильбера де Жеводана, виконта Мийо. Это означало, что ее муж-каталонец завладел и Жеводаном (расположен в глуши нынешнего департамента Лозер), и Мийо (где сейчас находится впечатляющий виадук на автостраде номер 9). Обеспокоенный епископ Менде обратился к королю Франции с просьбой, чтобы тот не пустил каталонцев. Это позволило французам заявить о своих претензиях на часть Лангедока. В результате в 1225 году Арагон продал французам и Жеводан, и Мийо. Но это был еще не конец. Жильбер Жеводанский, помимо этого, обладал правами на район на границе Оверни и Руэрга, французское название которого – Le Carlat, а каталонское – Carlades (сейчас входит в департамент Канталь). Таким образом, каталонский зять Жильбера забрал также и Карлат и передал его своим наследникам и преемникам. В 1167 году Карлат был передан в феод графам Родеза, которые платили феодальные подати Барселоне (Перпиньяну) в течение 360 лет.

Тем временем сага продолжалась. У Рамона Беренгера I и Дус де Прованс родилась дочь, Беренгуэла Барселонская (1116–1149), названная так в честь своего отца. Когда она выросла, то, как и ее мать, стала завидной невестой и в 1128 году была выдана замуж за короля Кастилии Альфонсо VII. Так, прародители королевских домов как Кастилии, так и Арагона-Каталонии были прямыми потомками Дус де Прованс.

Серданья, напротив, после долгих лет независимого существования отошла Барселоне, причиной чему был не брак, а смерть. Ее центральную часть занимало высокое плато, на котором предстояло возникнуть единственному скромному городку Пучсерда. В эпоху посткаролингской раздробленности резиденцией ее графов являлся Риполь, располагавшийся к югу от Пиренейского хребта. Как и соседние Урхель и Россельо, он сбросил с себя владычество не только франков, но и всех своих местных соперников. Самый известный его граф, Gшfrё Е1 Pil6s (Гифре Волосатый, ум. 897 г.), искал защиты у папства и отличился тем, что основал род, от которого ведет свое происхождение дом Беренгеров в Барселоне. Более поздние графы Серданьи поглотили соседний район Бесалу, но в начале XII века остались без наследников, и в 1117 году последний из них завещал свои владения барселонским родственникам. И следующие 542 года Серданья и Бесалу занимали центральную часть природных бастионов Северной Каталонии.

До объединения флаг графства Барселона представлял собой четыре красных горизонтальных полосы на золотом поле.

После объединения он часто служил флагом всего государства. Королевский штандарт, напротив, демонстрировал коронованный щит с гербами Арагона и Каталонии. Надпись на нем гласила: «Dei Gratia Rex Aragonensis, Comes Barchinonensis et Marchio Provinciae» («Божьей милостью, король Арагона, граф Барселоны и маркиз Прованса»). У объединенного королевства поначалу не было девиза. Но с середины XIII века все чаще стала появляться надпись: «Corona aragonensis» («Арагонская корона»), и у современных историков есть все основания использовать ее.

Правящие династии обеспечивали связующие нити собственности и политического контроля, которые помогают объяснить сложную территориальную мозаику средневековой Европы. Они жили согласно общепринятым принципам собственности, правам наследования, правилам ведения войны и концепциям феодальной юрисдикции, основанной на землевладении и политическом порядке, управляемом сложной иерархией господ и вассалов. Они приобретали свои земли и титулы путем браков, по наследству, по завещаниям, с помощью покупки, завоевания и, иногда, пожертвования. И теряли их из-за смертей в семье, из-за неблагоприятных судебных решений, в результате продажи или по причине военных поражений. Они защищали их со своими рыцарскими дружинами с благословения почтительного духовенства и с помощью целого сонма адвокатов.

Как принято считать, династические агломерации Средневековья лучше всего можно понять по аналогии с международными корпорациями более поздних времен. В некотором смысле королевство-графство

Проблемой являлось соседство. Графство Барселона и королевство Валенсия, которые были присоединены к Арагону в XII и XIII веках соответственно, стали рассматриваться как составные элементы сердца короны, фундаментальные части «внутренней империи», которая отличалась от «внешней империи» за рубежом. Тем не менее при классификации обширных земель Арагона историки сталкиваются с реальной проблемой. В последнее время они стали часто говорить об Арагонской империи, или Арагоно-Каталонской империи. Аргументы схоластов, которые капризно жалуются, что Арагон не похож на древнюю Римскую империю или современную Британскую империю, бесполезны. Эти пусть и неисторические термины в действительности служат своей цели. Хотя Арагонская корона была династической по происхождению и децентрализованной по своей природе, она сформировала нечто большее, чем простое вместилище случайных владений. Она представляла собой долговременное политическое сообщество, которое связывали общая вассальная преданность, общие традиции, общие культурные пристрастия и крепкие экономические связи. То, как ее называть, имеет второстепенное значение. По мнению ученого, чей основной интерес сосредоточен на золотом веке всей Испании, это было «одно из самых внушительных государств средневековой Европы».

Наследники и преемники Альфонсо I и II по мужской линии насчитывали десять поколений. Все они могли гордиться своими арагонско-испанскими именами в дополнение к своим каталонским именам и были пронумерованы в соответствии с арагонскими и каталонскими правилами. Их прозвища были записаны в арагонской и каталонской формах:

На протяжении всего этого долгого времени королевские владения не переставали расширяться. Действительно, с начала XII и до конца XV века не было периода, когда «империя» Арагона не поглощала новые земли или не была занята их обустройством. За несколько десятилетий, последовавших за объединением, в ее состав вошло несколько ценных территорий. Ожидая женитьбы на королеве Петронилле, Рамон Беренгер Святой вел непрерывную борьбу с маврами и в 1148 году взял под контроль и Тортосу на юге, и Льеиду (Лериду) на северо-западе. Россельо попал в руки его сына, а Монпелье пал к ногам его внука.

Россельо сохранял независимость на пятьдесят лет дольше, чем Серданья. Но в 1172 году он был захвачен точно таким же образом. Он занимал территорию, имевшую большое стратегическое значение, так как контролировал не только самый легкий проход через Пиренеи по старой Виа Августа[65], но и поперечный торговый путь между Атлантикой и Средиземноморьем. Он владел ценным портом в Коллиуре (Collioure) и важной линией укрепленных замков, включая Perpinya (Перпиньян), обращенную к Лангедоку. В нем находились три древних comarcas, района: Эль-Конфлент с центром в Праде (Prades), расположенный в долине Тет, Валлеспир – в долине Тек и субальпийский район Капсир – в верховьях реки Од.

В течение пяти столетий пребывания Россельо в составе княжества Каталония он играл роль северо-восточного оплота арагоно-каталонского центра. Ему не раз приходилось держать оборону против Франции. Во время Альбигойского крестового похода против еретической секты катаров, который в начале XIII века привел французов в Лангедок, Россельо твердо противостоял устрашающей мощи Каркассона. Вместе с тем он был обычной точкой входа французских армий в Иберию. В одном печально известном случае его предал аббат, лично рассказавший французскому королю, как проникнуть через линию обороны:

«Четыре монаха, которые были из Тулузы и находились в монастыре недалеко от Аржелес, отправились к королю Франции, и один из них был аббатом. И он сказал королю Франции: „Господин, я и эти монахи – уроженцы твоей страны и по рождению твои подданные. Если тебе угодно, мы покажем, где вы можете пройти. Пусть один из твоих людей немедленно пойдет с тысячей вооруженных конных и множеством пеших людей… чтобы проложить дорогу. А впереди них могут пойти несколько тысяч пехотинцев… чтобы тем, кто прокладывает дороги, не пришлось прекращать свою работу. И так, господин, ты и все те, кто с тобой, сможете пройти“. И король Франции сказал: „Аббат, откуда ты это знаешь?“ – „Господин, – ответил тот, – потому что наши люди и наши монахи каждый день ходят в то место, чтобы добыть дрова и известь. И это место, господин, называется перевалом Манзана. Если ты спросишь у графа Фуа, который хорошо знает эту страну, то увидишь, что это так“. Король Франции сказал: „Мы полностью доверяем тебе, и сегодня вечером мы сделаем все, что нужно…“»

Это был не первый и, конечно, не последний раз, когда в Каталонии появлялись французские войска. Но они редко добивались успеха. В этом случае на обратном пути во Францию французский король умер в Перпиньяне.

Монпелье, близкий сосед Нима и Арля, находился на дальней стороне равнины Лангедока, в 80 милях от Россельо. Это был единственный крупный город Лангедока (Септимании), не имевший римского происхождения. Он вырос вокруг укрепленного холма, где жители укрывались от набегов сарацин. Благодаря своей близости к долине Роны и границе Священной Римской империи Монпелье динамично развивался как торговый центр и в этом отношении сохранял первенство до позднего Средневековья, когда его обошел Марсель. К середине XII века стали знамениты его школы права и медицины, а терпимость, проявленная по отношению к мусульманам, евреям и катарам, лишь способствовала укреплению его репутации.

Связь Монпелье с Арагонской короной возникла в 1204 году как результат женитьбы короля Педро II на местной наследнице Даме Марии де Монпелье. Город со всеми его богатствами составлял приданое невесты. Однако особое место в истории Арагона он занял в связи с тем, что стал местом рождения сына Марии, Хайме эль Конкистадора (Завоевателя). В 1208 году, когда его мать пребывала в своем родном городе, было объявлено о ее беременности:

«И знать Монпелье распорядилась, чтобы [никто] не покидал дворец: ни королева, ни они, ни их жены, ни присутствующие девицы, пока не пройдет девять месяцев… И так все вместе они с большой радостью оставались

Управление Монпелье было непростым делом. До 1204 года предшественники Дамы Марии делили юрисдикцию над городом с епископами Магелонна. Но когда епископы продали свою долю города королю Франции, арагонским чиновникам пришлось работать в тандеме с французскими чиновниками, и две разные судебные системы – одна арагонская, другая французская – действовали параллельно.

Таким образом, будучи свободным от прямого королевского контроля и, следовательно, от ограничительного законодательства, Монпелье мог быстро расти. Его население на рубеже веков насчитывало около 40 000 человек, он обладал процветающим шелковым производством и был перевалочным пунктом между морской и внутренней торговлей, в особенности специями, активно привлекая финансовое сообщество.

В его арагонский период в Монпелье перекочевали из Италии многие новаторские способы кредитования и ведения банковского дела. Существенная независимость Монпелье часто делала его приютом для беглецов. Беглые крепостные, должники, преступники, скрывающиеся от правосудия, и подозреваемые в ереси – все искали убежища в религиозных учреждениях города. Расследование подобных дел, проведенное королем Франции в 1338 году, оставило богатое собрание записей. Муниципальные суды не отличались снисходительностью, так что обычными приговорами были изгнание и казнь. Однажды четверо иностранцев, которых заставили признаться в нападении на доктора права и что оставили его умирать, были казнены за убийство прежде, чем их жертва пришла в себя.

В Монпелье существовала большая еврейская община, которая занималась в основном медициной, ростовщичеством и полемикой. Их медицинская и финансовая деятельность приносила пользу всем согражданам. Полемика в основном носила теологический характер и касалась их собратьев-евреев. Переписка между Аббой Мари из Монпелье и раввином Ибн Адретом из Барселоны раскрывает согласованную атаку на авторитет великого кастильского ученого Маймонида со стороны выдающегося талмудиста Соломона из Монпелье и его окружения.

Присутствие в Иберии Римской католической церкви восходит к временам Римской империи. Двое мучеников, например, пострадали от римских преследований – это святые Винсент Сарагосский и Винсент Диакон, оба урожденные Оска (Уэске). Несмотря на то что их почитание росло, в течение столетий мусульманского господства церковь понесла серьезные потери. Reconquista придала иберийскому католицизму как его глубокую духовность, так и его воинственность. В XII веке две архиепархии – Сарагоса в Арагоне и Таррагона в Каталонии – были вырваны из-под мусульманского контроля. Многие церкви, как, например, собор в Уэске, возникали в стенах «очищенных» мечетей.

Основополагающую роль в истории королевства-графства сыграл архиепископ Таррагоны святой Олегарий (Олегер Бонестри, ок. 1060–1137), который в 1127 году председательствовал в церковном совете Барселоны, вел переговоры о браке своего графа с королевой Петрониллой, а затем консолидировал церковные структуры в епархиях Лериды, Жироны, Урхеля, Вика, Тортосы и Сольсоны. Позднее передача епископства Валенсии под управление Таррагоны нанесла глубокое оскорбление кастильскому архиепископу Толедо, претендовавшему на верховенство на всех отвоеванных землях.

Арагон-Каталония косвенно пострадал от войны церкви против катарской ереси в соседнем Лангедоке. В 1232 году этот конфликт вдохновил создание трибунала инквизиции, и это способствовало возникновению военизированных орденов крестоносцев и таких организаций, как Орден выкупа христианских пленников. Тем не менее многие из ведущих священнослужителей королевства-графства делали акцент на невоенных аспектах веры. Святой Раймонд де Пеньяфорт (ок. 1175–1275), родившийся в Вильяфранке, помимо того, что был исповедником Хайме I, являлся выдающимся юристом своего времени. Святой Арнау де Гурб, с 1252 по 1284 год епископ Барселоны, способствовал диалогу с евреями и мусульманами. До погрома евреев в Валенсии в 1391 году не было никаких серьезных случаев кровопролития по религиозным причинам. В более поздние периоды церковь Арагона-Каталонии произвела на свет многих выдающихся прелатов. Одним из них был кардинал Беренгер де Англесола (ум. 1408 г.), папский легат и некоторое время епископ Уэски. Другим – доминиканец, епископ Эльны кардинал Хуан де Касанова (1387–1436). Родившийся в Барселоне и похороненный во Флоренции, он являлся духовником короля и патроном Псалтыря и Часослова короля Альфонсо.

Как и во всех средневековых королевствах, коронация монарха являлась актом высшего смысла, скрепляющим партнерство церкви и государства. Церемонии, традиционно проводившиеся в кафедральном соборе Сарагосы, предоставляли зрителям неопровержимые доказательства божественного призвания монархии:

«Это правда, что во время вечерни в Страстную пятницу [1328 г.] господин наш король [Альфонсо Эль Бениньо] послал сказать всем, что в канун Пасхи все должны снять траур, который они носили по господину нашему королю, его отцу, и что каждый мужчина должен подстричь бороду и начать пир…

И вот в субботу утром, во время Аллилуйи и когда звонили колокола, каждый мужчина был одет так, как повелел господин наш король…

И когда колокола трезвонили, господин наш король вышел из Альхаферии, чтобы направиться в церковь Сан-Сальвадора… Сначала прибыла верхом [процессия рыцарей, несущих церемониальные мечи], а после меча господина нашего короля прибыли две кареты господина нашего короля с двумя [зажженными] восковыми свечами; в каждой восковой свече было более десяти центнеров воска…

А за двумя восковыми свечами ехал господин наш король на своем коне в самой красивой сбруе, когда-либо сделанной руками мастеров, и перед ним несли меч».

Бдение продолжалось всю ночь и сопровождалось двумя святыми мессами:

«И когда они были закончены, господин наш король поцеловал крест меча и препоясал его на себе, а затем, вытащив его из ножен, трижды взмахнул им. И в первый раз он бросил вызов всем врагам Святой католической веры; во второй раз он обязался защищать сирот, подопечных и вдов; а в третий раз он обещал соблюдать справедливость всю свою жизнь… И господин архиепископ помазал ему миром плечо и правую руку…

И… господин наш король сам взял корону с алтаря и возложил ее себе на голову… И… упомянутые господа архиепископы и епископы, и аббаты, и приоры, и с ними инфанты воскликнули

И когда… Евангелие было пропето, господин наш король снова, с низким поклоном предложил себя и свою священную корону Богу и преклонил колени очень смиренно. И… он подошел, чтобы сесть перед алтарем Сан-Сальвадора, на королевском троне, и послал за всеми дворянами… и посвятил их в рыцари».

Известно, что в нескольких частях Арагонской короны христианство и ислам сосуществовали. «Нигде контакт между двумя культурами не был ближе, чем в Лионском заливе», – писал Кристофер Доусон. Таким образом, графство Барселона «являлось своего рода мостом между двумя мирами». Однако модели этого сосуществования не были единообразными. На землях, недавно отвоеванных в ходе Reconquista, мавры все еще численно доминировали. В большинстве городов Арагона и Каталонии они жили на обособленных территориях, что, впрочем, не могло остановить ускорявшуюся языковую ассимиляцию. В сельской местности их часто оставляли под надзором тамплиеров. Евреи также жили отдельно, как того требовали их собственные талмудические правила, но при этом они играли важную роль в интеллектуальной, медицинской и коммерческой жизни. Правда, степень терпимости и угнетения почти невозможно оценить количественно. Известное исследование convivencia[66] мавров и христиан в Арагоне XIV века сообщает, что благоустроенные общины mudejar[67] переживали и хорошие, и плохие времена, и заключает: «В целом положение мусульман, как завидное, так и незавидное», не было обусловлено «справедливостью или несправедливостью христианских властей».

Аналогичные выводы применимы и к еврейской общине. До конца XV века, если не считать Польшу и Литву, королевство и подчиненные ему земли были одной из немногих частей Европы, где евреи процветали. Их положение стало особенно выигрышным во времена царствования Хайме Завоевателя. Королевский банкир Бенвенисте де Порта (ок. 1250–1270) выдавал ему ссуды под залог королевских налогов и, накопив долгов короны на сумму более 100 000 су, стал королевским откупщиком. Моисей бен Нахман Геронди (известный как Нахманид, 1194–1270) был известным каталонским раввином и философом из Жироны. Он играл ведущую роль в полемике как среди евреев, так и между евреями и христианами. В 1230-х годах он выступил посредником в конфликте Соломона из Монпелье и Маймонида, а в 1263 году принял участие в жарком барселонском диспуте с новообращенным Павлом Христианином. Комментарии Нахманида к Торе, которые предлагали альтернативные интерпретации спорных библейских отрывков, оказали важное и долговременное влияние на развитие еврейской мысли. Изгнанный из-за махинаций своих противников доминиканцев, он основал в Иерусалиме синагогу, сохранившуюся до наших дней.

В Средние века значительную часть путешественников составляли паломники. А посмотреть было на что. Главной целью паломничества, куда стекались тысячи людей, являлось бенедиктинское аббатство Монтсеррат, расположенное на холмах за Барселоной. Там можно было увидеть загадочную Verge negra – черную Мадонну La Morenta, покровительницу Каталонии. Аббатство Риполь около Жироны славилось гробницей графа Вильфреда Волосатого, а также своей библиотекой и сообществом ученых монахов, которые изучали арабские рукописи, передавали потомкам древние знания и составляли хроники графов Барселоны. Короли-графы оказывали активное покровительство цистерцианскому аббатству Поблет в районе Таррагоны. Его королевский пантеон, увенчанный великолепным готическим восьмиугольником, хранил гробницы почти всех монархов.

Все города Арагона и Каталонии могли похвастаться величественными кафедральными соборами, а сельская местность была буквально усеяна огромными замками, демонстрировавшими гордость победоносных reconquistadores. В период расцвета строительства замков Арагон и Каталония представляли собой крепостные валы христианского мира, и по мере его продвижения вперед непрерывно менявшаяся граница с маврами требовала возведения все новых замков-крепостей. Некоторые из крепостей, такие как Лоарре в Уэске, или мощная Альхаферия в Сарагосе, являлись королевскими твердынями. Другие, такие как Кардона, Ператальяда или Альканьис в Теруэле, были построены знатными воинами-феодалами. Все они должны были подчеркнуть средневековую истину, что вера идет рука об руку с мечом. Помимо замков и крепостей арагонскую корону украшали семь университетов в городах Монпелье, Перпиньян, Барселона, Валенсия, Катания, а позднее в Палермо и Неаполе.

Многие паломники проезжали через Арагон или Каталонию по пути к гробнице святого Иакова в Сантьяго-де-Компостела. Одной из остановок на «дороге ракушек» был монастырь Сан-Хуан-де-ла-Пенья недалеко от Хаки. Построенный в XI веке на дне ущелья под нависающей скалой, монастырь стал пристанищем для монахов-хронистов Арагона и местом его первого королевского пантеона. Его гробницы и тогда, и до сих пор, несомненно, являются вызовом знанию истории для тех, кто туда приходит. Одна из надписей гласит: «HIC REQUIESCIT FAMULUS DEI GARCIAS XIMENEZ PRIMUS REX ARAGONUM, QUI AMPLIAVIT ECCLESIAM SANCTI IOHANIS IBIQUE VITA DEFUNCTUS SEPELITUR»[68]. Она, вероятно, относится к «первому королю Арагона», полулегендарному Гарсии Хименесу, правившему в Собрарбе в VIII веке под властью Наварры задолго до времен Рамиро. Другая надпись более понятна: «HIC REQUIESCIT EXIMINA, MULIER RODERICI CID»[69].

Долгое правление короля Хайме I позволило ему и расширить, и укрепить все еще достаточно уязвимое государство. Родившись в Монпелье во время Альбигойского крестового похода, он, по-видимому, какое-то время провел при дворе предводителя крестоносцев Симоне де Монфоре. Однако из-за неудачного объединения королевства-графства с королевством Наварра его правление началось плохо, и прошло несколько лет, прежде чем королевская власть смогла по-настоящему утвердиться. Затем, в конце 1220-х годов, Хайме отстранился от внутренних проблем, отправившись в заморские странствия. В 1229 году он вторгся на контролируемые маврами Балеарские острова и объявил себя королем Майорки. Три года спустя он ступил на когда-то истоптанную Сидом землю Валенсии. В 1258 году, после двух десятилетий вооруженной борьбы, он подписал с королем Франции Корбейский договор, добившись взаимного признания новых границ и всех прав суверена.

В более позднем возрасте Хайме составил знаменитую каталонскую «Llibre dels Fets» («Книгу деяний»), автобиографическую хронику о своей жизни и своем времени. Рукопись, которая сейчас находится в Национальной библиотеке Барселоны, написана на языке, похожем на окситанский. Хайме щедро одарил своих десятерых законных и многочисленных незаконных детей. Его завещание, составленное в 1262 году, предусматривало раздел его владений между двумя старшими сыновьями. Один из них должен был унаследовать Арагон, Каталонию и Валенсию. Другой, вместе с титулом короля Майорки, – Балеарские острова, Россельо, Серданью и Монпелье.

Королевства Хайме I представляли собой калейдоскоп языков, религий и культур. Религиозный спектр простирался от ультраревностного католицизма до иудаизма и ислама. Культура больших городов была совершенно не похожа на жизнь пиренейских пастушеских общин, и ничто не могло сравниться с тем впечатлением, которое производил динамизм средневековой Барселоны. В Старом городе, выходящем в порт, доминировали кафедральный собор – seu de Santa Eulalia

Любой, кто видел Барселону, понял бы, что растущая военно-морская мощь подкрепляла и растущее богатство и силу государства. Drassanes[71] в порту Барселоны были лишь видимой частью расширяющейся сети. Политику создания постоянного королевского флота приписывают отцу Хайме Завоевателя, Педро II, который мечтал о regne dins el mar – «царстве на море». Но это требовало долгосрочных обязательств и огромных ресурсов в деньгах, людях и материалах. Главными военными кораблями были выбраны морские га леры, приводимые в движение комбинацией парусов и весел, – последняя версия древнегреческих бирем и трирем. Когда в ход шли весла, эти галеры могли демонстрировать сокрушительный рывок скорости. Самые большие из них приводились в движение ста или даже ста пятидесяти веслами, каждое из которых приводилось в движение силой двух или трех гребцов. Все судна были оснащены тараном, установленным на носу, арсеналом катапульт для атаки и ротой арбалетчиков для самообороны.

Морские сражения были регулярным явлением. Одно из них особенно ярко запечатлелось в памяти известного хрониста:

«И когда галеры Эн Конрадо Лансы увидели приближающиеся десять галер, они покинули место. И сарацины, увидев их, закричали на своем сарацинском языке „Аур, Аур!“ и напали с большой силой. И галеры Эн Конрадо Лансы образовали круг, и все четыре собрались вместе и держали совет. И Эн Конрадо Ланса сказал им: „Вы, мои воины, знаете, что милость Божия с господином нашим королем Арагона, и вы знаете, сколько побед он одержал над сарацинами… Поэтому я молю вас всех, чтобы вы помнили силу Бога и нашей Госпожи Святой Марии, и Святую Католическую Веру, и честь господина нашего короля и города Валенсии и всего королевства; и что, связанные вместе как мы есть, мы решительно атакуем и что в этот день мы сделаем так много, что о нас будут говорить вечно“.

И все начали кричать: „Давайте атакуем их! Давайте атакуем их! Они все будут нашими!“… И с этим он приказал трубить в трубы и бить [в барабаны], и с громкими криками они начали яростную атаку. И четыре галеры, прекрасно и без всякого шума, пошли в атаку среди десяти галер, и там битва была самой жестокой, и она длилась с утра до часа вечерни, и никто не осмеливался есть или пить.

Но Господь наш истинный Бог и Его благословенная Мать, от которой исходят все милости и удача господина нашего короля Арагона, дали победу нашим людям таким образом, что все галеры были разбиты, а люди убиты или взяты в плен… [И так] с большой честью и триумфом они вернулись в Валенсию с галерами, которые они привели туда, и со множеством сарацинских пленников, которые прятались под палубой, от которых они получили большую выгоду».

В глазах летописца для сарацин, очевидно, было грехом держать христианских рабов, но для христиан порабощать сарацин – нет.

Балеарские острова – во времена Римской империи Гимнесии – были описаны как «стратегический императив» для Арагона. Находясь примерно в 100 милях от побережья Каталонии, они контролировали прибрежную торговлю, подходы к Гибралтарскому проливу и переправу в Северную Африку. Они предоставляли как трамплины для мелкого судоходства, так и большие гавани, которые могли служить военно-морскими базами. Тем не менее после объединения Каталонии и Арагона они еще долгое время оставались в руках мавров. Для каталонских моряков эта крепость неверных, должно быть, ощущалась как заноза в христианской плоти. В сознании короля Хайме она представляла собой самую неотложную из проблем.

Завоевания Хайме I, которые начались в 1229 году, поглотили огромные логистические ресурсы. Первоначальная атака на Майорку («Большой остров») была предпринята флотом галер, буксировавших вооруженные транспорты для перевозки войск, носы которых открывались, как у десантных судов на пляжах Нормандии, для выпуска вала наступающей пехоты. Сам король так описал операции в Ллибре-дель-Фетс:

«Одна часть флота была развернута в Камбрильсе, но большая часть, в которой были мы, находилась в порту Салона и на пляже, а остальная – в Таррагоне… У нас было 25 крупных кораблей, 18 тарид, 12 галер и 100 буз и галиотов…

Корабль Бове, на котором плыл Вильям из Монкады, должен был выступать в качестве проводника и нести фонарь для освещения, в то время как корабль Карро был арьергардом… Я был на галере Монпелье в тылу.

Мы отплыли в среду утром из Салона с береговым бризом… Это было чудесное зрелище… Все море казалось белым от парусов.

Настал час вечерни. И около первой стражи мы настигли корабль Вильяма из Монкады… и мы подняли фонарь и приветствовали их… Команда ответила, что это был корабль короля и что мы были желанны сто тысяч раз… И, плывя ночью и во главе флота, мы не спускали паруса и не меняли курс, но позволили галере бежать так быстро, как она могла… Была прекрасная луна и бриз с юго-запада, и мы сказали, что можем идти в Польенсу…»

Проигнорировав плохой прогноз погоды и пережив шквал, во время которого король молился Деве Марии, он благополучно высадился. Войска тоже высадились без сопротивления. Затем они увидели, что они не одни:

«Сарацины выстроились перед ними примерно с пятью тысячами пехотинцев и двумястами всадников. И Рамон из Монкады пришел и сказал, что пойдет осмотреть их, [добавив]: „Пусть никто не идет со мной“. И когда он приблизился к ним, то выкрикнул: „Давайте атаковать, ибо они ничто!“ И [Монкада] был первым, кто атаковал. И когда христиане подошли к

Так закончилось путешествие на Майорку и первое сражение. Вечером епископ Барселоны произнес проповедь: «Бароны… запомните. Те, кто погибнет, выполняя эту задачу, сделают это во имя Господа нашего и обретут рай, где их ждет вечная слава. А тех, кто выживет, ждет известность и почести на всю оставшуюся жизнь и хороший конец, когда придет смерть…»

Монкада осадил главный город Медина, и после его капитуляции правители из династии Альмохадов сдались с условием, что победители пощадят население. Отныне гавань Медины, переименованная в Сьютат-де-Майорка (ныне Пальма), могла выступать партнером Барселоны и оберегать все прилегающие воды от враждебного судоходства.

В 1231 году с помощью хитрости была захвачена Менорка («Малый остров»). Чтобы создать иллюзию очень большого военного лагеря, на скалах Кап-де-Форментор на Майорке развели огромные костры. Менорка сдалась без боя, купив себе обещанием ежегодной дани выживание в качестве вассального исламского государства. Острова-близнецы Эвисса (ныне Ибица) и Форментера были захвачены в 1235 году частным крестовым походом архиепископа Таррагоны. Согласно местной легенде, брат правящего шейха поссорился с ним из-за женщины в гареме и рассказал осаждавшим каталонцам о секретном туннеле. Впоследствии арабские мечети были снесены, а на их месте построили католические церкви.

Теперь в центре внимания короля оказалась Валенсия – древний порт, римское поселение и центр мавританской тайфы[72] Балансийа. Ее завоевание началось немного позже, чем завоевание Балеарских островов, и сухопутные сражения продолжались вплоть до 1304 года. В течение трех поколений арагонские войска практически постоянно использовались в одновременных кампаниях на Балеарских островах и на побережье Валенсии.

Завоевание Валенсии традиционно рассматривается как вклад Арагона в религиозный крестовый поход против мавров. Однако можно выделить и другие мотивы. Сражаясь с маврами, арагонцы одновременно давали отпор кастильцам, которые еще раньше положили глаз на этот регион. Кроме того, завоевание новых земель давало королю Хайме I возможность укрепить власть короны против непокорных дворян. Рациональное и умелое управление колонизацией позволяли ему создавать новые поместья и новые источники дохода, к которым дворяне не имели доступа.

Кампания продвигалась скачками. Немалая часть боев носила оборонительный характер. На первом этапе, 1232–1233 годы, Арагон захватил районы Морелла, Бурриана и Пеньискола. В 1237–1238 годах Хайме I вошел в «город Сида» и официально создал королевство Валенсия. На третьем этапе, в 1243–1245 годах, арагонцы вошли в районы, на которые претендовали кастильцы, и им понадобилось установить демаркационную линию. Последний, четвертый этап начался только в 1296 году и продлился восемь лет. Согласно решению третейского суда, состоявшегося в 1304 году в Торрельяс, с внесенными позднее поправками к Валенсии отошел Аликанте, а к Кастилии – Мурсия.

Колонизация королевства Валенсия, исходя из того, как она отражена в последующих языковедческих примерах, проходила двумя путями. Король привел большие группы каталонских поселенцев в прибрежную полосу, тем самым определив, что будущий валенсийский язык будет диалектом каталонского. С другой стороны, во внутренних районах предприниматели знатного происхождения создавали частные владения, привозя поселенцев из Арагона. Их потомки до сих пор используют в своей речи обороты, близкие к арагонскому языку.

Перед завоевателями стояли два больших вопроса: первый – о судьбе мусульманских мавров, второй – о форме правления. Христианское население Валенсии значительно уступало мусульманскому в численности, и такое положение не могло измениться быстро. В то же время побежденные мусульмане были крайне необходимы для обработки земли на новых территориях. Следовательно, о тотальном изгнании не могло быть и речи. Вместо этого ислам терпели при условии политической лояльности местных лидеров. Таким образом, mudéjars Валенсии представляли собой устойчивый мусульманский анклав в христианской Иберии.

Организация власти в королевстве Валенсия не была скопирована ни с Арагона, ни с Каталонии. Королевская власть на постоянной основе была закреплена за короной Арагона, но Furs de Valencia, хартии Валенсии, явились результатом длительного процесса переговоров между короной и местной (христианской) общиной. В этих переговорах, которые продлились большую часть XIV века, выдающуюся роль сыграл муниципалитет города Валенсия. После того как были определены Furs, мощь и богатство Валенсии начали расти. Торговля шерстью обеспечивала сбыт многочисленным текстильным мастерским и стимулировала заморскую торговлю, которая сделала город достойным партнером (и конкурентом) Барселоны. Элегантная Lonja de la Seda, Шелковая биржа, которая сохранилась до наших дней, свидетельствует об обширных контактах порта, а Taula de canvis («стол обмена») действовал и как банк, и как фондовая биржа.

Одним из побочных результатов завоевания Валенсии стало укрепление власти Арагона над внутренней провинцией Теруэль, расположенной на прямой линии между Сарагосой и Валенсией. Ландшафт этой местности был крайне неблагоприятным. Путь колонистам преграждала цепочка каменистых гор, включая горы со странным названием Сьеррас-Универсалес. Зимы здесь отличались особенной суровостью. Даже сегодня дорог здесь мало, и они разбросаны далеко друг от друга. Удаленность Теруэля сделала его излюбленным убежищем иберийских евреев.

Однако слава средневекового Теруэля навсегда связана с историей о двух влюбленных – Диего и Изабелле, живших там в XIII веке. В приходской церкви до сих пор можно увидеть их гробницу (хотя Боккаччо сообщает почти идентичную историю, произошедшую во Флоренции). Семьи Марсийа и Сегура из Теруэля напоминают Монтекки и Капулетти из Вероны. Сегуры были богаты, Марсийа обеднели. Поэтому, когда Диего Марсийа попросил руки Изабеллы Сегуры, ее суровый отец сказал ему, что у него есть пять лет – и ни дня больше! – чтобы уехать и сколотить себе состояние.

Прошло пять лет, но Диего не вернулся. На следующий день после истечения срока Изабелле было приказано выйти замуж за пожилого рыцаря. Во время свадебного пира послышался шум. Диего прибыл, груженный богатствами и истосковавшийся по своей любимой. Он отсчитал ровно пять лет со дня своего отъезда, а не как Сегура, со дня, когда получил отказ. Той ночью Диего пробрался в свадебные покои Изабелы и попросил о поцелуе. «Besame, – умолял он, – que me muero» («Поцелуй меня, иначе я умру»). Изабелла, вспомнив свои обеты, отвернулась, и Диего упал замертво у ее ног. Поэтому за свадьбой последовали похороны. Изабелла наклонилась над гробом Диего, нежно поцеловала его в губы и сама упала замертво. Так amantes de Teruel, разлученные при жизни, соединились в смерти.

В ту же эпоху наследник королевства-графства, будущий Педро III Великий, женился на наследнице Сицилии Констанце ди Гогенштауфен. В 1262 году 14-летней невесте, прибывшей в Барселону с флотом галер, груженных драгоценностями, и в

Между тем за пятьдесят лет королевских войн переговорные позиции дворянства заметно укрепились. Традиционная каста воинов сражалась в битвах короля без возражений и была щедро вознаграждена дарами в виде земель и почестями. Однако в последние годы правления Хайме I воины увеличили свои требования. Они сформировали «Арагонскую унию» и призывали к подписанию хартии, которая обеспечила бы им права и привилегии, определила полномочия юстиции, гарантировала верховенство закона и ежегодные выборы парламента. Преемник Хайме I уступил их требованиям, подписав «Генеральную привилегию» (1283 г.), которую последующие короли были обязаны подтвердить. Этот документ справедливо называют «Великой хартией вольностей» Арагона.

Растущая территория королевства-графства обеспечивала приток рабочей силы и налогов, что способствовало дальнейшим заморским завоеваниям. После того как были умиротворены Балеарские острова, появилась возможность отправлять галеры в более длительные экспедиции. Начиная с 1282 года в течение двух десятилетий они высадились на Сицилии, на островах Мальта и Гозо и даже в Греции.

Сицилия является крупнейшим островом в Средиземном море. Из-за своей треугольной формы во времена греков она получила название Тринакрия и пережила несколько волн колонизации: финикийскую, греческую, римскую, византийскую, арабскую и нормандскую. На восточной стороне доминирует вулканическая громада Этны, а на остальной части холмы перемежаются с полями виноградников и оливковыми рощами. Самый восточный порт Мессина отделен от Южной Италии узким проливом, а самый западный порт Марсала находится на равном расстоянии (в пределах 100 миль) от Сардинии и Туниса. В начале XIII века главный город острова, Палермо, снабжал верблюдами и гаремами странствующий двор императора Фридриха II Гогенштауфена, прозванного Stupor Mundi[73] (пр. 1215–1250 гг.). Однако из-за соперничества между немецкими домами Гвельфов и Гибеллинов император Фридрих II оказался втянут в распрю с (прогвельфской) Папской областью, и в результате он и его сыновья Конрад и Манфред были отлучены от церкви. В 1266 году королевство Гогенштауфенов Сицилия, состоящее из Южной Италии, а также самого острова, было пожаловано папским указом папскому фавориту Карлу Анжуйскому.

Связь Арагона с Сицилией возникла как непредвиденное следствие народного недовольства правлением Анжуйской династии. В 1282 году жители Палермо напали на анжуйско-французский гарнизон и в ходе ночной резни, получившей название «Сицилийская вечерня», перебили его. Во время последовавшей за этим борьбы группа бывших сторонников Гогенштауфенов обратилась за помощью к Арагону, предложив трон Педро III, который был мужем дочери Манфреда Констанцы. Это явилось знаком их уверенности во вновь обретенном военном и морском могуществе Арагона и именно тем результатом, на который давно нацелился арагонский двор.

Война «Сицилийской вечерни», длившаяся не менее двадцати лет, столкнула короля Франции со всеми и каждым. Борьба сконцентрировалась на серии морских кампаний, в которых арагонский галерный флот успешно лишил анжуйцев безопасного прохода для своих войск. Командование операциями перешло к сыну Педро III Хайме II Справедливому (1267–1327), получившему королевские права на Сицилию в 1285 году после смерти своего отца. Но творцом успеха, без сомнения, был адмирал Руджеро ди Лаурия (ок. 1245–1305), калабрийский моряк, служивший Арагону, который провел шесть крупных морских сражений с превосходящими силами противника и неоднократно одерживал победу, благодаря сочетанию смелости, хитрости и блестящего мореходного искусства.

Окончательный компромиссный результат оформился в 1302 году. Анжуйцы сохранили свои земли на Continente, в то время как арагонцы отстояли остров. Чтобы запутать потомков, уменьшившееся в размере Анжуйское королевство с центром в Неаполе продолжило называться королевством Сицилия. Новое арагонское королевство, основанное на Сицилии, изначально называлось королевством Тринакрия. Забавно, что теперь анжуйское королевство на сицилийском языке стало называться La Sicilia di qua del faro (Сицилия за маяком)[74]. Арагонское королевство называлось La Sicilia di qui del faro – Сицилия по эту сторону маяка. Чтобы еще больше усугубить путаницу, калабрийцы приняли противоположные названия. Для них оконечность их страны находилась у маяка в Реджо, поэтому для них Сицилия стала di qua del faro.

Коронация Хайме II Справедливого Арагоно-Каталонского, которая состоялась в Палермо 2 февраля 1286 года задолго до победы в войне, стала не просто священной и символической церемонией. Это была возможность для нового короля завоевать расположение своих новых подданных.

«Созвав, таким образом, прелатов, баронов и синдиков городов и поселков по всему острову, [знатные особы королевства] собрались в парламенте Палермо… Туда Хайме отправился с королевой и инфантом доном Фредериком и был коронован именем Бога и Девы Марии епископом Чефалу, архимандритом Мессины и многими другими сицилийскими прелатами, а также епископами Сквиллачи и Никастро.

В последующие дни празднества… Хайме за свой счет пожаловал честь рыцарства четыремстам сицилийским дворянам, раздал много милостей и даровал много феодов, которые перешли в казну после изгнания французских баронов как в честь этого радостного события, так и для увеличения числа своих сторонников…

По той же причине во время заседания парламента 5 февраля он обнародовал конституции и иммунитеты, как их тогда называли, включенные в законы королевства Сицилия под властью короля Хайме и написанные на языке концессии…»

Для Данте Алигьери, писавшего в начале XIV века, «Сицилийская вечерня» и ее последствия были современными событиями, которые он включил в свою «Божественную комедию». Например, на берегах Чистилища Данте встречает тень Манфреда, сына императора Фридриха II, который, как и его отец, умер отлученным от церкви. Манфред объясняет, что, «несмотря на церковное проклятие», раскаяние дало ему надежду на спасение, и он умоляет Данте, если тот вернется в страну живых, принести его «прекрасной дочери» добрые вести:

Я Манфред,

Родимый внук Костанцы величавой,

Вернувшись в мир, прошу, снеси привет

Моей прекрасной дочери, чьей славой

Сицилия горда и Арагон,

И ей скажи не верить лжи лукавой.

Будучи

В долине, «где природа была художником», Данте встречает тени неосторожных принцев, которые утратили свое право первородства. Обстановка идиллическая. Буйство цветов – «Oro e argento fine, cocco e biacca, indaco legno lucido sereno, fresco smeraldo» – смешивается с хором душ, поющих «Salve Regina». Но урок суров. Тени Педро III и Карла Анжуйского, соперничавших за сицилийский трон, поют в гармонии. Другие получают бичевание поэта. Nasetto (Курносый), который «сбежал и обесчестил Лилию», – это Филипп III Французский, умерший в Перпиньяне в конце своей каталонской кампании.

Неудивительно, что к тому времени, когда наступил мир, первый арагонский кандидат на престол Сицилии был давно мертв. В итоге престолонаследником стал третий сын Педро III Фредерико. Он дал начало новой сицилийской линии арагонского дома, правившей более ста лет параллельно со своими родственниками в Барселоне и на Майорке.

Острова Мальта и Гозо, поскольку они составляли неотъемлемую часть королевства Сицилия, в 1282 году перешли под власть Арагона. Однако из-за длительных войн между арагонцами и анжуйцами мальтийское дворянство получило большую степень автономии, которая длилась до тех пор, пока спустя столетия связь с Арагоном не была разорвана. Королевское правительство осуществляло контроль через длинный ряд вице-королей (губернаторов). Арабская элита не была изгнана, и ее мусульманская вера, мавританская архитектура и арабский язык угасали очень медленно. Действительно, современный мальтийский язык во многих отношениях является производным от средневекового арабского. Главный город Медина сохранил свое арабское название, превратившись в оплот феодальной знати.

Связь с Грецией тоже возникла как побочный продукт вторжения короны в Сицилию. В конце войны «Сицилийская вечерня» арагонской армии на Сицилии уже нечем было платить. Поэтому в 1302 году с одобрения короля был сформирован достаточно сильный отряд наемников – «Каталонская компания», которую отправили к императору Византии, уже почувствовавшему угрозу со стороны османов. Главарем компании стал авантюрист из Россельо Руджер Десфлорс (или Рожер Деслаур, или Рожер де Флор). Каталонский воин, фиксировавший деяния компании для потомков, так писал об их отправке в Румынию:

«Император в присутствии всех заставил Фрея Рожера сесть перед собой, дал ему жезл, шапку, знамя и печать империи и одарил мантией, сообразно его должности, что сделало его цезарем империи. А цезарь – это офицер, который сидит в кресле рядом с императором, только на пол-ладони ниже, и он может делать в империи то же, что и император. Он может делать дары навечно и распоряжаться сокровищами, налагать дань, может применять допрос, вешать и четвертовать… А также он подписывается „Цезарь Нашей Империи“, а император пишет ему „Цезарь Твоей Империи“. Что мне вам сказать? Нет никакой разницы между императором и цезарем, за исключением того, что… император носит алый колпак и все его одежды алые, а цезарь носит синий колпак и его одежды синие с узкой золотой каймой…»

В течение нескольких лет «Каталонская компания» под византийским командованием сражалась с турками в Анатолии и приобрела недобрую «славу» за грабежи и разбои. Когда ее беспредел превзошел ее полезность, она была окружена полком других византийских наемников и почти вся перебита. Выживших ждало уничтожение, поэтому они, собрав разношерстных балканских наемников, дезертиров и головорезов, отправились по следам «каталонских мстителей». В процессе они завладели Афинами: «Оказавшись под контролем Каталонии, Афины превратились в каталонское мини-государство. Его номинальная зависимость от Ахейского княжества[75] была отменена. Каталанский язык объявили официальным, каталонское право заменило византийское, каталонские чиновники обосновались в Парфеноне как владыки всего, что они обследовали». Герцогство Неопатрия (Неопатра) в Центральной Греции с 1319 по 1390 год управлялось совместно с Афинским герцогством, и арагонское правление там продлилось на десять лет больше.

Высокое положение Арагона в ту эпоху можно оценить уже по тому факту, что анжуйцы, потеряв Сицилию во время войны «Сицилийская вечерня», прилагали большие усилия, чтобы вернуть ее дипломатическими и финансовыми средствами. В 1311 году Роберт Неаполитанский написал своему арагонскому визави в Палермо, предложив обменять королевство Тринакрия на анжуйское королевство Албания в Дураццо вместе с анжуйскими правами в Ахейском княжестве. Ему отказали, но в последующие годы предложение неоднократно повторяли, каждый раз увеличивая то, что предлагалось взамен, пока в дополнение к Албании и Ахейе не включили Сардинию, Корсику, все бывшие владения тамплиеров на юге Италии, половину Сицилии и 100 000 унций золота. Но арагонцы так и не соблазнились, и проект провалился.

Быстрое расширение королевства-графства и увеличение зависимых от него территорий неизбежно порождало напряженность. Однако возникшие проблемы едва ли можно отнести к «имперскому перенапряжению», как это могло бы произойти в более централизованной системе. Скорее их следует рассматривать как продукт центробежных сил, которые оттягивали зависимые территории от центра. Младшие ветви правящего дома пренебрегали старшими, автономные режимы проводили своенравную политику, и между центром и периферией образовалась расширяющаяся пропасть.

Хайме I Завоеватель уже сознавал опасность, когда разрабатывал схему разделения земель короны на две равные части. Он надеялся, что два его сына будут взаимодействовать в интересах династической гармонии, однако выбранное им решение дало противоположный эффект. Вскоре после его смерти в 1276 году между королевством Арагон и королевством Майорка разразился братоубийственный конфликт, продлившийся более пятидесяти лет. Хайме I Завоеватель не мог предвидеть двух ключевых факторов: незапланированного приобретения Сицилии и взрыва роста торговли на Майорке, которые в совокупности разрушили баланс между различными частями его наследия. Правление арагонцев на Сицилии вызвало нескончаемую вражду с анжуйцами, а в довершение всего значительные части сердцевины государства были захвачены вооруженными лигами мятежных дворян. Когда ударила «черная смерть», многие говорили, что Бог справедливо наказывает свой народ.

Королевство Большого острова[76] возникло в 1276 году после выполнения завещания Хайме I Завоевателя и раздела его владений. Старший сын короля Педро получил исконные территории династии к югу и западу от Пиренеев, а младший Хайме – прибрежные острова, более мелкие провинции к северу от гор и несколько отдаленных владений. Церемониальный центр королевства Хайме I находился на Майорке, его материковый замок был построен в Перпиньяне. Герб королевства демонстрировал его происхождение. Четыре вертикальных красных полосы на золотом фоне (четыре billets gules) – эмблема Каталонии – были дополнены широкой диагональной синей полосой – a bend azure. В то же время изменилась внутренняя граница между Арагоном и графством Барселона. Традиционно она проходила по реке Синка, а теперь сместилась на восток к Сегре, тем самым создав Franja – пограничную полосу в Арагоне, где большинство

Однако Педро III отверг дух, которым был пронизан план его отца, и отказался считать младшего брата равным себе. Через три года он заявил, что по правилам ни один король не обязан подчиняться желаниям другого, и послал армию окружить стены Перпиньяна, требуя, чтобы Хайме подчинился, продемонстрировав акт оммажа. Хайме, оказавшись в ловушке, решил подчиниться. Тем не менее, несмотря на Перпиньянский договор 1279 года, спор продолжился. Адвокаты Педро III утверждали, что условия договора и последующий акт оммажа превратили королевство Большого острова в феод Арагона. Адвокаты же Хайме утверждали, что решающим документом остается завещание их отца.

В 1285 году юридические распри переросли в открытую войну. Король Франции, стремясь заставить Арагон отказаться от своих претензий на Сицилию, отправил в Каталонию экспедицию. Его планы полностью провалились. Арагон сплотился. Французы были отброшены. И поскольку были подозрения, что король Хайме сотрудничал с захватчиками, все его королевство, включая Балеарские острова, было захвачено войсками Педро III, а сам он фактически отстранен от власти. В итоге вмешательство папы обеспечило восстановление королевства, но уязвимость младшей ветви стала абсолютно очевидна.

Во время арагонской оккупации Менорка подверглась беспощадному возмездию. В 1287 году, несомненно, стремясь пополнить свою казну, арагонцы разгромили местный эмират Менорка и изгнали все мусульманское население. 40 000 душ были отправлены на рынки рабов Северной Африки. Этот жестокий акт, не имевший аналогов ни на Майорке, ни в Валенсии, стал важной вехой в мрачной истории европейского рабства. Остров был заселен каталонскими колонистами, а великолепный порт Маон добавился к растущей цепи арагонских баз.

Королевская вражда продолжала бушевать, но, несмотря на политику и сражения этих лет, экономика молодого королевства процветала. Улучшились методы ведения сельского хозяйства, развивалось текстильное производство, а судостроение выросло до такой степени, что смогло спустить на воду собственный галерный флот. Были построены замки и дворцы, в частности круглый замок Бельвер на Майорке и королевский дворец в Перпиньяне. Но сильнее всего расцвела торговля. Майорка стала перевалочным пунктом морской торговли между Европой и Северной Африкой. Это было место, где небольшие прибрежные суденышки перегружали свои грузы на более крупные морские корабли. Кроме того, она стала точкой входа для редких товаров: восточных специй, золота и «фарфоровых» раковин. Были освоены новые маршруты до Сицилии и Сардинии и даже (поскольку Хайме III воспитывался в доме своей матери в Ахейе) до Греции и мамлюкского Египта. Экспедиции исследовали пути на Канарские острова и в Северо-Западную Европу, а в берберских государствах Северной Африки возникли независимые консульства Майорки. В Пальме создали «биржу» Lonja dels generesos, где принимали генуэзских купцов, а в Лондоне и Брюгге появились майорканцы, вторгающиеся в атлантическую торговлю. Записи «купца из Прато» Франческо Датини показывают, что он импортировал иберийскую шерсть в Италию не с материковой Испании, а с островов. Морские базы арагонского флота были расширены.

В рамках своей стратегии по максимизации доходов от торговли с использованием собственных кораблей короли Большого острова стремились закрыть свои порты для барселонских и валенсийских судов. Например, в 1301 году они попытались повысить налог на якорную стоянку для каталонских судов, заходящих в Коллиур, выказывая свое намерение обращаться с ними как с иностранными. Их схема провалилась и была заменена попыткой заставить Барселону платить ежегодную фиксированную плату в размере 60 000 серебряных фунтов. Эта уловка также провалилась, когда Барселона заявила, что аналогичная сумма должна быть выплачена Арагону в качестве феодальной пошлины за одобрение брака короля. Кошка играла с мышкой. Со временем майорканцы начали чеканить в Россельо собственные монеты, а в 1342 году даже отправили независимую экспедицию для обследования Канарских островов. В глазах их арагонских кузенов они строили империю внутри империи.

В балеарском обществе баланс между христианами, мусульманами и евреями был не таким, как где-либо еще. Свободных мусульман на Майорке оставалось очень мало, большинство были закрепощены. Евреи, напротив, процветали. Они принадлежали к той же культурной сети, что и их единоверцы в Барселоне, Перпиньяне и Монпелье. Они пользовались правом на alyama – самоуправление и активно участвовали в торговом буме. Call – «гетто» в Ciutat de Mallorca – был процветающим кварталом, расположенным вокруг знаменитой синагоги. Если не считать единственный погром 1391 года, до XV века преследований не наблюдалось.

Самым известным подданным королевства, безусловно, являлся Рамон Луллий (1232–1315). Философ, романист, лингвист и примиритель религий, он родился на Майорке вскоре после завоевания, служил пажом при дворе Хайме I Завоевателя, учился в университете Монпелье, а затем дослужился до поста сенешаля Большого острова в Перпиньяне. Его первая книга «Llibre de l'orde de cavalleria»[77] касалась принципов рыцарства. Затем последовал момент религиозного экстаза. Остаток своей жизни он провел, пытаясь гармонизировать три великие монотеистические религии. Луллий знал арабский язык так же хорошо, как и латынь, и учился на трудах мусульманских и иудейских философов. Он долгие годы трудился в францисканском монастыре в Мирамаре на горе Ранда, прежде чем отправиться в длительное путешествие, чтобы встретиться с папами и принцами, и добрался даже в Грузию и Египет, преподавая во многих иноземных университетах. На Венском соборе в 1311 году он стал свидетелем номинального принятия своего заветного предложения о преподавании восточных языков. Луллий неоднократно посещал мусульманскую Северную Африку, где участвовал в ученых диспутах с улемами (религиозными учеными) и где его замечательная жизнь пришла к своему концу.

Несмотря на то что церковь неодобрительно относилась к трудам Луллия, они никогда не имели недостатка в поклонниках. Его «Ars major»[78] и «Ars generalis»[79] содержат рассуждения в духе спекулятивной философии. Его «Blaquerna»[80] иногда цитируют как первый в мире роман. Его поэзия в «El Desconort» или «Lo Cant de Ramon» прекрасна в своей простоте. Он даже изобрел своего рода кибернетическую машину, которая утверждала, что разгадывает тайны универсального знания. Луллий совершенно справедливо назван «великим европейцем».

Сардиния впервые попала в поле зрения Арагона в период временных трудностей королевства Большой остров, когда папа Бонифаций VIII, видя в Арагоне полезного союзника против беспокойной республики Генуи, попытался передать и Сардинию, и Корсику под власть Барселоны.

Средневековая Сардиния была разделена на четыре Giudricati – судебных округа: Галлура на севере, Кальяри на юге, Логудоро на северо-западе и Арборея на западном побережье. Правившие ими судьи были одновременно военными и судебными чиновниками, которые проводили большую часть своего времени, оспаривая контроль над замками горной внутренней части острова. К концу XIV века Галлура и Кальяри оказались в подчинении Пизы, а Логудоро – Генуи. Арборея оставалась

Инфант Альфонсо из тринакрийской линии арагонского дома возобновил притязания Арагона на Сардинию. Его экспедиция, отплывшая с Майорки, высадилась там весной 1323 года:

«И господин инфант Эн Альфонсо, увидев, что погода хороша, собрал весь флот на острове Сан-Пьетро. И они отправились в Пальмас-дельс-Сольс, и там все рыцари и альмогавары[81] высадились. И немедленно прибыл туда судья Арбореи со всеми своими силами, чтобы принять его как господина, и большое количество сардинцев… [из] города Сассари сдалось ему. И там они по совету судьи заключили соглашение, что господин инфант должен пойти и осадить Иглесиас…

Господин инфант, осаждая Иглесиас, атаковал его каждый день катапультами. Но [он] и все хозяева были настолько больны, что большая часть его сторонников умерла… и он сам был очень болен. Несомненно, он был бы в большой опасности умереть, если бы не забота моей госпожи инфанты…

Но как бы ни был болен господин инфант, ни один врач не мог остановить осаду. Много раз, когда его лихорадило, он надевал доспехи и отдавал приказ атаковать. Своими стараниями… он довел город до такого состояния, что тот сдался. Итак, все войско вошло… и благополучно разместило гарнизон в форте. А затем он прибыл в Кальяри и построил замок… напротив Кальяри и дал ему название Бонайре».

24 апреля 1326 года было объявлено о создании королевства Сардиния. Существенное сопротивление оказала только Арборея.

Правление арагонцев на Сардинии нельзя назвать абсолютно справедливым. Статут Coeterum 1324 года, отменивший пизанское право, ввел законодательство, благоприятствовавшее пришельцам. Все государственные должности были зарезервированы для каталонцев, майорканцев и арагонцев. С 1328 года с наступлением ночи с зубчатых стен Кальяри раздавался звук трубы, предупреждавший всех сардинцев о необходимости покинуть город. Открывшийся парламент был похож на Corts в Барселоне. Представители трех сословий – феодалов, духовенства и королевских чиновников – собирались в разных палатах и играли консультативную роль. В 1354 году порт Альгеро заселили каталонцами, и их потомки по сей день говорят на каталанском языке.

Жизнь и царствование Педро IV (1319–1387) составляют центральную часть всего арагонского XIV века. Будучи сыном Альфонсо IV и Терезы д'Энтенсы, наследницы Урхеля, он унаследовал в 1336 году владения, которые простирались через все Средиземное море от Валенсии до Афин. Он получил прозвище Ceremonioso[82] из-за строгого этикета своего двора, а также El Punyalet[83], после того как в ярости изрезал и предложенную ему хартию дворянских свобод, и свой палец. Всю жизнь его сопровождали войны: против своих родственников, против своих дворян и против своего соседа и тезки Педро Жестокого Кастильского. До 1348 года он одержал победу над вооруженным восстанием дворян, пережил чуму, которая убила его супругу, королеву Леонору Португальскую («черная смерть» резко разделила его правление на две части), и подчинил себе королевство Майорка. Многие события его царствования подробно описаны в хронике, составление которой он заказал лично.

В первой половине XIV века две ветви семьи Хайме I Завоевателя неоднократно заключали брачные союзы в надежде достичь примирения, но это не сработало. Окончательное подавление королевства Майорки произошло из-за непрерывного потока жалоб, количество которых достигло предела. Торговая политика майорканцев раздражала Барселону. Их постоянная связь с Францией через Монпелье вызывала подозрения. Последней каплей стали новости об их интригах с генуэзцами. Педро III решил действовать. В 1343 году войска, доставленные каталонским флотом, вторглись на Балеарские острова. В 1344 году арагонская армия атаковала Перпиньян. Майорканский двор был изгнан. В 1349 году последний отчаявшийся правитель Майорки Хайме III продал Монпелье, чтобы собрать средства, а затем сделал ставку на экспедицию, пытаясь вернуть Майорку. Его ставка провалилась. Он был убит на поле Льюкмайор на юге Майорки, и его «эфемерное королевство» умерло вместе с ним. Впрочем, юридические претензии майорканской линии королевского дома в течение жизни непосредственных наследников Хайме III сохранялись. Его сын, номинальный Хайме IV, жил в Неаполе как супруг печально известной королевы Хуаны I (см. ниже).

Решительные действия Педро III завершили процесс консолидации монархии. Чтобы предотвратить фрагментацию короны, еще во времена его отца было решено, что «тот, кто правит в Арагоне, правит также в Каталонии и Валенсии». Теперь король присоединил к ним и земли Большого острова.

Как по своим истокам, так и по своему результату дворянское восстание (второе) Арагонской унии, достигшее апогея в 1347 году, явилось отражением серьезных проблем, которые были в равной степени и социальными, и политическими. Королевская юстиция постановила, что «господин может плохо обходиться со своим вассалом, когда есть справедливая причина», и контроль дворянства над своими крепостными, для которых не существовало иного спасения, кроме милости своего угнетателя, стал почти абсолютным. В таких судебных записях, как сохранившиеся жалобы на злоупотребления феодалов, слышны «измученные голоса» практически невидимого низшего класса. В лучшей арагонской манере лидеры унии добавили к своей обычной литании петиций и требований право на восстание против короля. Ощущение вседозволенности у мятежников усиливала поддержка единокровных братьев короля, которые боялись потери своих позиций в королевской линии наследования.

Однако унии достался ловкий и упрямый противник, имевший к тому же готовых союзников, особенно в Каталонии. Первоначально мятежники совершали набеги далеко вглубь Валенсии и Арагона, но, когда им сделали неожиданные уступки, их единство дало трещину. Пока они колебались, король обратился к процветающему торговому классу Барселоны, который снабдил его и деньгами, и профессиональными солдатами. В июле 1348 года в битве при Эпиле около Сарагосы восстание захлебнулось в море крови. После победы король отменил Привилегию 1287 года вместе со всеми другими хартиями, имевшими отношение к праву дворян на восстание. В то же время он дал клятву уважать традиционные свободы своих подданных, одновременно усилив полномочия юстиции, чье конституционное верховенство датируется этим временем. Поборов искушение ввести королевскую деспотию, он достиг разумного компромисса.

Посреди этих забот подобно длани Господней ударила «черная смерть». Король все еще боролся за восстановление порядка после восстания:

«Великая чума началась в городе Валенсии в мае месяце в год Господа нашего 1348… К середине июня каждый день умирали более 300 человек. Мы решили покинуть город и отправиться в Арагон…

Как только Мы прибыли в Теруэль, то услышали, что принц Эн Феррандо находится в Сарагосе со многими [другими], обсуждая дела унии… Все, что обсуждалось, вело к Нашему великому позору. Но [через] несколько дней в Теруэле [тоже] началась великая чума, и Нам пришлось уйти. И Мы направились в [Сарагосу] через Таразону, где благородный Эн Лоп де Луна находился с

Затем Мы направились в Нашу Альхаферию… Мы приговорили тринадцать человек к смерти с конфискацией имущества, поскольку они совершили преступление lèse majesté[84]. Осужденные были повешены, некоторые у ворот Толедо, а некоторые в других местах…

Jurats [магистраты] города [тогда] просили Нас, чтобы Мы соизволили обсудить состояние королевства. Поговорив с Нашим советом, Мы сразу же согласились провести в городе Cortes generals… Первое, что Мы [сделали], было то, что все действия, совершенные унией, были юридически осуждены, и в главном здании монастыря Проповедников, где проходили заседания Cortes,вседокументы и судебные предписания унии были сожжены… так что ничего из ее актов не осталось…

Мы вошли в церковь Сент-Сальвадор и, стоя на кафедре… говорили с народом. Вкратце Наша речь состояла в том, что Мы считаем Себя ущемленными и пострадавшими от унии, но что, вспоминая милосердие, [которое] бывшие короли Арагона привыкли проявлять к своим подданным, Мы простили их… Это было сделано в августе месяце.

Во время [продолжающихся] обсуждений великая чума началась [снова]… и усиливалась с каждым днем… После того как Cortes пришли к согласию, Мы перенесли их [в] город Теруэль… И тогда Cortes милостиво предоставили Нам morabati, или monedatge [налог], который Мы собрали во всех частях королевства.

Мы покинули город Сарагоса с королевой, Нашей супругой, которая была больна. Прошло много дней с тех пор, как началась болезнь, но ей стало лучше… [Итак,] Мы отправились в Эксерику. И болезнь королевы усилилась настолько, что через несколько дней в Эксерике она ушла из этой жизни. Как только ее похоронили и Мы пообедали, Мы сели на лошадей и отправились в Сегорбе, где чума закончилась».

Очевидно, король был слишком занят, чтобы медлить или скорбеть. Примечательно, что Cortes ждали окончания сессии, прежде чем «милостиво» предоставить королю налоги, которые подлежали уплате раз в семь лет. (В Кастилии, как и в Англии, король требовал свои налоги,преждечем соглашался выслушать делегации.) По мнению одного из ведущих ученых, эта практика объясняет, почему королевская власть в такой богатой стране страдала от нехватки финансов.

Во второй половине царствования проблемы Педро IV были как религиозными, так и финансовыми. Он вступил в длительную вражду с генеральным инквизитором и главой Доминиканского ордена в Арагоне Николау Эймерихом (1320–1399), автором Directorium Inquisitorium (1376 г.) – авторитетного руководства по выявлению и борьбе с колдовством, которое было признано формой ереси. Инквизитор был фанатиком, который усовершенствовал применение пыток и преследовал как иудеев Арагона, так и последователей Рамона Луллия. Его дважды отправляли в изгнание в Авиньон, но оба раза он возвращался.

Спустя столетие после своего рождения арагонский флот стал третьим по величине в Западном Средиземноморье после флотов Генуи и мавританских эмиратов Северной Африки. Его галеры были вдвое больше, чем в XIII веке. В среднем на них находилось 223 гребца и члена экипажа. Его верфи в Барселоне, Валенсии и Пальме, получавшие материал из дубовых лесов Монтсени, были фактически самодостаточными, если не считать весел. Возросшая вместимость давала флоту возможность продлить стандартную четырехмесячную летнюю вахту до 12 или даже 18 месяцев. Так, флотилия из 28 галер, которая вышла в море в 1341 году под командованием адмирала Пере де Монкада (внука Руджеро ди Лаурии), зимовала на стоянке и вернулась в Барселону только на следующий год.

Главная угроза в то время исходила от североафриканских мавров. Христианские флотилии под командованием адмирала Бокканегры из Генуи объединили силы, чтобы изолировать мусульманскую Гранаду от правивших в Марокко Маринидов и держать Гибралтарский пролив открытым. Особенно большие потери понесли от них кастильцы, которым пришлось нанимать 15 запасных галер из Генуи за 800 золотых флоринов в месяц. В то же время арагонцы по логистическим причинам не могли долго сражаться без союзников, поскольку их план собрать флот из 40 тяжелых и 20 легких галер не был реализован. Перспектива того, что Генуя может объединиться с маврами, казалась особенно тревожной. Арагон оставался крупной военно-морской силой, пока в конце XV века эффективность галер не снизилась из-за появления пороха.

Заморские территории Арагона страдали не только от «черной смерти», но и от социальных недугов, охвативших центральную часть страны. Самый выдающийся историк Сицилии писал о возникновении на острове «нового феодализма». Бароны безнаказанно бесчинствовали, крепостные трудились без отдыха, города увядали, а монархия была беспомощна. В 1377 году Педро IV Арагонский вторгся на Сицилию, чтобы взять ее под свой прямой контроль.

Ситуация на Сардинии, где Арагон провел три войны против Арбореи, выглядела столь же неудовлетворительно. Арборея получила поддержку от Генуи, но не достаточную, чтобы одержать явную победу. Примечательно, что, несмотря на потрясения, одной из самых талантливых женщин Средневековья, Элеоноре д'Арбореа (1347–1404), удавалось добиваться очевидных успехов как в правительстве, так и в науке. Жена генуэзца и мать целой плеяды сардинских судей, она яростно отстаивала свои врожденные права как против Арагона, так и против местных республиканцев. Элеонора была пионером орнитологии и защиты птиц; в ее честь назван сокол Элеонора. Вместе с тем ее помнят как автора знаменитого свода законов «Carta de Logu», который действовал с 1395 по 1861 год.

Смерть Педро IV в 1387 году ознаменовала кульминацию столетнего периода эволюции институтов арагонской короны. Монархия, администрирование и политическая культура государства были вынуждены реагировать на рост «империи», поэтому все систематически трансформировалось. «Арагоно-каталонский суд», как его называет один историк, являлся ключом к «возникновению административной монархии». Королевская канцелярия – «память короля» – хранила копии всех законов и писем, оставив огромное хранилище документальных сокровищ в барселонском Arxiu de la Corona d'Arago. Ее «бумажную технологию» можно проследить от захвата Хайме I Завоевателем первой в Европе мусульманской бумажной фабрики в Хативе в Валенсии. Королевская казна – «королевский кошелек» – вела ежедневные подробные записи всех финансовых операций. А королевский двор – «королевское тело» – представлял собой «благоразумное общество» королевских родственников, профессиональных бюрократов и высококвалифицированных слуг, которые управляли государством. Вывод одного ученого, который, видимо, сожалеет, что эта форма правления в конце концов рухнула, излишне пессимистичен:

«Можно задаться вопросом… не является ли изучение изменений в административной системе [арагонской короны] бесполезным занятием. В конце концов [система] оставила не слишком много устойчивых следов… Но отсутствие окончательного успеха не влияет на ее ценность… Мы стали свидетелями той истины, что модернизация, какой бы дальновидной она ни была, недостаточна, чтобы гарантировать выживание государства».

В 1350-х годах Педро IV выступил против Кастилии в

В Кастилии кризис начался в 1406 году с преждевременной смертью короля Энрике III Страдальца, чей сын и наследник едва достиг года от роду. Последующее регентство возглавляли два соправителя – вдова Энрике Екатерина Ланкастерская и его младший брат Фернандо Антекерский, который получил свое прозвище благодаря победе над маврами в Андалусии. Такая конфигурация власти имела отношение к Арагону, поскольку Фернандо и его покойный брат были сыновьями Элеоноры Арагонской, дочери Педро IV и Элеоноры Сицилийской.

Возникший в то же самое время параллельный кризис в Арагоне был вызван смертью королевского наследника, который правил на Сицилии. Сам король Мартин I Гуманный – последний монарх, потомок графа Вильфреда Волосатого, – прожил еще четыре года, но в правящем доме закончились наследники мужского пола. В 1410 году, когда король последовал за своим сыном в преждевременную могилу, очевидного преемника не имелось. За трон боролись не менее шести кандидатов. Они предъявили свои доводы собравшимся представителям Арагона, Барселоны и Валенсии, но решение так и не было принято. Тогда комиссия из девяти знатных аристократов попыталась найти выход, и в итоге победителя определил так называемый «Компромисс в Каспе». Выбор был удивительным, если не сказать авантюрным, поскольку он пал не на кого иного, как на Фернандо Антекерского, инфанта и регента Кастилии, человека, который не говорил по-каталански и чьи личные владения находились на юге Испании. Но победитель доказал свою доблесть, разгромив своего самого упрямого соперника – графа Урхельского в битве при Монтеарагоне около Уэски – и быстро восстановив стабильность. Таким образом, на какое-то время дела обоих королевств были поручены одному человеку.

Фернандо I, король Арагона (пр. 1412–1416 гг.), которого в Барселоне называли Ферран д'Антекера, оказался благоразумным администратором и сильным политиком. Его самым важным достижением стало успешное низложение арагонского антипапы Бенедикта XIII, положившее конец великому расколу западной церкви. Но самое главное, ему посчастливилось иметь много сыновей. Двое старших – Альфонсо и Хуан по очереди стали его преемниками. Его королевский титул, зафиксированный в документе 1413 года, гласит: «Ferdinandus, Dei Gratia Rex Aragonum, Sicilie, Valencie, Maioricarum, Sardiniae et Corsice, Comes Barchinone, Dux Athenarum et Neopatriae, ac etiam Comes Rossilonis et Ceritaniae» («Фернандо, милостью Божией король Арагона, Сицилии, Валенсии, Майорки, Сардинии и Корсики, граф Барселоны, герцог Афин и Неопатрии, а также граф Руссильона и Сердани»). Разумеется, что некоторые титулы были избыточными.

На этом этапе, чтобы распутать многочисленные совпадения имен, нужна ясная голова. Племянник Фернандо – малолетний король Кастилии и второй сын Фернандо носили одно и то же христианское имя, и обоим было суждено править своими королевствами в течение длительного периода под одним и тем же именем Хуан II. Хуана II Кастильского (пр. 1406–1454 гг.) обычно считают слабоумным. Его кузен, Хуан II Арагонский (пр. 1458–1479 гг.), был несдержанным. В довершение всего, чтобы увековечить близкие отношения дворов Толедо и Барселоны, сестру Хуана II Кастильского выдали замуж за Альфонсо Арагонского, в то время как сестра Хуана II Арагонского вышла замуж за Хуана II Кастильского. Обеих невест звали Мария. Они были двоюродными сестрами, и каждая из них вышла замуж за своего двоюродного брата. После свадьбы принцесса Мария Кастильская стала королевой Марией Арагонской, а Мария Арагонская стала Марией Кастильской. Фраза «сохранить это в рамках семьи» приобретала новое значение.

Арагонская корона вырвалась из этой запутанной сети кровного родства при помощи взаимовыгодного соглашения между двумя сыновьями Фернандо I. Вскоре после смерти их отца в 1416 году его преемник Альфонсо решил удалиться и сосредоточиться на заморских территориях Арагона и обратил свое внимание на Неаполь. Его младший брат Хуан остался дома в качестве его главного представителя и реального правителя королевства-графства. Если добавить тридцать семь лет правления Хуана в этом качестве к двадцати одному году его правления в качестве короля по праву, то обнаружится, что он правил дольше любого другого арагонского монарха.

Впрочем, долгое правление Хуана II трудно назвать удачным. Он втянул своих подданных в утомительную череду ссор, войн и распрей, которые заставляют гадать о причинах его прозвища Великий. Женившись на наваррской принцессе, он провел пятьдесят лет в качестве фактического правителя королевства Наварра iure uxoris[85], пренебрегая при этом другими своими обязанностями. В 1450-х годах он был полностью поглощен наваррской гражданской войной и жестокой вендеттой в отношении своего старшего сына, которого назначил вице-королем Барселоны. В 1460-х годах он столкнулся с десятилетним каталонским восстанием, а в 1470-х вел необдуманную войну против Людовика XI Французского.

Единственным полезным элементом его правления явилось сохранение тесных связей между Арагоном и Кастилией. Две ветви клана Трастамара осторожно сотрудничали с целью сохранить на плаву семейные состояния и совместно оказывали давление на слабеющую власть мавров в Гранаде. Их взаимодействие достигло кульминации 19 октября 1469 года в Вальядолиде, где младший сын Хуана II Арагонского Фернандо вступил в брак с Изабеллой, единственной дочерью Хуана II Кастильского. Потомкам они известны как католические короли Фердинанд и Изабелла (см. ниже). Два главных королевства Иберии сближались.

За долгие, наполненные борьбой десятилетия XV века ветхие структуры Арагонской короны, несомненно, еще больше ослабели, и центральная часть страны все больше теряла прочную связь с заморскими территориями. Альфонсо V (пр. 1416–1458 гг.), король Сицилии по праву наследования, а с 1421 года предполагаемый наследник Неаполитанского королевства, стал одним из самых блистательных принцев раннего Возрождения. Окруженный неподражаемой свитой художников, солдат удачи, литераторов, архитекторов и амбициозных арагонских придворных, он проводил время в сражениях, вражде, пиршествах и выковывал себе репутацию Великодушного. Во время его правления была захвачена Корсика и завоеван Неаполь.

Теоретически со времен папы Бонифация Корсика была частью Арагонского королевства Сардиния. На практике, поощряемая Генуей, она более века отражала наступательные операции Арагона. В 1420 году Альфонсо V Арагонский лично возглавил экспедицию, которая завоевала Корсику. Сломив твердыню Бонифация при помощи осады, он на короткое время установил режим, возглавляемый назначенным вице-королем. Однако в 1453 году, не имея возможности защитить свое приобретение, он вернул его генуэзцам в обмен

Неаполитанское королевство, иными словами – часть изначального королевства Сицилия, которая после 1282 года осталась в руках анжуйцев, являлось самым большим и густонаселенным государством средневековой Италии, занимая всю южную половину полуострова от границы Романьи до каблука «сапога». Его территория состояла из шести современных регионов: Абруцци, Молизе, Кампания, Апулия, Базиликата и Калабрия – и очень близко совпадала с тем, что римляне и северные итальянцы называют il Mezzogiorno, Midi – «земля полуденного солнца». Поскольку анжуйцы были папскими подданными, королевство также считалось традиционным протекторатом папства.

В течение 150 лет после войны «Сицилийская вечерня» анжуйские монархи удерживали свое неаполитанское наследство. Их готовность сражаться со своими анжуйскими родственниками могла превзойти только их решимость уничтожить их арагонских соперников. В ходе этого конфликта выделяются два эпизода острого кризиса. Оба относились к периодам царствования королев, не имевших наследников: Джоанны I (пр. 1343–1382 гг.) и Джоанны II (пр. 1414–1435 гг.). Оба кризиса носили специфическую арагонскую окраску.

Джоанна I «импортировала» четырех мужей, включая претендента на трон Майорки, Хайме IV, но ни один из них не принес стабильности. Джоанна II правила королевством, раздираемым насилием и злословием. Ее первый муж Габсбург бросил ее, а второй вскоре бежал, опасаясь за свою жизнь. Затем Джоанна II короновала себя как единоличного монарха и стала править в союзе со своими сменявшими друг друга любовниками. Дольше всех продержался Джованни Караччиоло по прозвищу Серджианни, который был самым богатым из ее подданных и заядлым интриганом. До того как его зарезали, он фактически являлся диктатором.

Однако, как и ее более ранняя тезка, Джоанна II отличалась не только отсутствием ребенка и угрызений совести, но и врожденной неспособностью придерживаться какого-либо решения. Своими официальными наследниками она по очереди назначала не менее четырех мужчин. В 1420 году, когда папа поддержал в качестве ее преемника в Неаполе анжуйца, королева немедленно обратила свое внимание на Альфонсо V Арагонского как на контрнаследника. Альфонсо вторгся, схватил Серджанни и осадил королевский дворец Кастель Капуано. Но тут вдруг королева снова передумала, отвергла его и вернулась к первоначальному кандидату папы. La regin' è mobile. Но позже Джоанна опять выбрала на это место другого представителя Анжуйской династии – Рене Анжуйского, графа Прованса.

В двух последующих войнах за неаполитанское наследство (1420–1424 и 1435–1443 гг.) боевые действия распространялись далеко и широко. В 1424 году неминуемая победа Альфонсо в Неаполе была отсрочена, поскольку его вызвали обратно в Барселону, чтобы урегулировать кризис с Кастилией, куда он и направился окольным путем, по дороге разграбив Марсель. Во второй войне Альфонсо потерпел поражение на море от генуэзцев, был взят в плен, передан семье Сфорца из Милана и в конце концов освобожден за выкуп. В тот период, когда в Неаполе обосновался Рене Анжуйский, Альфонсо создал сильную военно-морскую базу в Гаэте, но неоднократно получал отпор на суше. На заключительном этапе он успешно захватил все периферийные районы королевства, примирился с папством и, активно используя свой грозный артиллерийский арсенал, неспешно окружил свою добычу. В июне 1442 года Рене бежал, и Альфонсо наконец с помпой вошел в Неаполь. Он дорожил им больше всех своих владений. Теперь он правил обоими королевствами Сицилии, тем самым создав в этой личной унии раннюю версию совместного Regnum utriusque Siciliae – Королевства обеих Сицилий. В течение следующих шестидесяти лет Неаполь находился в руках либо Альфонсо, либо его сыновей.

В свой арагонский период Неаполь занимал видное место среди портовых городов Европы как по размеру, так и по богатству. Его история восходит к древнегреческим временам, когда он служил выходом к морю для региона, в котором грекоязычные сообщества сохранились до наших дней. Его внутренние районы состоят из плодородной равнины Кампанья, а его вид со стороны моря с конусом Везувия, безусловно, впечатляет. «Увидеть Неаполь и умереть» – эту фразу приписывают Гёте, но выраженное в ней идеально подходит Альфонсо Великодушному. Многие из городских достопримечательностей были очень древними, но это не помешало пришедшим туда арагонцам изменить их или украсить. Например, построенная греками крепость Кастель д'Ово, которая охраняет старую гавань, в свое время была сильно укреплена норманнами. Арагонцы снесли высокие нормандские башни. Собор покровителя города Сан-Дженнаро стоит на месте храма Аполлона; арагонцы щедро украсили некоторые из часовен. Сосновый мыс Пиццофальконе (откуда открывается захватывающая дух панорама залива до Везувия) на протяжении почти 2000 лет был местом расположения вилл богатых и могущественных людей. Арагонцы просто присоединились к их череде.

Многие из самых выдающихся зданий датируются анжуйскими временами. Университет был основан в XIII веке. Замок Святого Эльмо – Belforte смотрел с холма на город с 1343 года. Монастырь Сан Доменико Маджоре, в котором находится келья Фомы Аквинского, был полностью восстановлен в 1445 году. Внушительный Кастель Нуово, построенный во время войны «Сицилийская вечерня», защищал гавань. Между двумя круглыми башнями его фасада арагонцы неожиданно разместили триумфальную арку из белого мрамора, посвященную Альфонсо Великодушному.

Значимость города в конце XV века во многом была обусловлена заключительной фазой роста коммерции перед длительным спадом, вызванным экспансией Османской империи. Неаполь присоединился к Палермо, Мальте, Валенсии, Барселоне, Пальме, Корсике и Сардинии в морской и торговой сети, доминировавшей в Западном Средиземноморье. Герб и королевский титул Альфонсо хорошо иллюстрируют сложность его положения. Надпись на его триумфальной арке гласила: «ALFONSO REX HISPANUS SICULUS ITALICUS PIUS CLEMENS INVICTUS». Он вызывающе заявлял, что является «королем Испании, Сицилии и Италии». На арке изображен простой герб Арагона, увенчанный пушкой и двумя грифонами. Чаще всего его герб выглядит как Арагон, отделенный от Неаполя, а неаполитанский элемент, отражающий прошлое города, содержит эмблемы Венгрии, Анжу и Иерусалима. В одном из последних документов его правления, датируемом мартом 1458 года, его полный королевский титул превзошел даже титул его отца: «Nos Alfonsus D.G. Rex Aragonum, Siciliae Citra et Ultra Farum, Valentiae, Hierusalem, Hungariae, Maioricarum, Sardiniae et Corsicae, Comes Barchinone, Dux Athenarum et Neopatriae ac etium Comes Rossilionus et Ceritaniae» («Мы, Альфонсо, милостью Божией король Арагона, Сицилии до и за маяком, Валенсии, Иерусалима, Венгрии, Майорки, Сардинии и Корсики, граф Барселонский, герцог Афинский и Неопатрии, а также граф Руссильона и Сердани»).

По поводу роли Альфонсо как покровителя искусств существуют различные мнения. «Ни один человек его времени, – писал более поздний британский консул в Барселоне, – не обладал в большей степени качествами, которое итальянцы называют virtú»[86]. Он подавал своим придворным пример,

Роль Альфонсо как влиятельной силы, несомненно, была значительной. Хотя Арагон являлся международным игроком в течение двух столетий, во времена Альфонсо он поднялся до первого ранга. Будучи равным партнером Кастилии в иберийском конгломерате, он также контролировал большую часть итальянского полуострова и мог оказывать существенное влияние на папство. Владение всеми основными островами Западного и Центрального Средиземноморья давало ему непревзойденную власть в торговле и судоходстве. Действительно, после того как в 1453 году Константинополь пал под натиском турок, он был вынужден взять на себя ведущую роль в борьбе с Османами. Альфонсо был главным покровителем Скандербега, албанского военачальника, сражавшегося с турками на Балканах, и даже связался с далекой коптской Эфиопией с целью создания антимусульманского альянса.

По мнению ведущего британского историка средневекового Средиземноморья, Альфонсо был человеком «имперского видения», чье правление «знаменует собой высшую точку арагонского влияния» как «в Испании, так и в Средиземноморье». Действительно, некоторые из его нереализованных планов по меньшей мере столь же значимы, как и те, которые были реализованы. Например, в 1448 году он захватил государство Пьомбино, включая остров Эльбу, стремясь тем самым получить больший контроль над генуэзскими судоходными путями, но в то же время проложил путь в близлежащую Тоскану. Если бы Альфонсо удалось заменить Медичи во Флоренции в разгар Ренессанса, его имя было бы в каждой книге по истории. Но поскольку против него объединились все остальные силы в Италии, он был вынужден отказаться от этого. Тем не менее масштаб его амбиций очевиден. В той степени, в которой это редко признают, он был образцом для подражания для своего племянника, Фернандо Католико, которому традиционно приписывают все заслуги в расширении горизонтов Арагона.

После смерти Альфонсо в 1458 году Неаполь, в отличие от Сицилии и остальной части Арагонской короны, не перешел к его брату Хуану II. Первоначально он был завещан внебрачному сыну Альфонсо Фернандо I, известному как дон Ферранте (пр. 1458–1494 гг.). Затем он последовательно переходил к сыну дона Ферранте, Альфонсо II и к его внуку Фернандо – Фердинанду II, потом – ко второму сыну дона Ферранте Фредерико. После короткой французской интерлюдии он в 1504 году наряду с другими землями короны наконец перешел к «католическим королям».

Безусловно, самым долгим из этих неаполитанских правлений было царствование сильно недооцененного дона Ферранте, который правил королевством почти сорок лет. Как и его отец, он обладал неподражаемой смесью храбрости, художественных талантов и макиавеллиевской беспощадности. Кроме того, у него была жена, Изабелла Таранто, чье приданое принесло ему целую сокровищницу феодальных прав и титулов. В результате он называл себя королем Иерусалима и королем Неаполя, утверждая власть над мстительными анжуйцами, мятежными баронами и турецкими захватчиками. Вместе с тем репутация дона Ферранте была отмечена пятнами и неудачами и не в последнюю очередь – потерей Отранто, захваченного в 1480 году турками. Тем не менее его выживание во время международных войн 1490-х годов является доказательством удивительной стойкости.

* * *

Лучше всего международную известность Арагона в то время иллюстрируют невероятные карьеры, превратившие малоизвестную арагонскую семью в имя нарицательное. Борха – небольшой город в провинции Сарагоса, и купеческая семья из этого места давно обосновалась в Валенсии. Профессор права из университета Лериды Альфонс де Борха (1378–1458) создал себе блестящую репутацию на дипломатической службе Арагона и, благодаря успеху в примирении своего хозяина с папой на Базельском соборе (1431–1439), получил кардинальскую шапку. В Риме, где его стали звать кардинал ди Борджиа, он повторил тот же успех в церковной иерархии и в итоге в 1455 году был избран понтификом под именем папы Каллиста III. Легенда гласит, что он отлучил от церкви комету, позже названную кометой Галлея, которая пронеслась по небу в 1456 году. Он отменил приговор Жанне д'Арк и наводнил Рим арагонскими чиновниками. Его смерть в 1458 году, в том же месяце, что и смерть Альфонсо V, вызвала бунт против ненавистных «каталонцев».

Однако с его смертью восходящее движение клана Борджиа не прекратилось. Папа Каллист возвел двух своих валенсийских племянников в кардиналы, тем самым создав мощную фракцию Борджиа, печально известную своей коррупцией и кумовством. Один из них, Родерик Льянсол де Борха (1431–1503), удерживал власть над церковным управлением при пяти папах и стал отцом целой кучи бастардов, чьи интересы и браки он продвигал с неослабевающим рвением. В 1492 году на конклаве, утопавшем в золотых дукатах, он обеспечил себе трон Святого Петра и, подобно Александру VI, возглавил папство в его самую нечестивую эпоху. Его понтификат был отмечен французскими войнами в Италии, взлетом и падением Савонаролы во Флоренции, активной эксплуатацией международной аферы с индульгенциями (которая вызвала Реформацию Лютера), а в 1493 году – буллой дарения, которая разделила Новый Свет между Испанией и Португалией. Его сын Джованни, герцог Гандийский, был убит; дочь – жестоко оклеветанная Лукреция – стала героиней зловещих историй; а Чезаре Борджиа, по слухам, стал прототипом героя «Государя» Макиавелли.

Согласно общепринятому мнению объединенное королевство Испаний родилось в конце XV века в результате личной унии Фердинанда и Изабеллы. Утверждается, что благодаря этому союзу переживавшие период подъема кастильцы заняли доминирующее положение над своими угасающими арагонскими партнерами. Эта упрощенная интерпретация игнорирует как постепенные шаги, посредством которых был достигнут союз, так и очень сложные отношения между Кастилией и Арагоном на протяжении многих десятилетий. Несмотря на то что в 1412 году власть в Арагоне получили кастильцы, с точки зрения арагонцев, в последней четверти века арагонский истеблишмент добился в Кастилии доминирующего влияния.

На династическом уровне можно наблюдать три последовательных этапа. На первом, после восшествия на престол Арагона Фернандо Антекерского в 1412 году, две ветви кастильского дома Трастамара правили Кастилией и Арагоном параллельно. На втором этапе, который продлился четверть века после женитьбы Фердинанда Арагонского на Изабелле Кастильской в 1469 году и последующего вступления каждого из супругов на трон своих королевств, Кастилией и Арагоном управляли в тандеме сомонархи, образующие единую политическую команду. На

После их бракосочетания в 1469 году перспективы молодой пары улучшались лишь постепенно. Обоих огорчали многочисленные страдания, выпавшие на долю поколения их родителей, и они сосредоточились на преимуществах объединения как в политической, так и в религиозной сфере. Они подписали брачное соглашение, обещавшее полное равенство, их девизом стало: «Tanto Monta, Monta Tanto, Ysabel E Fernando» («Всё едино, Изабелла – то же, что и Фердинанд»). В 1474 году после смерти единокровного брата Изабеллы они стали совместными монархами Кастилии, не опасаясь обвинений в узурпации. После смерти отца Фердинанда в 1479 году пара добавила к своему королевскому портфелю Арагон, Каталонию, Валенсию, Сицилию и Неаполь.

Но в течение десяти лет, с 1462 по 1472 год, королевство-графство было охвачено гражданской войной, в которой король Хуан II последовательно сражался с тремя претендентами: Энрике Кастильским Бессильным, Педро V, коннетаблем Португалии, и с Рене Анжуйским, графом Прованса. Помимо того, что он был наследственным графом Прованса, Рене Анжуйский (1409–1480) являлся герцогом Лотарингии, титулярным королем[87] Иерусалима и главным соперником арагонцев в Неаполе. В течение двадцати лет, после того как Альфонсо V изгнал его из Неаполя, он был лишней королевской особой, ищущей работу. В 1460-х годах ему наконец улыбнулась удача. Дворяне Каталонии изгнали из страны Хуана II, за которым быстро последовали два подающих надежды антикороля. Рене являлся третьим антикоролем, приглашенным занять трон. На практике его правление так и не состоялось, поскольку он, отправив своего сына в Барселону разведать политический климат, благоразумно держался в стороне. Он удалился в Экс-ан-Прованс, где посвятил себя искусству и добрым делам. В истории Прованса и Франции он известен как Le Bon Roi René – добрый король Рене. В его честь в Экс-ан-Провансе и в Неаполе (но не в Барселоне) были возведены мемориальные фонтаны. Его гробница находится в соборе Анжера – колыбели анжуйской династии.

Проблемы 1460-х годов, которые часто называют «каталонским кризисом», временами дают повод для обобщенных заключений о «неожиданном затмении Арагонской короны», об «уходящем обществе» и о том, что Кастилия и Арагон являлись «неравными партнерами». Эти суждения раскрывают только одну сторону истории. Конечно, был период жестокой внутренней борьбы, и Барселона, в частности, испытала резкий экономический спад. Но Кастилия пребывала в смятении не меньше, чем Каталония, а в пределах арагонской орбиты упадок Барселоны был с лихвой компенсирован «золотым веком» Валенсии и великолепием Неаполя. Торговые модели, похоже, хорошо адаптировались к изменчивой политической среде. Каталонские и валенсийские купцы наводнили Неаполь, а под защитой «Каталонской компании» арагонские торговцы сохранили за собой рынок даже на острове Эгина в Греции. В целом королевство-графство отнюдь не выглядело умирающим. Ведущий специалист по этому вопросу заключает: «Упадок Арагонской короны наступил не в XV, а в XVI веке».

Власть Арагона над своей «империей» начала слабеть на рубеже веков. В 1495 году после вступления французских войск в Неаполь обстановка в Италии изменилась. Тем не менее коалиция с папами против французов и смерть двух королей открыла путь для вмешательства Фернандо Католико. В то время он находился на Сицилии, и его первой мыслью было разделить Неаполитанское королевство и таким способом остановить французов. Но победа его генерала Гонсало де Кордовы в битве при Гарильяно (1502 г.) сделала уступки ненужными, и Неаполь вслед за Арагоном, Каталонией, Валенсией, Сицилией и Сардинией перешел под объединенное испанское правление.

Именно папа-арагонец Александр VI окрестил Фердинанда и Изабеллу «католическими королями» (Los Reyes Católicos). Эпитет был вполне заслуженным. В 1474 году они подчинили свои объединенные королевства Святому Братству (Santa Hermandad) – системе внесудебной политической и религиозной полиции. В 1482 году они санкционировали введение общеиспанской инквизиции под руководством доминиканца Томаса Торквемады (1420–1498). В 1492 году, после падения Гранады, они изгнали многих евреев и мавров, которые отказались принять католицизм. По сравнению с Ватиканом религиозное рвение Испании находилось на противоположном конце шкалы. Тем не менее массовые изгнания нехристиан, вероятно, не были всеобъемлющими. Политика была направлена прежде всего на то, чтобы отделить обращенных от необращенных, и многие conversos[88] продолжали благоденствовать. И даже сопротивляясь обращению, многие мусульманские общины оставались на месте в течение столетия и более. Луис де Сантанхель, крещеный еврей, который финансировал Христофора Колумба, нанимал генуэзские корабли для транспортировки изгнанных из портов Валенсии и Каталонии. Подавляющее большинство из них отплыло в Неаполь, где их приветствовал дон Ферранте, и они поселились в Меццоджорно, все еще находившемся под арагонским владычеством.

Первые годы совместного правления Фердинанда и Изабеллы были отмечены последним иберийским крестовым походом против Гранадского эмирата и экспедицией Христофора Колумба «в Индию». Оба были завершены в 1492–1493 годах. Однако никакого движения к более тесному союзу не наблюдалось. К примеру, кастильцы ревностно охраняли свою монополию на контакты с Америкой. Самым важным событием в королевстве-графстве было создание Совета Арагона для координации дел Арагонской «империи». Короны Арагона и Кастилии держались строго раздельно. (Можно сравнить положение Арагона с положением Шотландии после объединения корон с Англией в 1603 году. Монарх уехал заниматься более важными делами, и «старое королевство» осталось нетронутым.)

Фердинанд, будучи королем Арагона, являлся родоначальником арагонской историографии. Именно он заказал Гуальберто Фабрисио де Вагада написание «Crónica de Aragón» (1499 г.). А книга «De Aragoniae Regibus et eorum rebus gestis libri V»[89] Лусио Маринео Сикуло (1509 г.) представляла собой многотомный тур о прошлом Арагона, реальном и воображаемом, от легендарных монархов Собрарбе в VIII веке до смерти Альфонсо V в 1458 году.

С 1494 года Фердинанд начал испытывать трудности, защищая свою династию. Тщательно разработанные планы пошли наперекосяк. Трое из пяти детей королевской четы, включая наследного принца, умерли раньше своей матери. То же самое произошло и с их старшим внуком и наследником. Четвертый ребенок, Хуана ла Лока, была психически неуравновешенной, а пятый, Каталина, отправилась в Англию, где ее под именем Екатерины Арагонской ждала трагическая судьба. В результате было найдено оригинальное решение: признать наследником кастильского престола

Однако худшие опасения оказались напрасными. Поток преждевременных смертей унес не всех. Несмотря на психическое заболевание Хуаны, двое ее сыновей – внуки Los Reyes Católicos – Карлос/Карл и Фернандо/Фердинанд – дожили до совершеннолетия. Обоих ждало ослепительное будущее во главе мира Габсбургов. После смерти Филиппа Красивого габсбургская Бургундия перешла к его старшему сыну Карлу, который в 1516 году стал преемником своего деда в Кастилии и Арагоне. Три года спустя он был избран императором Священной Римской империи под именем Карла V и вошел в историю как «император Мира».

Некоторые считают тонкости династической политики утомительными. Для средневекового сознания они имели первостепенное значение. Все ключевые решения царствования Карла V были в своей основе продиктованы очевидной громоздкостью его наследства. Первое, в 1521 году, заключалось в назначении его брата Фердинанда исполняющим обязанности императора в Вене; второе, в 1555-м, состояло в том, чтобы навсегда разделить земли Габсбургов и ограничить правление его сына Филиппа испанскими территориями. Однако владение огромными территориями Америки давало кастильской составляющей больший вес, чем у всех остальных земель, вместе взятых. В 1516 году, приветствуя своего предполагаемого соправителя, Cortes Кастилии позаботились о том, чтобы Арагон был формально отлучен от Америки. Это эгоистичное решение никогда не отменялось.

Вслед за Карлом V, который отрекся от престола в 1556 году, на испанский трон последовательно взошли четыре короля из дома Габсбургов:

Felipe II (Филипп II) Благоразумный (пр. 1556–1598 гг.)

Felipe III (Филипп III) Благочестивый (пр. 1598–1621 гг.)

Felipe IV (Филипп IV) Великий (пр. 1621–1665 гг.)

Carlos II (Карл II) Околдованный (пр. 1665–1700 гг.)

Арагон создавал проблемы им всем. Филипп II стал первым в истории монархом, носившим титул короля Испании.

Но старые разногласия сохранялись. Когда их король был избран императором Священной Римской империи, Кастилия и Арагон все еще находились в личном, но не в конституционном союзе. Впрочем, выборы не сделали их зависимыми от империи: они, как и Венгрия, остались в категории неимперских территорий императора.

Однако после 1555 года сложное положение Арагона снова изменилось. Многие историки действительно считают, что с рождением королевства Испания история Арагона закончилась. Это не так. Королевство-графство продолжало жить: оно сохраняло собственные законы и институты, свои языки и традиции, а также культурные и торговые связи со своей бывшей «империей». И оно неоднократно восставало против кастильских притязаний.

Из итальянских владений Арагона под его прямым контролем оставались только Сардиния и Сицилия. Мальта и Гозо в 1530 году были подарены ордену Святого Иоанна. Сардиния – «жемчужина Тирренского моря» – избежала пристального внимания Испании, если не считать военно-морской базы, с которой можно было защищать иберийскую торговлю шерстью. Сицилия оставалась отрезанной от остальной Италии. В течение долгого времени сицилийцы, вероятно, действительно имели больше общего с каталонцами и арагонцами, чем с пьемонтцами, ломбардцами или тосканцами.

Мальта, несмотря на разрыв прямой связи, тоже продолжала демонстрировать сильное арагонское влияние. От начала до конца своего существования Арагон оказывал огромную поддержку ордену госпитальеров, и их религиозный этос, мореходное мастерство и традиции крестоносцев имели много общего. Арагонцы сформировали одну из восьми langues – «наций», в которые были организованы рыцари. Auberge d'Aragon и по сей день является одним из самых величественных зданий Валлетты; а восемь из двадцати восьми Великих магистров ордена в мальтийский период были выходцами из Арагона; щит Хуана де Омедеса (пр. 1536–1553 гг.) высечен на арке городских ворот Мдины. Самое любопытное, что висящая в центре над алтарем часовни Ланге д'Арагона в Валлетте картина Маттиа Прети изображает конного святого Георгия, убивающего дьявола на фоне средневековой битвы. Долгое время считалось, что это батальная сцена в Святой земле. Однако последние работы по консервации показали, что на полотне показана победа Эль-Пуига над маврами в 1234 году в регионе, расположенном к югу от Валенсии. Иными словами, Прети было поручено проиллюстрировать эпизод мифа об основании не ордена госпитальеров, а Арагонской короны.

Даже в объединенной Испании Арагонская корона долгое время сохраняла свою особую идентичность. Несмотря на господство Кастилии и целый ряд мер по обеспечению централизации власти, исходящих из новой столицы, Мадрида, арагонский партикуляризм продолжал давать о себе знать вплоть до начала XVIII века. Хотя Cortes могли созываться только королем, дворяне сохранили контроль над Diputación, представительным органом для подготовки петиций. Сохранилась и должность главного юридического лица – юстиции, который не мог быть смещен по приказу короля. Fueros, свод традиционных законов и обычаев Арагона, считался священным, а внутренние таможенные посты обеспечивали протекционистские тарифы для арагоно-каталонской торговли. При Филиппе II и его преемниках земли и люди Арагонской короны формально оставались отличными от остальных подданных до дня ее исчезновения.

Постоянным источником проблем была религия. Испанские короли стремились навязать религиозное единообразие и оставались верными сторонниками святой инквизиции, которую основали Фердинанд и Изабелла. Однако на практике инквизиция не могла обеспечить соблюдение своих постановлений в Арагоне. Дворянство по складу своего характера было не расположено помогать, и многие диссиденты и подозреваемые смогли избежать дознания. По крайней мере треть населения Валенсии составляли moriscos – крещеные мавры, чье обращение в католицизм, скорее всего, не было искренним и глубоким. В глазах Мадрида, где теперь находилась центральная власть, неспособность инквизиции продвинуться вперед в этом направлении служила доказательством ненадежности Арагона.

В 1582 году королевские войска были посланы в Валенсию без согласия местных властей, а в 1589-м то же самое произошло в Рибагорсе. Но апогея недовольство Филиппа II Арагонской короной достигло из-за упрямства королевского секретаря каталонского происхождения Антонио Переса. Он, обвиненный в убийстве[90], бежал из тюрьмы в Мадриде и, добравшись до арагонской границы, сразу обратился за защитой к Fueros. В частности, он требовал права на юридическую процедуру, firma de manifestación. Юстиция Хуан де Луна постановила, что Перес не может быть выдан Мадриду. Во время бурных демонстраций в Барселоне[91] был убит вице-король, и терпение короля лопнуло. Армия из 12 000 человек вошла в Арагон. Восставшие тайно переправили Переса через границу в Беарн. Юстиция и еще двадцать один чиновник были казнены. Затем король лицемерно подтвердил Fueros, и Арагон угрюмо вернулся к status quo ante.

Последующее существование земель короны в составе испанского государства являлось длительным непростым перемирием, прерываемым еще тремя жестокими эпизодами. Первое восстание, которое кастильцы называют Каталонским

Второе восстание, между 1687 и 1697 годами, было названо «восстанием барретинас» из-за высоких беретов, которые носили каталонские крестьяне. Жалобы были такими же, как и прежде, но на этот раз не касались городов и поселков. Напряженность возникла после того, как толпа крестьян разрушила небольшой порт Матаро, и три члена Diputación были арестованы в Барселоне за то, что осмелились выразить протест против официальной реакции. Французские агенты объездили деревни, была сформирована сельская милиция, из Руссильона прибыла военная поддержка, и в кульминационной фазе Барселона была окружена, но взять город не удалось. Несколько лет местных беспорядков и жестоких репрессий создали патовую ситуацию.

Третье восстание, между 1700 и 1713 годами, вспыхнуло в контексте франко-испанской Войны за испанское наследство. Арагон, Валенсия и Каталония выступили в поддержку австрийского претендента, дона Карлоса фон Габсбурга, и организовали самоуправляемую федерацию. В собственных глазах они взялись за оружие, чтобы защитить свои древние свободы. В глазах Мадрида и Версаля они оказали нетерпимое неповиновение монархическому правлению. На этот раз французские и испанские армии объединились, чтобы привести мятежников к повиновению. Валенсия была взята в 1707 году, Арагон – в 1708-м. Барселона выдержала две жестокие осады и продержалась до сентября 1714 года.

К тому времени дальнейшее сопротивление было бессмысленным, а компромисс – невозможным. Утрехтский договор, ознаменовавший всеобщий европейский мир, уже был подписан. Дон Карлос уехал в Вену. Французский кандидат Филипп де Бурбон занял трон в Мадриде под именем короля Филиппа V, и его чиновники были заняты подготовкой Nueva Planta – «Нового порядка», согласно которому единые законы и практики были введены на всей территории Испании. Каталонские сепаратисты оказались в полной изоляции, и капитуляция стала неизбежна. Французский маршал герцог Берик ввел войска, чтобы установить военное правительство. Столпы автономии Арагонской короны – Diputación и Generalitat Каталонии вместе с монетным двором и университетом были закрыты, система провинциальных тарифов отменена. Лидеры восстания были казнены или сосланы, а командование принял испанский генерал-капитан. Каталанский язык был запрещен. Отныне кастильские обычаи, кастильская речь и кастильская власть должны были пользоваться монополией. Название Арагон осталось всего лишь наименованием испанской административной единицы. Угасающие угли погасли навсегда.

III

«Арагонская корона» не преуспела на полях памяти. Проиграв в конечном счете соревнование с Кастилией и став всего лишь призраком в XIX и начале XX века, когда была написана большая часть основополагающих исторических работ, она часто отсутствует в итоговых повествованиях. Обычно ее представляют в качестве «исторического региона Испании», а не суверенного государства, как ее бывшую коллегу Португалию. К ее наследию чаще всего относятся равнодушно (если не враждебно) и оставляют его как дополнение к основной кастильской истории. Сегодня большинство испанцев утратили всякое представление об особом выдающемся прошлом Арагонской короны.

Отношение тех, кто, казалось бы, может иметь наибольший интерес к данной теме, дает наибольший повод для размышлений. У сегодняшних арагонцев и каталонцев нет общего мировоззрения, а исторический брак их двух стран растворился в ментальном разводе. Арагонцы – жители «автономного испанского сообщества Арагон» – не танцуют Joca Aragonese[93], чтобы подчеркнуть историческую связь с Каталонией. Совсем наоборот. А у многих каталонцев само название Арагон застревает в горле. Вместо «королевства-графства» памятники и учебники в Каталонии ссылаются на «средневековое каталонское государство» или на «Каталонскую империю», а иногда на какое-то неопознанное «королевство». Концепция многонациональной «Арагонской короны» явно вышла из моды. В академических кругах ее часто заменяют сомнительным неологизмом – «Каталоно-арагонская федерация». Современная политика, по сути, нивелирует почти все попытки вспомнить Арагонскую корону с точностью и с любовью. Двойное королевство-графство со своей длинной цепочкой зависимых территорий жило и умерло задолго до эпохи современного национализма, и его этос плохо соответствовал современным пристрастиям. Память о нем не поддерживалась ни испанским, ни каталонским национализмом, ни даже провинциальным арагонским партикуляризмом.

На самом деле воспоминания о бывшей Арагонской короне были тщательно разбиты на части и отнесены к разным объектам. Люди помнят только то, что хотят помнить. Они страдают от отсутствия доброжелательного, но беспристрастного отношения, и спровоцировать ссоры можно с легкостью. Например, в 1980-х годах, когда провинция Арагон искала себе новый флаг для эпохи, наступившей после Франко, был выбран дизайн, основанный на средневековом штандарте Арагонской короны, где крест Святого Георгия соединен с «четырьмя карминовыми полосами на золотом поле». В Сарагосе дизайн, несомненно, казался совершенно невинным и уместным. В Барселоне же он вызвал возмущение. Протесты и памфлеты посыпались один за другим. Ибо, как знает каждый истинный каталонец, «кармин и золото» принадлежат исключительно национальному флагу Каталонии – Senyera, который был дан Вильфреду Волосатому более тысячи лет назад. Как гласит легенда, косматый воин лежал раненый на поле битвы. Император Людовик обмакнул пальцы в кровь графа и нарисовал четыре кровавых полосы на золотой парче покрывала. Арагон в то время еще не родился!

Еще одной особенностью постфранкистской Испании являются региональные гимны, призванные к восстановлению идентичности давно забытых сообществ. Здесь резонно было бы ожидать сильного исторического привкуса, однако тексты песен, принятые в провинциях, когда-то принадлежавших Арагонской короне, демонстрируют слабый интерес к реалиям прошлого. Они вполне могут быть обусловлены враждебностью и запретами, рожденными во время гражданской войны 1936–1939 годов и до сих пор не избытыми. Но результат тот, что они, как правило, усиливают преобладающую амнезию. Например, в Каталонии песня «Els Segadors» («Жнецы») была возведена из просто популярной в официальный гимн. Написанный в XIX веке в память о восстании 1640 года, гимн дышит неповиновением иностранному господству, но в нем ничего не говорится о бывшем партнере Каталонии, Арагоне:

Каталония торжествует,

Она снова станет богатой и сытой.

Уберет этих людей,

Таких заносчивых и чванливых.

Хороший удар серпом!

Защитники земли!

Хороший удар серпом!

Можно заподозрить, что арагонцы теперь включены в число этих «заносчивых и чванливых» людей.

В автономном сообществе Арагон официальный гимн сочетает старинную мелодию с современными словами, восхваляя «цветы наших полей», «снежные вершины наших гор» и надежды и мечты

Свет Арагона, башня на ветру, колокол одиночества!

Да распространит река без границ твой разум, твою правду!

Ты – победитель беспамятства, память о вечности,

Народ стольких мужчин и женщин, ты будешь жить, Арагон!

В Валенсии до сих пор поют гимн, который не изменился со времен региональной валенсийской выставки 1909 года.

Многие считают слова излишними, но запись, сделанная в 2008 году Пласидо Доминго на кастильском и валенсийском языках, вернула гимну его славу:

Чтобы воздать новую славу Испании,

Все соберитесь и пойте вместе, братья,

В мастерских и на полях

Уже звучат песни любви и гимны мира!

О, Матерь Божья!

Да здравствует Валенсия!

Виват! Виват! Виват!

Музыкальный ландшафт Перпиньяна, безусловно, несколько отличается. Французский регион Лангедок-Руссильон до сих пор сопротивлялся искушению заказать официальный гимн. Но есть несколько песен, которые можно считать вдохновляющими примерами местного патриотизма. На радио USA Perpignan гремят строки «L'Estaca» («Столб»)[94]. В барах и на задворках фестивалей в вечернем воздухе мягко парят звуки «Montanyes Regalades» или «Montanyes de Canigou». Но толпа в основном говорит по-французски, и именно французские слова «Le Hymne à la Catalogne» («Гимна Каталонии») повторяются чаще всего:

Перпиньян, Перпиньян,

Пойте, пойте, каталонцы,

Перпиньян, Перпиньян,

Танцуйте, танцуйте сардану!

Иногда кажется, что вызывать историю из тьмы веков лучше всего могут бесстрастные чужаки. Завершая свое описание Арагонской короны, иностранный ученый вносит ноту безмятежного смирения: «Старые камни теперь тихи. Они рассказывают… о борьбе, о защите и подвигах, о тяжелом труде крестьян и пастухов, о молитвах и жертвах, о торговле и разговорах, а также о связях и стремлениях, протянувшихся через залитые солнцем моря».

Глава 5

Литва

Великое княжество с королями

1253–1795

Одна из немногих вещей, которые можно c уверенностью сказать о доисторических народах Европы, заключается в том, что все они пришли откуда-то еще. Северная Европа, в частности, наверняка была полностью заселена заново после последнего ледникового периода, то есть 10 000–12 000 лет назад. Причем повторное заселение могло быть осуществлено только мигрантами. Ни одна из современных наций Европы не является по-настоящему коренной.

Это утверждение, безусловно, должно быть верным также и для балтийских народов – литовцев, латышей, древних пруссов и других, – которые прибыли в северные части Европейского континента задолго до исторических записей. По общему мнению ученых, литовский язык представляет собой старейшую европейскую ветвь индоевропейской языковой семьи. Присутствие балтов определенно предшествовало появлению как финских народов, предки которых вышли из Евразии около 2000 лет назад, так и славян, которые следовали за германцами в разное время в течение первого тысячелетия нашей эры[95].

Понимание процессов доисторического расселения в последнее время значительно уточнилось. В XIX веке доисторическая миграция представлялась ученым в жестоких, псевдодарвиновских терминах. В конфликтах между переселившимися племенами и оседлым населением победители забирали все, а проигравшие изгонялись или уничтожались. Такова была общепринятая картина, примером которой можно считать описание постримской Британии после прибытия англосаксов.

В настоящее время консенсус изменился. Миграции, конечно, имели место, но они не обязательно предполагали выселение или массовое истребление. Чаще всего они порождали высокую степень этнического смешения и культурную ассимиляцию между пришельцами и их предшественниками. Теперь, когда можно определить ДНК, обнаружено, что подавляющее большинство людей в Англии биологически произошли от доанглосаксонского и даже докельтского населения. Приходится сделать вывод, что большинство коренных жителей пережили миграции, при этом, возможно, много раз меняя свой язык и культуру.

Подобные вопросы возникают в отношении земли, которую, чтобы сохранить беспристрастный подход и избежать анахроничных модернизмов, можно назвать удобным ярлыком MDL (ВКЛ[96]) (см. ниже). Первоначальная этнолингвистическая смесь состояла из славян, балтов, финнов и германцев. Все они были светлокожими североевропейцами. Все, кроме финнов, говорили на языках индоевропейского происхождения. Территория была ограничена на северо-западе Балтийским морем, на юге – обширной болотистой местностью, Припятскими болотами, на западе – бассейном Вислы, на востоке – водоразделом верхней Волги.

В древние времена, а на самом деле до недавнего времени, реки имели значение, о котором часто забывают. Перевозка людей и товаров была намного легче по воде, чем по суше, особенно весной и летом. Поэтому человеческие поселения, как правило, возникали на берегах судоходных рек и в местах, где можно было обеспечить себе доступ из одной речной системы в другую. ВКЛ хорошо снабжалось несколькими такими междуречными путями. Реки Неман и Двина впадали в Балтийское море. Водная сеть Днепра текла в Черное море, сеть Волги – в Каспийское. Район, где эти сети сходились, был особенно привлекателен для древних путешественников и торговцев.

Однако формирование будущего государства необходимо рассматривать в несколько более широком контексте, отчасти потому, что этнический состав варьировался от района к району, а отчасти потому, что можно выделить три отдельные области. Балтийское побережье было первым. С IX по XII век оно подвергалось набегам викингов, а затем морским вторжениям датчан, немцев и шведов. Вторая область, лежащая сразу за побережьем, была образована последней большой ледяной шапкой и содержала плотное нагромождение скалистых, моренных хребтов, покрытых озерами и густыми лесами. Оно было особенно непроницаемым, и его части стали естественной крепостью неразбавленного балтийского населения. Третью область, расположенную дальше в глубине суши, можно описать как «земля верховьев». Она была доступна, особенно по реке, обладала привлекательным сельскохозяйственным потенциалом, и именно она стала естественным местом встречи славян, балтов, финнов и германцев. Этой земле предстояло стать сердцем ВКЛ.

Каждая из этнолингвистических групп состояла из многочисленных племен, и их названия вызывают жаркие споры. Например, в случае балтийской группы общепринятая современная классификация помещает пруссов на юго-запад, литовцев – в середине и латышей – на северо-востоке. Впоследствии название «пруссаки» закрепилось за германизированным преемникам балтийских пруссов. Происхождение названия «литовцы» оспаривается их славянскими соседями[97], а название «латыши» появилось лишь в современную эпоху. Финская группа вторглась лишь незначительно. Славянская группа, напротив, – или, по крайней мере, восточнославянская группа, – приняла общее название «русы». К сожалению, споры о корнях Руси-Рутении-России заполнили километры полок, и мнения здесь различны.

Фундаментальное значение имеет хронология. В начале II века мы имеем дело с эпохой, когда Москва еще не была основана и когда до руководимого Москвой «русского государства» было еще очень далеко. Балтийские племена

Однако где-то до конца века скандинавские авантюристы, известные на Западе как викинги, а на Востоке как варяги, успешно установили регулярный торговый путь между Балтийским и Черным морями, используя «землю верховьев» в качестве критической точки прохода. Их излюбленное место, по которому они перетаскивали свои ладьи на расстояние 15–20 миль, лежало между истоками Двины и Днепра. Более того, они построили ряд фортов для защиты мест своих высадок и стоянок. Форты привлекали славянских поселенцев, а поселенцы подчинялись власти скандинавских повелителей[99]. На юге, за порогами Днепра, обширная территория вдоль побережья Черного моря удерживалась хазарским ханством, населенным тюркским народом, чьи земли простирались до Каспия. Варягам приходилось платить дань хазарам, чтобы добраться до открытой воды и торговать с Византией.

Таковы были обстоятельства, при которых восточные славяне приняли название Русь. Славянский язык получил название русский, а жителей стали назвать русин и русинка. Византийские греки переводили Rus' как Rossiya; Rusin было производным от латинских терминов Ruthenus и Ruthenia.

Древнейшее из варяжских поселений, Хольмгард, было основано вождем по имени Хроерех около 860 года на берегу озера Ильмень, недалеко от Финского залива[100]. Самая северная из крепостей, Алаборг, находилась на Ладожском озере; самая восточная – в Муроме около Волги и самая южная – в Самбате на Данаприсе[101], недалеко от существующего славянского поселения Киив (Киев). Самая западная крепость, которая появляется в скандинавских сагах как Пальтескья[102] и вошла в исторические записи в 862 году, находилась в верховьях Двины. Славяне, вполне естественно, использовали собственный словарь и системы имен. Они знали Хроереха как Рюрика, Хольмгард как Новгород, то есть «новый форт»[103], и Пальтешко как Полоцк. В ту же эпоху происходили и другие важные перемещения населения.

Славянские племена, в частности кривичи и драговичи, мигрировали с юга и смешивались с балтами на плодородной «земле верховьев». Их прибытие сопровождалось сельскохозяйственными достижениями и языковыми изменениями. Некоторые лингвисты считают, что был создан балто-славянский язык, другие довольствуются возникновением сложного взаимодействия балтийских и славянских идиом. Но никто не будет оспаривать, что балто-славянское столкновение создало характерные фонологические и лексические черты, которые дали отчетливую идентичность возникающему «варианту верховьев» русского.

Здесь следует отметить спорный вопрос о названии Литва. По мнению ученых балтийского толка, Литва изначально была общим названием, используемым балтийскими племенами, живущими в своем озерном крае. В современном написании Lietuva – это и современное литовское название Литвы. Однако, по мнению ученых белорусского толка, Литва изначально была родиной славянского племени и не имела связи с балтами, пока балты не двинулись на юг, не завоевали славянское племя и не присвоили его название. Рассматриваемое племя проживало в верховьях реки Неман, где была построена еще одна крепость – Малый Новгород. Из-за отсутствия достоверной информации нельзя сказать, была эта крепость варяжской, балтийской или русинской. Ее славянское название встречается в различных формах, включая Навагрудак, Новогрудок и Новогрудек.

Государственность возникла в регионе раньше, чем христианство. В результате варяжско-славяно-балтийских столкновений появились три княжества, и каждое было связано с одной и той же династией Рюриковичей. Одно было в Новгороде, где около 879 года умер Рюрик, второе – в Киеве, который был завоеван сыном Рюрика Олегом, третье – в Полоцке на реке Двине. Все они фигурируют в старейшей из русских летописей «Повести временных лет». Столетия спустя, когда восточные славяне разделились на отдельные народности, их основополагающие истории стали предметом яростных споров. Но, упрощая ситуацию, можно сказать, что Киев был главным центром южной части восточного славянства. Киевская Русь долго осуществляла гегемонию над другими. Новгород же, где суждено было возникнуть прекрасной торговой республике, принадлежал к северо-восточной части восточного славянства, то есть к Великой Руси. А Полоцк на северо-западе посеял политическое семя, которое при важном участии балтов выросло в ВКЛ.

Здесь следует сделать два замечания. Одно касается восточных славян, другое – балтов. В IX, X и XI веках, когда Киевская Русь достигла своего апогея, территория к северо-востоку от Киева, так называемая Залесская земля, то есть Земля за лесом, еще не входила в состав Киевской Руси. До верховий долин рек Угры, Оки и Москвы она была заселена преимущественно финно-угорскими племенами, которые в течение длительного периода отделяли Киевскую Русь от таких мест, как Суздаль, Ярославль и Ростов.

Присутствие балтийских племен, проживающих к западу от Полоцка, хорошо засвидетельствовано как из археологии и из мимолетных упоминаний в рассказах их соседей. Однако, поскольку славянская миграция подорвала их монополию на землю верховьев, они отступили в свои озера и леса, стараясь избежать последующего развития событий. Они обычно делили свою родину на Zemaitis, Низину, на побережье, и Aukštota, Возвышенность, внутренней части. Племена из первой, известные как жемайтийцы, граничили с Пруссией, а пограничная зона – с Польшей. Они долгое время сохраняли свою самобытность, и одно племя, Sudovians (на польском Jacwings), демонстрировало признаки создания собственного государства. Возвышенность, напротив, осталась в стороне. Позднее ей было суждено стать последним оплотом язычества в Европе.

Самое раннее появление христианства в этом регионе произошло в конце X века и имело последствия, выходящие далеко за рамки религиозной практики. На первом этапе оно изменило славянские общины, но не другие. Балты остались язычниками; Скандинавия по-прежнему поклонялась древнескандинавским богам. Хазарский каганат, где основная часть населения исповедовала ислам, управлялся элитой, которая странным образом приняла иудаизм.

Киевская Русь долгое время поддерживала связь с Византией, и именно греческое православие Византийской империи постепенно проникало на территории восточных славян. Столетием ранее византийские миссионеры святые Кирилл и Мефодий для облегчения общения славян создали алфавит – кириллицу. Первоначально плоды их усилий стали достоянием булгар – славянизированного тюркского народа, жившего на побережье Черного моря недалеко от Константинополя[104].

Тем не менее религиозное обращение нигде не было простым делом, и правившему на Руси

Невозможно сказать, как именно Рюриковичи относились к своему варяжскому происхождению. Возможно, какое-то время они культивировали скандинавских богов[105], чтобы дистанцироваться от своих славянских подданных. Но со временем их «скандинавскость» была размыта. Святослав, сын Игоря и Ольги, по-видимому, был первый из рода, чье славянское имя не встречается в норвежской форме ни в одном источнике.

Внук Игоря Владимир (пр. 980–1015 гг.) был незаконнорожденным, поэтому имел незначительные шансы захватить династический престол. Однако он преодолел все препятствия. Он вырос под присмотром своей бабушки-христианки, регентши Ольги, и был отправлен из Киева править в Новгороде. В войне за престолонаследие, начавшейся после смерти его отца в 972 году, он сначала вторгся в Полоцк, убил его правителя Рогволода и похитил его дочь Рогнеду. Затем, одержав победу над своими братьями, он снова вошел в Киев, обосновался в качестве правителя воссоединенной Руси и взял Рогнеду в жены. На старославянском языке, на котором писались древнерусские летописи, имя Владимир означает Владыка мира.

Самое знаменательное событие правления Владимира произошло в 988 году. «Владыка мира» разослал посланников, чтобы они познакомились со всеми религиями того времени. В результате он отверг латинский католицизм, ислам и иудаизм и решил ввести в своей стране христианство в византийской форме. Посланники, которые присутствовали на службе в соборе Святой Софии в Константинополе, сообщили: «Мы не знали, на небе мы или на земле». Затем христианские миссии были разосланы по разным частям Руси. В 992 году православная епархия во главе с митрополитом появилась в Полоцке.

В следующем поколении династия Рюриковичей снова раскололась. Сын Владимира и Рогнеды князь Изяслав (ум. 1001 г.) вернулся в родные места своей матери, в Полоцк, для восстановления правящей династии так называемых Рогволодичей. Киев и Новгород перешли к его брату Ярославу Мудрому, и между ним и остальными потомками Владимира разразилась страшная братоубийственная распря. В результате Полоцк смог отделиться и стать независимым политическим образованием. То же самое чуть позже сделал и Новгород. Со временем Русь была разделена на семь или восемь отдельных княжеств.

В XI–XIII веках Полоцкое княжество под началом потомков Рюрика без серьезных помех правило Землей верховий в Северо-Западной Руси. Княжество было поделено на пять зависимых «земель»: Полоцк, Смоленск, Турай (Туров) на Припяти, Чернигов, который граничил с Киевом, и Новогрудок, граничивший с Аукштотой. В какой-то момент оно потеряло контроль над Смоленском, правитель которого стал независимым князем. Как все зарождающиеся княжества средневековой Европы, оно потратило много времени на войны. Были походы на восток против Пскова и Новгорода, конфликты на юге с Киевом и постоянные стычки с балтами на северо-западе. В этом контексте летописцы начинают фиксировать присутствие людей, называемых Lituvins – литвины[106]. Первое упоминание встречается в немецком языке в записях хроники Кведлинбурга за 1009 год. Современные литовцы считают эту дату своим вхождением в историю.

В те же века был достигнут дальнейший прогресс в укоренении православной церкви. Святая Евфросиния Полоцкая (ок. 1120–1173) была игуменьей, библиофилом и строителем церквей. Ее украшенный драгоценностями крест, украденный во время Второй мировой войны, долгое время считался самым ценным произведением местного искусства. Она умерла во время паломничества в Иерусалим, а построенная ею церковь Святого Спасителя все еще стоит. Ее современник святой Кирилл Турайский (ок. 1130–1182) был монахом, епископом, известным проповедником и автором молитв, которые читают до сих пор. В Смоленске хранилась очень древняя икона, авторство которой традиционно приписывают святому Луке.

Кто-то может предположить, что жители Полоцка слышали об основании расположенной примерно за 300 миль от него Москвы, произошедшем в 1147 году. Однако у них не было особых оснований считать это важным событием в своей жизни. Москва стала всего лишь одним из нескольких городов, основанных владимиро-суздальским князем Юрием Долгоруким, чья власть не распространялась на земли, подчинявшиеся Полоцку. Политическая лояльность жителей Полоцка была иной, чем у молодой Москвы. В церковной иерархии они подчинялись митрополиту Киевскому[107], который, в свою очередь, был обязан присягать на верность константинопольскому патриарху. На этом этапе своей истории различные части Руси двигались по центробежному пути.

В XIII веке появились две внешние опасности, влиянию которых предстояло стать достаточно длительным. Первой был Тевтонский орден – германский орден рыцарей-крестоносцев, взявший на себя миссию обращения балтийских язычников в христианство. Второй – монгольская орда Чингисхана, ворвавшаяся из Центральной Азии в сердце Европы. Княжества раздробленной Руси оказались между этими двумя врагами.

Германские крестоносцы высадились на побережье Балтийского моря в самом начале века. Цитадель в Риге, построенная в 1204 году, служила им базой в северной провинции Ливония – Terra Marianna (Земля Девы Марии). Их южная провинция Пруссия, основанная в 1230 году, стала базой для операций, проводимых в восточном направлении в сторону Жемайтии и Аукштоты (см. ниже). Вскоре рыцари уже контролировали доступ к морю из устья Немана и Двины, и правители Полоцка, Новгорода и Владимира почувствовали достаточную угрозу, чтобы предпринять совместные действия. Новгородский князь Александр Невский (1220–1263) уже совершил свой победоносный поход против шведов на реке Нева, а в 1242 году он и его союзники одержали еще более впечатляющую победу над тевтонскими рыцарями на льду Чудского озера. В настоящее время он считается одним из популярных героев России.

Монгольская орда напала, когда Александр Невский был в сложном положении в связи с конфликтом на севере. Сотни, если не тысячи кочевых всадников налетели из степи на плохо защищенные границы Восточной Руси. В 1238 году, менее чем через сто лет после ее основания, Москва была полностью разрушена. В 1240 году та же участь постигла Киев. Орда примчалась в город через Польшу, разрушив Краков и истребив собравшихся для отражения атаки рыцарей из Силезии. Монгольский хан взимал дань со всей территории Руси, куда его всадники смогли дотянуться. Александр Невский был вынужден подчиниться и ехать в Орду для подтверждения своих титулов.

Двойная угроза с севера и юга вызвала предсказуемую реакцию в землях, оказавшихся посередине. Под

Как бы то ни было, ключевую фигуру отныне лучше всего можно определить как Верховный король Миндаугас (1203–1263), иначе – Миндовг или Мендог, который был коронован в 1253 году с титулом германского происхождения konung. Он не достиг бы этой позиции без предшествующего периода государственного строительства. Современные ученые подчеркивают, что балтийские племена организовывали военные формирования, сбор налогов и образования типа поместий, по крайней мере на столетие. Один из них предлагает 1183 год как дату, когда было создано новое балтийское государство. Другой предполагает, что Миндаугас, хотя изначально он был воином-язычником, сражался в качестве наемника в земле Новогрудок, принял православие, а затем использовал Новогрудок как опорный пункт для дальнейшей экспансии. Его религиозная переменчивость получила печальную известность. В другой раз он был крещен в католическую веру, но позже отказался и от нее. Однако он, безусловно, был достаточно силен, чтобы в начале 1240-х годов напасть на Новгород и, потерпев поражение, захватить по очереди Полоцк, Витебск и Минск. Его коронация, должно быть, стала кульминацией череды политических и военных триумфов. В знак его возросшего достоинства окружение присвоило ему тот же статус великого князя, который получил Александр Невский в результате переговоров с монголами. Свое новое государство Миндовг назвал Великим княжеством Литовским. В практике русских книжников это название обычно сокращалось до ВКЛ. В соответствии с практикой латинских писцов ВКЛ транскрибировалось как MDL, Литва – как Lithuania, а Великое княжество Литовское – как Magnus Ducatus Lithuaniae.

Территория Великого княжества в самой ранней эманации представляла собой приблизительно современную Литву и современную Беларусь, вместе взятые.

После того как было создано Великое княжество, его отличительные черты, вероятно, вызывали меньше удивления у его подданных, чем у посторонних. Каста языческих воинов господствовала над преимущественно христианским населением, которое приняло православие почти три столетия назад. Весталки поддерживали священный огонь в дубовых рощах, в то время как христианские проповедники параллельно с ними стремились привить совершенно иную религию и культуру. Христианизация шла в Европе более тысячи лет, и по мере ее развития все публичные проявления язычества, как правило, подавлялись. Но обстоятельства в ВКЛ не соответствовали такой простой схеме. Приход православного христианства действительно привел к подавлению норвежских и славянских вариантов язычества, тем не менее сопротивление было длительным. Балты этого региона еще не были затронуты христианизацией, и воспоминания о прежних верованиях, безусловно, должны были сохраниться. Такие воспоминания существовали бы в обстановке, где язычество поздней варяжской элиты, вероятно, мало чем отличалось от умирающего славянского язычества населения в целом. Языческие практики часто уходили в подполье или трансформировались в псевдохристианские ритуалы, и христианизированные люди ранней Белой Руси могли пройти через несколько поколений, в течение которых продолжающаяся языческая религия их балтийских соседей не выглядела бы особенно странной или оскорбительной. Следовательно, когда место варягов заняла балтийская каста воинов, никакой враждебной реакции не последовало.

Принятие русинами балтийских правителей было усилено растущими возможностями для территориальной экспансии и военных авантюр. Во время коронации Миндовга монгольская Орда безраздельно правила повсюду на юге. В последующие десятилетия, однако, монгольская власть пошла на убыль. Золотая Орда обосновалась далеко на нижней Волге, но русские князья не спешили наступать, их безрассудство зависело от расстояния, отделявшего их от мести монголов. Московиты, например, не делали решительных попыток обрести свободу до 1380-х годов. Но князья Южной Руси стали проявлять беспокойство столетием ранее, когда ослабление монгольского контроля создало вакуум, в который решительно устремились воины ВКЛ. При великом князе Гедимине (пр. 1316–1341 гг.) они впервые достигли Киева и правили им несколько десятилетий, вероятно, с разрешения татар. Кроме того, была присоединена широкая полоса территории, простирающаяся от Подолии и волынского Луцка на польской границе до Чернигова и Брянска на границах Великого княжества Московского. Брест на реке Буг был захвачен вместе с расположенным за Бугом районом Полесье.

Гедиминас, как правило, считается основателем столицы Великого княжества, хотя, возможно, она была построена на месте неопознанной Воруты, главной резиденции Миндовга.

Согласно легенде, он охотился на границах балтийских и русинских поселений, задремал и во сне увидел железного волка, воющего на вершине холма. Шаман сказал ему возвести замок на близлежащем утесе с видом на три реки. Деревянный замок вскоре был окружен домами и улицами, спускающимися к реке Вильня. Его самое раннее упоминание в исторических записях датируется 1323 годом, незадолго до того, как великий князь пригласил иностранных торговцев и ремесленников селиться там. Муниципальные права по образцу Магдебурга были предоставлены шесть десятилетий спустя. Для изначальной балтийской элиты Великого княжества город назывался Вильнюс, для русинов – Вильня, как и река, для поляков, которые вскоре прибудут туда с войском, – Вильно.

При великом князе Ольгерде (пр. 1345–1377 гг.) территория княжества стала стремительно развиваться. Ольгерд, один из семи сыновей Гедиминаса, был языческим вождем-воином par excellence[108], который, по-видимому, поддерживал внутренний мир, разделив свои владения с братом Кестутисом. Он сражался с тевтонскими крестоносцами и татарскими ордами с одинаковым энтузиазмом и дважды осаждал Москву. Ольгердас женился на православной княжне Марии Витебской, и посмертно его стали считать поборником православия. В 1349 году земли «Червонной Руси» были разделены с Польшей. А в 1362 году в битве на Синей Воде войско Ольгердаса, состоявшее из литвинов и русинов, одержало победу над войском трех татарских беев. Последствия были огромными. Великие князья Литовские захватили Киев, поглотив южные просторы и поставив себя в положение, позволяющее влиять на митрополита Киевского – высший авторитет православной церкви в восточном славянстве. После века набегов, строительства замков и вознаграждения своих последователей прекрасными землями они стали управлять государством, которое было больше, чем Франция или Священная Римская империя, и собиралось расти еще дальше.

Город Киев был самым древним и самым почитаемым во всем славянстве. Легенда относит его основание к 485 году н. э., когда доблестный Кий и его братья обосновались на трех соседних холмах у Днепра. В ту далекую эпоху различные славянские народы еще не были разделены. Когда Великое княжество захватило его в 1362 году, город был лишь тенью своего прежнего «я»; его население значительно сократилось, а сам

Московия также собиралась пожинать плоды ослабления монголов. Правитель Москвы Дмитрий Донской расширял свои границы в сторону Дона и готовился сформировать коалицию восточных князей, которая сбросит монгольское иго навсегда. Таким образом, Москва и ВКЛ стали соперниками, стремившимися взять под контроль земли раздробленной на отдельные княжества Руси.

Великое княжество не знало передышки, поскольку тевтонские рыцари еще не прекратили свой поход. Покорив Пруссию и Ливонию, рыцари вступали в длительный период вражды и периодических конфликтов с Польшей. Жадные взоры крестоносцев были обращены на непокорных язычников-литовцев. Стратегические основания для сближения ВКЛ и Польши становились все более очевидными.

В отличие от большинства монархов той эпохи, великие князья Литвы, не будучи христианами, естественно, не имели особых предпочтений в отношении католицизма и православия. Они выдавали своих дочерей замуж как за католических, так и за православных князей в зависимости от того, как им было удобно. Тем не менее сохранилось мнение, что великий князь Гедиминас, в частности, готовил свой двор и страну к обращению в римско-католическую веру; это подтверждается фразеологией письма, которое Гедиминас написал папе в 1322 году и которое содержит выражение его готовности «fidem catholicam recipere». Однако исследование приходит к выводу, что намерения великого князя были строго ограниченными. Письмо было отправлено в сложный международный период, когда он яростно боролся с католическим Тевтонским орденом и в то же время искал помощи у католической Польши. Гедиминас заверял папу, что он не антикатолик и что в качестве жеста доброй воли он допустит на свою территорию доминиканские и францисканские миссии, но он не говорил о всеобщем обращении. Действительно, он вполне мог надеяться, что Ватикан упразднит Тевтонский орден так же, как он упразднил орден тамплиеров. Однако Гедиминас без колебаний казнил католических священников, признанных виновными в оскорблении языческой веры, и его собственные похороны в 1342 году демонстрировали все черты традиционного ритуала. Тело великого князя поместили на открытый костер. Его любимый слуга и его любимая лошадь тоже были отправлены в огонь, чтобы сопровождать своего хозяина, а группа германских рабов, связанных и с кляпами во рту, была навалена сверху для пущей важности. Ольгерд, как и его отец, покинул эту жизнь без всякого намека на христианскую чувствительность.

Таким образом, религиозная жизнь в Литве была далека от прямолинейности. На первый взгляд кажется, что существовала высокая степень терпимости. Мусульманские татарские общины приветствовались. Также были приняты и иудеи-караимы из Крыма, а для католических рыцарей существовали особые условия, чтобы они женились на дочерях языческого окружения великого князя. Под поверхностью, однако, существовали уродливые противоречия. В 1347 году, когда Вильнюс был еще языческой столицей, трое христиан, братья-русины Антоний, Иоанн и Евстафий, приняли мученическую смерть за незначительное неподчинение. Эти три виленских мученика должным образом почитались православными верующими, и их мощи хранились в Троицкой церкви.

Когда великий князь Ягайло (пр. 1377–1434 гг.) взошел на престол, будучи холостяком, он знал, что любой брак, который он может заключить, будет подчинен стратегическим соображениям. Он не питал особой любви к полякам, поклонявшимся «немецкому богу» и являвшимся целью его набегов. Его первым побуждением было изучить возможность женитьбы на княжне из Москвы. Однако в 1382 году появилась прекрасная возможность. Король Польши и Венгрии Людовик Анжуйский внезапно умер, не оставив мужского потомства. В качестве предполагаемой преемницы и rex магнатами Польши была избрана младшая дочь Людовика Ядвига (или Гедвига):

«В 1385 году, как только Ядвига прибыла в Краков, литовские свахи сделали свои первые подходы. Были предложены супружеский и политический союзы. Наступил решающий момент в жизни двух наций… У польских баронов тоже имелись свои причины. После тринадцати лет правления Анжуйской династии они теперь были не расположены подчиняться первому попавшемуся человеку, который, женившись на Ядвиге, мог навязать им себя. [Далее] отвергнув старшую дочь Людовика Марию на том основании, что она была [обручена] с Сигизмундом Бранденбургским, они вряд ли могли принять нынешнего жениха Ядвиги, Вильгельма фон Габсбурга, принца Австрийского… Литовский вариант выглядел гораздо более интересным. Ядвиге можно было сказать, чтобы она выполнила свой долг. Девичью и церковную сдержанность следовало преодолеть.

Поэтому 14 августа 1385 года в Креве (Krewo) было подписано соглашение, в котором польские бароны убедили Ягайло пойти на ряд очень выгодных уступок. В обмен на руку Ядвиги литовский князь должен был принять христианское крещение, обратить своих языческих подданных в католичество, освободить всех польских пленных и рабов, координировать действия против тевтонских рыцарей и объединить Великое княжество Литовское с королевством Польским в постоянный союз. На этих условиях в феврале 1386 года в Люблине большое собрание польских баронов и дворян избрало Ягайло, которого они называли Jagieiio, своим королем».

Великое княжество вступало в союз, который будет сопровождать его до самого конца его существования. «В течение четырех долгих поколений, охватывающих 186 лет, Ягайло и его наследники [будут управлять] королевством Польским и Великим княжеством Литовским в одной упряжке. Они вступали в эпоху, когда литовская и русинская элита [будет] полонизирована, а поляки [присоединятся] к проблемам востока». Большую часть этого времени казалось, что Ягеллоны строят одну из самых сильных монархий Европы.

Последствия Кревской унии ощущались в Великом княжестве более явственно, чем в королевстве Польском. Языческая религия литовской элиты была запрещена, священные рощи вырублены. Языческие вайделоты (жрецы) и весталки были изгнаны, а в реке Вильня стали проводиться массовые христианские крещения по приказу теперь уже католического монарха. С тех пор римский католицизм стал официальной религией придворных кругов Вильнюса и все чаще религией наиболее амбициозной знати. Принятый меньшинством населения Великого княжества, он вел непростое сосуществование с византийским православием большинства. В то же время традиционная политическая культура была подорвана. Теоретически великий князь не терял ни одного из своих самодержавных полномочий, но на практике был обязан предоставлять широкие привилегии влиятельным подданным, которые быстро усвоили привычки своих более мятежных польских коллег.

Одним из признаков суверенитета традиционно считалась чеканка монет, и Великое княжество не было исключением. Долгое время было признано, что первые монеты можно датировать началом XIV века, но анализ крупного клада, обнаруженного на территории нижнего замка в Вильнюсе, подтвердил, что первая чеканка имела место при Ягайло в

На протяжении десятилетий постоянные неприятности доставлял Великому княжеству кузен Ягайло Витовт (1350–1430). Проявлявший недовольство еще до унии с Польшей, он во время переговоров с поляками был заключен в тюрьму в замке Крево, чем завоевал симпатии многих бояр, то есть старших членов великокняжеского окружения. Совершив побег, Витовт нашел убежище у тевтонских рыцарей и, возможно, даже подумывал о союзе с Московией. Но Ягайло снова склонил его к повиновению, и он подписал Кревскую унию, принял крещение и активно поддерживал кампанию по христианизации. Однако вскоре после этого он снова поссорился с Ягайло, на этот раз из-за дарения Тракайского княжества кому-то другому. Витовт снова бежал в Пруссию и оставался центром инакомыслия на всем протяжении 1390-х годов. Только поражение от татар усмирило его сопротивление, и благодаря Виленско-Радомскому акту 1401 года (см. ниже) он смог стать партнером Ягайло и почти равным ему, управляя Великим княжеством, пока Ягайло управлял королевством. В 1408 году он с третьей попытки захватил Смоленск, а затем преданно повел армию Великого княжества на битву вместе с поляками. Тем не менее он еще тридцать лет ревностно охранял отдельный статус Литвы, получив прозвище Витовт Великий и став фигурой международного масштаба. Он пользовался уважением у татарских ханов и русских князей, требовал богатую дань от Новгорода и поддерживал дипломатические отношения как с папой, так и с германским императором. К моменту его смерти в 1430 году распространились слухи, что он планировал короновать себя королем Литвы.

Смерть Витовта привела сначала к гражданской войне, а затем к примирению под властью главной ветви династии Ягеллонов. Гражданская война длилась в течение 1430-х годов, и все это время тевтонские рыцари делали все возможное, чтобы вмешаться в конфликт. В какой-то момент было объявлено, что Великое княжество было аннексировано Польшей. Однако кончина Ягайло разрядила напряженность. Один из его младших сыновей, Владислав III (пр. 1434–1444 гг.), занял трон Польши при поддержке великого кардинала Олесницкого, который доминировал при королевском дворе, в то время как младшего сына Ягайло, Казимира Ягеллончика (1427–1492), воспитывали с прицелом, что он будет управлять Великим княжеством. В конце концов, устав от кровопролития, бояре Литвы в 1440 году, не дожидаясь польского одобрения, провозгласили 13-летнего Ягеллончика великим князем. Их выбор оказался разумным. Молодой князь вырос в одну из великих фигур средневековой Европы. Он добавил трон Польши к своему положению в Великом княжестве после того, как в 1444 году его брат-крестоносец был убит турками в Варне, и, женившись на представительнице дома Габсбургов, смог широко разместить своих многочисленных сыновей и дочерей на влиятельных позициях. Помимо спасения польско-литовской унии, он стал свидетелем восхождения Ягеллонов на престолы Богемии и Венгрии. Действительно, некоторое время в конце XV века перспективы династии Ягеллонов выглядели значительно лучше, чем у их родственников Габсбургов.

Поэтому, несмотря на стрессы и напряжения, союзное государство оказалось более устойчивым, чем опасались многие. Оно приспособилось к последовательным кризисам, его конституционные структуры развивались соответствующим образом:

«Кревский [акт] был отменен со смертью Ядвиги [в 1400 году], но политические аргументы, которые его вдохновили, продолжали действовать на протяжении всей эпохи Ягеллонов. В каждом случае, когда возникали трудности, польско-литовская уния возобновлялась на условиях все возрастающей близости…

Первый этап [был] осуществлен в 1401 году. Поскольку Ягайло и Ядвига были бездетны, требовалось разработать механизм будущей преемственности. Собравшиеся в раздельных лагерях в Радоме и Вильно, польские и литовские бароны согласились, что в будущем ничто не должно решаться без взаимных консультаций. Согласно так называемому Виленско-Радомскому акту двоюродный брат Ягайло Витовт (Витольд) должен был править Литвой пожизненно… Если Ягайло умрет без естественных наследников, будущее двух его королевств должно быть определено на основе общего согласия.

Второй этап был осуществлен на основе соглашения, подписанного в Городле на Волыни 2 октября 1413 года. Здесь польские паны и литовские бояре, по сути, образовали единое сословие. Среди многих положений было согласовано, что вопросы, касающиеся обеих стран, должны решаться на совместных собраниях шляхты и что польские паны должны участвовать в выборном утверждении великого князя Литовского…

Однако наиболее примечательным был дух, в котором были достигнуты соглашения… Польская знать получала на постоянной основе определенную долю участия во внутренних делах своих партнеров, литовцы – гарантию сохранения идентичности своего государства. Циники сказали бы, что в таких обстоятельствах легко быть благородным. И все же… слова преамбулы к Городельскому акту заслуживают внимания: „Кто не поддержан тайной Любви, – начиналась она, – не достигнет благодати спасения… Ибо Любовью создаются законы, управляются королевства, упорядочиваются города, и состояние общества приводится к его надлежащей цели. Кто отбросит Любовь, потеряет все“. В более поздние времена, когда ослабленное Польско-Литовское государство стало… добычей более сильных врагов, эти слова служили… напоминанием о высоких основополагающих принципах унии.

Таким образом, польское и литовское дворянство с уверенностью смотрело в будущее. По сути, они стали единой политической нацией. Отныне быть поляком означало быть гражданином Польско-Литовского государства».

Одной из постоянных помех безопасности объединенного государства по-прежнему являлись тевтонские рыцари. Несмотря на то что после обращения Литвы первоначальный смысл существования крестоносцев исчез, но они упорно защищали свою власть и стремились расширить земли ордена. Большинство описаний войн между Тевтонским орденом и Польшей-Литвой рассматривают как простое столкновение прусских и польских интересов. Хорошим примером служат традиционные интерпретации великой битвы при Грюнвальде в 1410 году, в которой орден потерпел сокрушительное поражение. Однако приоритеты Великого княжества неизбежно расходились с приоритетами королевства. «Великая война» с рыцарями (1409–1422), безусловно, сблизила Польшу и Литву, но в вопросах внешней политики и военной готовности Великому княжеству пришлось считаться с другими проблемами, связанными с Ливонией, Московией и Крымом, которые затрагивали поляков лишь косвенно.

После 1418 года Ливония превратилась в необычную конфедерацию мини-государств, менее половины которой занимала Ливонская провинция Тевтонского ордена. К ней присоединились четыре самоуправляющихся епископства – Рига, Курляндия, Эзель и Дерпт. Ливонский сейм регулярно собирался в Вальке (город, который сегодня разделен между Валкой в Латвии и Валгой в Эстонии), и в нем доминировало германизированное дворянство. Раздробленный характер конфедерации снижал ее способность к нападению. Тем не менее это было ближайшее к Вильнюсу иностранное государство, и за ним нужно было постоянно следить.

Московия вызывала опасения, которые отнюдь не ограничивались ее растущей

Еще одной новой и грозной опасностью было Крымское ханство. Первоначальная монгольская Орда распалась, но один из его улусов (частей), который возник на Крымском полуострове и принял ислам, возродил былые страхи[111]. Эти крымские татары, имея почти неприступный плацдарм, богатели на черноморской торговле и пиратстве, а также за счет внутренних набегов. Кроме того, они извлекали выгоду из защиты интересов османского султана. В 1399 году на реке Ворскла около Полтавы они разгромили великокняжескую армию под командованием Витовта, фактически положив конец его политическим планам, и в XV веке их набеги начали глубоко проникать как в Московию, так и в Великое княжество. Их действия в Диком поле на нижнем Днепре привели к формированию сообществ для самообороны, обитатели которых получили названия «казаков» (kozak – это турецкое слово, означающее «свободный человек, искатель приключений, бродяга»). Здесь была последняя пограничная полоса Европы. Ее славянское название, Украина, означало «окраина», аналог американского Frontier. Казаки и татары были «ковбоями и индейцами» Европы. Пройдут века, прежде чем их удастся приручить.

Киев оставался уязвимым для татарских атак. Одно такое нападение, в 1416 году, предшествовало осаде, которая была успешно отражена, другое, в 1483 году, привело к разграблению города. Возвращение митрополитов в Киев доказывает, что древние традиции все еще были живы. То же самое касается и великолепного Киевского Псалтыря (1397 г.), содержащего более трехсот впечатляющих миниатюр. В 1494 году великий литовский князь Александр предоставил Киеву Магдебургское право (наиболее распространенный набор муниципальных прав, используемых для объединения городов в Восточной Европе), в результате которого город получил статус самоуправляемого. Была построена деревянная ратуша, просуществовавшая до 1811 года, а в 1471 году утвержден герб города с изображением архангела Михаила. Купцы продолжали приезжать на ярмарки, где речная торговля встречалась со степными тропами. Но Киев отставал от Вильни.

Когда в середине XV века крымские ханы уступили ВКЛ часть побережья Черного моря в обмен на военную помощь, это была территория, в основном необитаемая, под названием Дыкра, Пустошь. На ней находилась пара укрепленных портов – Кара Керман (позже Очаков) и Хаджибей (позже Одесса) – и, кроме нескольких кочевых племен, ничего особенного. Великое княжество не могло ни защитить его, ни развивать и в итоге оставило его османам.

На протяжении десятилетий Ягеллоны и их окружение, покинувшие в 1386 году Вильнюс и обосновавшиеся в Королевском замке в Кракове, были полностью полонизированы. Ягайло и его два сына были двуязычными, как и внук Ягайло Александр Ягеллончик, который правил в Великом княжестве, перед тем как править Польшей. Но к XVI веку королевские и великокняжеские дворы стали говорить почти исключительно на польском. Дома, в Вильнюсе-Вильне, доминирующим административным языком оставался русский, а не балтийский литовский.

Подобные изменения произошли и среди дворян Великого княжества. До Городельской унии власть прочно держалась в руках правителя, подданные которого были обязаны ему абсолютной преданностью. Однако при Витовте была начата политика enfeoffment, то есть наделения дворян феодами и создания класса феодальных вассалов. Правитель все больше осуществлял власть косвенно через преданных придворных и слуг, которых награждали огромными наделами земли в каждой из основных областей. Со временем, поскольку далекие великие князья становились все менее и менее склонными вмешиваться, небольшое количество могущественных семей пустили корни и превратились в наследственных хозяев. Некоторым из них было суждено стать крупнейшими землевладельцами во всей Европе. За редкими исключениями, эти состояния были созданы лицами либо литовского, либо русинского происхождения, такими как Гостаутас (Гастольд) или Острожский (Острогский), но их потомки легко входили в высшие круги всех ягеллоновских королевств. К XVI веку десяток магнатов контролировал 30 % земель Великого княжества, оставив оставшиеся 70 % в руках около 19 000 мелких дворян, церкви или великокняжеского домена. Воинский регистр (см. табл.), составленный в 1528 году, ясно показывает доминирование магнатов. Их имена будут встречаться на протяжении всей истории Великого княжества.

Воинский регистр (1528 г.)

Из всех литовских магнатов самое звездное будущее ждало Радзивиллов, однако их происхождение остается неясным, а их восхождение к известности произошло поздно и быстро. Легенда о том, что они произошли от последнего языческого архиерея Вильнюса, является вымыслом. Первым из клана был Кристин Осцик, кастелян Вильнюса с 1417 по 1442 год, а имя его сына стало фамилией семейства. Все остальное сделали долгая жизнь, щедрое приданое, многочисленное потомство, высокие должности и территориальные аппетиты. К тому времени, когда эпоха Ягеллонов подошла к концу, клан уже прочно стоял на ногах. С тех пор послужной список Радзивиллов в Великом княжестве не знал равных: 7 гетманов – «верховных командующих», 8 канцлеров, 5 маршалов, 13 воевод Виленских, 6 воевод Троцких, 2 епископа, 1 кардинал и целых 40 сенаторов. Их девиз гласил: «Bóg Nam Radzi» – «Нам советует Бог».

Собирание крупнейших земельных владений в Великом княжестве заняло около столетия. У Кристина Осцика не было большого состояния, но его правнуки накопили около 14 000 дворов с крепостным населением порядка 90 000 человек. Существовало три ветви: Радзивиллы из Райгрода и Гонядза на польской границе (эта ветвь оборвалась в 1542 г.), Радзивиллы из Несвижа и Олыки на юге и Радзивиллы из Биржи недалеко от Ливонии. Они приобретали недвижимость, служа великим князьям, которые их хорошо вознаграждали, и брали в жены богатых невест. Кроме этого, они покупали землю, открывали новые земли в глуши и брали поместья в качестве обеспечения по

Их дворец в Несвиже располагался в холмистой местности недалеко от истока Немана, на полпути между Минском и Пинском. Это было одно из трех поместий Радзивиллов, ставших майоратами в 1586 году, и расширенное Миколаем Кшиштофом Сироткой (1549–1616). Завершенное в 1599 году, оно было украшено барочной церковью Тела Христова работы Бернадони, чтобы отметить возвращение семьи в католицизм во время Контрреформации. Его пять крыльев могли похвастаться 106 главными комнатами, входными воротами, часовой башней, плацем и парком. Позже его расширил князь Михал Казимир Рыбонька (1702–1762), девятый ординатус, жена которого Франтишка Вишневецкая была драматургом и даже получила свой собственный театр. Несмотря на то что в ходе различных войн дворец неоднократно подвергался грабежам, он никогда не был разрушен и сохранился. Как и Мирский замок, он включен в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Каждый из ключевых замков магнатских поместий превращался в небольшую столицу, затмив скромные самоуправляемые города. Рост магнатов также сопровождался притоком евреев, которых привлекали как коммерческие возможности, так и спрос на грамотных администраторов. В этом Великое княжество пошло по стопам Польши, которая с середины XIV века была в Европе главным убежищем для преследуемых евреев. Обычные сельские города по всему Великому княжеству представляли собой следующую картину: польский или полонизированный землевладелец, небольшое количество жителей среднего класса с ярко выраженной еврейской внешностью и окружающая масса крестьянского населения – неграмотных крепостных, литовцев или русинов.

Учитывая возросшее влияние магнатов, правительства ягеллоновской Литвы приняли форму партнерства между великим князем или его наместниками и Советом панов. (Пока еще не было ничего, что было бы эквивалентно польскому сейму – парламенту, который впервые собрался в конце XV века.) Великие князья никогда официально не отказывались от своей абсолютной власти, но, поскольку они часто отсутствовали в Польше, Совет мог взять на себя далеко идущие обязанности. На региональном уровне следовали польской модели. Представитель великого князя, воевода, или палатин, осуществлял высшую политическую и военную власть в каждом из палатинатов, за исключением крайнего юга за Киевом, где татары и казаки действовали по своему усмотрению. Украина только время от времени чувствовала правящую длань из наград и наказаний, назначаемых королевскими/великокняжескими походами.

Высокие государственные должности были зарезервированы для узкого круга магнатов. Одни и те же фамилии повторяются снова и снова. Hetman wielki – «великий гетман» командовал военными силами Великого княжества, и предполагалось, что он должен делать это лично. Он руководил сетью кастелянов, которым было поручено защищать великокняжеские замки и организовывать региональную оборону. Канцлер возглавлял гражданскую администрацию, базировавшуюся в Вильне. Ему помогали воеводы и уездные старосты, функция которых первоначально была военной, но постепенно трансформировалась в функцию региональных и местных исполнителей.

Попытки модернизировать управление Великим княжеством затрудняло отсутствие единого правового кодекса, но этот недостаток был устранен в 1522 году комиссией, созванной по приказу великого князя. «Первый литовский статут» был издан семь лет спустя. Он состоит из 282 статей в 13 главах, многие из которых взяты из древнего кодекса Киевской Руси – Русской Правды. Он был написан от руки на старославянском языке и сохранился в нескольких копиях. В первой статье говорится, что «все граждане Великого княжества Литовского должны судиться одним и тем же судом независимо от их звания и титула». Глава 3 обобщает привилегии дворянства, глава 4 – семейное право, а главы 11, 12 и 13 – уголовное право. О литовских статутах было сделано много экстравагантных заявлений. Предполагалось, например, что они были единственным всеобъемлющим правовым кодексом между Юстинианом и Наполеоном. Если это и преувеличение, то достижения, безусловно, были реальными.

В области религии Великое княжество начала XVI века характеризовалось большим разнообразием. Поскольку в состав государства входили земли современной Центральной Украины до побережья Черного моря, а также Белая Русь, православные христиане составляли подавляющее большинство населения. Они придерживались традиционной славянской литургии Киевской Руси, а не московского «русского православия»[112]. У них было мало прямых контактов со своим далеким патриархом, и духовенство было в значительной степени предоставлено самому себе. В качестве их светского «опекуна» выступали князья Острожские. Их самые почитаемые святыни на севере находились в Трокеле около Лиды и в Жировицах около Гродно, где почиталась чудотворная фигурка Богородицы; а на юге – в монастыре Киево-Печерская лавра, основанном святым Феодосием в XI веке. Несколько предложений о создании отдельного патриархата для Великого княжества так и не были реализованы.

Позиции Римско-католической церкви, привнесенной в ВКЛ Ягайло в 1380-х годах в качестве второй христианской конфессии, усилились за счет полонизации дворянства. Епископ Виленский стал влиятельной фигурой. Святой Казимир Ягеллон, сын и брат королей и великих князей, умер в Гродно в 1484 году. Канонизированный в 1522 году, он был объявлен святым покровителем Литвы. Тем не менее кальвинистская Реформация добилась удивительного прогресса в Великом княжестве, особенно среди магнатов. Великий гетман и канцлер Миколай Рыжий Радзивилл был новообращенным и защитником протестантской общины в Бирже. В 1562 году в Бресте впервые была издана Библия, переведенная на польский язык. (Первый доступный литовский эквивалент Брестской Библии появился только в 1735 году в прусском Кёнигсберге. Перевод на литовский язык, сделанный в Оксфорде во время протектората Кромвеля, не имел большого успеха среди населения.)

Иудаизм также присутствовал на всей территории Великого княжества, и число евреев неуклонно росло из-за миграции из Польши. Характерной чертой многих небольших городов являлись причудливые деревянные синагоги. Община выходцев из Крыма – караимов обосновалась в Тракае со времен Витовта. Караимы не признают Талмуд и рассматриваются сторонниками раввинского иудаизма как еретики. Они, как и христиане-протестанты, уделяли большое внимание письменному слову и были вовлечены в печатное дело, тем самым способствуя общему росту образования и грамотности.

Вильня-Вильнюс в начале XVI века была местом множества торговцев, множества языков и множества религий. Являясь с XIV века столицей Великого княжества, она после потери Смоленска не имела равных по размеру и влиянию и

Киев боролся за то, чтобы конкурировать. В хартии от 29 марта 1514 года король и великий князь Сигизмунд Старший подтвердил право его муниципалитета управляться Магдебургским правом, которое, очевидно, утратило силу:

«Мэр [войт] и горожане Киева подали нам прошение и сообщили, что наш брат, его светлость… Александр славной памяти… даровал им в своей благосклонности немецкое, или Магдебургское, право… так чтобы в будущем горожане управлялись в соответствии со всеми статьями этого права.

Поэтому, принимая во внимание их заслуги и потери, которые они несут от наших врагов в пограничной земле [татар], и желая, чтобы этот наш город увеличился в населении и благосостоянии, мы сделали, как они просили… И они будут соблюдать этот закон во всех отношениях, так же как наш город Вильно соблюдает его; и этой нашей грамотой мы утверждаем вечно и нерушимо на все времена… все те права и льготы, которые мы даровали».

Однако самая острая забота Великого княжества была связана с возвышением Московии при Иване Великом. Для многих немосковитов идеология Третьего Рима, без сомнения, выглядела надуманной, поскольку она, по сути, говорила, что Великое княжество не имеет легитимности. Это подкрепляло предположение, что Москве вручена божественная имперская миссия объединения всей Древней Руси под своей властью, тем самым оправдывая политику собирания русских земель[113]. Согласно этой идеологии, большинство жителей Великого княжества, будучи православными славянами и потомками Киевской Руси, должны были теперь отказаться от него. Это положение получило мало или совсем не получило поддержки среди жителей ВКЛ, которые ценили свое политическое разделение и свою религиозную свободу[114], но с точки зрения Москвы оно обеспечивало постоянный и удобный casus belli[115]. Александр Ягеллончик, сын Казимира Великого, был женат на дочери Ивана, Елене, но, когда он обратился к своему тестю, чтобы обсудить улучшение отношений, ему сказали, что не может быть никаких обсуждений, пока не будет возвращено все «царское первородство».

Иван III начал кампанию по собиранию русских земель в 1485 году. Она продолжалась с перерывами в течение трех столетий, но началась с пяти войн Москвы против ВКЛ за пятьдесят лет. В 1494 году Вязьма стала первой крепостью, которая была потеряна Великим княжеством. Но самая критическая битва из почти непрекращающихся сражений произошла у города Орша 8 сентября 1514 года. Москвичи только что захватили Смоленск, прибегнув к осаде с большим количеством людей и машин, вывезли из города святую икону и немедленно заложили фундамент самого большого из всех своих кремлей. Они продвигались вглубь Великого княжества, когда столкнулись с гораздо меньшими силами под командованием великого гетмана Литовского Константина Острожского. Они атаковали на рассвете, уверенные в преимуществе 3:1 и в успехе[116]. Москвичи двигались вперед, пока их крупный передовой отряд не попал в ловушку. Литовские линии внезапно раздвинулись, обнажив ряды скрытой за ними артиллерии. Пушки косили наступающую пехоту. С флангов налетела польская кавалерия, и, как сообщалось, со значительным преувеличением 30 000 москвичей остались на поле боя, и все 300 их орудий были захвачены[117]. Вернувшись в Вильню с триумфом, Острожский отпраздновал победу, построив две православные церкви: Святой Троицы и Святого Николая. Однако неоднократные попытки ВКЛ вернуть утраченные земли успеха практически не имели. Когда в 1537 году был объявлен более длительный перерыв в военных действиях, московиты по-прежнему удерживали обширные территории, включая Полоцк, Смоленск, Чернигов и Северск. Сохранить удалось только Гомель.

Военные проблемы требовали постоянного внимания. До середины XV века старый феодальный набор работал достаточно хорошо. Только Польша выставила на театр военных действий 18 000 рыцарей, и Великое княжество не сильно отставало. Крепости и города были защищены земляными и каменными стенами, чтобы противостоять натиску осадной артиллерии. Однако в последующие десятилетия возникли трудности. Старый тип армии не подходил для открытой войны на юге против крымских татар. Рыцари с трудом успевали прибывать на отдаленные места действий до окончания сезона кампании. Дополнительных финансов, которые требовалось потратить до сбора земельного налога, больше не было. Levee-en-masse[118] нужно было чем-то дополнить. В 1490-х годах власти Великого княжества предприняли определенные шаги в этом направлении, создав obrona potoczna – «постоянную оборону» из примерно 2000 человек для защиты Червонной Руси от набегов татар. В 1526 году она получила установленный «финансовый грант». Проблема заключалась в том, что эту систему нужно было расширять. Без постоянной армии каждая кампания требовала чрезвычайного «финансового гранта», а количество людей, которых получалось выставить, постоянно сокращалось, заставляя командиров полагаться на находчивость и (переменное) качество своих войск.

Выдающуюся роль в этом отношении сыграл коронный гетман Ян Тарновский (1488–1561), несмотря на то что он не являлся подданным Великого княжества. Как и его современник на западе шевалье дю Баярд, «рыцарь без страха упрека», он был небольшим человеком с огромной репутацией. Именно Тарновский изменил гуситскую концепцию tabor – «военного поезда» – для использования его на востоке и превратил его в средство неоднократных побед над превосходящими силами противника. Запасы всей его армии перевозились на огромных шестиконных повозках, которые могли перемещаться на большие расстояния и которые можно было связать цепями и выстроить в квадрат, чтобы мгновенно создать крепость в любом даже самом глухом месте. Польско-литовский tabor, осажденный 20 000 или 30 000 татар, должно быть, очень напоминал сухопутный обоз американских пионеров, атакованный индейцами сиу или чероки. Помимо этого, Тарновский разработал штабные службы современной армии: конную артиллерию, полевые госпитали, корпус Szancknechte (саперов), probantmajster's – логистическое подразделение, «гетманские статьи» – дисциплинарный устав, военно-полевые суды и корпус армейских капелланов.

Его опыт был обобщен в теоретической книге Consilium Rationis Bellicae («Очерк военного метода»), опубликованной в 1558 году. Его лозунг был: «Знай своего противника». Он проповедовал доктрину военной гибкости.

Сигизмунду-Августу (1520–1572) предстояло стать последним из королей-великих князей Ягеллонов, и его личная трагедия была каким-то образом симптоматична для всей наследственной системы, которая приближалась к своему концу. Подвергнутый в детстве в Кракове поспешной и нестандартной

Молодой Ягеллон и Барбара Радзивилл встретились в Вильне, когда он был 24-летним вдовцом, а она – 23-летней вдовой самого богатого человека Великого княжества Станислава Гаштолда. Особую остроту их роману придало противодействие многих придворных и тайный брак, заключенный в 1547 году во дворцовой часовне. Но Барбара оказалась больна и бездетна. Она так и не была коронована как королева и великая княгиня и вскоре умерла от рака. Ее муж был убит горем. Династия приближалась к тупику.

Оставшееся время правления Сигизмунда-Августа навсегда омрачила тень разбитой мечты. Несчастный третий брак короля-великого герцога с эрцгерцогиней Габсбургской подчеркнул контраст между угасающими Ягеллонами и стремительным взлетом их родственников Габсбургов. (Это была эпоха императора Карла V, так сильно отличавшаяся от перспектив пятидесятилетней давности.) Более того, давление в пользу политической интеграции, которое возросло в 1550-х годах, приветствовалось далеко не всеми. Задумчивый монарх не испытывал восторга в этом отношении и еще в свои ранние годы признавался, что, наверное, умрет прежде, чем будущее двух его государств разрешится должным образом.

Однако в 1561 году произошел благоприятный поворот в иностранных делах. Готард Кетлер (1517–1587), Великий магистр рыцарей-меченосцев в Ливонии, был обеспокоен уязвимостью федерации, к которой он принадлежал, поскольку опасался набегов датчан, шведов и московитов. Его захлестнул бурный поток протестантской Реформации, подрывавшей основы государства. Обратившись за помощью к Сигизмунду-Августу, он решился на тот же курс действий, которому поколением ранее последовал Великий магистр тевтонских рыцарей в Пруссии (см. ниже). Он распустил свой орден, обратился в лютеранство и превратил Ливонию в светское государство. После короткой многосторонней войны Великое княжество присоединило Южную Ливонию, и Кетлер стал герцогом Курляндии, которую он получил от Литвы в качестве феода. Сигизмунд-Август как король Польши, уже являвшийся сюзереном Пруссии, теперь в качестве великого князя стал еще и сюзереном Курляндии-Ливонии.

В 1566 году был опубликован Второй Литовский статут, переработанная и расширенная версия Первого. Теперь он состоял из 14 глав и 367 статей, написанных на том же русском языке, который был объявлен единственным средством судебных слушаний. Нововведения включали подтверждение равенства католиков и православных христиан перед законом, распространение литовского правосудия на юго-западную Волынскую область и введение новых дворянских привилегий в соответствии с Польшей, где полномочия короля уже были формально ограничены. Например, польский статут Nihil Novi (1505) установил парламентский принцип Nic o nas bez nas, примерно означавший «Ничего о нас без нас». Это было очень похоже на идею «никаких налогов без представительства», которую некоторые читатели могут себе представить, хотя она была изобретена в другом месте. Традиционное управление Великим княжеством тяготело к автократическому концу спектра. Законодательство 1566 года стало частью движения в противоположном направлении – к ограниченной монархии.

В течение всего правления Сигизмунда-Августа не было достигнуто прочного мира с Московией. Пятая Московская война закончилась в 1537 году не мирным договором, а перемирием. Великое княжество усилилось за счет второй победы в Орше в 1564 году[119] во время ливонского кризиса и получением прямого доступа к морю в Миттау и Риге, но Москва тоже получила свой первый плацдарм на Балтике в Нарве. Ожидались дальнейшие военные действия.

К середине 1560-х годов самой насущной проблемой стало неминуемое угасание династии Ягеллонов. Сигизмунд-Август был убежден, что его смерть посеет хаос, если Великое княжество не будет интегрировано с Польшей. Сейм, который собрался в Люблине за три дня до Рождества 1568 года, созвали с явной целью создания конституционного союза между королевством и Великим княжеством. Сигизмунд-Август торопился. Эта встреча проходила в четвертый раз за пять лет, и на ней присутствовали как литовские, так и польские представители. Аргументы были хорошо отрепетированы. Общая опасность со стороны Московии, подверженность юго-восточных провинций набегам татар, сближение политических культур и неадекватность существующих военных и финансовых практик – все это указывало на необходимость фундаментальных изменений. Но была и дополнительная срочность. Третий брак короля окончился полным провалом. Развод был невозможен[120]. Законный наследник так и не родился. Ягеллонам предстояло исчезнуть.

Король-великий князь, уставший и больной, собрался с силами для последнего великого усилия в своей жизни. Только он мог сломать барьеры, стоявшие на пути реформ. За последнее десятилетие он испробовал множество способов объединить государственные устройства двух частей своего королевства. В 1559 году он учредил в Великом княжестве сейм, а в 1564 году – провинциальные сеймики – региональные собрания дворян по польскому образцу. В то же время он отказался от всех своих прерогатив, которые ограничивали права собственности дворянства, и предоставил православным дворянам юридические привилегии в полном объеме. Он, конечно, знал, что привычки не меняются в одночасье. Он знал, что литовские представители опасались численного превосходства польских и были выбраны магнатами с условием полного подчинения им под угрозой наказания. Он наблюдал в Люблине, как три ведущих литвина – Николай Рыжий Радзивилл, Ян Ходкевич и Остафий Волович – просто приказали остальной части своей делегации молчать. После месяца обсуждения формальностей и еще месяца споров король велел Радзивиллу и Ходкевичу явиться к нему лично для объяснений. Когда выяснилось, что ночью они покинули Люблин, то разгневался. В течение следующих нескольких дней три провинции Великого княжества – Подляская, Волынская и Киевская – были включены в состав Польского королевства его королевским указом. Два подляских офицера, отказавшиеся присягнуть на верность польской короне, были немедленно разжалованы. Намек был ясен: если литовские паны откажутся вести себя как польские шляхтичи и открыто обсуждать этот вопрос, король обрушится на них со всей яростью литовских самодержцев прежних времен.

В апреле часть наиболее влиятельных литовских шляхтичей – Острожский, Чарторыйский, Сангушко и Вишневецкий – заняли свои места в сенате (верхней палате сейма). 17 июня 1569 года сам Ходкевич снова появился и от имени своих сторонников слезно умолял короля «не передавать их польской короне по наследственному завещанию, в рабство и позор их детей». Сигизмунд-Август ответил, также в слезах: «Бог обитает там, где Любовь, ибо такова его Божественная Воля. Я не веду ваших светлостей к

Король-великий князь час за часом и день за днем неустанно трудился над деталями документа. «Это великие дела, – говорил он, – которые должны длиться века; они требуют долгого размышления и доброго совета». Наконец 1 июля 1569 года Акт об унии был скреплен печатью. Стоя в окружении духовенства со шляпой в руке, Сигизмунд-Август принял клятву верности от каждого из подписавшихся. Затем повел все собрание в церковь Святого Станислава, преклонил колени перед алтарем и громким голосом пропел Te Deum.

Последние годы Сигизмунда-Августа были окрашены угрызениями совести. Его постоянные призывы к любви и гармонии были вызваны страхом, что любви и гармонии не хватает. В 1569 году сейм настоял на обсуждении его супружеских отношений и вопреки его просьбам собрался 12 сентября. Положения о разработке избирательной процедуры, создании центральной казны и подготовке судебных реформ были отложены. «Вы видите, что я такой же слуга Смерти, – сказал он им, – как и ваши светлости. Если вы не прислушаетесь, то и моя работа, и ваша будут обращены в ничто». Они не придали этому значения.

Сигизмунд-Август снова впал в отчаяние и бессонницу. Он заперся в своем замке в Кнышине недалеко от литовской границы и отказался принимать своих сенаторов. Он умер 7 июля 1572 года, окруженный пестрой компанией шарлатанов, астрологов и ведьм, в комнате, завешенной черным в память о Барбаре Радзивилл. Его последняя воля повторила его прекрасные прижизненные желания, у которых было так мало шансов сбыться:

«Этим нашим последним завещанием Мы даем и завещаем нашим двум королевствам, Польской короне и Великому княжеству Литовскому, ту любовь, гармонию и единство… которые наши предки скрепили навеки крепкими соглашениями, взаимно подтвержденными… И тому из двух народов, кто будет твердо держаться Союза… Мы завещаем Наше благословение, чтобы Господь Бог в своем благоволении даровал им честь и власть [и] славу как дома, так и за рубежами… Но всякий, кто будет исповедовать неблагодарность и следовать путям разделения, пусть содрогнется перед гневом Божьим, который, по словам пророка, ненавидит и проклинает тех, кто сеет раздор между братьями…»

Последний из Ягеллонов был похоронен на Вавельском холме в Кракове. Королевский штандарт разорвали на части и вместе с королевскими драгоценностями бросили в могилу. Этот же акт символизировал преображение Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Покойный король правил как наследственный монарх двух отдельных государств, но оставил их объединенными в одну республику.

В рамках объединенной Речи Посполитой Великое княжество оказалось одновременно уменьшенным и усиленным. Потеряв южные степи на Украине, оно утратило более половины своего прежнего размера, а с присоединением украинских земель к польскому королевству его размер по отношению к Польше упал, вероятно, до 1:1,5. Оно вернулось к своей традиционной территории далеких дней Миндовга. В польско-литовском партнерстве Великое княжество Литовское играло младшую роль. Тем не менее оно обладало гарантией внутренней неприкосновенности, и его представители могли участвовать в полном объеме как в общем сейме, так и в выборах короля. Так называемая дворянская демократия давала панам Великого княжества чрезмерное влияние.

Административные единицы и региональные юрисдикции Речи Посполитой были окончательно определены в 1581 году. Великое княжество имело свой собственный верховный судебный трибунал, который перемещался между сессиями в трех центрах – девяти палатинатах, плюс герцогство Жемайтия и Ливония. Палатинатами являлись Виленский, Троцкий, Брестский, Минский, Витебский, Мтиславский, Полоцкий, Северский и Смоленский. Правда, последний был не более чем остаточным образованием. Каждый из них был разделен на повяты – «округа», и в каждом имелся свой собственный сеймик – региональное собрание дворян, которое отправляло в центральный сейм в Варшаве делегатов с точными инструкциями. Герцогство Жемайтия функционировало как воеводство, за исключением того, что вместо округов оно было разделено на 28 «трактов». Лифляндия в 1621 году будет передана Швеции; Северск – в 1634 году, а оставшаяся часть Смоленского палатината – Московии в 1667 году. Остальные оставались нетронутыми до 1773 года, а в некоторых случаях до 1795 года.

Одной из характерных черт знати содружества было их отвращение к титулам: теоретически они все были равны, будь то аристократ или скромный помещик. Поэтому, в отличие от остальной Европы, в королевстве не было местных графов, или герцогов. Тем не менее одним из способов, с помощью которых король преодолел сомнения литовских магнатов в 1569 году, было данное большинству из них разрешение сохранить свои княжеские титулы. (Предложение не касалось самых крупных землевладельцев, таких как Замойские или Потоцкие.) Существовало две категории. Старый русский титул князя был зарезервирован для потомков правящих домов Рюриковичей, Гедиминовичей и Рогволодичей. Латинские титулы princeps и dux обычно присуждались либо папой, либо императором Священной Римской империи. Оба после 1569 года перешли в польский язык как ksiqze, князь. Русские княжеские семьи включали роды Гедройча, Пузыны, Сангушки, Сапеги и Чарторыйских. Императорских и папских князей возглавляли Радзивиллы, которым эта честь была дарована дважды. С этого момента почти все эти семейства стали magnati magnatorum – «величайшими из великих».

В рамках двойственной структуры Речи Посполитой лидеры Великого княжества стремились максимально расширить свою свободу действий. С этой целью были пересмотрены государственные законы, и в 1588 году была опубликована третья версия судебного кодекса Великого княжества. Этот Третий Литовский статут готовился со времен Люблинской унии. Комитет, который подготовил проекты, был составлен из представителей различных национальностей и религий и, по-видимому, намеревался объединить польские и литовские законы[121]. Движущей силой этого процесса с 1581 года был литовский канцлер, князь Лев Сапега (1557–1633 гг.), и конечный продукт был явно разработан для сохранения особых интересов Великого княжества. Его четырнадцать глав были одобрены Сигизмундом Вазой в первый год его правления, подтверждены совместным сеймом и напечатаны в Вильне в 1588 году. Его третья глава, в которой говорится, что никакие земли не будут уступлены никому, демонстративно вводит корпоративную концепцию природы Великого княжества. Соответствующий отрывок исполнен неповиновения:

«ГЛАВА ТРЕТЬЯ: „О вольности дворянства и развитии Великого княжества

Религия представляла собой величайшую проблему. Речь Посполитая сформировалась в канун Варфоломеевской ночи, когда в Париже были убиты 20 000 протестантов. Большая часть Европы пылала религиозными войнами. В таких исключительных обстоятельствах дворяне новорожденной Речи Посполитой сформировали в Варшаве торжественную лигу, чтобы избежать насилия из-за религиозных различий. И она оправдала себя. Хотя Контрреформация должна была в значительной степени вернуть утраченные позиции, захваченные протестантами, в Речи Посполитой она могла сделать это только мирными средствами. Особенно успешной в возрождении католицизма в Литве была деятельность сети иезуитских коллегий, основанных в Вильне, Полоцке, Дерпте, Орше и Витебске. Конфликты между католиками и православными были редки. Угроза была в основном внешней. Московия упорствовала в своих стараниях переманить русинов от византийского патриарха в сторону патриарха Московского. После десятилетий таких действий большинство славянских православных епископов в 1596 году созвали в Бресте церковный собор[122] и образовали новую греко-католическую церковь, которая должна была сохранить славянскую литургию, приняв папское главенство. Отныне православная община в Великом княжестве и на принадлежавшей Польше территории Украины разделилась на униатов и неуниатов.

Униаты подчинялись Риму; неуниаты продолжали признавать Константинопольского патриарха. Тем не менее простые православные верующие часто неохотно принимали греко-католиков. Униатский архиепископ Полоцкий, святой[123] Иозефат Кунцевич (1580–1623) был убит в Витебске разъяренной толпой и сброшен в Двину[124]. Казаки, которые часто бесчинствовали в Речи Посполитой, также были яростными защитниками старого православия. Православный мученик святой Афанасий Брестский (ум. 1648 г.) был убит католиками в отместку за деяния казаков.

Для большинства европейцев в эпоху монархий выборы короля звучали как противоречие в терминах. Но в Речи Посполитой, как и в Священной Римской империи, это была основополагающая конституционная норма на протяжении столетий. Право участвовать в выборах имели все дворяне, обеспечивая электорат в 5–6 % населения. Они должны были явиться вооруженными и верхом. От 30 000 до 40 000 человек собирались на поле Воле близ Варшавы и оставались там до тех пор, пока не было принято единогласного решения. Некоторые магнаты, такие как Радзивиллы, приводили с собой полк или два и артиллерийскую батарею, чтобы помочь победить оппозицию. Они выбирали человека, который автоматически становился великим князем, а также королем Польши.

Первые выборы в 1573 году прошли спокойно, но выбор кандидата из Франции оказался неудачным. Генрих де Валуа сбежал в Париж через три месяца после своей коронации, чтобы занять освободившийся французский престол. Вторые выборы в 1576 году сопровождались процедурной неразберихой, спровоцировавшей гражданскую войну. Но в итоге они породили блестящего воина и государственного деятеля из Трансильвании – Стефана Батория, который усмирил мятежные элементы и отдал много энергии внешней политике Великого княжества. Третьи выборы в 1587 году положили начало серии королей из польско-шведской династии Ваза:

Генрих Валези (Анри де Валуа) (пр. 1573–1574 гг.)

Стефан (Стефан) Баторий (Иштван Баторий) (пр. 1576–1586 гг.)

Зигмунт III Ваза (Сигизмунд III Ваза) (пр. 1587–1632 гг.) Владислав IV Ваза (Ладьи IV Ваза) (пр. 1632–1648 гг.) Ян Казимир Ваза (Ян Казимир Ваза) (пр. 1648–1668 гг.)

В период междуцарствия между смертью короля-великого князя и коронацией его преемника в государстве, по обычаю, председательствовал католический примас Польши.

Война Батория против Москвы в 1579–1582 годах была направлена на то, чтобы возместить потери Великого княжества и положить конец постоянным спорам из-за Ливонии. Московиты воспользовались, что Баторий был занят подавлением восстания в Данциге, и захватили почти всю Ливонию. Требовался ответ. Большая часть боев проходила вдоль восточной границы, где русский город Псков был осажден огромными силами, которые выстроили за стенами деревянный город, чтобы пережить зиму. Русский летописец видел в этом испытание сил двух противоборствующих религий:

«Осада Пскова началась в 7089 году, в месяце августе и 18-го дня, в праздник святых мучеников Флора и Лавра. Литовский народ начал переходить реку и являться к городу со своими полками… Сам король пришел к Пскову. В том же месяце августе в 26-й день, в праздник святых мучеников Адриана и Натальи, этот человек, литовский король, приблизился… как дикий вепрь из пустыни».

Целью операции было отрезать линию сообщения Москвы с Ливонией. Царь написал жалобу папе, называя Батория «турецким наймитом». Папа ответил, отправив легата-иезуита Поссевини, чтобы посмотреть, есть ли шанс на компромисс. Но осада продолжалась, несмотря на то что кавалеристы замерзали в седлах. Поляки и литовцы, начав осаду, не собирались уступать, пока не уступит царь. Обеспечив себе надежную позицию, «многогордый литовский король Стефан» оставил командовать «злобного и многогордого канцлера-поляка» Яна Замойского. Переговоры начались в присутствии Поссевини. По условиям мирного договора (январь 1582 г.) Москва отказалась от всей Ливонии и вернула Полоцк Баторию. Осаждавшие держались в Пскове до тех пор, пока царские посланцы не вручили им ключи от всех ливонских замков:

«Итак, великой и неизреченной благодатью Святой Троицы, наших помощников… от всей семьи Христовой… предстательствами великих чудотворцев… защитников богохранимого града Пскова, вождей во Христе… всей Русской земли… молитвами правоверной и боголюбивой великой княгини Ольги… и всех святых; Господом царем, правоверным великим князем, возлюбленным Христом, держащим всю Русь в своей вотчине; воистину, всеми чудесами Божиими град Божий со всеми людьми был спасен от литовского короля…

Тогда, в четвертый день февраля, польский гетман и панканцлер двинулся со всем своим войском в Литовскую землю. В городе Пскове ворота были открыты. И я, завершив эту историю во всей ее полноте, довел ее до конца».

Таким образом, московиты потерпели тяжелое поражение. Вернуть себе еще один выход на Балтику – «окно на Запад» – они смогли лишь через 120 лет.

Эпоха Вазы началась на волне преемственности, поскольку успешный кандидат 1587 года шведский принц Сигизмунд (Зигмунт) Ваза был сыном матери-Ягеллонки. Но связь с Швецией оказалась глубоко конфликтной. Будучи лидером побежденной прокатолической партии в шведской гражданской войне, Сигизмунд потерял контроль над своей родиной и впал в длительную вражду со своими победоносными родственниками-протестантами, не в последнюю очередь из-за контроля над Ливонией. А Великое княжество снова оказалось в зависимости. Более того, вспыхнувшее в 1606 году дворянское восстание в Польше – Зебжидовская конфедерация – продемонстрировало, что если соблюдать строгие правила, то можно совершенно законно поднимать

Правление Владислава IV принесло период политического спокойствия, экономического процветания и социального мира. Речи Посполитой даже удалось избежать вмешательства в затянувшуюся Тридцатилетнюю войну в соседней Германии. Однако в действительности глубоко укоренившиеся проблемы накапливались.

Одной из самых заметных социальных и культурных особенностей Польши и Литвы в начале XVII века было явление, получившее название «дворянско-еврейский союз». В Великом княжестве, как и в украинских воеводствах, теперь отделенных от него, росло богатство и влияние землевладельцев. И грамотный класс еврейских управляющих, юристов и администраторов был импортирован из Польши, чтобы управлять поместьями и колонизировать малые города. Евреи часто сталкивались с дискриминацией в городских центрах, особенно со стороны гильдий. Но на востоке государства, который был менее урбанизированным, они встречали меньше барьеров. В Вильнюсе они создали очень сильную общину, где развивали культуру идиш и привечали выдающихся знатоков Торы.

Великое княжество предоставляло убежище радикальным религиозным мыслителям. Так, группа польских антитринитариев обосновалась в Тракае, где они анализировали библейские тексты вместе с представителями иудеев-караимов. Hizzuq Emunah («Крепость веры») Исаака бен Авраама из Тракая (1525–1586), хотя и не была переведена на латынь до 1681 года, считалась философами Просвещения одним из источников их мысли. «Даже самые решительные вольнодумцы, – писал Вольтер, – не предложили практически ничего, что нельзя было бы найти в Le Rampart de la Foi du Rabbin Isaac». Караимы из Тракая оценили бы комплимент, но не упоминание одного из своих ведущих интеллектуалов как раввина.

В те же десятилетия королевское покровительство стало излюбленным инструментом Контрреформации в не меньшей степени, чем образование. Польские короли династии Ваза по определению являлись приверженцами католицизма, поскольку потеряли свой трон в Швеции из-за веры, а предпочтения двора влияли на религиозные предпочтения дворян. Отец Петр Скарга (1536–1612), некогда ректор иезуитской академии в Вильне, исповедник короля-великого князя и самый красноречивый идеолог католической церкви, предвидел день расплаты. Другому иезуиту, святому Андрею Боболя (1591–1657), который был сельским миссионером сначала в Полоцке, а затем в Пинске, предстояло принять мученическую смерть в войне с казаками.

Катастрофа случилась в 1648 году. В ходе восстания казаков на Украине во главе с Богданом Хмельницким казацкие армии хлынули на запад в Польшу. За этим последовала цепь дальнейших вторжений. В 1654 году после достижения взаимопонимания[125] с казаками к ним присоединились московиты. Такое развитие событий спровоцировало шведские армии на поход как в Северную Польшу, так и в Великое княжество, где они заняли Вильню. Изменническая капитуляция великого гетмана Литвы Януша Радзивилла, который думал о постоянном союзе со Швецией, вызвала волну отчаяния. В 1655 году одна русская армия вошла на Украину, другая вторглась в Великое княжество, отвоевав у шведов Вильню. В 1655–1656 годах король-великий князь Ян Казимир бежал во владения своей жены в Силезии, управляемой Габсбургами. Эти ужасные для Речи Посполитой годы получили название «Потоп».

Во время казацких войн правительство Речи Посполитой страдало от ставшей впоследствии печально известной формы конституционного злоупотребления. В системе, где дворяне были и законодателями, и исполнителями законов, для сейма было разумно работать по принципу единогласия. Депутаты обычно затягивали заседания, пока отдельные пункты законопроекта не были прояснены или отклонены. Это liberum veto, «право вето», годами служило своей цели. Тем не менее в 1652 году литовский депутат Сицинский, действуя по приказу своего покровителя Радзивилла, воспользовался правом вето в последние минуты слишком затянувшейся парламентской сессии, непосредственно предшествовавшей утверждению государственного бюджета. Совершив этот точно рассчитанный акт законодательного вандализма, он покинул зал и уехал в ночь. Вето было признано действительным, и все законодательные результаты сессии остались нератифицированными. К большому удовольствию некоторых магнатов Великого княжества, этот аристократический смутьян продемонстрировал, как можно держать в заложниках государство.

В 1656 и 1657 годах Речь Посполитая переживала небывалое возрождение. Вернулся король-великий князь. Были собраны новые войска, а католические чувства возбуждали призывы бороться с еретическими протестантскими захватчиками. Деву Марию провозгласили королевой Польши.

Шведы были изгнаны и из королевства, и из Великого княжества, а московиты отступили. Польско-литовские войска даже атаковали вражеские позиции на датских островах, до которых шведы добрались, пройдя по льду. В Гадяче в 1658 году казацкие старшины подписали соглашение, которое, как казалось, разорвало их союз с Москвой и положило начало трехсторонней Речи Посполитой. По Оливскому договору в 1660 году было заключено общее урегулирование Первой Северной войны, хотя от Ливонии и герцогской Пруссии пришлось отказаться. Но затем, как раз когда польско-литовские войска перешли в наступление против московитов, еще одна парализующая мятежная дворянская конфедерация разрушила общую решимость. Киев и Восточная Украина были потеряны навсегда, и в 1668 году, после шести лет борьбы, последний монарх из рода Ваза Ян Казимир отрекся от престола. Во время его правления 25 % населения Речи Посполитой погибло от огня и меча, голода и чумы.

Правление Яна Собеского (1673–1696) чаще всего рассматривается – особенно посторонними, незнакомыми с внутренними делами – как последний грандиозный расцвет польско-литовской мощи и славы. Конечно, как бесстрашный воин и полководец, который создал себе имя, будучи коронным гетманом во время шведских войн, он устроил грандиозное шоу. Прорвав османскую осаду Вены в 1683 году, он обеспечил себе славу одного из величайших героев Европы. Однако внешние войны Собеского, финансируемые за счет иностранных субсидий, маскировали глубокие внутренние слабости. Одна из его самых неразрешимых проблем сохранялась в Великом княжестве, где вендетты магнатов полностью вышли из-под контроля. В то время как король-великий князь сражался с турками на Дунае, в Великом княжестве фракция Сапеги сражалась с фракцией Пацифика, и всякое подобие скоординированного правительства рухнуло. Сам по себе распад не был непоправимо разрушительным – ранее Речь Посполитая уже оправлялась от подобных эпизодов, – но время оказалось фатальным. Великое княжество было парализовано в тот момент, когда в соседних землях шведско-московское соперничество достигло критической точки, и любая крупная война между шведской Балтийской империей и Московским царством неизбежно привела бы к тому, что Великое княжество оказалось бы зажато между ними и растоптано.

В 1696 году, после смерти Собеского, официальный язык администрации Великого княжества был изменен с русского на польский. Это изменение ознаменовало момент, когда правящая знать настолько полонизировалась, что изначально родной язык Великого княжества уже с трудом понимался высшими классами и бюрократией. Писцам канцелярии пришлось внести еще одну корректировку. То, что на протяжении столетий было ВКЛ, или MDL, теперь стало WXL: W

Эпоха саксонских королей, последовавшая за Собеским, традиционно рассматривается как нижняя точка судьбы Речи Посполитой, хотя некоторые историки пытались ее реабилитировать. Курфюрст Саксонии Август II Сильный (пр. 1697–1733 гг.) и его сын Август III (пр. 1733–1763 гг.) приняли польско-литовский престол, чтобы обойти своих немецких соседей и соперников в княжестве Бранденбург-Пруссия. Они достигли своей цели только тем, что «прикарманили» русское золото, подкупили курфюрстов фальшивыми монетами, пообещали принять католичество, а затем подписали постоянный союз с царем. В последующие десятилетия они использовали свое новое приобретение как дойную корову и втягивали его в бесконечные войны, ссоры и оккупации, от которых, каковы бы ни были их желания, они не имели силы спастись. Формально они носили тройной титул «курфюрста, короля и великого князя».

Великая Северная война (1700–1721) являлась, по сути, противостоянием России и Швеции, хотя в ней участвовали и другие державы. Честолюбивый император Российский Петр Великий и король Швеции Карл XII были главными воюющими сторонами. Первый, гигант физически, был человеком, который никогда не подвергал сомнению правильность своих идей; второй, сексуально неоднозначный, был назван Вольтером «королем без слабостей». Август Сильный был с самого начала глубоко вовлечен в политические интриги, и большая часть боевых действий велась в Польше и Литве. Его вступление в войну в качестве союзника Петра привело армию Карла XII в Речь Посполитую, а долгий марш шведов – к полному разгрому под Полтавой в 1709 году и оставил опустошение по всему Великому княжеству. Польско-литовское дворянство разделилось на пророссийскую и прошведскую фракции. Между 1704 и 1709 годами на трон умудрился сесть шведский ставленник Станислав Лещинский (впоследствии герцог Лотарингии), а последовавший приход русской армии фактически превратил Речь Посполитую в российский протекторат. В 1717 году, когда русские посредники ничего не сделали, чтобы успокоить межфракционную вражду, дворянские депутаты были вынуждены принимать законы в тишине, на запуганном сейме, который собрался под дулами русских пушек и фактически лишил государство средств собственной обороны. Военные расходы были резко сокращены. Государственные налоги могли поддерживать только постоянную армию, ограниченную 18 000 человек, в то время как пруссаки могли выставить 200 000, а русские – 500 000. Военное ведомство Великого княжества теперь было меньше, чем частная армия Радзивиллов.

При Августе III центральные органы Речи Посполитой прекратили функционировать. Курфюрст-король-великий князь проживал в Дрездене и правил через наместников. Попытки созвать сейм и, следовательно, повысить налоги неоднократно блокировались использованием права liberum veto. В течение тридцати лет региональные дворянские собрания, сеймики, были единственным источником скоординированного управления. Магнаты стали сильнее, чем когда-либо. Они культивировали мировоззрение, называемое «сарматизмом», провозглашая, что «польская свобода» несравненно прекрасна. И пруссаки в Северной Польше, и русские в Великом княжестве бесплатно размещали свои войска в сельской местности, компенсируя расходы на их содержание за счет местного населения. Европа эпохи Просвещения смотрела на все это и самодовольно приравнивала Польшу к анархии.

Ничто так хорошо не иллюстрирует политический упадок саксонской эпохи, как деятельность так называемой Familia. Группа магнатов во главе с Чарторыйскими и Понятовскими воспользовалась политическим вакуумом, стремясь заменить власть отсутствующего монарха своей собственной. Они объединились в 1730-х годах, когда предстояли выборы короля, и действовали совместно до 1760-х, когда один из них стал успешным кандидатом на следующих выборах. Предложив единое централизованное государство, отмену liberum veto и модернизированную финансовую систему, они вызвали недовольство фракции Потоцких в королевстве и Радзивиллов в Великом княжестве. Среди наиболее активных членов Familia старшего поколения был генерал Станислав Понятовский (1676–1762), некогда адъютант Карла XII и казначей Великого княжества, а среди молодых выделялся князь Адам Казимир Чарторыйский (1734–1823), вероятно самый просвещенный реформатор той эпохи. Их роскошный аристократический образ жизни резко контрастировал с образом жизни бесчисленных крепостных, которые его обеспечивали. В этом можно увидеть параллели с прогрессивными элементами среди французского дворянства старого режима и с более просвещенными рабовладельцами, которые на другом континенте готовили Американскую революцию.

Однако было бы неразумно слишком резко обобщать настроения крестьянства. Неоспорим тот факт, что характерной чертой Великого княжества на протяжении столетий было крепостное право, и нищета крепостных могла быть ужасной. В 1743–1744 годах в старостве (уезде) Кричев на востоке Белоруссии велась локальная война между полками Радзивиллов и «армией» мятежных крепостных. Прошения к панам, известные как supliki, с просьбой об облегчении их положения, иногда удовлетворялись, иногда игнорировались. Тем не менее среди моря нищеты могли вспыхивать островки надежды. Хотя около 30 % населения контролировалось магнатскими имениями, около 70 % – нет. Класс свободных крестьян удерживал свои позиции в восточных воеводствах, платя ренту и процветая за счет производства льна и древесины. В южных палатинатах для недовольных крестьян всегда существовал вариант бегства в «казачество» или в поместья на Украине, где колонисты получали выгодные условия.

Более того, в конце XVIII века наблюдался значительный рост общего размера экономики, нововведений в сельском хозяйстве и даже в промышленном производстве. Усилия по рационализации речного транспорта увенчались в 1785 году открытием систем каналов, связывающих Неман и Днепр, а также через Королевский канал Припять и Буг. Расположение Великого княжества Литовского было удачным для экспорта зерна, леса и поташа. В дополнение к традиционному выходу в море через Ригу новаторы стремились направить торговлю как на Вислу, так и на Черное море. Большие поместья были оснащены мельницами, лесозаготовительными машинами и пивоварнями. В 1752 году в Несвиже начала работать первая в Великом княжестве текстильная фабрика. Впоследствии Радзивиллы построили еще двадцать три промышленных завода, производя все – от стекла до бумаги, от кирпичей до пороха.

Последний король-великий князь Польши-Литвы Станислав-Август Понятовский (пр. 1764–1795 гг.) был кандидатом «фамилии» на престол и бывшим любовником русской императрицы Екатерины Великой. Будучи молодым дипломатом, работавшим в Санкт-Петербурге как на британское, так и на саксонское посольство, он произвел огромное впечатление на будущую императрицу немецкого происхождения, которая выбрала его для длительных романтических услуг. Десять лет спустя он легко завоевал ее поддержку на королевских выборах. Однако как монарх видел свою задачу в неотложной реформе, реанимации жизненно важных органов умирающего государства, модернизации общества, развитии культуры и ослаблении удушающей хватки пророссийских магнатов, вознесенных его саксонскими предшественниками. Императрица желала сохранить статус-кво, от которого Россия получала большую выгоду. Эти двое шли навстречу столкновению. Каждый раз, когда осажденный монарх демонстрировал признаки того, что вытаскивает свою страну

Три десятилетия правления Станислава-Августа стали свидетелями драматического зрелища, редко встречающегося в европейской истории. Одно из крупнейших государств в Европе боролось за свою жизнь, в то время как остряки Просвещения во главе с Вольтером высмеивали его бессилие. Станислав-Август и его окружение отчаянно пытались восстановить здоровье и жизнеспособность Речи Посполитой, в то время как так называемые «просвещенные деспоты» стремились не только помешать ему, но и воспользоваться уязвимостью своей жертвы и демонтировать результаты ремонта. Возможно, было бы уместно использовать морскую метафору. Капитан и команда доблестно пытаются удержать свое пострадавшее судно на плаву, в то время как пираты, пришвартованные рядом, одну за другой забирают себе корабельные доски. Затем пираты объявляют капитана плохим моряком, а его корабль – развалиной, недостойной спасения. Драма обычно появляется в исторических книгах под названием «разделы Польши», но это, конечно, неправильное название. Государство, которое разрушалось, было не Польшей, а объединенной Речью Посполитой и Литвой. Более того, в долгосрочной перспективе катастрофа была для Польши не столь ужасной, как для Великого княжества. Хотя королевство было расчленено, как и Великое княжество, значительные части Польши были «обречены» на спасение. Великому же княжеству Литовскому предстояло затонуть навсегда.

Первый раздел в 1773 году был сделан в качестве наказания за десятилетие успешного прогресса. Он был задуман Фридрихом II Прусским, одобрен Екатериной Великой, а затем навязан якобы не желающей его императрице Австрии Марии Терезии. Как объяснил прусский король, «она плакала, когда брала, и чем больше плакала, тем больше брала». Поскольку Речь Посполитая была по сути беззащитной, международные бандиты смогли отхватить большие куски территории для себя, а затем убедить жертву согласиться с разграблением по формальному договору. Пруссаки отобрали кусок Северной Польши. Австрийцам дали больший кусок на юге. Русские аннексировали примерно четверть Великого княжества, включая Полоцкое, Витебское и Мстиславское воеводства. Хор русских ораторов и апологетов объяснил, что благородная императрица просто вернула себе свою собственность.

Тем не менее последующие десятилетия стали периодом расцвета польского Просвещения. Движущие силы этого движения, вдохновленные самим королем-великим князем, смирившись с бесполезностью политической деятельности, добились больших успехов в образовании, сельском хозяйстве, управлении, истории и искусстве. Были открыты современные школы, внедрены новейшие методы ведения сельского хозяйства, запущен национальный исторический проект.

Велась подготовка государственных служащих и спонсорская поддержка писателей и художников. Магнаты тоже сыграли свою роль: некоторые из них добровольно освободили своих крепостных. Изгнание ордена иезуитов в 1773 году грозило разрушить школьное образование, но Национальная комиссия по образованию, которой было поручено решить эту проблему, создала масштабную школьную систему, которая еще долго функционировала в XIX веке. В рамках этой системы несколько поколений изучали язык, культуру и наследие Речи Посполитой. «Если через двести лет еще найдутся люди, которые считают себя поляками, – заявил Станислав-Август, – моя работа не будет напрасной». Первым директором комиссии стал епископ Виленский Якуб Массальский (1727–1794). Корпус кадетов, основанный для обучения административной элиты, был основан князем Михалом Казимиром Рыбонька Радзивиллом, в то время как его сын, князь Карол Станислав, Пане Коханку (1734–1790), хотя и был закоренелым реакционером, превратил свой дворец в Несвиже в крупный центр театра, музыки и оперы.

Второму разделу предшествовал интенсивный период политических реформ, воплощенных в Великом сейме 1788–1792 годов. Это была гонка со временем между реформаторами, которые стремились вернуть независимость Речи Посполитой, и пророссийской оппозицией, которую сдерживала война России с Османской империей. Если турки продолжат прижимать русских, польско-литовские реформаторы, возможно, найдут место для достижения своих целей. Если нет, то русская экспедиция двинется в путь. Сначала реформы процветали: налоги удалось согласовать. Постоянная профессиональная армия была профинансирована и обучена, созданы основные министерства современной администрации. Наконец, 3 мая 1791 года по инициативе короля-великого князя была принята прекрасная конституция, первая в Европе и вторая в мире после Соединенных Штатов Америки.

Однако к тому времени международный климат кардинально – и трагически для реформаторов – изменился. Французская революция 1789 года убедила абсолютных монархов Европы, что умеренные конституционалисты и пламенные якобинцы – это одно и то же. Польско-литовский эксперимент был обречен. Русско-турецкий мирный договор расчистил почву, и в Санкт-Петербурге императрица собрала группу тщательно отобранных русофилов (все они были подданными Речи Посполитой), которые подняли восстание на юго-восточной границе в Тарговице. Затем в их поддержку выступила русская армия.

Исход русско-польской войны 1791–1792 годов не был предрешен. Силы Речи Посполитой, хотя и уступали им по численности, замедлили продвижение наступающих русских колонн. В двух сражениях – при Зеленце и при Дубенке – генерал Костюшко показал себя командиром необычайного таланта. Но затем король-великий князь потерял самообладание и капитулировал, конституция была объявлена недействительной, а предатели-победители приглашены своими русскими казначеями для грабежа и преследования побежденных. Среди этих предателей Тарговичей были великий гетман ВКЛ генерал Шимон Коссаковский и его брат епископ Ливонии Иосиф Коссаковский.

Генерал Тадеуш Костюшко (Тадевиш Кастюшка, 1746–1817) был профессиональным солдатом, сыном полонизированных дворян из Брестского уезда Белой Руси. Получив образование в Варшаве и Париже, он провел 1776–1783 годы на службе молодым Соединенным Штатам, где его помнят как друга Томаса Джефферсона и основателя военной академии в Вест-Пойнте. Американский опыт укрепил его взгляды на свободу и демократию. Но именно ему предстояло стать главным героем кончины Речи Посполитой.

Детали Второго раздела были разработаны в ходе длительных переговоров. По русско-прусскому договору от 23 января 1793 года пруссаки должны были взять Данциг, а русские – поглотить большую часть Великого княжества, за исключением Вильни, Бреста и Жемайтии. На этот раз австрийцы остались в стороне. По второму договору, подписанному в Гродно 25 сентября представителями Пруссии и сейма Польши и Литвы, король-великий князь был обязан согласиться с лишением его королевских полномочий. Договор вступил в силу в том же году.

В течение двух лет то, что осталось от Речи Посполитой, – территории в Центральной Польше и осколки Великого княжества, включая Варшаву, Люблин, Познань, Краков и Вильнюс, отчаянно боролось за выживание. Костюшко поднял свой штандарт в марте 1794 года, присягнув королю и стране на Большой площади Кракова. В одном сражении, при Рацлавицах, русские были разгромлены. В Вильне солдат якобинских взглядов Якуб Ясинский изгнал русский гарнизон. Но в битве при Мацеёвицах раненый Костюшко упал с коня, и, согласно легенде, его последними словами перед пленением были «Finis Poloniae». В Варшаве вспыхнуло настоящее восстание в якобинском стиле, и несколько священнослужителей и дворян были повешены толпой[126]. Лаконичное послание Суворова императрице гласило: «Ура. Прага. Суворов». Ее ответ был таков: «Браво, фельдмаршал. Екатерина». После этого третий раздел –

В течение этих двух последних лет территория Великого княжества систематически захватывалась и подвергалась разграблению. Русские вернули Вильню и формально упразднили древнее государство, столицей которого она была. Все дворяне, которые взялись за оружие, потеряли свои земли, а все традиционные гражданские и военные учреждения были закрыты. Литва и Польша были объединены на 409 лет. Теперь они вместе исчезли, и эта связь была разорвана. Точный момент, когда умирает политический организм, иногда трудно определить. С юридической точки зрения это может быть определено актом отречения без акта о наследовании или отказом от международного признания. В королевстве-великом княжестве это произошло на практике в день, когда последнее из государственных учреждений прекратило функционировать, а именно – 25 ноября 1795 года в День святой Екатерины (что весьма символично). К тому времени Варшава была передана пруссакам, которые выслали всех оставшихся иностранных дипломатов. Австрийцы занялись обустройством Галиции. Русские переваривали Великое княжество целиком.

Была разыграна последняя сцена. Утром 25 ноября после формального отречения Станислава-Августа его вывезли из Варшавы под конвоем и без суда приговорили к пожизненному плену в России. Перейдя границу и остановившись в Гродно в «Черной Руси», военная колонна, сопровождавшая его карету, прокладывала путь по зимнему ландшафту с одного конца Великого княжества на другой. Его похитителям, должно быть, сказали, что они пересекают «Западную Россию». Такова была формула, которая отныне будет преподаваться всему миру. Но Станислав-Август помнил иное и вместе со своими воспоминаниями направлялся в Санкт-Петербург в путешествие, из которого нет возврата.

Наследие, остающееся после смерти государства, значительно сложнее, чем то, которое следует за смертью отдельного человека. Прежде всего остаются земля, города, правительственные здания и разнообразные другие активы, которые должны быть перераспределены новыми владельцами. Есть большой пласт юридических и финансовых вопросов – претензий, титулов, долгов и нерешенных дел, которые должны быть каким-то образом выполнены. Скорее всего, есть также огромный культурный депозит, накопленная литература, музыка, искусство, легенды, история, языки, законы и обычаи, которые продолжают жить, когда их авторов уже нет. Но самое главное, есть сообщество людей, тысячи или миллионы бывших граждан, подданных и слуг несуществующего государства, которые теперь будут вынуждены изменить свою идентичность, свои отношения и свою лояльность. Наконец, есть или должны быть государственные архивы – собрания официальных документов и правительственных записей, свидетельствующих о функционировании политического организма, которые позволяют историкам проследить его развитие и сохранить память о нем. В случае Великого княжества все эти элементы могут быть идентифицированы, и даже больше того.

После 1793 года земли и народы, которые на протяжении веков составляли часть Великого княжества, полностью перешли к Российской империи. Они были снабжены не только новой администрацией, новым правящим классом, новым официальным языком и новой системой образования на основе русского языка, но и новой историей. Их объявляли, совершенно ложно, воссоединившимися с древней русской родиной, от которой якобы они когда-то были оторваны. Императрица Екатерина отпраздновала свои приобретения в истинно спартанской манере, выбив печально известную медаль с надписью «То, что было оторвано, я вернула». Вильно/Вильня, больше не являясь столицей государства, стала провинциальным городом Вильно. Поэтому, когда Наполеон прибыл на Неман двенадцать лет спустя, миру сообщили, что он собирается вторгнуться в «Россию».

Каждый, кто интересуется международными делами, знает, что сокращенные формы широко используются вместо громоздких государственных титулов. Люди говорят «Америка» вместо «Соединенные Штаты Америки», игнорируя протесты канадцев. Они по-прежнему говорят «Англия» вместо «Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии», хотя название Великобритания становится все более распространенным. И на протяжении всего XX века они неизменно произносили «Россия», когда говорили об империи всея Руси, Союзе Советских Социалистических Республик или, с 1992 года, Российской Федерации. Эта практика терпима, пока ее пользователи понимают, что заменяют краткие формы. Однако существует вполне реальная опасность, что, не услышав ничего, кроме бесконечно повторяющихся кратких форм, неосторожная общественность может быть введена в заблуждение. Ведь слишком легко – и совершенно ошибочно – верить, что Великобритания эквивалентна «земле англичан», или предположить, что Россия населена исключительно русскими.

Эта проблема особенно актуальна в связи с последствиями подавления Великого княжества Литовского. Народы бывшего Великого княжества исчезли в конце XVIII века и, за кратким исключением во время русской революции, появились только в конце XX. Внезапно в 1989–1991 годах мир проснулся с известием, что западные регионы Советского Союза на самом деле вовсе не были русскими. Новые национальные государства, такие как Латвия, Литва, Беларусь и Украина, появились словно из ниоткуда, и лишь немногие комментаторы смогли объяснить, откуда они взялись.

После аннексии Великого княжества Российской империей все исторические административные структуры были заменены централизованными губерниями, или «губернаторствами», которые получали свои приказы от царского правительства в Санкт-Петербурге. Шесть губерний – Виленская, Ковенская (включая Курляндию), Гродненская, Минская, Могилевская и Витебская – были объединены в Северо-Западный край, или землю, управляемую генерал-губернатором. Вся номенклатура была изменена. Русские названия заняли место польских, и картографы по всему миру привыкли к «Западной России» или «Северо-Западным губерниям». Старые названия Литва и Беларусь были изгнаны. Белая Рутения представлена как Белая Россия, и был подписан международный договор, чтобы навсегда запретить название Польша.

В 1791 году в начале русского периода административные преобразования включали создание так называемой черты еврейской оседлости. Еврейская черта была четко определенным регионом – по сути, землями оккупированной Россией Польши-Литвы, – в пределах которого все евреи теперь должны были проживать[127]. Отныне ни один еврей не мог законно проживать в другом месте Российской империи без особого разрешения и ни один еврей не мог проживать в одном из закрытых городов, таких как Киев, в пределах черты. Границы черты оседлости менялись, но правовые ограничения сохранялись до 1917 года. В результате бывшее Великое княжество вместе с австрийской Галицией и Королевством Польским, возрожденным Венским конгрессом, стали частями Европы, где процент евреев в общей численности населения был самым высоким.

Существующие законы были слишком многогранны и слишком прочно устоялись, чтобы их можно было заменить целиком или в одночасье. Российские указы вводились постепенно, а разделы старых литовских статутов оставались в силе десятилетиями. Тем не менее одна область, где радикальные изменения были введены быстро, касалась статуса дворянства. В Польше-Литве дворяне сформировали юридически независимое сословие. Они избирали монарха, управляли местностями, созывали региональные собрания и пользовались правами владеть землей и носить оружие. Такие «золотые свободы» были немыслимы в царском самодержавии, поэтому в начале 1790-х годов привилегии дворянства Великого княжества были отменены. Единственными семьями, которым разрешалось подавать заявление на получение дворянского статуса, были те, которые могли

В 1806 году армии Французской империи Наполеона двинулись на восток, чтобы создать контролируемое Францией герцогство Варшавское. Возросли надежды, что Наполеон освободит население всего региона как от социального, так и от политического гнета. На деле он не сделал ни того ни другого, хотя нанял огромное количество польских войск для французской службы. Мирные переговоры, проведенные в 1807 году между Наполеоном и царем Александром I на плоту, пришвартованном в Немане, дали лишь недолговременный результат.

Большая часть боевых действий кампании 1812 года, которую Наполеон назвал своей Второй польской войной, оспаривалась на землях, которые до недавнего времени входили в состав Великого княжества. Великая армия перешла Неман у Ковно и достигла Вильно в воскресенье 28 июня. «Наш въезд в город был триумфальным», – писал один из польских офицеров Наполеона.

«Улицы… были полны людей; все окна украшены дамами, которые демонстрировали самый дикий энтузиазм… Польские патриоты Вильно провели в соборе торжественную [службу], за которой последовал торжественный акт воссоединения Литвы и Польши… „Все, в поместье и деревне, чувствовали, что идут в бой за польское дело“, – писал [помещик]… В Гродно французские войска встретила процессия с [иконами], свечами, ладаном и хорами. В Минске… состоялся Te Deum, чтобы поблагодарить Бога за освобождение. Великолепный в своей полной парадной форме генерал Груши лично раздавал тарелку на мессе, но на другом конце города его кирасиры врывались в магазины и склады… Как только они увидели, как ведут себя французы, [сельские жители] ушли вместе со своим скотом в леса… „Француз пришел, чтобы снять с нас оковы, – шутили крестьяне, – но он также забрал наши сапоги“».

С некоторой задержкой французы двинулись к Москве. Бородинское сражение произошло на первом участке исторической русской территории, на которую они вошли. Москва сгорела. Отступление Наполеона, начавшееся в декабре, проходило по той же земле. Ледяной переход через реку Березину – подвиг, ставший легендарным, вернул бывшую Grande Armée в бывшее Великое княжество. Казаки преследовали замерзшие французские колонны, пока они пробирались по снегу к миражу безопасности. Задолго до наступления весны стало ясно, что всякая надежда на восстановление польского государства потеряна.

На Венском конгрессе 1815 года победы царских армий были отражены в политических соглашениях, которые продлились до Первой мировой войны. Было создано Королевство Польское под управлением России, королем которого был царь, но бывшее Великое княжество целиком вернулось в состав Российской империи. В течение следующих трех или четырех поколений поляки, литовцы, русины и евреи подвергались неустанной кампании, чтобы превратить их в образцовых подданных царя.

До разделов каждый избранный польско-литовский монарх носил двойные титулы – король Польский и великий князь Литовский. После 1795 года, когда титулы стали «вакантными», их забрали цари. Тем не менее они по-прежнему строго разделялись. Начиная с 1815 года все Романовы приняли трехчастный титул – император и самодержец всея Руси, царь (или иногда король) Польский и великий князь Финляндский и т. д. и т. п. Литва не фигурировала в кратком титуле, будучи включенной в соответствии с царской идеологией в категорию «всея Руси».

Со временем, на протяжении XIX века, часть более богатых и влиятельных землевладельцев бывшего Великого княжества смогла подтвердить свое дворянство в Герольдмейстерской конторе Санкт-Петербурга. Неудивительно, что Радзивиллы были среди тех, кто хорошо приспособился. Но царские власти сделали железным условием такого подтверждения политическую лояльность, и отказы были обычным явлением. Также были конфискации. Большое количество поместий и все самые важные должности были захвачены приезжими русскими чиновниками. Во главе стояли такие фигуры, как литовский генерал-губернатор Александр Римский-Корсаков (1753–1840), который жил в поместье Тускуленай под Вильнюсом, или граф Михаил Муравьев (1796–1866), позже известный как Муравьев-Виленский, который занимал ряд высоких государственных должностей и сыграл важную роль в подавлении местного сопротивления. «То, чего не могут сделать русские пушки, – сказал однажды Муравьев, – сделают русские школы».

Во времена Муравьева крепостное право было жгучей социальной проблемой. Крепостные бывшего Великого княжества, составлявшие абсолютное большинство населения, были освобождены от феодальных уз при Александре II в 1861 году, но не от гнетущей нищеты отсталой сельской жизни. Тем не менее освобождение принесло надежду. Это означало, что бывшие крепостные могли уехать в поисках работы, могли изучать новые ремесла и получать другие навыки, открывать предприятия и могли давать образование своим детям. Реальность менялась медленно, стремления росли быстро.

Полем битвы конкурирующих интересов стало образование. Царское чиновничество увидело возможность для далеко идущей русификации, которая включала не только обучение великорусскому (московскому) языку, но и почитание царя и пропаганду русского православия. Для широких слоев населения проблема заключалась в том, как дать своим детям образование, не передавая их безоговорочно амбициям Российского государства[128]. И поляки, и евреи имели собственные школьные системы, и с 1840-х годов католические епископы Вильно (Вильнюса) успешно спонсировали начальные классы для детей, говорящих на литовском языке. Самые ожесточенные битвы развернулись вокруг судьбы белорусов, чей язык рассматривался как диалект русского и чье обращение в русское православие считалось само собой разумеющимся.

Общую эффективность русификации трудно измерить. Значимость русского языка, безусловно, возросла, и часть людей действительно стала двуязычной. Одной из немногих групп, которая была наиболее полно русифицирована, являлась еврейская община, которая приняла русский язык вместо своего родного идиш. Эти люди были известны как литваки, буквально – «евреи Великого княжества». Их языковой выбор отражал их желание уйти от традиционного еврейского общества. Они, естественно, составили большую часть первой волны евреев, которые решили эмигрировать.

Религия оставалась яблоком раздора. Некоторые группы и отдельные лица были готовы нести гражданские наказания, которые влекла за собой их религиозная верность. Тем не менее не было никаких шагов по закрытию ни римско-католических церквей, ни еврейских синагог. Царская враждебность была сосредоточена на русинских греко-католических униатах, с которыми обращались как с предателями нации. В 1839 и снова в 1876 году были изданы указы о прямом запрете греко-католической церкви и принудительном переходе ее приверженцев в русское православие[129]. Чтобы исповедовать свою религию, некоторые униаты бежали в управляемую Австрией Галицию.

Но, несмотря на напряженность, население бывшего Великого княжества в основном оставалось на месте. В течение первых двух или трех поколений преобладающие отношения характеризовались в основном пассивным сопротивлением российскому правлению, хотя спорадически оно становилось активным. После этого бывшее Великое княжество оказалось сильно затронуто ростом множества новых политических и национальных движений. До 1864 года

Бывшее Великое княжество «поставляло» многих лидеров восстания. Ромуальд Траугутт (1826–1864), глава тайного национального правительства, объявленного в Варшаве во время Январского восстания 1863–1864 годов, был выходцем из дворянской семьи Брестского воеводства. Якуб Гейштор (1827–1897), польский дворянин, освободивший своих литовских крепостных, полагал, что восстание было преждевременным, но все равно присоединился. Антанас Мацкявичюс (1828–1863), позже считавшийся литовским националистом, тем не менее боролся за восстановление многонационального Великого княжества. Зигмунт Сераковский (1826–1864) возглавлял отряды сельских партизан в Жемайтии. Кастусь Калиновский (1838–1864), впоследствии слывший одним из пионеров белорусской «идентичности», занимался публицистической и издательской деятельностью. Все боролись напрасно. Траугутт и его соратники были казнены перед русской цитаделью Варшавы. Сераковский и Калиновский казнены в Вильнюсе. Их мечты о возрождении Великого княжества[130] умерли вместе с ними.

В эту эпоху восстаний поэт Адам Мицкевич (1798–1855), родившийся и выросший в Новогрудке – городе в «Черной Руси», где, как говорят, и родилось само название Литва, – написал самый красноречивый и продолжительный плач по покойному Великому княжеству. Его эпическая поэма «Пан Тадеуш» (1834) имеет подзаголовок «Последний набег на Литву» и описывает жизнь сельской общины во время вторжения Наполеона в 1812 году. Непревзойденным языком она вызывает из памяти как красочные традиции прошлого, так и мечты об освобождении. Мицкевич писал на польском языке, и первые строки поэмы стали самыми известными:

Отчизна милая, Литва, ты как здоровье:

Тот дорожит тобой, как собственною кровью,

Кто потерял тебя! И я рисую ныне

Всю красоту твою, тоскуя на чужбине.

Ирония в том, что национальный поэт Польши был родом не из Польши. Это как если бы Уильям Шекспир жил в Дублине. Но таков его статус, что литовцы также считают «Адомаса Мицкевичуса» своим, а белорусы «Мицкевича» своим.

После 1864 года оппозиция царскому правлению приняла новые формы. Например, анархисты верили в прямое действие. Организация «Народная воля» привлекала «рекрутов» со всей Российской империи. Например, Игнатий Гриневецкий (1856–1881), бросивший бомбу, убившую в 1881 году царя Александра II, был деклассированным дворянином из Бобруйского уезда. Социалисты долгое время оставались неотличимыми от анархистов и до конца века в значительной степени не различали демократические и недемократические тенденции. Юзеф Пилсудский (1867–1935), который был родом из мелкой помещичьей семьи Виленского уезда, стал лидером нелегальной Польской социалистической партии (ППС), проведя пять лет в ссылке в Сибири. Он должен был появиться в 1918 году как первый глава государства возрожденной Польши[131]. Тем не менее всегда оставался верен многонациональным традициям Великого княжества, борясь с национализмом во всех его формах и стремясь к тесному сотрудничеству между поляками, евреями, литовцами и белорусами[132]. Бунд, или Еврейская рабочая лига, возникла в Минске в 1897 году. (По иронии судьбы, этническое, социальное и географическое происхождение Пилсудского было почти идентичным происхождению Игнатия Гриневецкого и Феликса Дзержинского (1877–1926)).

В конце XIX века в Европе национальные вопросы поднялись на первый план повестки дня почти везде. Множество национальных движений вышли на сцену против центральных властей, стремясь в первую очередь захватить культурные дела, продвигать национальный язык, пропагандировать национальную литературу и формулировать национальную историю. Затем они перешли к требованию политической автономии и, как заключительный этап, созданию национального государства.

В этом контексте земли бывшего Великого княжества предлагали обильную политически плодородную почву. Жестокий царский режим вызывал сопротивление, а социальные структуры рушились из-за изгнания дворянства и освобождения крепостных. Результатом стала жесткая конкуренция не только между царским чиновничеством и его противниками, но и между националистическими и социалистическими группировками, и между соперничающими национальными движениями. Возник целый спектр отдельных национальных мечтаний, которые не могли быть удовлетворены без конфликта.

Русские развили собственный, поддерживаемый государством национализм, который проецировался из Москвы и Санкт-Петербурга в имперские провинции. Он рассматривал поляков, доминирующих в бывшем правящем классе Речи Посполитой, как главного врага. Литовцы (хотя и католики) и евреи рассматривались как потенциальные союзники против поляков, тогда как русины классифицировались как русские[133]. В прошлом «польскость» связывалась как с землевладельческой шляхтой, так и с римским католицизмом, но эти ассоциации постепенно распались. Все больше она связывалась со всеми польскоязычными, независимо от социального, экономического или религиозного статуса. Большая группа деклассированных польских дворян стремилась поддерживать видимость элитарности. Польская буржуазия держала оборону в Вильно, как они его называли, и значительный польский сектор крестьянства был сосредоточен в окружающем районе. Все стремились проявить солидарность со своими соотечественниками в бывшем королевстве.

Русины, почти полностью закрепощенные до 1861 года, мало осознавали свою национальность. Если их спрашивали об их национальной принадлежности, они отвечали: «Мы тутошние». Тем не менее они были глубоко оскорблены насильственным введением русского православия[134] и стали более восприимчивыми к активистам, которые собирали и публиковали белорусский фольклор и кодифицировали белорусский язык в образовательных целях. Вопреки некоторым прогнозам, они никогда не стремились присоединиться к своим собратьям-русинам на Украине.

Литовское национальное движение началось достаточно скромно. Церковные литовские начальные школы функционировали долго, но им пришлось вести 60-летнюю борьбу с российскими властями, прежде чем было дано разрешение на использование латинского алфавита в литовском языке. Однако к началу XX века первое поколение литовцев, получивших образование на литовском языке, вышло на первый план. Они были увлечены языком и литературой, отделением своей этнической истории от истории своих соседей и достижением признания.

В 1800 году еврейская община бывшего Великого княжества определялась исключительно религией. К 1900 году, после беспрецедентного демографического взрыва, погромов и серии модернизационных движений, она стала признанной национальностью. Гаскала – «еврейское Просвещение», которое призывало евреев ассимилироваться в общественной жизни, сохраняя при этом свои религиозные обряды в частной жизни, действовало на протяжении всего столетия. Однако распространение хасидского движения, требующего новых форм строгого соблюдения религиозных обрядов, работало в противоположном направлении. Одна из его видных сект, Любавичская, приобрела много приверженцев в южных районах.

Сионизм, напротив, вырос из еврейской светской культуры и еврейского Возрождения, то есть кампании по адаптации еврейского языка[135] к повседневным целям. Второй сионистский конгресс, состоявшийся в Минске в 1902 году, показал существование полноценного еврейского националистического движения. Его основными целями были обострение сознания еврейской идентичности по отношению к другим национальностям, поощрение эмиграции в Палестину и, как для

Таким образом, к 1914 году политическая сцена была раздроблена:

«[С]тарая столица Великого княжества Литовского была желанной политической столицей для литовцев, белорусов и поляков… духовной столицей для евреев… и древним русским городом для чиновников, которые осуществляли власть. В большинстве школ города преподавание велось на русском языке, большинство его церквей были римско-католическими, более трети его жителей – евреи… Город назывался… Вильнюс по-литовски, Wilno по-польски, Вильня по-белорусски, Вильна или Вильно по-русски и Wilne на идиш…

Для литовских активистов Вильнюс был столицей Великого княжества, построенной великим князем Гедимином на заре славы Литвы. Они все больше видели в средневековом Великом княжестве предшественника независимого литовского государства…

Белорусские национальные активисты также вспоминали Великое княжество, считали себя его наследниками и провозглашали Вильню своей столицей. В отличие от [литовцев]… они выступали за возрожденную Речь Посполитую… Белорусская идея начала серьезно конкурировать с имперской идеей [о] Западной России. В городе Вильно количество носителей белорусского языка значительно превосходило носителей литовского. В Виленской губернии… [они] составляли более половины населения. Первое важное белорусское периодическое издание „Наша ніва“ („Наша земля“) появилось в 1906 году.

Во время правления Российской империи в… Виленском регионе (Wilenszczyzna) укрепила свое влияние особая разновидность польской культуры. Несмотря на ряд [дискриминационных] законов… поляки по-прежнему владели большей частью земли [и], вероятно, составляли большинство в городе… Переход на польский язык рассматривался не столько как присоединение к отдельной национальной [группе], сколько как присоединение к респектабельному обществу… Осознавая корни своих семей… и часто будучи двуязычными или трехъязычными, [такие поляки] считали Великое княжество самой прекрасной частью польского наследия… В начале XX века их политические взгляды получили федералистскую структуру благодаря патриотически настроенным социалистам, таким как Юзеф Пилсудский…

Евреи, которые составляли 40 % населения города и, возможно, три четверти его торговцев… в большом количестве населяли „Литовский Иерусалим“ в течение 400 лет. „Литва“ в данном случае была старым Великим княжеством, в которое входили такие города, как Минск (к этому времени около 51 % еврейского населения), Гомель (55 %), Пинск (74 %) и Витебск (51 %). Витебск этой эпохи лучше всего известен по картинам его уроженца Марка Шагала (1887–1985)».

Из-за международных потрясений неподвластные их контролю все национальные движения, укоренившиеся в бывшем Великом княжестве, подверглись воздействию внешних интересов. Во время Первой мировой войны (1914–1918) эта территория стала ареной ожесточенных боев между немецкими и русскими армиями на Восточном фронте, а после начала русской революции и Гражданской войны она подверглась серии политических экспериментов. В марте 1918 года в Бресте (который поляки называют Brzesc Litewski, а немцы – Brest-Litowsk) Лев Троцкий подписал договор об отчуждении значительной части царской империи, включая большую часть бывшего Великого княжества, где эксперименты разрастались как грибы. Чахлая Литовская Республика, основанная при поддержке Германии в 1917 году в Каунасе (Ковно), не смогла реализовать свои претензии на Вильнюс, а последовавшая за этим польско-литовская вражда в городе препятствовала всем попыткам послевоенного сотрудничества. Белорусская Народная Республика, созданная местными активистами в Минске, просуществовала чуть больше двух недель. Пришедшая ей на смену под руководством коммунистов Литовско-Белорусская Республика – «Лит-Бел», созданная совместно с большевиками, просуществовала меньше года. В 1919–1920 годах польская армия Юзефа Пилсудского на короткий период установила свое господство в регионе. После победы в польско-советской войне 1919–1920 годов Польша удерживала «Среднюю Литву» и разделила Белоруссию с Советами. К Вильно вернулось официальное название Wilno.

В межвоенный период демократия в Литовской Республике сменилась режимом Антанаса Сметоны (1874–1944)[136], а разделенная Белоруссия потеряла всякую перспективу самоуправления. Западная Белоруссия под властью Польши оставалась отсталым регионом. В СССР под эгидой Ленина Белорусской ССР – на востоке Белоруссии – было предоставлено право использования белорусского языка и номинально автономное управление со столицей в Минске. На самом деле ею управляли из Москвы через железную диктатуру Коммунистической партии Советского Союза. Униатская церковь, которая возродилась во время немецкой оккупации военных лет, была искоренена еще более жестоко, чем в царские времена. При Сталине молодая белорусская интеллигенция, получившая образование в 1920-х годах, была почти уничтожена; лидеры белорусского национального движения расстреляны. Крестьяне подверглись принудительной коллективизации. Еврейская община была глубоко расколота между светским, просоветским элементом, организованным могущественной Евсекцией – еврейской секцией Коммунистической партии, и традиционным, религиозным и некоммунистическим большинством.

Во время Второй мировой войны бывшее Великое княжество от начала до конца находилось в эпицентре бури, подвергаясь испытанию, не имеющему аналогов во всей европейской истории. 22 сентября 1939 года состоялся парад войск вермахта во время официальной процедуры передачи советской стороне Бреста и Брестской крепости, захваченных немецкими войсками в ходе вторжения в Польшу, а в июне 1940 года Литва была оккупирована сталинской Красной армией. За ней в июне 1941 года последовала немецкая оккупация. Немецкий военный рейхскомиссариат Остланд во многом совпадал с великим герцогством после 1569 года. 1941 год также ознаменовал начало двух крупнейших преступлений нацистов – холокоста, геноцида евреев, и ликвидации советских военнопленных, которых заморили голодом. Место этих преступлений во многом совпало с ужасами невероятно жестокой антипартизанской войны. В 1944 году победоносная и мстительная Красная армия прорвалась на запад. Отступающие немцы создали зоны «выжженной земли» и последние «крепости», которые нужно было защищать до смерти. В ходе одной-единственной кампании – операции «Багратион», которая вывела фронт к реке Висле, маршал Рокоссовский снова занял всю Белоруссию и уничтожил более пятидесяти немецких дивизий. В ходе боев Минск и несколько других городов были полностью разрушены с огромными потерями среди гражданского населения.

Земля, пострадавшая таким образом, уже никогда не сможет быть прежней. Литовцы были сильно истощены советскими действиями в 1940–1941 и 1944–1945 годах[137]. Евреи, убитые нацистской СС во время холокоста, были фактически истреблены. Белорусы страдали со всех сторон. К 1945 году человеческие потери в Белоруссии оценивались в 25 % населения. Ни одна другая часть Европы – ни Польша, ни страны Балтии, ни Украина, ни Россия – не подвергались таким ошеломляющему уровню резни.

В течение 46 лет после войны Литва и Белоруссия пережили еще один период в составе Советского Союза, где вопрос об их реинтеграции даже не рассматривался. В послевоенный период они находились за железным занавесом. Лозунгом было восстановление. Но политически и экономически они находились в удушающей хватке Коммунистической партии и централизованного командного

Белорусская ССР была менее последовательной по своему этническому составу и гораздо более неопределенной в своих целях. Она так и не оправилась полностью от военной разрухи. Приток этнических русских не был остановлен, особенно на руководящие должности, и вместе с ними пришли и русофильские настроения. Основная масса людей была нищими, коллективизированными государственными крепостными, чьи знания собственной истории и культуры были минимальны. Религия была жестоко подавлена. Местные униаты не были восстановлены, а римско-католические церкви оставались закрытыми, как и с 1917 года. Белорусский язык, написанный исключительно кириллицей, редко был средством для подрывных мыслей. И граница с Польшей оставалась тщательно охраняемой.

Тем не менее, когда наступил момент распада Советского Союза, Коммунистическая партия Белоруссии не дрогнула. Она выступила в качестве хозяина секретного совещания, состоявшегося 9 декабря 1991 года в бывшем охотничьем домике царя в Вискулях в Беловежской Пуще, на котором представители России, Белоруссии и Украины объявили о прекращении существования СССР. Крупнейшее в мире государство безболезненно скончалось.

Metryka Litevska, литовский реестр – самое распространенное собирательное название для оригинальных индексов/архивных описей центральной канцелярии Великого княжества. Поскольку он больше не существует в одном месте, трудно оценить его размер. Но, как минимум, он состоял из тысячи огромных переплетенных в кожу книг и содержал шесть основных разделов: Книги надписей (то есть резюме законов и указов), Книги «государственных дел» (записи канцелярии), Сигиллаты (копии документов, выпущенных под великокняжеской печатью), Судебные книги, Книги межевания и Посольские книги, касающиеся иностранных дел. Временной промежуток простирается от самого начала XIII века до самого конца XVIII века. Основные используемые языки – русский (старославянский), латынь и польский.

Поиск и реконструкция Литовской метрики потребовали увлекательного академического расследования, которое можно было осуществить только с помощью современных технологий. Оно было надолго отложено, отчасти потому, что наиболее заинтересованные стороны не имели доступа к документам, а отчасти потому, что российские и советские архивисты следовали своим собственным планам. В настоящее время можно с некоторой уверенностью утверждать, что рассеивание записей Великого княжества проходило в девять этапов:

• В 1572 году, после унии с Польшей, основная часть документов (но не регистры) была взята последним канцлером самостоятельного (до унии) Великого княжества Николаем Рыжим Радзивиллом и размещена во дворце Радзивиллов в Несвиже. По словам Радзивиллов, бесценные бумаги были переданы им на хранение; по другим данным, они были украдены.

• С 1572 по 1740 год архивы периода, последовавшего за унией, вместе со старыми регистрами хранились в канцелярии в Вильне. Большинство документов, касающихся внешней политики, хранились в Метрике Коронной. Литовская метрика получила многочисленные документы, касавшиеся Московии и татар.

• Во время шведского вторжения 1655–1656 годов большое количество документов и регистров было разграблено и вывезено в Стокгольм. Часть добычи была возвращена по Оливскому договору (1660 г.), но важная группа регистров осталась в Швеции.

• В 1740 году великокняжеская канцелярия и ее записи были перемещены в Варшаву; некоторое время спустя было создано совместное польско-литовское архивное управление. После 1777 года, поскольку большинство писцов больше не могли читать кириллицу, к содержанию каждой книги были добавлены краткие польские сводки. Началось большое дело по созданию полной копии всего архива и переписывание всех русских текстов на латинский алфавит[138].

• В 1795 году содержимое архивов и библиотек Варшавы вместе с уцелевшими регистрами было перевезено в Санкт-Петербург, где к ним добавились архивы из Несвижа.

• В течение XIX века российские имперские архивисты раздробили польско-литовские записи в соответствии со своими административными целями. Например, все, что касалось Украины, было отправлено в Киев.

• В 1887 году в Санкт-Петербурге был составлен и опубликован неполный и неточный каталог Литовской метрики.

• В 1921 году Рижский договор между Польшей и советскими республиками предусматривал восстановление всех архивов, вывезенных из Варшавы в 1795 году. Это положение в значительной степени соблюдалось.

• В 1939 году Польская архивная служба насколько смогла вывезла записи из центра Варшавы, но большая часть довоенных коллекций была уничтожена во время войны пожарами, бомбардировками и немецкими грабежами.

Очевидный вывод заключается в том, что Вильнюс и Минск, вероятно, не всегда являются лучшими местами для поиска основных источников изучения Великого княжества.

Задача по сбору этой архивной головоломки была впервые предпринята польскими учеными в 1920-х и 1930-х годах, но работа осталась далека от завершения, когда ее настигли военные катастрофы. Послевоенные условия, которые отдавали абсолютный приоритет чувствительности Советского Союза, не способствовали беспристрастному исследованию.

В результате с большим опозданием звездная роль в итоге досталась героической американской ученой из Гарвардского университета, чьи выводы начали появляться в 1980-х годах. Ее первоначальной заботой было суммировать фонды советских государственных архивов в целом, поскольку их хранители относились к каталогам как к государственной тайне. Но она пришла к выводу, что многие записи, относящиеся к Великому княжеству, сохранились под вводящими в заблуждение заголовками и идентификационными номерами. Кроме того, она поняла, что регистры, оставшиеся в Стокгольме, к которым у нее был неограниченный доступ, были бесценны. Они помогли ей отследить документы, которые хранились в различных частях Польши или Советского Союза, существование которых в противном случае было бы невозможно точно определить. Конечным результатом стала непревзойденная степень понимания архивного наследия Великого княжества.

С тех пор архивные исследования значительно упростились, и ученые многих национальностей трудятся, чтобы восполнить отставание в два столетия. Огромные пробелы и проблемы остаются, но большое утешение знать, что не все потеряно. Даже для любителя-историка без особых знаний необычайно волнительно открыть один из документов и взглянуть на сырой материал истории Великого княжества собственными глазами.

Однако одна важная реликвия никогда не была в архивах. Тело последнего короля-великого князя, похороненное надлежащим образом в церкви Святой Екатерины в Санкт-Петербурге в феврале 1798 года, покоилось в своей гробнице в течение 140 лет. Затем, в 1938 году, по соглашению советских и польских властей, которым было поручено выполнить положения Рижского договора о реституции, саркофаг был вскрыт, и гроб отправлен в Польшу. Однако, поскольку довоенная Польша официально не относилась к Станиславу-Августу позитивно, правительство выступило против плана его перезахоронения в королевском склепе в Вавельском замке Кракова, и

В области искусства, архитектуры и социальной истории еще одно большое дело было единолично предпринято архивариусом и библиотекарем, который провел вторую половину своей жизни в Силезии. В 1930-х годах покойный Роман Афтанази, заядлый велосипедист и фотограф, путешествовал по восточным границам Второй польской республики с камерой и блокнотом и положил начало своей коллекции аннотированных фотографий замков и загородных домов. После войны, когда многие исторические здания были разрушены, он понял, что его коллекция, пусть и неполная, уникальна. Следующие 40 лет он провел, составляя подробные фотографические и описательные свидетельства о каждом поместье в Литве, Белоруссии и на Украине. Он связался с выжившими бывшими владельцами или их соседями, убедив их предоставить все имеющиеся фотографии, планы, инвентарные данные или семейную историю. Его смелая операция в коммунистические времена была полностью нелегальной, но ее результаты оказались сенсационными. В 1986 году он опубликовал первые тома (из 22) работы, в которой перечислены и подробно описаны более 1500 резиденций. Часть I, состоящая из четырех томов, посвящена бывшему Великому княжеству и организована по палатинатам, существовавшим в XVII и XVIII веках. Только для Виленского палатината в ней имеется 148 записей от Абеле до Жирмуны. Это не просто каталог. Это всеобъемлющий сборник, дающий полные отчеты почти о каждой землевладельческой семье и их поместьях вместе с их домами, галереями, садами, мебелью, генеалогиями, легендами и судьбами. Это настоящая интеллектуальная спасательная операция потерянного мира в большом масштабе.

Том о резиденциях палатината Бреста содержит описание места рождения последнего короля-великого герцога:

«Имение Волчин располагалось к северо-западу от Бреста, недалеко от слияния рек Буг и Пульва. В середине XVI века оно принадлежало семье Солтанов, и в 1586 году Ярослав Солтан, староста Острина, построил там православную церковь. В 1639 году следующим владельцем, смоленским воеводой Александром Госевским, был возведен первый деревянный католический костел… Между 1708 и 1720 годами [во время Северной войны] имущество перешло путем продажи или по наследству к Сапегам, Флемингам, Чарторыйским и Понятовским…

Станислав Понятовский показал себя прекрасным управленцем. Расширяя дворец, построенный Сапегами, он параллельно переделал два десятка ферм, построил семь водяных мельниц, уменьшил повинности своих крепостных, вывел стадо племенного скота и построил флотилию кораблей для перевозки зерна [по реке] в Данциг. В 1733 году он открыл восьмиугольную часовню, в которой был крещен его сын, будущий король.

Тем не менее в 1744 году поместье было продано зятю Понятовского, Михалу Чарторыйскому, литовскому канцлеру, который в середине века завершил строительство дворца, добавив каменные крылья к центральной части, построенной из еловых бревен. Помимо 92 главных комнат, здесь были библиотека, театр, оранжерея, расписанная фресками альтана и домашний парк на 60 morgs. Мебель и гобелены были французскими, а картины – в основном итальянскими. Портреты Карла XII, Августов II и III, а также самого Станислава Понятовского занимали почетные места… Поскольку Волчин находился относительно недалеко от столицы, Варшавы, то был местом многочисленных балов, садовых вечеринок, театральных представлений и гонок на лодках.

[Однако благодаря Первому разделу] Чарторыйские в 1775 году перенесли свою главную резиденцию в Пулавы [возле Люблина], и Волчин был заброшен. [После Третьего раздела 1795 года он оказался в Российской империи и оставался заброшенным.] В конце концов в 1838 году он был продан, чтобы погасить долги семьи, а в середине XIX века [обветшавший] дворец был снесен.

Сохранилась только часовня, переоборудованная царскими властями для целей православного богослужения. Регистрационный журнал часовни, содержащий запись о крещении короля Станислава-Августа, сохранился в соседнем католическом приходе. Реставрация часовни, сопровождавшая ее повторное преобразование в католическое святилище, была завершена как раз к прибытию гроба короля из Ленинграда в 1938 году.

Однако даже тщательно восстановленные записи и материальные останки не рассказывают всей истории. Некоторые люди, по религиозной аналогии, могут полагать, что у Великого княжества была душа, или дух, а также смертное тело, поскольку Великое княжество продолжает порождать всевозможные нематериальные вещи – мифы, легенды, истории и литературные отголоски, которые замечают многие наблюдатели, а некоторые пытаются анализировать.

Одно из самых известных поэтических высказываний о жизни в XX веке предполагает, что современный мир построен на „груде сломанных образов“. И один из самых первых из множества загадочных фрагментов, разбросанных по „бесплодной земле“ Т.С. Элиота, относится к Литве. „Bin gar keine Russin, stamm' aus Litauen, echt deutsch“, – говорит неопознанный женский голос („Я не русская женщина: я из Литвы, чистая немка“). Слова настолько намеренно неясны и загадочны, что приближаются к бессмыслице и неизбежно вызывают домыслы. Они могут относиться, как предположила вдова поэта, к реальной женщине, встреченной им в Париже. С другой стороны, они вполне могут быть хитрой и намеренно искаженной ссылкой на персонажа из „Нового Макиавелли“ Герберта Уэллса (1911), который был не литовцем, а латышом из Курляндии. „Эта строка является не прямой цитатой, – говорит один из литературных детективов, – а транспозицией, сделанной… чтобы услышать все голоса как один голос, всех женщин как одну женщину“. Историк воздерживается от участия. Важный момент заключается в том, что отголоски чего-то под названием Литва, но очень сильно отличающегося от современной Литвы, продолжали циркулировать еще долго после ее смерти и что, как знал поэт, Россия была чем-то другим. Великое княжество – один из бесчисленных „сломанных образов“, которые способствуют нашему несовершенному пониманию европейской цивилизации».

Глава 6

Византий

Золотая ветка под светом звездным[139]

330–1453 гг.

Стамбул – четвертый по величине город в Европе и крупнейший в Турции. Он раскинулся на берегах великолепного Босфора: древние пригороды расположены на европейском берегу, а новые восточные – на азиатской стороне. Основанный в VII веке до н. э. греческими колонистами из Мегары, он получил название Византий, но в 330 году н. э., став столицей Римской империи, изменил свое название на Константинополь, а в 1453 году, когда стал столицей Османской империи, на Стамбул. Поскольку он контролирует единственный судоходный проход между Средиземным и Черным морями, его стратегическое и торговое значение трудно переоценить. Среди его исторических памятников греческого периода можно назвать Змеиную колонну, которая стояла в центре

Тому, кто хочет глубже заглянуть в жизнь Стамбула, вероятно, посоветуют обратиться к романам Орхана Памука, и в частности к его книге «Стамбул: воспоминания и город». В связи с вручением ему Нобелевской премии по литературе в 2006 году Шведская академия написала: «Разгадывая загадку меланхоличной души своего родного города, [Памук] открыл новые символы столкновения и переплетения культур»:

«Приятный весенний бриз дул через большие двери балкона, неся аромат лип. Внизу в Золотом Роге сияли огни города. Даже лачуги и трущобы Касымпаши выглядели прекрасно. Я думал, как я счастлив, даже чувствовал, что это прелюдия к еще большему счастью. Серьезность того, что произошло с Фусун, смутила меня, но я сказал себе, что у каждого есть свои секреты, страхи и моменты беспокойства. Никто не мог предположить, сколько из этих элегантных гостей чувствовали себя так же неловко или несли тайные душевные раны».

Безусловно, Памук пишет о боли Стамбула и о своей внутренней жизни с эмоциональной точностью. О себе он говорит: «Я живой мертвец», а о своем родном городе: «Стамбул больше не тот город, который имел значение… Это маленький остров, тонущий в собственных руинах». Такой интроспективный взгляд придает его сочинению глубину, а интерес к разным социальным средам и конкурирующим интеллектуальным традициям обеспечивает ему широту.

Однако в определенном отношении видение Памука на удивление ограниченно. Читатель будет тщетно искать в нем многие символы и ссылки, которые должна была породить такая богатая история. Его хваленое исследование «обширной культурной истории» оказывается полностью туркоцентричным. «Восток» в его понимании означает обломки поздней Османской империи, «Запад» – светскую, европеизированную, национальную республику Ататюрка и зарубежные источники, вдохновившие ее. Прошлое, кажется, не простирается дальше мира его родителей, дедушек и бабушек. Мрачное искусство Памука – это взгляд современного Istanbullu (стамбульца) с ярко выраженной исторической близорукостью, писателя, слепого ко всему, кроме самых недавних остатков того, что было раньше.

В 2010 году Стамбул наряду с Рурским регионом Германии и венгерским Печем был избран европейской культурной столицей. Создав Агентство Стамбул 2010 ECOC, он с энергией и энтузиазмом исполнял свою функцию Avrupa Kültür Başkenti[140]. Прошли сотни мероприятий, охватывающих изобразительное искусство, музыку, кино, литературу, театр, традиционное искусство, городскую культуру, образование, культурное наследие, музеи, туризм и спорт. Этот фестиваль длиной в год открылся 10 января митингом в конгресс-центре «Золотой Рог», на котором присутствовали президент Турции Абдулла Гюль и премьер-министр Турции Реджеп Тайип Эрдоган. «Я отдаю честь всем – от императора Константина до султана Мехмета Завоевателя, от султана Сулеймана до Мустафы Кемаля Ататюрка, – кто с момента его основания украшал Стамбул, словно драгоценную вышивку», – сказал Эрдоган. Мероприятия завершились церемонией закрытия, на которой выступил государственный министр Эгемен Багис. «Благодаря этому проекту мир заново открыл для себя Стамбул, – смело заявил министр. – Стамбул – это [не просто] европейский город; это город, который сформировал европейскую культуру».

Византий, чье английское название Byzantium взято с латинского, а не с греческого языка, является частью исторической реальности, которая, несмотря на меняющиеся наименования, непрерывно существовала и развивалась со дня своего основания. Византийская империя, напротив, является не более чем интеллектуальной конструкцией, абстракцией, как некоторые могли бы сказать, которая никогда на самом деле не существовала. Продвигаемый философами Просвещения – сами византийцы продолжали называть свои территории Римской империей, – этот ярлык, изобретенный для удобства задолго до исчезновения рассматриваемого государства, стал заменой другого искусственного названия – Греческая империя, которое предпочитали некоторые историки (включая Гиббона). Его изобретатели не любили теократические государства в принципе и не могли переварить идею Римской империи, которая не управлялась бы Римом.

Переход Римской империи из государства, центр которого находился в Италии, в государство, расположенное дальше на восток, происходил очень постепенно. Его разделение на западное и восточное субгосударства, каждое со своим императором, было введено Диоклетианом в 285 году н. э. Выбор Византия в качестве новой столицы был сделан Константином I в 330 году. Западная империя рухнула в 476 году, а окончательная потеря Италии произошла поэтапно между первоначальным вторжением лангобардов в 567 году и их сильно запоздалым вступлением в Рим в 772-м. Последний момент настал 440 лет спустя после основания Константинополя, когда империя, можно сказать, окончательно избавилась от своих бывших западных провинций и когда, оглядываясь на ее историю в ретроспективе, западники почувствовали, что она перестала быть «их». Прошла еще тысяча лет, прежде чем Просвещение придумало новое обозначение для этого политического образования, с которым больше не отождествлялся Запад.

Римская империя никогда не была ни в первую очередь западной, ни чисто римской. Римляне завоевали Грецию и грекоязычный эллинский мир (включая Византий) в дни существования республики, задолго до того, как они добрались до более отдаленных мест, таких как Галлия, Германия или Британия, и смешение греческих и римских традиций сыграло основополагающую роль во всех последующих событиях. Вскоре после смерти первого императора Цезаря Октавиана Августа 19 августа 14 года н. э. самой богатой и населенной имперской провинцией стал эллинизированный Египет. Христианство, будущая религия империи, пришло с Востока в ту же эпоху, и четыре из пяти патриархов церкви проживали там. Когда 49-й император Диоклетиан разделил империю пополам, то сам сделал выбор и стал Августом Востока, а когда 56-й император решил перенести столицу с Тибра на Босфор, то сделал это в ответ на свершившийся политический, коммерческий и культурный сдвиг.

С тех пор Римская империя становилась все более восточной как географически, так и цивилизационно. Начиная с 380 года, при 66-м императоре Феодосии I (пр. 379–395 гг.), христианство добилось религиозной монополии, что вскоре привело к тому, что «цезарепапизм» стал нормой. Базилевс (император) правил и как автократ, и как понтифик. Церковь и государство стали неразделимы. В V веке провинции Британия, Галлия, Германия и (Северная) Африка были захвачены «варварскими» ордами. В VI, несмотря на краткое возрождение при 88-м императоре Юстиниане (пр. 527–565 гг.), Испания и Италия начали отпадать. Империя постепенно сокращалась до того, что в современных терминах можно было бы назвать Балканами и Левантом. В VII веке, когда лангобарды «откусили» большую часть Италии, первые атаки предприняли растущие силы ислама, с

Таким образом, для всех, кого соблазнила концепция «западной цивилизации», Византийская империя представляется как антитеза – мишень, козел отпущения, изгой, нежелательный «другой». Хотя она была частью истории, которая длилась дольше, чем у любого другого царства или империи в прошлом Европы, и содержит в своих записях полный набор всех добродетелей, пороков и банальностей, которые могут собрать века. В Новое время она подверглась кампании по дискредитации беспрецедентной злобности и продолжительности. Эта мода если и не была инициирована Вольтером, то, безусловно, была распространена и раздута именно им. «Byzance, – как писал в 1751 году фернейский мудрец, – была историей неизвестных разбойников и позором для человеческого разума».

Монтескье написал раннюю работу об упадке поздней Римской империи, для которой придумал прилагательное «византийский» в его современном смысле. Его главный вклад в политическую мысль заключался в определении «разделения властей», и, поскольку Византия не знала такого разделения, он неизбежно относился к ней враждебно. «Отныне, – писал он, отбросив римское название, – эта Греческая империя – не более чем сплетение восстаний, мятежей и вероломств… Революции порождали новые революции, так что следствие стало основанием». Затем эстафету подхватил Георг Гегель, основатель современной философии истории. «Византия, – как полагал Гегель, – демонстрирует тысячелетний непрерывный ряд преступлений, слабости, низости и отсутствия принципов: отталкивающая и, следовательно, неинтересная картина». Такова была господствующая мудрость Просвещения. Как будто империя Августа не знала преступлений.

Но, как и ожидалось, никто не сравнится с великим Эдвардом Гиббоном в его красноречивом презрении. Благодаря Гиббону вся византийская история стала восприниматься как неумолимый процесс упадка, нарушенный только желанным моментом его падения. Печально известная глава 48 Гиббона, в которой прослеживается правление византийских императоров от Ираклия (№ 93, пр. 610–641 гг.) до Алексия V (№ 151, пр. 1204 г.), переполнена смакованием этого намеренного предубеждения. Греческая империя, писал Гиббон, видела триумф варварства и суеверия, «[ее судьба] была сравнима с судьбой Рейна, который теряется в песках, прежде чем его воды смогут смешаться с океаном». Или еще:

«Подданные Византийской империи, которые принимают и позорят имена как греков, так и римлян, представляют собой мертвое однообразие отвратительных пороков, которые не смягчаются человеческими слабостями и не воодушевляются силой памятных преступлений… На троне, в лагере, в школах мы ищем, возможно, с бесплодным усердием, имена и характеры, которые могли бы заслуживать спасения от забвения».

Недоброжелательность неумолима:

«Из восьмисотлетнего периода четыре первых столетия покрыты мраком, прерываемым лишь некоторыми слабыми и прерывистыми лучами исторического света… Четыре последних столетия избавлены от упрека в нищете, а с семьей Комнинов историческая муза Константинополя возрождается снова, но ее одеяние безвкусно, ее движения лишены изящества или грации. Череда священников и придворных сменяет друг друга, следуя по тому же пути рабства и суеверия, их взгляды узки, их суждения слабы или искажены, и мы закрываем том этого обильного бесплодия, все еще не зная причин событий, характеров действующих лиц и манер этого времени».

Гиббоновский хлыст не щадит никого из шестидесяти правителей, упомянутых в этой длинной главе. Например, когда речь идет об императрице Ирине, последней из Исаврийской династии (№ 110, пр. 797–802 гг.), которая ослепила своего сына (и о которой Вольтер написал пьесу), его возмущение принимает космические масштабы:

«Самая фанатическая ортодоксальность справедливо прокляла эту противоестественную мать, подобную которой нелегко найти в истории преступлений. Ее кровавому деянию суеверие приписало последующую тьму в семнадцать дней, в течение которых многие суда в полдень оказались сбиты с курса, как будто солнце, огненный шар, столь огромный и столь далекий, могло сочувствовать атомам вращающейся планеты. На земле преступление Ирины оставалось безнаказанным пять лет, ее правление было увенчано внешним великолепием, и если она смогла заставить замолчать голос совести, то людские упреки не слышала и не обращала на них внимания. Римский мир склонился перед правлением женщины, и, когда она передвигалась по улицам Константинополя, поводья четырех молочно-белых коней держали столько же патрициев, сколько шли пешком перед [ее] золотой колесницей… Но эти патриции были по большей части евнухами, и их черная неблагодарность в данном случае оправдала народную ненависть и презрение».

В других случаях излюбленным оружием была насмешка:

«Лев Шестой был удостоен звания философа, и сочетание в человеке принца и мудреца… действительно составило бы совершенную человеческую натуру. Но притязания Льва далеки от этого идеального совершенства. Смирил ли он свои страсти и аппетиты под властью разума? Его жизнь прошла в пышности дворца, в обществе жен и наложниц, и даже милосердие, которое он проявил, и мир, который он стремился сохранить, следует отнести к мягкости и лени его характера. Подчинил ли он свои предрассудки и предрассудки своих подданных? Его ум был окрашен ребяческим суеверием, влияние духовенства и заблуждения народа были освящены его законами, и оракулы Льва, которые открывают в пророческом стиле судьбы империи, основаны на искусстве астрологии и гадания. Если мы все же спросим о причине, по которой его назвали мудрым, то можно ответить только, что [он] был менее невежественным, чем большая часть его современников в церкви и государстве».

При написании «Упадка и падения…» Гиббон столкнулся с кризисом. Закончив 47 глав, он добрался только до конца VI века, и ему предстояло охватить еще почти девять столетий. Ему отчаянно требовалось изменить темп, и глава 48 стала для него средством сделать это. Риторически она была великолепна, но, как признают даже его поклонники, «исторически это была самая слабая часть».

Натиск Просвещения практически уничтожил раннюю школу византийской науки, которая была основана в Италии учеными беженцами из Константинополя в середине XV века, и реабилитация Византийской империи как достойного предмета изучения заняла большую часть последних 200 лет. Первые шаги к большему пониманию были предприняты в Германии Винкельманом и другими. В Британии историк искусства Джон Рёскин (1819–1900) убедительно доказал оригинальность византийского искусства, особенно в «Камнях Венеции» (1851–1853), а работа его старшего современника Джорджа Финли (1799–1875) воссоздала исторический континуум, связующий столь почитаемый мир Древней Греции как с Византией, так и с новым независимым греческим царством его времени. Как продемонстрировал Финли, империя погибла дважды: один раз

В XX веке можно выделить троих ученых. Ирландцу Дж. Б. Бери (1861–1927) часто приписывают возрождение византийских исследований в Британии. Будучи редактором и Гиббона, и Cambridge Ancient History, он занимал кафедры Тринити-колледжей в Дублине и в Кембридже. Блестящий эллинист, он много писал о классической Греции, Риме и Византии. Профессор сэр Стивен Рансимен (1903–2000), эксцентричный ученый-джентльмен, утверждал, что был «первым и единственным студентом» Бери в Кембридже. Он знал огромное количество языков, включая, по общему мнению, греческий, латынь, турецкий, фарси, арабский, грузинский, армянский, русский и болгарский. В названии своего получившего широкую известность раннего труда он смело связал Византию с цивилизацией. В своей «Истории крестовых походов» (3 тома, 1951–1954) он постоянно боролся с эгоцентричными предрассудками Запада, предпочитая считать, что жители Востока были хранителями культуры и утонченности Европы, а жители Запада – варварами. «Не существует большего преступления против человечества, – писал он, – чем Четвертый крестовый поход». Оксфордский профессор русского происхождения сэр Димитрий Оболенский (1918–2001) демонстрировал схожую точку зрения. Его работа примечательна тем, что в ней Византия показана многонациональным сообществом веры и что его наследие все еще живо среди восточных славян.

После того как византийские исследования получили признание в академическом мире, следующей задачей стало повышение осведомленности широкой общественности. В этой связи профессор из Королевского колледжа в Лондоне Джудит Херрин рассказывает об инциденте, который заставляет других историков зеленеть от зависти:

«Однажды днем… в мою дверь в [Лондонском университете] постучали двое рабочих. Они делали ремонт… и часто проходили мимо моей двери с табличкой „Профессор византийской истории“. Они вдвоем решили зайти и спросить меня: „Что такое византийская история?“ Они думали, что это как-то связано с Турцией. Через несколько минут я обнаружила, что пытаюсь кратко объяснить, что такое византийская история, двум серьезным строителям в касках и тяжелых ботинках… Они тепло поблагодарили меня, сказали, что она очень занятна, эта Византия, и спросили, почему я не пишу о ней для таких, как они?»

Эти два строителя были в том же положении, что и 99 % населения, включая 98 % образованных западных людей.

Тем временем другой выдающийся специалист по Византии профессор Эверил Кэмерон занялся некоторыми из основополагающих вопросов. «Для большинства историков, – начинает он, – Византия – это отсутствие». Ее ответ на вопрос «Что такое Византия?» звучит очень прямолинейно: «Византия – это современное название, данное государству и обществу, которым почти непрерывно управлял Константинополь (современный Стамбул) с момента освящения города императором Константином в 330 году н. э. до его разграбления османами под началом юного Мехмеда (Завоевателя) в 1453 году». «Но Византию трудно понять, – продолжает она, – а византийцев тем более». Ее представление о том, что история Византии началась в 330 году н. э., разделяют не все. Многие ученые относят переход от Римской к Византийской империи к более позднему времени: либо при Юстиниане, либо при Ираклии, либо даже при Льве III (пр. 717–741 гг.). В настоящее время общепринятой практикой является использование структуры, состоящей из пяти византийских династий: Ираклийской (610–717), Исаврийской (717–867), Македонской (867–1081), а также династий Комнинов (1081–1258) и Палеологов (1258–1453).

В ответ на вопрос «Кем были византийцы?» профессор Кэмерон намерена развеять заблуждения:

«Византийцы не являлись народом в каком-либо этническом смысле. Если рассматривать только Анатолию, то на протяжении многих веков население многократно смешивалось. Точно так же не имело никаких этнических признаков и образование на классическом греческом языке, которое было нормой и для христиан, и для язычников в то время, когда был основан Константинополь, и которое продолжало быть признаком византийской культуры. В этом смысле продвижение в Византии было открыто для любого, кто мог получить образование».

В разделе «Отношение к Византии» Кэмерон с тревогой цитирует известную академическую справочную работу. «Термин „византийский“, как пишут редакторы, означает: а) чрезвычайно сложный, б) негибкий, в) осуществляемый закулисными методами». Реакция неспециалистов не намного лучше:

«В западном общественном сознании упоминание Византии вызывает два основных ответа: она либо все еще считается неактуальной и отсталой предшественницей Османской империи, каким-то образом замешанной в политических и религиозных проблемах современных Балкан, либо каким-то таинственным образом кажется сильно привлекательной, связанной с иконами и духовностью или с возрождением религии в посткоммунистической Европе. Каждый из этих ответов показывает устойчивость глубоко укоренившихся стереотипов, и ни один из них не воздает должное такой Византии и византийцам, какими они фактически были».

Иными словами, прогресс идет медленно.

В 2008–2009 годах Королевская академия в Лондоне совместно с музеем Бенаки в Афинах организовала эпохальную выставку под названием «Просто Византия». Она содержала 350 предметов, многие из которых отличались поразительной красотой. В составлении великолепного каталога участвовали сто авторов. Рецензенты, словно заново открывая забытую истину, писали об «интенсивности сакрального искусства». Президент Академии был в восторге от «огромных толп» посетителей, которые превысили полмиллиона человек. Самое большое удивление вызывало то, что ничего подобного ранее не проводилось.

Книга, которую профессор Херрин обещала строителям, появилась незадолго до выставки после пяти лет подготовки. В своем введении к тому, что она называет «другой историей Византии», Херрин увлекательно рассказывает об «образе непрозрачной двуличности» и «тайне», связанной с этим «затерянным миром». В своих выводах она призывает «спасти» Византию от негативного стереотипа в отношении нее. Заголовки глав включают такие названия, как «Крупнейший город в христианском мире», «Мозаики Равенны», «Оплот против ислама», «Иконы», «Греческий огонь», «Евнухи» и «Василий II Болгаробойца». Помимо видов Константинополя, иллюстрации демонстрировали Афон и гору Синай, Каппадокию, Четвертую Армению, Москву, Сицилию, Грецию, Венецию и мусульманскую Кордову. Возможно, это не то, чего ожидает средний читатель. Самым неожиданным был заголовок одного из восторженных отзывов о книге: «Блестящая, прекрасная Византия». Это были не те прилагательные, которые естественным образом ассоциировались бы с данной темой пятьдесят лет назад.

К счастью, в других частях Европы осведомленность о Византии не так ограничена. Образованные русские, например, знающие православную традицию, прекрасно осознают свой долг. «Мы переняли из Царьграда лучшие стороны нашей национальной культуры!» – однажды воскликнул профессор Грановский, используя старое русское название Константинополя. Даже в католических странах, где люди, как правило, менее сочувственны, реакцией вряд ли будет пустой взгляд. В апреле 1962 года молодой историк из Оксфорда путешествовал

Каждая крупица знаний неумолимо ведет к тому дню, когда настоящая, историческая Византия прекратила свое существование. «Единственное, что мы думаем, что знаем, это то, что византийцы были обречены». Когда был основан Константинополь, Римская империя простиралась от Атлантики до границ Персии, от стены Адриана до Сахары. Вместе с Китаем и империей Гуптов в Индии это было одно из крупнейших политических образований в мире, и было бы слишком просто считать, что его последующая судьба представляла собой непрерывное устойчивое монотонное падение. Тем не менее весной 1453 года Судный день действительно настал. Турки-османы более века стояли лагерем на азиатском берегу Босфора. Римская империя, когда-то охватывавшая весь «известный мир», сжалась до границ Феодосиевых стен:

«Сажание христианских пленных на кол в виду стен было рассчитано на то, чтобы вызвать панику. 12 апреля морская атака на заграждение провалилась. Огромная пушка, день за днем стрелявшая каждые семь минут от восхода до заката, превращала большие участки внешней стены в щебень. Но ночью бреши заделывались… 20 апреля императорская транспортная флотилия пробилась в гавань…

Но затем султан в мастерском маневре приказал перетащить свою флотилию галер по суше за Перу в Золотой Рог.

Город потерял свою гавань. С того момента у защитников было только три варианта: победа, смерть или обращение в ислам…

Решающий штурм начался около половины второго ночи во вторник 29 мая, на 53-й день осады. Сначала шли нерегулярные войска башибузуков, потом анатолийцы, потом янычары:

„Янычары наступали в ускоренном темпе, но не бросаясь дико… а сохраняя свои ряды в идеальном порядке, не нарушаемые снарядами противника. Военная музыка, которая подстегивала их, была такой громкой, что в промежутке между грохотом орудий звук можно было услышать прямо через Босфор. Мехмед сам довел их до рва и стоял там, выкрикивая подбадривающие слова… Волна за волной эти свежие, могучие и хорошо вооруженные люди устремлялись к частоколу, чтобы растащить бочки с землей, которые его венчали, разрубить балки, которые его поддерживали, приставить к нему свои лестницы… каждая волна методично без паники прокладывала путь следующей…“»

Перед самым восходом солнца Джустиниани получил ранение из кулеврины и отступил весь в крови. Гигантский янычар Хасан был убит после того, как забрался на частокол, но он показал, что это возможно. Керкопорт, небольшой порт для вылазок, был оставлен открытым отступающими греками, и турки ворвались туда. [166-й] император спешился со своей белой арабской кобылы, бросился в драку и исчез.

Константинополь был разграблен. Последовала жестокая резня и грабежи. Собор Святой Софии превратили в мечеть:

«Муэззин поднялся на самую высокую башню и провозгласил ezan – публичное приглашение… Имам проповедовал, а Мухаммед Второй совершил намаз благодарения в большом алтаре, где совсем недавно праздновались христианские таинства перед последним из цезарей. Из Святой Софии он направился в величественный, но заброшенный особняк ста преемников великого Константина… Меланхолическое размышление о превратностях человеческого величия невольно пришло ему на ум, и он повторил изящное двустишие из персидской поэзии. „Паук сплел свою паутину в императорском дворце, и сова спела свою сторожевую песню на башнях Афрасиаба“».

Прошло 1123 года с момента повторного основания города императором Константином и 2211 лет с тех пор, как мегарцы заложили первый камень.

III

Описание или обобщение падения величайшего «исчезнувшего царства» Европы потребовало бы, пожалуй, слишком долгих размышлений. Как и европейская история в целом, эта история слишком длинная, слишком богатая и слишком сложная, и если Орхан Памук – симолическая фигура для своих соотечественников, то среди читателей самых ближайших преемников Византии он фактически забыт. Несмотря на свои с трудом завоеванные достижения, профессиональные историки бьются с чудовищной задачей. Возможно, лучше всего оставить резюмирующие восклицания поэтам, особенно тому, кто когда-то был учеником Дж. Б. Бери:

Отхлынул пестрый сор и гомон дня,

Спит пьяная в казармах солдатня,

Вслед за соборным гулким гонгом стих

И шум гуляк ночных;

Горит луна, поднявшись выше стен,

Над всей тщетой

И яростью людской,

Над жаркой слизью человечьих вен.

Плывет передо мною чья-то тень,

Скорей подобье, чем простая тень,

Ведь может и мертвец распутать свой

Свивальник гробовой;

Ведь может и сухой, сгоревший рот

Прошелестеть в ответ,

Пройдя сквозь тьму и свет, —

Так в смерти жизнь и в жизни смерть живет.

И птица, золотое существо,

Скорее волшебство, чем существо,

Обычным птицам и цветам упрек,

Горласта, как плутонов петушок,

И яркой раздраженная луной,

На золотом суку

Кричит кукареку

Всей лихорадке и тщете земной.

В такую пору языки огня,

Родившись без кресала и кремня,

Горящие без хвороста и дров

Под яростью ветров,

Скользят по мрамору дворцовых плит:

Безумный хоровод,

Агония и взлет,

Огонь, что рукава не опалит.

Вскипает волн серебряный расплав;

Они плывут, дельфинов оседлав,

Чеканщики и златомастера —

За тенью тень! – и ныне, как вчера,

Творят мечты и образы плодят;

И над тщетой людской,

Над горечью морской

Удары гонга рвутся и гудят…[142]

Глава 7

Боруссия

Озерная земля пруссов

1230–1945 гг.

Калининград – самый западный город Российской Федерации. Будучи столицей окружающей его области, он был назван в советские времена в честь одного из многочисленных соратников Сталина – Михаила Калинина (1875–1946), бывшего председателя Верховного Совета СССР. Город расположен на реке Преголя в 30 милях от побережья Балтийского моря и бывшей советской военно-морской базы Балтийск. Центр города, который раскинулся на нескольких островах, был сильно разрушен во время Второй мировой войны, и

Вследствие военной разрухи в 1945 году были составлены грандиозные планы по проектированию «русского социалистического города», достойного «нашего советского человека, победителя и творца… новой, прогрессивной культуры». Главный архитектор Дмитрий Навалихин предполагал, что строительство начнется с tabula rasa[143], то есть на месте, с которого были бы стерты все следы прошлого. Строительство предполагалось вести в стиле новый брутализм. На практике ничего столь амбициозного создать не удалось. Планы Навалихина до сих пор хранятся в московских архивах, являясь объектом любопытства историков искусства. Когда началось восстановление, предпринимались попытки продемонстрировать, что Калининград является древним русским городом, возвращающимся к своим корням. Первым монументом, воздвигнутым в 1946 году, был памятник полководцу XVIII века генералиссимусу Александру Суворову, отец которого во время Семилетней войны недолгое время служил губернатором города. Именно в это время проложенная от железнодорожного вокзала до центра города главная улица – Ленинский проспект – была уставлена статуями Ленина, Сталина, Калинина, Кутузова и Пушкина.

Позже состояние Калининграда являлось результатом одновременного распада как советского блока, так и самого Советского Союза. После Второй мировой войны, будучи включенной в состав РСФСР, Калининградская область служила опорой советской стратегической обороны в Балтийском регионе. Но в 1990–1991 годах она внезапно оказалась отрезанной от остальной России.

История судьбы Калининграда в 1990-х годах характеризовалась значительной мерой пренебрежения и почти полным отсутствием финансовых инвестиций. Подводные лодки бывшего советского флота ржавели на причалах, бывшие советские солдаты и их семьи лишились средств к существованию.

В самом конце века были предприняты согласованные усилия по спасению города путем восстановления как его физической инфраструктуры, так и его социальной ткани. Были построены современные здания, расчищены «бельма на глазу», отремонтированы дороги и посажены деревья. Цель состояла в том, чтобы превратить Калининград в центр особой экономической зоны – «Балтийский Гонконг», привлекающий новые предприятия и туристические отели. Европейский союз внес предложения о сотрудничестве.

В течение двух президентских сроков Владимира Путина – с 2000 по 2008 год – Россия добилась значительного прогресса на пути к большей стабильности и процветанию, и деградацию Калининграда удалось остановить. Появилась новая промышленность, в частности в виде завода по сборке телевизоров, который стал поставлять каждый третий телевизор по всей России, и автомобильного завода BMW, чья продукция в основном уходила в Германию. Создавались партнерства городов-побратимов не только с другими балтийскими портами, такими как Киль, Гдыня или Клайпеда, но также с Норфолком (Вирджиния) и Мехико. Город посетили высокопоставленные европейские гости, в том числе еврокомиссар Крис Паттен и канцлер Германии Герхард Шрёдер. Проводились конференции, был сформирован Комитет парламентского сотрудничества ЕС и России. Немаловажным оказалось и то, что жена президента, первая леди России Людмила Путина, родилась и выросла в Калининграде.

Экономический рост в 2001–2005 годах составил 25 %, то есть 6 % в год.

Но потенциал «Балтийского Гонконга» в то время еще не был реализован. И хотя Калининградская область возрождается, соседние Польша и Литва, теперь входящие в Европейский союз, возрождаются гораздо быстрее.

Посетителям анклава есть на что обратить внимание.

Среди восстановленных исторических памятников почетное место, безусловно, занимает средневековый собор. Строившийся более пятидесяти лет в XIV веке, он был за столько же минут разрушен в 1944 году бомбами Королевских ВВС. Можно также осмотреть укрепленные ворота города, теперь приспособленные для движения автотранспорта, городской зоопарк и, как утверждается, военную штаб-квартиру нацистского гестапо:

«Я нашел крошечный подземный музей, спрятанный в военном бункере. Большинство его экспозиций содержали боевые диорамы, а ряд диаграмм отражал наступление Красной армии… В последней комнате были фотографии до и после. Кирпичные дома и церкви до, однотипные бетонные блоки после. Средневековые церкви до, пустые участки после».

Только двое из знаменитых жителей города оставили заметный след. Один из них, Леонард Эйлер (1707–1783), был знаменитым математиком, который уехал в Санкт-Петербург. Перед отъездом он поставил перед своими согражданами невыполнимую задачу найти такой маршрут вокруг островов города, чтобы он возвращал их в исходную точку после пересечения каждого из семи мостов не более одного раза. «Путь Эйлера» – это приятная туристическая тропа, которая ведет вокруг островов старого города.

В отличие от своего коллеги и критика И.Г. Хамана (1730–1788), Иммануил Кант (1724–1804) никогда не ступал за пределы родного города. Считается, что во время Семилетней войны его лекции посещали русские офицеры. Его могила по-прежнему отмечена в отреставрированном соборе, а еще одно напоминание о нем скрывается в углу бывшей территории замка, где установлена небольшая двуязычная табличка с цитатой из «Критики практического разума» Канта. «Есть две вещи, – гласит она, – которые, чем больше я думаю о них, тем больше они внушают благоговение: звездное небо надо мной и моральный закон внутри меня». Небольшой букетик цветов обычно оставляют на перемычке этой таблички.

За пределами Калининграда путешественники могли наблюдать любопытную смесь зеленой сельской местности (где задумчивые озера и леса чередуются с сельскохозяйственными поселениями) и небольших городов, застрявших во временном сдвиге. За редким исключением, эти местечки сохранили свои высокопарные советские названия: Советск, Гвардейск, Славск, Краснознаменск, Правдинск и Пионерский. Мало кто помнит, что Советск раньше назывался Тильзитом, где в 1807 году царь Александр I встречался с Наполеоном на плоту посреди Немана. Туристы могут посетить военно-морскую базу в Балтийске. Гигантские песчаные дюны Куршской косы являются объектом Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. Желающие могут углубиться в леса, чтобы открыть для себя романтические руины тевтонских замков в Бальге, Полесске (Лабиау) и Заалау (Каменское). Калининградцы утешают себя не слишком галантной поговоркой, что по мере удаления от Польши «коровы становятся красивее – в отличие от женщин».

На побережье за Балтийском находится пара морских курортов – Светлогорск и Зеленоградский. Городок Янтарный является источником 80 % мирового янтаря.

Лучшим «активом» региона является его климат. Помимо далекого Мурманска, это единственный участок северного побережья России, который свободен ото льда в течение всего года.

Калининград и его анклав не сменили название.

Одну-две тысячи лет назад земля, лежащая на южном берегу второго внутреннего моря Европы, была фактически terra incognita. Если о ней и знали за пределами своих берегов, то как о «янтарном побережье», источнике мерцающих полупрозрачных золотисто-коричневых камней, которые высоко ценились в ювелирных изделиях древнего мира. Местные племена, жившие в темных лесах Балтийского

До XIII века пруссы благоденствовали, не затронутые цивилизацией. Они были неграмотными язычниками, не знавшими земледелия, и в глазах своих соседей выглядели примитивными хищниками. Все великие события ранней европейской истории прошли мимо них. Однако клады римских монет, полученных, несомненно, от торговли янтарем, указывают на то, что они наверняка знали о более широком мире. Тем не менее Римская империя развивалась и приходила в упадок, не меняя их образа жизни. Вторгшиеся с востока азиатские кочевники ехали по открытым равнинам на юг, а движение на запад германских, а позже и славянских племен не затронуло их родину. Империя Карла Великого и его преемников так и не добралась до них, как и религия назареев, которая постепенно захватила северную часть Европы в X веке, а Скандинавию – в XII.

Помимо случайных и неоднозначных упоминаний ранних географов, первое событие, которое привело к появлению пруссов в исторических записях, произошло в 997 году, когда чешский князь и епископ-миссионер Войтех Пражский сел на корабль в дельте Вислы, намереваясь обратить их в свою веру. Но он был убит своей будущей паствой. Поисковая группа выкупила тело и привезла его как святую реликвию в недавно основанный польский собор в Гнезно. Войтех стал более известен под именем Адальберт, данным ему при крещении, и как святому Адальберту Прусскому ему было суждено стать небесным покровителем земли, которая его отвергла.

Пруссы образовали самую западную группу в более крупной группе балтийских народов, включая литовцев и латышей, которые говорили на родственных языках и следовали схожему традиционному образу жизни. Названия племен, входящих в их состав, были записаны в латинской форме католическими монахами, которые первыми накопили знания о регионе. В IX веке Баварский географ записал латинское название Borussia, то есть земля пруссов, от которого произошли все современные варианты названия страны: Prussia (латинский и английский), Preussen (немецкий), Prusse (французский) и Prusy (польский). Пятьсот лет спустя, когда шло завоевание Боруссии христианскими рыцарями, священник Петер Дусбергер составил гораздо более полный список племен. Среди балто-прусской этнической группы он отметил вармийцев, помесанцев, натангов, самбов, скаловийцев, надрувийцев, бартов, судовийцев и галиндов. Каждый из них владел своей собственной территорией в пределах между реками Вислой и Неманусом (Неманом). Первые шесть в списке обитали на побережье, остальные – во внутренних районах. Возможно, были и другие.

Изоляции Borussia заметно способствовала ее география. Прибрежная полоса была ограничена цепочкой морских лагун, которые образовались за длинными песчаными косами и препятствовали легкому доступу к рекам. Внутренняя часть состояла в основном из обширных учасков моренных камней, отмечавших этапы отступления последней северной ледяной шапки. Результатом стало скопление озер самых фантастических форм, перемежавшихся извилистыми цепочками покрытых соснами возвышенностей. Не было ни прямых маршрутов, ни троп, ни безопасных убежищ для тех, кто желал бы вторгнуться. Большая часть земли была непригодна для сельскохозяйственных культур. И было велико искушение устраивать набеги на открытую местность за озерами, чтобы захватить скот и содержимое чужих амбаров.

Однако к XIII веку пруссы оказались фактически окруженными со всех сторон. Территория западнее Вислы была заселена западными славянами, в частности кашубами, входившими в состав герцогства Померания. К югу располагалось польское Мазовецкое княжество с центром в Варшаве, которое в «эпоху раздробленности» находилось в полузависимом состоянии. Восточнее за Неманом обитали другие группы балтийских племен, пускавшиеся в собственные авантюры, которые привели к образованию государств Ливония и Великое княжество Литовское.

Главным двигателем перемен на востоке Центральной Европы в ту эпоху было появление монгольской Орды. Вырвавшись из азиатских степей, монголы в 1238 году разрушили Москву, а затем стали сеять смерть и грабежи на той территории, которая сейчас является Южной Польшей и Венгрией. Возникшая в результате этого неуверенность стимулировала два события. Одним из них стало создание орденов крестоносцев для укрепления восточных границ христианского мира, другим – мобилизация германских колонистов для повторного заселения опустошенных районов.

На предыдущем этапе германская колонизация не затронула Borussia. После 1180 года, когда славянский герцог Померании Богуслав III присягнул на верность Священной Римской империи, поселенцы из последней пересекли реку Одер и двинулись вдоль побережья Померании. После 1204 года, когда один из военных орденов – орден меченосцев – основал базу в Риге на земле Ливонии, а датчане построили свой форт в Таллине, северные крестовые походы были в самом разгаре. Но пруссы, зажатые между наступающими колонистами и воюющими крестоносцами, остались невредимыми.

Такова была ситуация в 1220-х годах, когда герцог Мазовии Конрад потерял терпение от постоянных набегов пруссов. Предыдущие попытки подчинить их с помощью небольшого польского ордена рыцарей Добржина провалились. Теперь герцог пригласил рыцарей Тевтонского ордена и, предложив им округ Хелмно (Кульмерланд) в качестве феода и снаряжение, собрал отряд гораздо большей численности, который, используя этот феод как базу, должен был сдерживать пруссов. Из того, что говорилось позднее, похоже, что Конрад не предполагал ничего, кроме ограниченной локальной операции. Он явно не ожидал, что его гости вскоре станут намного могущественнее его самого.

Орден братьев Тевтонского дома Девы Марии в Иерусалиме был основан как один из нескольких военных организаций, порожденных государствами крестоносцев – Outremer в Святой земле с целью обращения «неверных» в христианство. Он процветал, благодаря контролю над портом Акра, но после сарацинского завоевания Иерусалима в 1187 году его рыцари все чаще стали зарабатывать на жизнь в качестве наемников в Греции, Испании, а затем в Венгрии. Тем не менее его основные принципы и амбиции остались прежними. Тевтонские рыцари искали проекты, которые поддерживали бы образ жизни, посвященный борьбе с неверными, но свободные от феодальных иерархий Европы.

Ключевой фигурой в их планах был Герман фон Зальца (ок. 1179–1239), который правил орденом в течение тридцати лет в качестве Великого магистра и обладал связями как при императорском дворе, так и в Ватикане. Это было время, когда император Фридрих II Гогенштауфен (ок. 1215–1250) правил на Сицилии и когда его войны с Папской областью привели к отлучению (см. выше). Фон Зальца начал свою карьеру как рыцарь из окружения Гогенштауфенов и выступал посредником в их спорах, а его знакомство с несколькими папами дало ему положение, которое он использовал с большой выгодой. По

Помимо всего прочего, Великий магистр фон Зальца был экспертом в юридических уловках. Каждый этап его интриг подкреплялся красиво звучащими документами, которые давали ордену важные права без соответствующих обязательств. В 1226 году Золотая булла императора в Римини гласила, что герцог Мазовии должен снарядить орден для борьбы с язычниками и что завоеванная территория должна быть Reichsfrei, то есть свободна от имперской юрисдикции. В 1230 году Крушвицкий мирный договор, предположительно подписанный как орденом, так и герцогом, но не оставивший более поздних документальных следов, гласил, что Кульмерланд должен находиться под ленным управлением ордена от имени Мазовии. В 1234 году противоречивая Золотая булла Риети папы Григория IX подтвердила эти договоренности, одновременно подчинив орден исключительно папской власти. Таким образом, обеспечив себе плацдарм, рыцари почувствовали, что обладают законным иммунитетом. Любые возражения герцога Мазовии они могли просто игнорировать. Император и папа были далеко, а польский трон пустовал.

За короткое время Тевтонский орден создал социальновоенную машину, которая могла выдерживать непрерывные завоевательные кампании и превратила линию фронта с Боруссией в арену непрерывных операций. Тевтонский орден поглотил и орден Добржина, и орден меченосцев, превратившиеся в пул рыцарей для поддержки его регулярной армии. Рекруты прибывали со всего христианского мира, привлеченные жаждой приключений, сражений и приобретения земли. Крестьяне-колонисты, в основном немцы и фламандцы, были импортированы на выгодных условиях для обработки земли и решения проблем с рабочей силой. Были построены города, осушены болота, проложены тропы через дикую местность и открыты торговые пути. Орден присвоил себе монополию на янтарь. Он собирал налоги, набирал войска, обучал и оплачивал их, и война против неверных непрерывно продолжалась. Убийство, сожжение и депортация коренных жителей Пруссии осуществлялись им во имя Веры, а белый плащ, украшенный черным крестом, который носили «черные рыцари», стал божественной мантией. Они и их иждивенцы говорили по-немецки, и именно среди них приобрело популярность название Preussen.

В ходе завоевания была создана политическая организация – Ordensstaat, как ее стали называть, иными словами, государство Тевтонского ордена. Сначала его штаб-квартира оставалась в Акре, но затем она переехала в Венецию. В Borussia она не появлялась до 1309 года. Великие магистры избирались братьями-рыцарями через избирательный комитет. После утверждения папой они служили и главнокомандующими, и главами исполнительной власти, назначая подчиненных им Landmeisters – губернаторов провинций и Komturs – командиров округов. Всего за 327 лет существования ордена в его средневековой форме должность Великих магистров занимали тридцать пять человек в среднем по девять лет каждый. Первым из преемников фон Зальца был Конрад Тюрингенский (1239–1240), а последним – Альбрехт фон Гогенцоллерн (пр. 1510–1525 гг.). Дольше всех – с 1351 по 1382 год – прослужил Великий магистр Винрих фон Книпроде.

Завоевание Borussia продолжалось более шестидесяти лет и официально завершилось в 1283 году. К сожалению, поскольку пруссы не оставили никаких записей, эта история была рассказана только с позиции ордена. Главным источником является четырехтомный Chronicon Terrae Prussiae[144], составленный Петром из Дусбурга полвека спустя, вероятно, в Кёнигсберге. Петр считал, что деяния ордена – это священная миссия и что его братьям-рыцарям, погибшим в битве, гарантировано место на Небесах. Язычники, признавал он, также достойны восхищения за их непоколебимую преданность своим ошибочным верованиям. Многие христиане, сетует он, могли бы поучиться на их примере.

Нет никаких сомнений, что северные крестовые походы характеризовались большой жестокостью с обеих сторон. Говорили, что пленных рыцарей заживо жарили прямо в доспехах. Участь пруссов, если они сопротивлялись обращению, была не лучше. Все формы насилия и жестокости считались оправданными. Пленников регулярно пытали, поселения систематически сносили, а выживших обоих полов обращали в рабство, из которого единственным выходом было крещение. Их хижины и дома освобождались для передачи прибывающим колонистам. Многие были депортированы в резервации. Другие бежали в соседнюю Литву. Так продвигалась «западная цивилизация».

Ливонская рифмованная хроника, написанная в конце XIII века, так описывала первое наступление:

«Находясь на полуострове, эта земля почти окружена дикими морями… Ни одна армия никогда не вторгалась туда, и с [морской] стороны никто не может сражаться с ней, потому что дикий поток, широкий и глубокий, течет вдоль нее… Узкая полоса тянется к [Литве], и туда пришли христиане со своей величественной армией. Христиане возрадовались. Они нашли там большой лес самитов… [состоящий] из деревьев таких больших, что они служили защитой… Христиане… поклялись не успокаиваться, пока он не будет разрублен надвое… Затем, когда они… прорубились через лес, армия двинулась прямо в их землю. Самиты поняли, что к ним пришли гости, которые хотели причинить им вред».

В тот раз крестоносцы, зайдя глубоко в чащу, попали в засаду и были уничтожены.

По мере своего продвижения крестоносцы возвели множество укрепленных городов и замков в дикой местности. Эльбинг, Торн, Алленштайн и Мариенвердер – все они были основаны тевтонцами. Кёнигсберг («Королевская гора») был основан в 1255 году на месте, священном для пруссов, под названием Твангсте. Город назвали в честь короля Оттакара II Богемского, который лично участвовал в боях. Но ничто не могло сравниться с размером и величием Мариенбурга – «Крепости Девы Марии», возведенной в 1274 году на берегах реки Ногат. В четыре раза больше, чем королевский замок английских королей в Виндзоре, он почти наверняка являлся самым большим средневековым замком в Европе, и к нему можно было подойти с моря. Его огромные стены, высокие башни и ощетинившиеся зубцами бойницы источают ощущение триумфа и постоянства. Когда в начале XIV века строительство было завершено, Мариенбург стал резиденцией ордена. К тому времени земля пруссов была покорена, и возникла новая страна Preussen.

Продвижение Тевтонского ордена, естественно, шло рука об руку с властью Римско-католической церкви, которая благословила его деятельность. Первый миссионер епископ Borussia Кристиан Оливский (ум. 1245 г.) был монахом-цистерцианцем, связанным с польским Добжинским орденом. Но тевтонские рыцари предпочли доминиканцев, и в 1330-х годах, когда епископ Кристиан находился в плену у пруссов, которые хотели получить за него выкуп, они предприняли свои меры. В 1243 году прибывший в качестве посредника папский легат разделил страну на четыре епархии – Хелмно, Помесанию, Вармию и Самбию. Новую церковную провинцию он передал под власть архиепископа Риги.

Кульмерланд образовал северную границу польского княжества Мазовецкого и включал города Кульм (Хелмно), Торунь, Грауденц (Грудзядз)

Она занимала морской район к востоку от Вислы. Ее главный город Эльбинг (Эльблонг) заменил бывший порт пруссов в Трусо. Вармия (Эмеланд) являлась родиной балтийского племени, происходящего от легендарного вождя Вармо. Она стала резиденцией могущественной линии епископов, принцев-епископов и, в итоге, архиепископов. Первый из епископов так и не вступил в должность, но второй и третий, Ансельм фон Мейссер и Генрих Флеминг, держали престол до рубежа XIV века. Их собор был построен в Фрауенбурге (Фромборк), который в 1310 году стал первым прусским городом, включенным в число городов с принятой в Прибалтике системой Любекского права. В более позднее время Фрауенбург являлся домом каноника-астронома Николая Коперника. Самбия (Самланд) оставалась вне контроля Тевтонского ордена до 1250-х годов. Она состояла в основном из морского полуострова, разделявшего две основные прибрежные лагуны, впоследствии получившие названия Frisches Haff и Kurisches Haff. Город Кёнигсберг был окружен сельской местностью, в которой исконный древнепрусский язык сохранялся долгое время после того, как был вытеснен в других местах.

Самые восточные части Borussia были завоеваны лишь в начале 1280-х годов. Ключевой момент наступил с падением островной крепости на «лососьем озере» Элк. Немецкие поселенцы переименовали крепость в Lyck, а поляки в t^g. Но мотив лосося не был забыт. Почти 700 лет спустя, когда произошло еще одно перемещение населения, древнепрусское название Eik было восстановлено, и лосось снова появился на гербе города.

Несмотря на пренебрежение, с которым когда-то относились к наследию пруссов, сохранилось достаточно элементов их языка, чтобы современным ученым удалось его реконструировать. Он классифицируется как древнепрусский, чтобы отличать его от других германских диалектов, таких как нижнепрусский, который сложился на этой территории впоследствии. Это одна из древнейших известных форм индоевропейского языка, и она наиболее близка к современному латышскому.

С XIII века и далее при написании древнепрусский использовал латинский алфавит. Так называемая Базельская эпиграмма, которая, вероятно, была написана на полях другой рукописи неким образованным пруссом, отправленным на учебу в Прагу, гласит: «Kayle rekyse, thoneaw labonache theywelyse. Eg koyte, poyte, nykoyte, penega doyte». Это было переведено как: «Здравствуйте, господин! Вы больше не добрый дядя, если хотите выпить сами, но не даете ни копейки другим». Так называемый словарь Эльбинга, датируемый примерно 1400 годом, содержит 802 слова в их германской и древнепрусской версиях, а фрагмент XV века содержит первую строку отче наш: «Towe Nüsze kas esse andangensün swyntins». Безусловно, самые полные тексты можно найти в трех катехизисах, напечатанных в Кёнигсберге в 1545–1561 годах в надежде обратить последних выживших пруссов в протестантизм.

Таким образом, германизация завоеванной провинции представляла собой очень длительный процесс. Хотя рыцари и большинство колонистов были германоговорящими, официальным языком церкви и администрации являлась латынь. Более того, как только древнепрусское население приняло крещение, кампания по искоренению их культуры пошла на убыль. Многие древнепрусские топонимы и названия рек (Tawe, Tawelle, Tawelninken) и даже личные имена сохранились, как и небольшие сельские общины носителей языка. После того как все сложилось, Ordensstaat исчез раньше, чем древнепрусский язык.

Едва Ordensstaat был создан, он вступил в открытый конфликт с соседними польскими герцогствами. Рыцари никогда не проявляли особого уважения к своим соседям, и большую часть XIII века, когда раздробленное Королевство Польское не могло постоять за себя, они, вероятно, воображали, что смогут использовать свое военное преимущество без сопротивления. Однако в долгосрочной перспективе пробуждали сильного противника, который в итоге их низверг. Поляки всегда чувствовали себя обманутыми тем, как их тевтонские «гости» «злоупотребили их гостеприимством», но, пока орден ограничивался борьбой с язычниками, они не слишком беспокоились. Однако угроза, которую представлял орден в долине нижнего течения Вислы, контролирующей выход Польши к морю, нельзя было игнорировать. Польско-тевтонское соперничество за эту важную территорию продлилось почти 200 лет.

С тех пор, как в начале первого тысячелетия нашей эры готы отошли от нижней Вислы, эта территория систематически заселялась славянскими племенами. Вместе с портом Гданьск эта территория на протяжении столетий входила в состав Польского королевства и служила горлом, через которое проходили контакты Польши с морем. Теперь она подвергалась двойному давлению: со стороны ползучего роста Бранденбурга вдоль побережья на западе и со стороны Тевтонского государства на востоке.

Следует подчеркнуть, что Бранденбург ранее не имел связи с Пруссией. Основанный на бесплодном и бесперспективном участке территории за рекой Одер, в Nordmark – «Северном марше» империи, он изначально был заселен славянами, которые называли его Бреннибор. Он еще не являлся палатинатом империи, и ему еще предстояло попасть под власть семьи Гогенцоллернов. Им правил дом Асканиев, наследников Альберта Медведя (ок. 1100–1170), первого маркграфа Бранденбурга и основателя Берлина. Спустя столетие после смерти маркграфа Альберта бранденбургцы пересекли Одер и укрепились на его восточном берегу в своем так называемом Neumark – «Новом марше». От ближайших владений Тевтонского ордена их отделяли 200 с лишним миль Польши и контролируемой поляками Померании.

Поляки были либо слишком разобщены, либо слишком медлительны, чтобы предотвратить опасность. Их столица лежала далеко за горизонтом, в Кракове, и их правители перестали обращать внимание на свои интересы на севере. В десятилетие, начавшееся в 1300 году, польский трон временно перешел к чешской династии Пржемысловичей, которая также правила Венгрией и которую не волновали дела Балтии. Ключевой момент наступил в 1308–1309 годах, когда группа магнатов из Восточной Померании, видя пренебрежение со стороны своих номинальных польских сюзеренов, перешла под контроль бранденбуржцев. Затем, повторив фатальную ошибку герцога Мазовии Конрада, сделанную восемьдесят лет назад, пропольская партия в Померании призвала тевтонских рыцарей помочь им удержать Гданьск. Рыцари пришли, но оставили Гданьск себе. Согласно одному докладу, чтобы облегчить приход покорных немецких колонистов, они вырезали все население города. За короткое время они аннексировали всю нижнюю Вислу, и польскому двору пришлось обращаться в папский трибунал. Но тщетно. Рыцари перешли от борьбы с язычниками к борьбе с собратьями-католиками.

В XIV веке территориальные владения Ordensstaat достигли своего максимального размера. Курляндия и Ливония были объединены, последние местные восстания подавлены, сельская экономика расцветала, и несколько городов – Данциг (Гданьск), Мариенбург, Эльбинг и Кёнигсберг – присоединились к международной торговой сети Ганзейского союза. Были построены прекрасные церкви, такие как Мариенкирхе в Данциге или собор во Фрауенбурге. В сельской местности появились монастыри, церковные

В числе других был рыцарь, цвет рыцарского сана.

С дней первых посвященья любить он начал рано

Воинские потехи, свободу, правду, честь,

Великодушье храбрых, чужда которым месть.

<..>

За доблести ценим был он в войске сюзерена;

Никто, как он, без страха и без боязни плена

Не странствовал так много; так знал людей и свет,

Что каждому полезный всегда мог дать совет.

С успехом бился рыцарь у стен Александрии,

Дрался в Литве далекой, среди снегов России…

Как в юности и английский король Генрих IV.

Войны ордена с Польшей слишком многочисленны, чтобы перечислять их подробно. Бесконечные стычки перемежались неоднократными длительными конфликтами. Однако с течением времени поляки постепенно укрепляли свои позиции. В 1320 году произошло объединение Королевства Польского. В 1333–1370 годах при Казимире Великом оно улучшило свои владения, присоединив Червонную Русь и добровольно уступив Священной Римской империи Силезию. В 1385 году в результате Кревской унии оно установило личную унию с Великим княжеством Литовским, тем самым создав крупнейшее государство на карте Европы (см. выше). В основе польско-литовского союза лежала угроза, исходившая от Тевтонского ордена. С этого момента династия Ягеллонов сознательно решила покончить с орденом.

Грюнвальдская битва, которая произошла на открытой местности недалеко от города Алленштейн (Ольштын) 15 июля 1410 года, закончилась принижением тевтонских рыцарей. В более поздние времена ее представляли как решающее военное столкновение между тевтонами и славянами. На самом деле ее значение было региональным, а не расовым, но она, безусловно, обозначила поворотный момент для военной мощи ордена. Победитель, король Польши и великий князь Литвы Владислав Ягайло, захватил лагерь тевтонов, где нашел два десятка повозок, груженных железными кандалами, приготовленными для предполагаемых пленников, теперь ставших победителями. Стоя на гребне холма в своих великолепных серебряных доспехах, он получил штандарт епископа Прусской Померании и отправил его в Краков в качестве трофея. С ним он отправил письмо своей королеве:

«Светлейшая прекрасная принцесса, дорогая супруга! Во вторник, в праздник апостолов Великий магистр со всем своим войском приблизился к нам и потребовал, чтобы битва началась… После того как мы некоторое время наблюдали друг за другом, Великий магистр послал нам два меча с таким посланием: „Знайте, король и Витольд, что в этот самый час мы сразимся с вами. Для этого мы посылаем вам в помощь эти мечи“… На что с войсками, стоящими в полном порядке, мы без промедления двинулись в бой. Среди бесчисленных убитых мы и сами понесли небольшие потери… Мы зарубили магистра, маршала Шварцбурга и многих Komturs, заставив многих других бежать… Преследование продолжалось две мили. Многие утонули в озерах и реках, иные были убиты, так что совсем мало кому удалось спастись».

До Грюнвальда рыцари могли считать себя почти непобедимыми. После Грюнвальда они были вынуждены перейти в оборону.

Эту битву можно в равной степени рассматривать как противостояние двух противоборствующих ветвей христианства. Тевтонские рыцари принадлежали к жесткой супрематистской традиции западноевропейских крестовых походов, построенной на предположении, что неверные и «иноверцы» подлежат истреблению. Ягеллоны, чьи владения вмещали множество различных религиозных верований, напротив, порицали как традицию крестовых походов, так и теорию папского превосходства, за которой рыцари скрывали свою алчность. Накануне Грюнвальда польские контингенты пропели свой «Гимн Деве» – «Bogurodzica», тем самым подчеркивая свою убежденность, что культ Девы Марии рыцарей был ложным. В сражении рука об руку с ними бились православные славяне и мусульманская татарская кавалерия. Это была эпоха, положившая начало соборному движению, стремившемуся подчинить папство решениям церковных соборов. Один из членов польско-литовской делегации на Констанцском соборе, ректор Ягеллонского университета в Кракове Павел Владимир (Павел Влодковиц, ок. 1385–1435) возглавил разумное наступление на притязания Тевтонского ордена. Его Tractatus de potestate papae et imperatoris respectu infidelium («Трактат о власти папы и императора по отношению к неверующим») не сразу завоевал всеобщую поддержку. Но он посеял первые семена серьезных сомнений относительно обоснованности миссии Тевтонского ордена.

Первые трещины в «ткани» Ordensstaat появились в середине XV века. Чтобы поддержать свою слабеющую военную машину, рыцари безжалостно повышали налоги и дошли до такой степени, что торговым городам захотелось избавиться от их власти. Прусская лига, впервые сформированная в 1440 году отцами города Данцига и их единомышленниками в других муниципалитетах, обратилась за защитой к польскому королю. Акт об инкорпорации, изданный в 1456 году королем Казимиром Ягеллончиком[145], стал непосредственной причиной третьей, 13-летней польско-тевтонской войны. Результат, последовавший за очередной победой поляков, был именно таким, который орден стремился предотвратить. Торнский договор (1466 г.) разделил Ordensstaat на две части. Западная, получившая название Королевская Пруссия, куда входил Данциг, была возвращена Королевству Польскому после перерыва в 157 лет. Восточная, с центром в Кёнигсберге, осталась в руках тевтонов в качестве польского феода. Орден лишился более половины своих экономических и людских ресурсов. Кёнигсберг стал его четвертой столицей.

Разделение Ordensstaat породило различия, которые просуществовали до Второй мировой войны. Несмотря на сложную политическую историю и неоднократные изменения номенклатуры, западная часть (Королевская Пруссия/Польская Пруссия/Westpreussen и, используя нацистскую терминологию, «Польский коридор») никогда больше полностью не объединялась с восточной (Восточная Пруссия/Герцогская Пруссия/Прусская Пруссия/Ostpreussen). С позиции тех, кто восхищается Ordensstaat и сожалеет о его неудачах, Торнский договор описывается как начало «разделов Пруссии».

История Королевской Пруссии, попавшей в польскую орбиту, мало известна тем, кто подходит к прусской истории исключительно с немецкой точки зрения. (Когда Гогенцоллерны в итоге захватили власть, эта тема активно подавлялась с помощью запретов и сожжений книг.) Тем не менее в течение 300 лет эта «другая Пруссия» процветала не только как отдельный институциональный субъект, но и как источник отдельной политической идеологии и культуры, основанной на концепциях свободы и вольности. Хотя этнически население было смешанным, польским и немецким – с сильным немецким преобладанием в городах, – корпоративная идентичность и яростный местный патриотизм Королевской Пруссии заметно отклонились от тех ценностей, с которыми обычно ассоциируется название Пруссия.

Территория Королевской Пруссии состояла из долины нижнего течения Вислы от речного «локтя» около Торна до побережья Балтийского моря, а также выступающей провинции Вармия. Тремя ее основными центрами были Данциг (Гданьск), Эльбинг (Эльблонг) и Торн (Торунь), дополненные более мелкими

Управление Королевской Пруссией основывалось на муниципальных свободах, предоставленных городам, и на провинциальном сейме, который предоставлял форум для политически активного дворянства. После статута Nihil Novi (см. выше) суды и провинциальные ассамблеи развивались и на других территориях Королевства Польского. Когда в 1569 году было создано конституционное Содружество Польши и Литвы, Королевская Пруссия была формально включена в него. С тех пор и до первого раздела Польши в 1773 году она состояла из воеводств Померания (Данциг), Кульм и Мариенбург, а также автономной епархии Вармия. Ее депутаты принимали участие в центральном сейме в Варшаве и в выборах короля, в то время как в каждом воеводстве функционировали сеймики – окружные дворянские собрания.

Высокая степень самоуправления, которой пользовались бюргеры и дворяне Королевской Пруссии, способствовала высокой степени оригинальности в сферах изложения истории и мифотворчества. «Прусская хроника» Симона Грунау, созданная в XV веке в Эльбинге, была принципиально враждебна записям тевтонских рыцарей. Ученый Эразм Стелла (ум. 1521 г.) исследовал происхождение Пруссии, представляя народ XV века как «рожденный для свободы» и распространяя легенду о «матери Боруссии» и ее многочисленных сыновьях. Со временем и готический, и сарматский мифы были адаптированы для укрепления идеи, что «пруссы не потерпят господина среди них». Сарматское течение в этой идеологии изобрело общее восточное происхождение пруссов, поляков и литовцев, чтобы современная привязанность авторов к праву на сопротивление могла быть показана как имеющая древние корни. Это было эффективным барьером для абсолютистских идей, приходивших с Запада, и плодородной почвой для «Королевского прусского Просвещения», сосредоточенного в XVIII веке вокруг фигуры Готфрида Ленгниха (1689–1774).

В целом Королевская Пруссия сформировала сильное чувство «досовременной идентичности», которое стоит отдельно от этнического национализма, а в качестве прочного основания имеет опыт длительного политического сосуществования. Эта идентичность, которая видела в Польше защитника, а своего восточного соседа, растущее государство Гогенцоллернов рассматривало как угрозу, вдохновляла согревающую сердце преданность в последующих войнах и оказывала значительное влияние на оппозиционные круги в соседнем Кёнигсберге. Она сохранялась до окончательного прибытия армии и чиновничества Фридриха II Прусского в 1773 году, после чего была подавлена силой.

За пятьдесят – шестьдесят лет после Торнского договора тевтонские рыцари постепенно потеряли свой raison d'être. У них больше не осталось язычников, которых нужно было обращать, и две звезды их идеологического небосвода: империя и папство пребывали в позорном беспорядке. Их бывшие подданные в Королевской Пруссии добились впечатляющих свобод и теперь процветали. Потеряв преимущество в последних вооруженных конфликтах с Польшей, многие рыцари в тевтонской Пруссии не видели особых надежд в будущих неизбежно проигранных сражениях. Их государство созрело для революции, приближения которой никто не заметил.

У рыцарей была еще одна проблема. Торнский договор требовал от их Великих магистров присягать польскому королю. Акт присяги являлся обычной феодальной практикой, и, поскольку земли ордена лежали за пределами империи, это был вопрос, в который империя не могла вмешаться. Тем не менее это вызывало раздражение. Более поздние немецкие комментарии неизменно называли это унизительным. Каждая последующая присяга усиливала среди рыцарей чувство, что порядки должны измениться, и после 1493 года рыцари попытались отказаться от своей вассальной зависимости от Польши. Более того, два Великих магистра имели прочные политические связи с Германией. Фридрих фон Саксон (пр. 1497–1510 гг.) был принцем Саксонии. Его преемник Альбрехт фон Гогенцоллерн являлся представителем династии, захватившей имперское курфюршество Бранденбург.

В 1517 году Мартин Лютер (вероятно) прибил свои 95 тезисов к дверям замковой церкви в Виттенберге. Но даже он не мог предположить, что тевтонские рыцари, издавна славившиеся своим воинствующим католицизмом, окажутся одной из его самых восприимчивых аудиторий. Однако в течение пары лет Великий магистр фон Гогенцоллерн убедился в необходимости радикальных мер по реформированию церкви. После личных консультаций с Мартином Лютером он решил преобразовать католическое Ordensstaat в конфессиональное государство, преданное тому, что вскоре будет называться протестантизмом. Это означало, что Великому магистру придется уйти в отставку со своего поста и принять светский титул, что орден должен быть распущен и что отдельные рыцари должны будут выбирать между присоединением к новому государству или уходом. Но самое главное, необходимо было получить одобрение от Польши-Литвы. В противном случае существовали шансы, что часть тевтонской Пруссии будет просто присоединена или что рыцари будут отправлены их феодальным господином на военную службу против его врагов в других местах (Польша-Литва в то время была сильно обеспокоена мародерствующими татарскими ордами (см. выше)).

Таким был замысел решения, которое должным образом реализовалось в 1525 году. Великий магистр подал в отставку. Орден вместе с теми рыцарями, которые это выбрали, удалился в свою северную провинцию Курляндию-Лифляндию (см. выше), а остальные присягнули на верность новой лютеранской вере. Затем согласно предварительному соглашению Альбрехт фон Гогенцоллерн отправился в Краков, чтобы объявить о своей верности королю Польши и принять Пруссию в феод. Согласно Краковскому договору, бывший Великий магистр стал герцогом, а его владения – герцогством.

Акт прусского оммажа, публично разыгранный 10 апреля 1525 года на большой рыночной площади Кракова, не относился к историческим сценам, которые позднее хотелось бы вспоминать Гогенцоллернам, но стал важным элементом в облике Европы XVI века. Изображенный романтическим художником Яном Матейко, он стал излюбленным столпом польской национальной гордости. На картине Сигизмунд-Август – король Сигизмунд I величественно восседает на троне. Альбрехт фон Гогенцоллерн с непокрытой головой и в доспехах преклоняет перед ним колени, держа прусский штандарт с черным орлом. Прусский рыцарь касается края штандарта жестом, который, как утверждалось позднее, делал оммаж недействительным. Серия герцогских актов оммажа Польше повторялась с каждой сменой герцога или короля в 1569, 1578, 1611, 1621, 1633, 1641 годах… Европа это забудет, но было время, когда король Польши являлся господином, а Гогенцоллерн – подчиненным.

Второй этап формализации полномочий герцога Альбрехта состоялся в Кёнигсберге, куда он прибыл 9 мая 1525 года, чтобы получить официальное одобрение со стороны прусских сословий:

«Весь город приветствовал [герцога] звоном колоколов и пушечной пальбой. На Конфирмационном сейме, собравшемся 25 мая, присутствовали три польских представителя: воевода Мариенбурга, камергер Померании и староста Братиана… Наместник Ежи Поленц опасался оппозиции… Альбрехт лично обосновал необходимость договора с Польшей, возложив все предыдущие неудачи на плохое поведение ордена.

28-го числа Георг Кунгейм заявил о готовности сословий принять власть герцога и королевских представителей… Только городской совет Кёнигсберга возражал, но его с трудом переубедил Фридрих Гейдек. В тот же день перед ступенями Замка сословия отдали дань уважения герцогу, и 29-го и

31-го, во время последней сессии дворянин, называющий себя Старым Пилигримом, вырезал [черный] крест с плаща одного из рыцарей, Каспара Блюманау. Этим жестом было прекращено существование Тевтонского ордена в Пруссии».

Многие научные комментарии событий 1525 года окрашены знанием последующих событий. Они предполагают, что Польша должна была ослабеть, а Гогенцоллерны были «обречены» на величие. Но в то время никто не обладал такими знаниями. Король Польши являлся намного более сильным игроком. Он взвесил план создания герцогства против альтернативы – отправки ордена на Украину для крестового похода против татар. Ему сообщили, что орден утратил большую часть своего военного потенциала, и он выбрал вариант преобразования остатков Ordensstaat в надежде создать мощное и прочное польско-прусское объединение. Успех или неудача зависели от эволюции католическо-протестантских отношений, от неопределенной судьбы Гогенцоллернов и, прежде всего, от изменчивого баланса сил. Если Королевство Польское останется господствующим, герцогство Прусское останется зависимым. Если Польша пошатнется, герцогство может попытаться освободиться от зависимости.

Исторические оценки Тевтонского государства сильно разнятся. Придворный берлинский историк конца XIX века Генрих фон Трейчке боготворил его:

«Что поражает нас… в истории Ordensland… так это углубленная доктрина высшей ценности государства и гражданского подчинения целям государства, которую тевтонские рыцари провозгласили [так] ясно… Исконная суровость немцев благоприятствовала положению ордена среди безрассудного легкомыслия славян. Таким образом, Пруссия заслуживает названия новой Германии».

В течение столетия после 1525 года преемник Тевтонского Ordensstaat герцогство Пруссия оставалось зависимым феодом Королевства Польского. Оно сохраняло этот статус в 1569 году, когда по Люблинской унии королевство объединилось с Великим княжеством Литовским, чтобы сформировать Речь Посполитую (Речь Посполитую Польско-Литовскую (см. выше)), и, несомненно, было одной из жемчужин в Польской короне во время золотого века Польши.

Однако полнейшим анахронизмом было бы считать первого герцога Пруссии Альбрехта Гогенцоллерна непокорным германским героем. Если быть точным, он был сыном Ягеллонов по материнской линии и, следовательно, наполовину поляком. Он поддерживал тесную связь со своими польскими родственниками: король Сигизмунд I был его дядей, а Сигизмунд II Август – кузеном. Кроме того, поскольку обращение Альбрехта в лютеранство привело к его отлучению от папства и изгнанию из империи, он, естественно, стал больше полагаться на Польшу как на главного гаранта существования герцогства. Когда прусское лютеранство оказалось расколото внутренними раздорами, в которых участвовал, к примеру, протеже герцога Андреас Осиандер, именно Сигизмунд-Август выступил в качестве посредника. Польский король, которому приходилось иметь дело с протестантами среди своих дворян, не был сторонником Контрреформации. Он говорил, что «не желает заглядывать в души людей», и его терпимое отношение к религиозным различиям, безусловно, помогло первому лютеранскому государству пустить корни.

Кёнигсберг XVI века, известный в Польше как Kr6lewiec, расцвел в качестве столицы этого небольшого государства. В нем нашлось место как для независимого протестантского университета, Альбертины (с 1544 г.), так и для герцогского монетного двора, который выпустил несколько прекрасных монет с надписью «JUSTUS Ex FIDE VIVIT» – «Справедливый человек живет верой». Кроме того, он являлся местом ассамблеи прусских сословий – собрания, которое действовало как тормоз волюнтаристских тенденций герцога и пользовалось правом апелляции к польскому сюзерену. Подобно бюргерам соседнего Данцига, многие прусские дворяне высоко оценили свободы, которые им предоставляла связь с Польшей.

Правление герцога Альбрехта в Пруссии продлилось более сорока лет. Спокойствие было серьезно нарушено Крестьянской войной 1520-х годов, которую герцог жестоко подавил и которая подтвердила продолжавшееся существование крепостного права. С 1530 года герцогство оказалось втянуто в войны Шмалькальденской лиги и боролось против германского императора, чтобы подтвердить право протестантских государств на самоопределение, что закончилось принятием принципа «cuius regio, eius religio» – «чья страна, того и вера». В 1550-х годах герцогство сотрясали бури придворной политики, спровоцированные интригами хорватского авантюриста Павла Скалича, и эпизодическим участием герцога в походе против императора Карла V. Однако его амбиции все чаще обращались к собственным династическим проблемам. Поскольку герцог был одним из восьми братьев, у него имелось предостаточно родственников. Благодаря его новообретенному протестантизму, ранее связанный обетом безбрачия Великий магистр смог жениться и в браке с Доротеей Датской произвел еще один большой выводок детей. Согласно прокламации 1561 года, в дополнение к своему прусскому герцогству он претендовал на звание маркграфа Бранденбурга и Штеттина в Померании, герцога кашубов и вендов, бургграфа Нюрнберга и графа Рюгена.

Тем не менее при жизни герцога религия воздвигла почти непреодолимый барьер для любых мыслей об объединении двух основных линий Гогенцоллернов. Кузены герцога, маркграфы-курфюрсты Бранденбурга были убежденными католиками. Иоахим I Нестор (пр. 1491–1535 гг.) заставил своих сыновей под страхом лишения наследства поклясться в вечной верности католической вере. Тем не менее Иоахим II Гектор (пр. 1535–1571 гг.), хотя и был женат на дочери польского короля Ядвиге Ягеллонке, постепенно примирился с растущей протестантской фракцией в Берлине и в 1555 году официально провозгласил лютеранство религией Бранденбурга.

На протяжении всего XVI века связи Пруссии с Польшей по сути оставались сильнее, чем со Священной Римской империей Германии. Королевская, или Западная, Пруссия, присоединенная к Королевству Польскому, была в основном населена поляками. Герцогская, или Восточная, Пруссия, хотя в основном лютеранская и германоязычная, оставалась польским феодом и зависела от доброй воли Польши.

Постепенное сближение Гогенцоллернов Кёнигсберга и Гогенцоллернов Берлина началось только после смерти герцога Альбрехта. Основной причиной были затяжные приступы психического заболевания, терзавшие сына и наследника герцога Альбрехта Фридриха (пр. 1568–1618 гг.) на протяжении всего его также очень долгого правления. Согласно обычаю, феод мог быть отчужден в случае отсутствия наследника или его недееспособности, и семья была вынуждена принимать меры предосторожности. Во-первых, берлинские Гогенцоллерны убедили польского короля продать им законные права на возвращение герцогства. Это означало, что, если бы Альбрехт Фридрих стал недееспособным навсегда, бранденбуржцы имели бы право действовать как его законные наследники. Во-вторых, они назначили берлинца регентом (фактически вице-королем) Пруссии. В-третьих, в 1594 году они выдали замуж дочь герцога Анну за сына маркграфа-курфюрста Иоганна Сигизмунда (1572–1619). К тому времени династия Ягеллонов вымерла, и выборная монархия Польши и Литвы оказалась втянута королем из династии Ваза в гражданские войны Швеции. Ее пристальный надзор за прусскими делами ускользал.

С точки зрения династических планов Гогенцоллернов все встало на свои места в 1618 году, хотя и не без осложнений. Накануне Тридцатилетней войны герцог Альбрехт Фридрих наконец умер, и ему без возражений наследовал его зять Иоганн Сигизмунд, тем самым создав личную унию между Пруссией и Бранденбургом. Но всего лишь год спустя Иоганн Сигизмунд неожиданно скончался, и его

Слияние государств-близнецов Гогенцоллернов можно рассматривать с разных точек зрения. В Берлине, без сомнения, особенно в более поздние времена, это было воспринято как великодушный жест старшей ветви, любезно принявшей соотечественников в семейную фирму. Для Кёнигсберга это больше походило на добровольное решение, принятое равными партнерами. На первом этапе Тридцатилетней войны и Бранденбург, и империя, к которой он принадлежал, были глубоко травмированы. Пруссия, напротив, наслаждалась завидным положением на Балтике как естественный «промежуточный дом» между Речью Посполитой, от которой она конституционно зависела, и соседней Шведской империей, которая разделяла ее протестантские и коммерческие интересы. Решающие испытания сил ждали ее в будущем. Ей суждено было стоять в стороне от войн в Германии и быть нейтральной в польско-шведском конфликте, когда Густав Адольф прокладывал свой путь славы и разрушений по всему континенту. В то время Польша-Литва, в отличие от империи, избежала религиозных распрей. Любой, заглядывающий в будущее, имел бы основания предполагать, что судьба Пруссии в польско-шведской орбите династии Ваза будет не менее стабильной, чем шаткое положение Бранденбурга в разделенной воюющей Германии.

Допущение бранденбуржцев в Пруссию стало не просто легким решением, принятым монархами. Король Польши не являлся абсолютным монархом, и для того, чтобы реализовать соглашение с Берлином об объединении двух владений Гогенцоллернов, он был обязан получить согласие как союзного сейма, так и ассамблеи прусских сословий. Процедуры были громоздкими, переговоры – мучительными. То, что могло показаться суду в Берлине предрешенным, оказалось в Варшаве и Кёнигсберге затяжной политической интригой.

Ключевая сессия ассамблеи сословий герцогства Пруссия длилась с 11 марта по 16 июля 1621 года на 34-м году правления Сигизмунда III Вазы. Она открылась протестом двора в Берлине, который расценил процедуры подтверждения в целом и присутствие эмиссаров короля Польши в частности как нежелательное вмешательство во внутренние дела герцогства. Георг Вильгельм полагал, что можно сначала подтвердить его полномочия, а затем обсудить условия, но произошло обратное. Эмиссары короля во главе с королевским секретарем Стефаном Задовским, прежде чем согласились продолжить, предъявили ассамблее четыре требования: увеличение субсидии на Турецкую войну, строительство в Кёнигсберге второй католической церкви, назначение королевского военно-морского инспектора в Пиллау и укрепление порта Пиллау от шведского нападения. Уход фракции, поддерживающей Бранденбург, не возымел большого эффекта, поскольку она оказалась в меньшинстве. Возобновившееся заседание приступило к обсуждению списка gravamina – местных «жалоб», а также требований короля. Очередная перебранка возникла при рассмотрении назначений на вакантные должности. Будущего герцога в письменной форме уведомили, что он не имеет права делать назначения, пока не выполнит акт оммажа. В ответ Берлин отказался признать королевского кандидата спикером сейма и возразил против обычая, согласно которому должностные лица герцогства приносили двойную клятву верности – и королю, и герцогу.

В итоге верх одержала бранденбургская партия (возможно, с помощью подкупа), и королевские эмиссары внезапно объявили, что передача управления герцогством произойдет уже в конце мая. После этого король сосредоточился на стремлении заручиться содействием Георга Вильгельма в его династической распре с шведскими Ваза. Ему так и не удалось настоять на восстановлении своего спикера, которого бранденбургские гвардейцы выдворили из Кёнигсберга. Игра завершилась утверждением кандидатуры будущего герцога. Георг Вильгельм был принят в Варшаве, где его обязали под присягой поклясться, что брак его сестры с Густавом Адольфом Шведским устроили без его ведома. 23 октября состоялся акт оммажа. Объединенное государство Бранденбург-Пруссия наконец родилось на свет.

С 1621 по 1657 год герцогство Пруссия управлялось из Берлина, но как – подчеркнуто – отдельный элемент дважды зависимого государства Бранденбург-Пруссия. Его продолжающаяся феодальная связь с Польшей требовала исполнения некоторых остаточных обязательств, хотя на практике это означало не более чем понимание того, что оно не должно противостоять интересам сюзерена во внешней политике. Правление маркграфа-герцога-курфюрста Георга Вильгельма было омрачено Тридцатилетней войной, от которой он стремился держаться в стороне. Это ему удалось в отношении Пруссии, но в отношении Бранденбурга его постигла неудача. В 1631 году он был втянут в походы Густава Адольфа. Его крошечная армия не могла оказать должного сопротивления, и значительная часть его родовых земель подверглась опустошению. Измученный, он шесть лет спустя удалился в Кёнигсберг, и ему наследовал единственный сын Фридрих Вильгельм (пр. 1640–1688 гг.), получивший в предвзятой берлинской истории прозвище великий курфюрст – Der Grosser Kurfurst.

Конституционное положение Великого курфюрста стоит прояснить. Поздняя немецкая история всегда представляла его как принца Германской империи, имевшего второстепенные интересы в отдаленном форпосте, каким считалась Пруссия. Однако ключ к его политике заключался в том, что он был связан двумя клятвами верности, а не одной. Как курфюрст Бранденбурга, он был зависим от империи Габсбургов. Но как герцог Пруссии был зависимым формальным вассалом Королевства Польского. И было далеко не ясно, особенно в первые годы его правления, какая из двух зависимостей окажется более важной. Позже он стал непревзойденным мастером игры одной против другой, но до Вестфальского мира 1648 года, которым Тридцатилетняя война наконец закончилась, Польша привлекала его внимание в большей степени. При дворе Владислава IV Вазы в Варшаве царила религиозная терпимость, а добраться туда из Кёнигсберга можно было за день, по крайней мере на зимних санях, поэтому молодой Гогенцоллерн любил туда ездить. Он бегло говорил на плохом польском языке, и как «князь Польши» с удовольствием участвовал во всех собраниях, ритуалах и церемониях. Его собственный акт оммажа состоялся 6 октября 1641 года во дворе королевского замка Варшавы. Такое положение дел не менялось в течение следующих десятилетий, пока Польшу не постигли бедствия, такие же ужасные, как те, что ранее обрушились на Германию.

Из несчастливого опыта своего отца молодой маркграф-герцог-курфюрст извлек три главных урока. Во-первых, поскольку он отказался от лютеранства ради кальвинизма своей матери и своего дяди маркграфа-курфюрста Фридриха, «зимнего короля» Богемии, он не мог не понять, что религиозный плюрализм Польши приносил много пользы. Во-вторых, видя уязвимость Польши, несмотря на ее размер, он решил, что большая постоянная армия является sine qua non[146] для самозащиты. В-третьих, он рассудил, что фискальная и торговая политика небольших государств должна быть необычайно эффективной, если им необходимо поддерживать жизнеспособные военные силы. Короче говоря, он решился взять за основу ту неподражаемую смесь терпимости, милитаризма и меркантилизма, которой впоследствии прославилось государство Гогенцоллернов. В такой ситуации

Создание Бранденбург-Пруссии способствовало консолидации социального класса, судьба которого навсегда будет связана с образом государства Гогенцоллернов. Землевладение и военная служба шли рука об руку на протяжении всей европейской истории, но обстоятельства, сложившиеся в XVII веке к востоку от Эльбы, способствовали появлению совершенно особой породы дворянских семей, чье возвышение было не без преувеличения названо «самым важным фактором в истории Германии». Junkers[147] извлекли выгоду как из наличия больших пространств необработанной земли, что позволило им сколотить необычайно обширные поместья, обычно площадью 5000–7000 акров, так и из динамичной государственной машины, стремящейся их нанять. В результате они приобрели почти монополию на высокие должности в армии и бюрократии Гогенцоллернов. Они культивировали корпоративную идеологию и этос, которые можно определить как «противоположность всему буржуазному». Сочетая эффективное использование земли с военной службой, типичный Junker являлся патриархальным Hausvater – приверженцем дисциплины, политическим лоялистом, социальным консерватором, аграрным капиталистом, культурным филистером, преданным чести, долгу и мужественности, а также самопровозглашенным хозяином своей родной местности. У него было больше общего со своими братьями и соседями – польской шляхтой, чем с коллегами из Франции или Англии. Несколько крупнейших семей юнкеров, таких как Донхоффы из Фридрихштейна, имели близких родственников, таких как Денхоффы из Парнавы, которые жили и служили в Польше и Литве. Но не следует торопиться и забегать вперед. «В ранний период Нового времени, – пишет специалист, – юнкеры интересовались прежде всего сельским хозяйством, в то время как их военные склонности восходят к XVIII столетию».

В 1648 году Речь Посполитую поразил взрыв хаоса, подобный тому, который в 1618 году потряс Германию. Она была сломлена в первую очередь длительным разрушительным восстанием украинских казаков. Но затем вторглись московские армии, за которыми вскоре последовали войска Карла X Шведского, начавшие одновременные атаки с севера и запада. Это были годы шведского «Потопа». Последовали грабежи, чума и голод. Четверть населения погибла. Королевское правительство фактически рухнуло. Король Ян Казимир Ваза бежал из страны (см. выше). В разгар анархии герцог Прусский пытался оставаться нейтральным. Но в 1656 году, когда очередная шведская армия высадилась в Данциге, Бранденбург-Пруссии оставалось либо присоединиться к захватчику, либо подвергнуть себя риску быть захваченной. Более того, шведская кампания была замаскирована под протестантский крестовый поход, к которому, как ожидалось, присоединятся пруссаки-протестанты. Кроме того, поскольку Карл X Ваза выдавал себя за законного короля Польши, он мог вознаградить герцога Гогенцоллерна, освободив его от феодальных повинностей. Фридрих Вильгельм сделал свой выбор, и в конце июля пруссаки с триумфом вошли в Варшаву вместе со шведами. Затем Карл X объявил, что герцогство Пруссия является суверенным и независимым.

Однако на следующий год началось активное польское возрождение. В договоре, подписанном в Велау (сентябрь 1657 г.), маркграф-герцог-курфюрст согласился оставить шведов, но только если польские переговорщики, подобно шведам, признают суверенный статус Пруссии. Польша не могла отказаться. Эта уступка была включена в Договор в Оливе (1660 г.), которым завершился «Потоп».

В более позднее время Велауский договор и его последствия вызвали значительные споры. Немецкие историки обычно рассматривали его как неизбежный шаг в подъеме прусской власти. Польские историки часто – как бесстыдный акт шантажа, осуществленный жадным пруссаком, который предательски отказался от исполнения своего долга. Но все согласны, что это была важная веха, и мало кто мог отрицать, что феодальный договор был нарушен. Будучи вассалом Польши, маркграф-герцог-курфюрст определенно был обязан соблюдать лояльность в той же степени, как его феодальный сеньор, польский король имел обязательство защищать своего вассала. Обе стороны нарушили свой долг. Также бесспорно, что Велауский договор никогда не был законным образом ратифицирован сеймом Речи Посполитой и что многие его положения остались мертвой буквой. Одно из них, например, предоставляло Польше-Литве право снова получить герцогство Прусское, как это сделали Гогенцоллерны в предыдущем столетии. Другой, который передавал Бранденбургу-Пруссии доходы от Лауэнбурга и Бютова, был обусловлен поставкой Берлином 1500 пехотинцев и 500 кавалеристов для кампаний Речи Посполитой против Московии. По аналогичному соглашению курфюрст должен был пользоваться доходами города Эльбинг, пока Речь Посполитая не возместит ему расходы на операции против шведов. Ни одна из сторон не соблюдала эти почти невыполнимые обязательства, тем самым накапливая на будущее массу неразрешенных проблем.

Таким образом, с 1657 по 1701 год герцогство Пруссия являлось независимым государством, присоединенным личной унией к зависимому имперскому государству Бранденбург. По сути, если не по названию, это уже была монархия, и, хотя ее правитель не менял свои титулы, он определенно повысил свой статус. Маркграф-герцог-курфюрст Бранденбург-Пруссии, как и короли Стюарты Англии-Шотландии-Ирландии в тот же период, переходил из третьего во второй класс европейских правителей.

Это был век Людовика XIV, когда широко восхвалялась французская абсолютистская модель правления, и курфюрст Гогенцоллерн был одним из многих, кого она привлекала. В Бранденбурге Блюменталь предложил, чтобы дворяне, находящиеся на военной службе, были освобождены от налогообложения в обмен на отказ от своих прав участвовать в ассамблее сословий. В конце концов в 1678 году ему удалось основать и профинансировать значительную постоянную армию. Его хозяин двигался если не по строго абсолютистскому, то по авторитарному пути.

В герцогстве нарастало недовольство. Губернатор, первым действием которого стало повешение двух бюргеров из Кёнигсберга, обвиненных в сотрудничестве со шведами, был уличен в нарушении гарантий самоуправления, которые получили прусские сословия. Они яростно протестовали. Императорский посланник в Польше Франц фон Лисола выражал свое удивление:

«Сильное отвращение к курфюрсту [господствует] во всем герцогстве Пруссия не только среди католиков, но и среди лютеран и простого народа… Они все планируют поднять восстание как можно скорее, в основном из-за религии, [но также] потому, что курфюрст стремится… подчинить Пруссию деспотичной власти своих министров из Бранденбурга и отменить все привилегии. Курфюрст присоединился к шведской партии без согласия ассамблеи сословий, тем самым спровоцировав месть и ненависть к ним со стороны поляков.

Даже собственный канцлер курфюрста Отто фон Шверин разделяет это мнение. „Ваше высочество курфюрст не верит, насколько польская корона дорога их сердцам, – сообщал он в 1661 году, – и как все они ищут в этой связи своего блага“. Десятилетие спустя он писал: „Пока живо поколение, которое помнит польское правление, в Пруссии сохранится источник сопротивления“».

Причины конституционного конфликта между Бранденбургом и Пруссией были глубокими. Два государства опирались на разные традиции, касающиеся отношений между правителем и подданными:

«В то время как сторонники Гогенцоллернов провозглашали обязанность управляемых верить и доверять благим

То, что отделяло курфюрста и его советников от прусской оппозиции, было фундаментальным различием в понимании человеческой природы, функций правительства и… общего блага».

Военная политика Гогенцоллернов вскоре подверглась испытанию. Швеция, хотя в 1660 году ей подрезали крылья, все еще обладала прекрасной армией и первоклассным флотом, и шведы были недовольны дипломатическими интригами своих соперников. В 1675 году они начали молниеносную атаку на Берлин из Штеттина. Местные оборонительные сооружения были взломаны, и, чтобы спасти Бранденбург, маркграфу-герцогу-курфюрсту пришлось пройти со своей прусской армией 155 миль за десять дней. При Фербеллине пруссаки одержали знаменитую победу и показали, что на европейскую сцену вышла новая сила. День 28 июня оставался национальным праздником в Берлине до 1918 года, а «Марш на Фербеллин» стал одной из лучших мелодий в европейском военном репертуаре. Победитель был возведен народной молвой в ранг Великого.

Три года спустя шведы предприняли еще один маневр. На этот раз в разгар зимы маркграфу-герцогу-курфюрсту пришлось развернуть свои войска на санях, захватив Штральзунд и остров Рюген. Он показал, что его новая постоянная армия, уже насчитывавшая 40 000 профессиональных солдат, была столь же сильна, сколь и мобильна. Тем не менее нельзя считать, что Бранденбург-Пруссия уже обогнала Польшу-Литву во всех отношениях. Последние годы великого курфюрста совпали с карьерой величайшего польского короля-воина Яна Собеского.

Польша-Литва, по-видимому, успешно оправилась от катастроф предшествующих правлений, и любимым проектом Собеского стало завоевание Пруссии. Он поклялся «привести Гогенцоллернов к повиновению полякам», то есть отменить Велауский договор, который, по его мнению, был подписан под давлением. Но в 1672 году турки-османы вторглись в провинцию Подолье, и внимание Собеского оказалось отвлечено на юг. К середине 1670-х годов османы захватили Венгрию, а к началу 1680-х направились в Австрию. В конце концов в 1683 году Собеский прославился при осаде Вены (см. выше) и затем увяз в своих бесконечных дунайских кампаниях. Он так и не усмирил Пруссию. Великий курфюрст умер в 1688 году, не получив наказания и будучи главой государства, которое быстро превращалось в одно из чудес континента.

Следующий маркграф-герцог-курфюрст Фридрих, или Фридрих III (пр. 1688–1713 гг.), поначалу выглядел не особенно предприимчивым. В 1697 году его наследство оказалось под угрозой, когда его соседа и главного соперника в Германии курфюрста Саксонии неожиданно короновали королем Польши в качестве преемника Собеского. Теперь Бранденбург-Пруссия была почти окружена саксонско-польско-литовским конгломератом, который заметно превосходил ее по территории и ресурсам. Саксонский курфюрст-король Август II Сильный, чьи любовные похождения могли бы обеспечить ему место в Книге рекордов Гиннесса, вознамерился состязаться не только в эротических, но и в военных дисциплинах. Опасность резко возросла в 1700 году, когда Карл XII Шведский решил снова начать северные войны и Август выступил против него. Как и в 1656 году, Бранденбург-Пруссия связала свою судьбу со шведами.

Таковы были обстоятельства одного из самых удивительных примеров самопродвижения в современной истории. Никто не мог предположить, каким будет исход двух чрезвычайно сложных европейских войн, которые тогда начинались, и каким выйдет из них Гогенцоллерн Бранденбург-Прусский. Война за испанское наследство длилась тринадцать лет. Великой Северной войне предстояло длиться двадцать один год. Также никто не мог предсказать, кто победит: шведский король Карл, русский царь Петр или даже саксонско-польско-литовский король Август. Однако маркграф-герцог-курфюрст, являясь гордым обладатедем прекрасной армии, знал, что его будут обхаживать со всех сторон и он сможет потребовать плату за свою поддержку. Он хотел добиться признания достижений своего отца, сравняться со своим саксонским соперником (который уже был коронован в Кракове) и гарантировать, что его представители будут сидеть за главным столом, когда борьба уступит место дипломатии. С этой целью он решил повысить свой международный статус до статуса коронованного короля.

Королевские титулы являлись чем-то большим, чем может показаться на первый взгляд. Они были символом легитимности и яростно охранялись. Переговоры между Гогенцоллерном и императором Священной Римской империи, стареющим Леопольдом I, вел Карл Анциллон, сын лидера берлинской общины гугенотов. Император слыл ярым сторонником протокола. Он был обладателем всех королевских титулов, возможных в империи: королем германцев, королем римлян и королем Богемии. С другой стороны, как заметил Ансиллон, необходимость формирования нового великого союза против Людовика XIV вызывала беспокойство, и советники императора были склонны идти на уступки. Поэтому он утверждал, что его хозяин как герцог Пруссии уже пользуется правами независимого суверена и, что самое главное, статус Бранденбурга не будет затронут. Если курфюрст Саксонии мог быть коронован за пределами империи, то почему не мог Гогенцоллерн? Сделка была заключена. В обмен на союз против Франции и контингент в 8000 гренадеров маркграф-герцог-курфюрст получал коронацию.

Оставалась одна важная деталь, а именно – формулировка королевского титула. Маркграф-герцог-курфюрст не мог стать королем Бранденбурга, потому что Бранденбург являлся частью империи. Он не мог стать и королем Пруссии, потому что западная половина Пруссии принадлежала Польше, на сюзеренитет над которой также претендовали его шведские союзники. (В 1704 году, когда Карл XII вторгся в Польшу, одним из первых его действий стало объявление себя польским королем.) Тогда как же можно было назвать предполагаемое королевство? Название должно было каким-то образом основываться на герцогстве Фридриха. Решение было найдено в виде «королевствавПруссии».

Коронация Фридриха состоялась в Кёнигсберге, городе, где он родился в год заключения Велауского мира. Это потребовало колоссальной логистической операции: 1800 телег и экипажей, запряженных 30 000 лошадей, перевезли 200 придворных и все необходимые атрибуты из Берлина по грунтовым дорогам более чем на 400 миль. Значительную часть пути путешественники ехали по территории Польши. Экспедиция заняла ровно четыре недели – с празднованием Рождества по пути.

«К 18 января 1701 года все было готово: трубачи, барабанщики, колокола. Будущий король создал сценарий для своей собственной коронации. Жители Кёнигсберга приветствовали Фридриха и его жену Софи Шарлотту как своих короля и королеву. Фридрих возложил корону на свою голову и потом позволил [специально созданным для этого]

После самокоронации он позвал свою жену, чтобы короновать ее как королеву. Она пришла в роскошном золотом платье, сияющая бриллиантами, с чудесным жемчужным букетом, прикрепленным к платью, и в пурпурной мантии с коронами и орлами, похожими на орлов ее мужа. Она [преклонила колени] перед королем, и он возложил корону ей на голову. Софи Шарлотта, будучи… высокоинтеллектуальной женщиной, восприняла это событие как фарс…

Не видя… страданий королевы, король продолжил свое представление. Слуги принесли лучший кусок жареного быка и две кружки вина для королевской четы. Пир начался. Золотые и серебряные монеты на сумму 6000 талеров были брошены в толпу. Первый день празднования завершился фейерверком и иллюминацией. Все празднование продолжалось до весны и завершилось в Берлине. После этого выяснилось, что событие обошлось королю… в шесть миллионов талеров!»

Годовой доход Фридриха составлял 4 миллиона талеров. Претенциозность Пруссии стала объектом для насмешек.

Истории, правдивые и ложные, передавались по всей Европе:

«Фридрих подражал строгому этикету испанского двора в своем маленьком королевстве, окружил свой дворец швейцарской гвардией и потакал своей тяге к помпезности и великолепию… [Его министры] тянули средства из несчастных людей как всеми известными, так и новыми способами. Были введены налоги на парики, платья и свиную щетину; и едва ли нужно говорить, что вымогатель, [главный] министр, хорошо позаботился о том, чтобы набить свои карманы… Он даже прибегнул к алхимии, чтобы добыть золото; и один алхимик [по имени]… граф де Руджеро был казнен (…за обман короля)… повешен на позолоченной виселице, в тоге из позолоченной бумаги».

Коронация не увеличила территорию Бранденбург-Пруссии ни на один квадратный дюйм, но теперь ее правители могли считать себя королями, и таковыми их считали другие. Они сломали невидимый барьер, который в эпоху веры разделял общество помазанников Божьих от простых высших правителей. В следующем столетии их королевство и их богатство становилось все сильней и больше.

Таким образом, начиная с 1701 года значение слова «Пруссия» снова изменилось. Оно перестало быть географическим термином и, благодаря блестящему акту политического ребрендинга, превратилось в династическое. В начале правления Фридриха III оно относилось исключительно к восточной части Бранденбург-Пруссии. После коронации (когда он принял титул Фридриха I) оно стало применятья ко всем частям королевства, и это изменение требовало настоятельной ментальной корректировки. Каждый человек, который позволял слову «курфюрст» сорваться с его губ, платил штраф в один талер в благотворительную коробку. С тех пор каждое место, на которое Гогенцоллерны накладывали свои руки, официально обозначалось как «прусское»: любые отдаленные местности от Познани до Невшателя и Менхенгладбаха должны были называться «прусскими». Как ни странно, прусским стал Берлин. Еще более странно, что прусским стал Бранденбург. Герцог Альбрехт никогда в это не поверил бы.

Один из самых первых и самых известных продуктов нового королевства был открыт по ошибке. В 1704 году пара берлинских мастеров по изготовлению красок пыталась сделать красный пигмент. Поташ, который они использовали, оказался загрязнен, поэтому вместо красного они получили замечательно устойчивый, синтетический и светостойкий синий. Его химическое название – гексацианоферрат железа. Они назвали его прусской лазурью, сокращенно ПЛ. Если бы их открытие произошло всего на четыре или пять лет раньше, его, вероятно, назвали бы бранденбургской лазурью.

Все истории имеют начало, середину и конец. Прусская история не является исключением, единственная сложность заключается в том, чтобы указать ее начальную, среднюю и конечную точки. Если ограничиться только письменной историей, то общий период от Золотой буллы Римини 1226 года до Закона № 46 1947 года составит 721 год. Это поместит математическую середину в 1586 год, в эпоху, когда связь Пруссии с Бранденбургом только зарождалась. Если же, с другой стороны, отсчитывать периоды не столь механически по круглым векам, то центральный период придется на XVI и XVII века, ранний – на XII–XV, а конечный – на XVIII–XX. Согласно такому подсчету коронация 1701 года знаменует собой начальную точку финального расцвета Пруссии.

Таким образом, нетрудно заметить, что традиционно датируемое 1640 годом «возвышение Пруссии», как это обычно понимается, является явной ошибкой. Его лучше было бы назвать «возвышением Гогенцоллернской Пруссии» или, возможно, «пятой Пруссии». Действительно, общепринятое «возвышение Пруссии» обязано своим существованием группе историков XIX века, известных как «Борусская школа», которые работали при дворе Гогенцоллернов. Такие ученые, как Й.Г. Дройзен (1808–1840), Генрих фон Сибель (1817–1895) и, прежде всего, Генрих фон Трейчке (1834–1896), были сторонниками исторической миссии Гогенцоллернов и прусского протестантизма в противовес австрийскому католицизму, сторонниками «прусского духа» и Kleindeutsch[149] как решения «германского вопроса» для их времени. Они восхваляли тевтонских рыцарей, но избегали тех частей истории, которые не связывали Пруссию ни с Германией, ни с Гогенцоллернами. Они утвердили представление, будто Пруссия и Германия – это одно и то же. Среди иностранных ученых их взгляды почти завоевали монополию. «Когда мы говорим о Германии, то думаем о Пруссии, – писали два выдающихся британских автора той же эпохи, – а когда говорим о Пруссии, то думаем о Германии».

Присущий Берлину и редко подвергаемый сомнению «борусский подход» извлек большую выгоду из исчезновения всех соперников Пруссии, которые когда-то играли видную роль, но с более поздней точки зрения могли показаться незначительными. Несколько могущественных стран исчезли не только с передовой линии международной политики, но и с первых страниц историографии. Могущество Швеции было уничтожено Петром Великим. Саксония потеряла значительную часть земель после своего отделения от Польско-Литовского государства в 1763 году. Речь Посполитая катастрофически рухнула во время разделов 1773–1793 годов, когда ее физически поглотили соседи (см. выше). Священная Римская империя была разрушена в 1806 году во время Наполеоновских войн. Ее падение оставило Пруссию соперничать с Австрией за превосходство в германском мире и с Российской империей за господство на Востоке.

Однако в 1701 году, когда Фридрих I провозгласил «королевство в Пруссии», карта Европы выглядела совсем иначе, чем в более поздние времена. Великое княжество Московское уже стало называть себя Россией, а присоединение Украины придало ему в Европе территориальный вес, соответствующий его обширным, пустующим владениям за Уралом. Но формально Российская империя еще не существовала. В 1703 году, в акте бравады, параллельном браваде Фридриха I, царь Петр Романов заложил свой будущий имперский город в устье реки Невы и назвал его Санкт-Петербургом. Россия, как и Пруссия, делала ставку на исход Великой Северной войны. С этого момента конкуренция между этими двумя игроками внесла в европейскую историю новый фактор, сравнявшись

В то время ни Фридрих, ни Петр не могли считаться игроками, претендующими на высшие позиции. Гогенцоллерны были заняты соседом Бранденбурга – Саксонией. Романовы были заняты Швецией, чьи владения на южном берегу Балтики обещали будущее «окно на Запад». Гогенцоллерны пока еще не осмеливались бросить вызов своим немецким хозяевам, императорам Габсбургам, а Романовы, хотя и были хозяевами бескрайних просторов Сибири, пока не смогли обеспечить себе постоянный выход ни к Балтийскому, ни к Черному морям. На западе они столкнулись с Польшей-Литвой, внутренние недуги которой маскировала военная репутация Собеского, на юге же их окружали земли османского султана.

С учетом этих ограничений современная прусская история сосредоточена на путях и средствах, посредством которых периферийное, частично зависимое и изначально третьесортное государственное образование сумело за пять-шесть поколений стать ведущей державой Европы. Эта трансформация окружена аурой почти чуда. Основные этапы можно обобщить под пятью заголовками: (1) международное признание королевского статуса Пруссии по Ништадтскому мирному миру 1721 года; (2) феноменальные военные подвиги Фридриха II Великого (пр. 1740–1786 гг.), приобретение которым «королевской Пруссии» вдохновило его изменить свой титул на титул «короля Пруссии»; (3) удивительное возрождение королевства и прусской армии после поражения и почти полного исчезновения во время Наполеоновских войн; (4) колоссальные территориальные приобретения Пруссии на Венском конгрессе (1815 г.), заложившие основы ее последующего промышленного превосходства; и (5) три хрестоматийных войны канцлера Отто фон Бисмарка, который менее чем за десятилетие превратил Пруссию в первую военную державу Европы. Пик успеха Пруссии наступил после победы во Франко-прусской войне 1871 года, когда в большом Зеркальном зале Версаля прусский король был объявлен императором Германии.

Самый опасный момент во всей этой саге имел место в январе 1762 года, в конце Семилетней войны. Кёнигсберг, захваченный русскими войсками четырьмя годами ранее, управлялся военными губернаторами и из практических соображений был присоединен к Российской империи. После штурма крепости Кольберг в Померании последовала осада Берлина, и он был близок к капитуляции. Говорили, что Фридрих II, чья армия потеряла половину своих войск, был на грани самоубийства. Но внезапно российская императрица умерла. Трон унаследовал ее племянник Петр III, который, будучи отъявленным пруссофилом, отменил наступление, и Фридриху предложили почетный выход из войны. Он назвал свое счастливое спасение «чудом Брандербургского дома». Пруссия выжила, восстановилась и в дальнейшем превзошла надежды своих самых горячих поклонников.

К большому возмущению Берлина, многие европейцы отреагировали на успех Пруссии со смесью страха и плохо скрываемой зависти. Некоторые обратились к сатире и карикатуре. Один викторианский учебник из Англии, представивший «краткий очерк роста прусской мощи», пишет, можно сказать, от лица всего жанра:

«Своими ненасытными амбициями, направляемыми непревзойденным мастерством и полным пренебрежением к тому, что законно и правильно, она [Пруссия] преуспела в течение последнего столетия в ограблении провинций Австрии, Польши, Саксонии, Дании, Ганновера и Франции, принадлежащих соответствующим империям. И таким образом, на один сезон [ей] удалось стать директором школы Дамы Европы».

Как, спрашивается, директором может быть «она»? Эта гендерная путаница весьма симптоматична. «Прусский милитаризм», которому все остальные державы пытались подражать, вскоре был осужден как основная причина бедствий Европы.

В этом и заключаются корни другого историографического феномена. Представленная как центральная часть сомнительной моральной притчи о Добре и Зле в Новое время, германская история в XIX и XX веках достигла непревзойденной известности в академической программе. Ей посвящено наибольшее число диссертаций, учебников, курсов и исследований. В англо-американском сегменте, англоязычные СМИ которого верховодят глобальным насестом, прежние жалобы на «прусский милитаризм» слились с ужасом нацизма – этой кульминацией всего прошлого зла. Автор холокоста и главнокомандующий оси Адольф Гитлер (который не был пруссаком) представлен не только как людоед, который должен уничтожить всех других людоедов, но и как неизбежный продукт долговременных германских тенденций. Появление Гитлера, как выразился один историковод, не более случайно, чем то, «что река впадает в море». Другие тираны, другие жертвы, другие трагедии были оттеснены на обочину или эмоционально нивелированы. Среди них трагедия самой Пруссии.

Благодаря расположению Пруссии на восточном фланге Германии, Россия всегда занимала видное место на прусской ментальной карте. Как только Польша-Литва была удалена из расчета, Пруссия и Россия обрели общую границу, и страх перед Россией подпитывал многие прусские настроения. К тому же, благодаря многократным кровавым кампаниям, русские научились ненавидеть именно прусский элемент в Германии. Эти тенденции необходимо признать и исправить. Западные течения в германской истории нельзя забывать. Но русско-прусские отношения должны быть представлены сообразно их выдающейся роли в длинном последнем акте истории, который в итоге привел к уничтожению Пруссии.

Таков контекст, в котором необходимо изучить одну из самых грозных исторических книг. Немногие авторы могли когда-либо удостоиться такого небывалого шквала похвал, как автор книги «Iron Kingdom: The Rise and Downfall of Prussia»[150]. Согласно почти всеобщему признанию, преподаватель Кембриджа австралийского происхождения Кристофер Кларк написал текст, интеллектуальное содержание которого столь же убедительно, сколь ясен его стиль. Рецензии изобилуют лестными прилагательными: «захватывающий», «просветительский», «увлекательный», «авторитетный», «проницательный» и «рассудительный». Кларк отвергает избитые обвинения в адрес государства Гогенцоллернов, предлагая вместо них портрет прогрессивного, космополитичного и просвещенного государства. Его tour de force[151] тем более приветствуется, что он ломает рамки предрассудков, в которые так часто загоняли германскую историю.

Тем не менее по крайней мере одно предложение в тексте Кларка должно быть подвергнуто сомнению. Это важно, поскольку оно первое: «В начале был только Бранденбург, сердце будущего государства Пруссии». Возникает вопрос: непонятно, почему игнорируется восточная часть уравнения. Начало могло бы выглядеть так: «Когда-то давно было место под названием Бранденбург, и другое – под названием Пруссия». Это могло бы лучше подготовить читателя к длинному изложению, которое следует далее и показывает, как Бранденбург и Пруссия сошлись вместе. На самом деле «Железное королевство» не начинается с началом ни Пруссии, ни Бранденбурга, ни даже королевства. Оно подхватывает нить в 1600 году, более чем на полпути прусской истории и более чем за столетие до возникновения королевства. И нельзя не заметить последнее предложение книги: «В конце концов остался только Бранденбург». Это элегантный прием, позволяющий замкнуть круг аргументации, но он также раскрывает секрет автора. Он принял точку зрения современного либерального берлинца и не рассказывает историю «всех Пруссий». Несмотря на очень оригинальную интерпретацию, фокус, как и у Борусской школы, прочно сосредоточен на творении Гогенцоллернов: его истоках, его расцвете и его печальном конце. Как только это будет понято, все дальнейшие придирки можно забыть. Оставшиеся

В XIX веке гогенцоллернская Пруссия мало напоминала королевство Фридриха I и еще меньше – Пруссию герцога Альбрехта. Ее владения простирались от Ахена до Тильзита, от датской границы до Швейцарии. У нее были обширные земли в центральной части Германии, два промышленных центра – Рур и Силезия, государственный центр в Бранденбурге и исторический центр в провинции, которая стала Восточной Пруссией. Она являлась ведущей промышленной державой Европы, а ее огромный военно-промышленный комплекс объясняет причину ее ведущей роли в Германской империи.

Россия, тем временем приобретя значительную часть Речи Посполитой и большую часть черноморских земель Османской империи, стала ближайшим соседом Пруссии. Это было самое большое государство в мире, по численности населения превышавшее все германские государства, вместе взятые, обладавшее несметными природными богатствами и гигантскими амбициями. После того как в 1871 году Франция подверглась унижению, стало очевидно, что империя царей является единственной континентальной державой, которая могла бы однажды бросить вызов Германии, контролируемой Пруссией.

Когда эти обстоятельства стали очевидны, Пруссия приняла политику намеренной нонконфронтации. Берлин десятилетиями избегал любых намеков на свое желание расширить восточную границу Пруссии. Во время Крымской войны он оставался в стороне от борьбы Великобритании и Франции с Россией. Каждая из коротких войн Бисмарка – в 1864, 1866 и 1870–1871 годах – велась исключительно в Западной или Центральной Европе. В своем завещании первый современный германский император Вильгельм I (пр. 1861–1888 гг.) дал своему сыну важный совет: «Никогда не провоцировать этих русских варваров». Его сдержанность отсрочила, но не устранила конфликт, который многие считали неизбежным.

Расширение Пруссии на запад не могло не разбавить многонациональный характер прусского общества. В 1800 году, когда Пруссия удерживала Варшаву, славянский элемент в ее населении достиг пика примерно в 40 %. После этого он постепенно пошел на спад, а восприимчивость к немецкому национализму соответственно росла. «Старая Пруссия» была стойко монархической, подчеркивая долг перед государством, а не нацией. Лояльность была ее единственным мерилом для оценки немцев, поляков и датчан. Гогенцоллерны до самого последнего момента косо смотрели на объединение Германии. Когда в 1871 году была провозглашена Германская империя, поляки еще составляли 10 % населения и имели огромную когорту в Берлине. Их онемеченные потомки украшали провинции и футбольные команды польскими фамилиями. Аналогично, по мере роста мощи Берлина, значение изначальной исторической, «настоящей Пруссии» соответственно уменьшалось. Кёнигсберг оставался важным провинциальным городом и городом коронации. Власти не жалели средств, чтобы оснастить его впечатляющими современными укреплениями. Но по сравнению с Берлином это было захолустье:

«КЁНИГСБЕРГ (польский Królewiec), город в Германии, столица провинции Восточная Пруссия и крепость первого ранга… Население (1905 г.) составляет 219 862… Он состоит из трех частей: Альтштадт (старый город) на западе, Лёбенихт на востоке и остров Кнайпхоф вместе с многочисленными пригородами…

Среди наиболее интересных зданий – Шлосс, длинный прямоугольник, заложенный в 1255 году… и собор, строительство которого началось в 1333 году, к которому примыкает гробница Канта. Шлосс изначально был резиденцией великих магистров Тевтонского ордена, а позднее – герцогов Пруссии. Позади находится плацдарм со статуями Альберта I и [многих других]… На востоке находится Schlossteich, длинное узкое декоративное озеро… Северо-западная сторона плаца занята новыми университетскими зданиями, завершенными в 1865 году, – лучшими архитектурными сооружениями города. Университет (Collegium Albertinum) был основан в 1544 году Альбертом, герцогом Пруссии, как „чисто лютеранское“ место обучения. Он знаменит в основном своими математическими и философскими исследованиями и своей обсерваторией…

Кёнигсберг – военно-морская и военная крепость первого порядка. Укрепления были завершены только в 1905 году… Сооружения состоят из внутренней стены… и двенадцати отдельных фортов… на [обоих] берегах Прегеля. Между ними находятся два больших форта – Фридрихсбург на острове и казарма Кронпринц на востоке города… Защищенное положение его гавани сделало Кёнигсберг одним из важнейших торговых городов [Германии]. Новый канал недавно был [открыт] в Пиллау, в 29 милях на внешней стороне Фрише-Хафф…

Альтштадт вырос вокруг замка, построенного… по совету Оттакера II, короля Богемии… Первоначально он располагался недалеко от рыбацкой деревни Штайндамм, но после разрушения пруссами в 1263 году был восстановлен на своем нынешнем месте… В 1340 году [город] вошел в Ганзейский союз…

Кёнигсберг сильно пострадал во время освободительной войны… Открытие железнодорожной сети [позже] дало новый импульс его торговле, сделав его основным рынком сбыта для русского зерна, семян, льна и пеньки. В настоящее время он имеет регулярное сообщение с Мемелем, Штеттином, Килем, Амстердамом и Халлом».

Несмотря на сделанный вначале намек, мало кто из читающих эту запись мог бы предположить, какая часть истории города тихо опущена. 18 октября 1861 года – день, когда по меньшей мере часть былой славы Кёнигсберга вернулась. Король Вильгельм I прибыл со своим новым канцлером Отто фон Бисмарком, чтобы положить начало тому, что стало самым славным десятилетием Пруссии. Художник Адольф Менцель присутствовал на коронации, чтобы сделать зарисовки, и четыре года спустя, завершив 152 портрета участников, создал огромное документальное полотно, ошеломляющее своей детальной реалистичностью. К сожалению, тщеславное желание Менцеля показать короля и будущего императора, размахивающего своим церемониальным мечом в жесте, достойном Великого магистра фон Зальца, было сочтено неуместным. Картину отправили в спальню дворца Сан-Суси в Потсдаме.

Стандартный текст, отражающий прусские военные взгляды XIX века, был составлен генералом Фридрихом фон Бернгарди (1849–1930), балтийским немцем, кавалеристом, военным писателем и учеником Трейчке. Родившись в Санкт-Петербурге, он, вероятно, впитал что-то из страны своего рождения, хотя его главной претензией на славу стало то, что он был первым немецким солдатом, который проехал через Триумфальную арку в Париже во главе парада победы в 1871 году. Его «Германия и следующая война» (1912 г.) обильно цитировалась апологетами союзников, стремящимися оправдать свою антигерманскую враждебность. Из «Политики» Трейчке (1897 г.) он позаимствовал следующее: «Самая суть государства – это власть, и тот, кто недостаточно мужествен, чтобы взглянуть этой истине в лицо, не должен вмешиваться в политику». И: «Бог всегда позаботится о том, чтобы война как сильнодействующее лекарство для человеческой расы неизменно повторялась». Среди собственных афоризмов Бернгарди есть следующие: «Война – это биологическая необходимость», «Поддержание мира никогда не может быть главной целью политики», «Война – величайший фактор в развитии культуры и власти», «Государство – это само по себе закон. Слабые нации не имеют такого же права на жизнь, как сильные и энергичные нации» и «Любое действие в пользу коллективного человечества вне границ государства и национальности невозможно».

Недоброжелатели Бернгарди не всегда замечали, что его разглагольствования были оформлены как

Тем не менее было бы неразумно слишком отдалять Германию под руководством Пруссии от сути дебатов, которые привели к войне. Объединение Германии было достигнуто в 1871 году, благодаря сокрушительной военной победе Пруссии над Францией, и следующие четыре десятилетия были омрачены практически всеобщим убеждением, что военная готовность является ключом к достижению успешных международных отношений. Никто не был так убежден в этом, как последний германский император и последний король Пруссии кайзер Вильгельм II (пр. 1888–1918 гг.), и ни одна страна не была лучше подготовлена, чем родина Альфреда Круппа, хозяина крупнейшей в мире промышленной фирмы. Когда Вильгельм установил свой «новый курс» и на втором году своего правления уволил Бисмарка, Франция с Россией уже занимались созданием военного противовеса, и вскоре Британская империя начала опасаться за свое морское превосходство. Справедливо или нет, но именно Вильгельма повсеместно считали воплощением прусских ценностей:

«Он верил в силу и „выживание сильнейших“ как во внутренней, так и во внешней политике. [Он] не испытывал недостатка в интеллекте, но ему не хватало стабильности, и он маскировал свою глубокую неуверенность развязностью и жесткими речами… Он был озабочен не столько достижением конкретных целей, как это было в случае с Бисмарком, сколько утверждением своей воли. Эта черта характера правителя важнейшей континентальной державы была одной из главных причин преобладающего беспокойства в Европе на рубеже веков».

Согласно неатрибутивной, но проницательной оценке, кайзер «если и не был отцом Великой войны, то был ее крестным отцом».

К 1914 году две сильнейшие военные державы Европы, Россия и возглавляемая Пруссией Германия, оказались на грани испытания сил, перед которым ни одна из них не дрогнула. Действительно, и Берлин, и Санкт-Петербург были убеждены, что грядущее столкновение лучше провести раньше, чем позже. Россия состояла в союзе с Францией и Великобританией, Германия – Австрией и Италией. Она стояла во главе так называемых Центральных держав. Великая война взорвалась почти через сто лет после того, как битва при Ватерлоо обозначила конец последнего общеконтинентального пожара. Каждая из сторон обвиняла в конфликте своих противников. Западные аналитики, осуждавшие «войну кайзера», указывали на немецкий «план Шлиффена», тактика которого определяла, что Германия должна нанести удар первой, прежде чем получит двойной удар. Несмотря на то что его первоначальный план был изменен, покойного генерала Шлиффена заклеймили как коварного прусского поджигателя войны. Опасения Германии по поводу ее окружения практически не принимались во внимание.

Не менее двусмысленные действия России вызвали на Западе меньшую критику. Однако в цепной реакции, которая привела от убийства в Сараево к началу войны, безоговорочная поддержка Россией Сербии соответствовала немецкому «пустому чеку» Австрии, и именно провокационная мобилизация России в итоге подтолкнула Германию к краю[152]. Скорость двунаправленной атаки русской армии на Восточном фронте показала, что царское военное командование, как и его немецкий коллега, планировало упреждающий удар. Кайзер Вильгельм II и его окружение, несомненно, были параноиками, но их готовность прибегнуть к войне не превышала такую у русских.

Западные комментаторы в целом не хотели слышать, как их русские союзники надеялись навредить Германии.

Любой нарратив, подчеркивающий масштаб российского участия в Первой мировой войне, автоматически вызывает протесты по поводу пренебрежения масштабом участия Франции. Конечно, можно услышать, что русско-германское соперничество на Востоке должно обсуждаться в сочетании с многовековой франко-германской сагой на Западе. Это правда. Однако противопоставление французского и русского факторов не совсем обосновано. В отличие от 1871 года, французы наладили тесное военное партнерство с Россией, гарантируя, что в 1914 году Германия столкнется с согласованным вызовом на двух фронтах. Как видно из Берлина, враждебная двуглавая франко-русская гидра была монстром, с которым никому другому не приходилось сталкиваться. Более того, русская голова гидры была оценена как более опасная, чем французская. Шлиффен и его коллеги считали, что с Францией нужно разобраться в первую очередь, потому что Россию, имеющую гораздо большую территорию и гораздо больше войск, нейтрализовать будет не так легко.

Более того, Берлин по-прежнему смотрел на военный ландшафт через прусские очки. У кайзера и его подчиненных, состоящих из Junkers, были веские причины беспокоиться о близости русской линии фронта. Ближайшая точка, где стояли русские войска, находилась в 60 милях от Кёнигсберга, а пограничная провинции Гренцмарк-Позен – менее чем в 200 милях от Берлина. Французская граница была гораздо дальше. Если бы кампании пошли плохо, французы могли бы вернуть Эльзас и Лотарингию или вторгнуться в Рейнскую область. Русские захватили бы столицу империи.

По всем этим причинам исход Первой мировой войны стал глубоко озадачивающим. К концу 1918 года немецкая армия одержала полную победу на Восточном фронте, устранила своего самого опасного врага и продиктовала условия мира. Ее стойкое поведение на Западном фронте, где ей противостояли мощные союзники, не ослабевало более четырех лет и было доведено до конца, который никак нельзя назвать разгромом. Тем не менее Германская империя рухнула. В Берлине вспыхнула революция, кайзер был вынужден отречься от престола, Гогенцоллерны были изгнаны. Непобедимое Железное королевство, выковавшее имперское существо Германии, было разрушено, и победоносные союзники – представители западной цивилизации, с которой отождествляли себя большинство немцев, решили мстительно наказать Германию за все кровавые ужасы войны. В результате наступившее смятение открыло дорогу множеству доселе невиданных политических пройдох и фанатиков.

Стратегическое мышление с сильным националистическим и расовым подтекстом было очень модным в те дни не только в Германии. Еще до войны радикальные публицисты и ученые профессора из разных стран подняли так называемый «еврейский вопрос» и «тысячелетнюю борьбу между тевтонами и славянами». Успех большевистских революционеров, не делавших секрета из своих международных устремлений, значительно усилил существующую напряженность. Поскольку перемирие заставило замолчать пушки на Западном фронте, перспективы прочного мира на Востоке быстро отступали. Большевики намеревались экспортировать революцию в сердце «капиталистической Европы». Если бы они решили воплотить свои обещания в жизнь, восточные провинции Германии оказались бы на первой линии атаки. Западные европейцы вздохнули с облегчением, но народы Восточной Европы готовились к дальнейшему конфликту. Как показала последующая история, отсрочка продлилась всего тридцать лет.

Упразднение королевства Пруссия в ноябре 1918 года часто ошибочно принимают за конец

Так или иначе, но во многих частях Европы результатом Первой мировой войны стало не более чем непрочное перемирие. Версальское урегулирование, обойдя большевиков, не решило проблем Востока. Возрожденная Польская Республика в 1920 году была вынуждена защищать свою независимость без посторонней помощи, прервав революционный марш Ленина на Берлин[153]. И Веймарская республика, и Советская Россия воспринимались западными державами как изгои. Миллионы европейцев оставались либо напуганными, либо возмущенными, и возможность нового пожара присутствовала постоянно. Несмотря на то что Центральные державы одержали всеобъемлющую победу на Восточном фронте, народ Пруссии понес самые тяжелые территориальные потери и непропорционально большую долю позора. Не случайно Гинденбургом и генералом Людендорфом был запущен миф об «ударе в спину».

После упразднения прусско-германской монархии свободное государство Пруссия, хотя и существенно сократившееся за счет уступок Польше, осталось самым большим на территории Германии. В его правительстве доминировали социал-демократы. Член СДПГ Отто Браун с 1920 по 1932 год занимал пост премьер-министра Пруссии.

Краткая эра демократии в Пруссии была свернута насильственными действиями центрального правительства Германии. В 1932 году канцлер Германии фон Папен отстранил администрацию Брауна в ходе так называемого Preussenschlag, «прусского переворота», сославшись на «избирательную турбулентность». Его сомнительное решение облегчило введение нацистами однопартийного правления, которые всего год спустя назначили Германа Геринга прусским премьер-министром. Геринг злорадствовал по поводу «брака старой Пруссии с молодой Германией».

Традиционное прусское общество, по-прежнему возглавляемое землевладельческим юнкерским классом, не было естественным охотничьим угодьем для нацистов. Города Пруссии, включая Берлин, решительно склонялись влево. Очень немногие нацистские лидеры родились в Восточной Пруссии. Тем не менее некоторые нацистские идеи находили там активный отклик. Например, протесты против «диктата Версаля» имели больше смысла в Данциге или Кёнигсберге, чем в Гамбурге или Мюнхене. Заявления о германской высшей расе также могли понравиться людям, которые долгое время культивировали дух отважных пионеров, а концепция Lebensraum[154] ассоциировалась исключительно с Востоком. Идея о том, что естественное «жизненное пространство» для Германии можно захватить, после недавних побед немецкой армии на этом направлении не казалась особенно нелепой.

Тенденции голосования в Веймарской Пруссии нельзя уложить в простую схему. В то время как в провинциальном ландтаге было социалистическое большинство, сам город Кёнигсберг управлялся правым националистом Карлом Герделером (1884–1945), занимавшим пост бургомистра с 1920 по 1930 год. На двух выборах 1932 года нацисты добились значительных успехов, но не смогли одержать полную победу. В последнем демократическом состязании в Кёнигсберге нацисты получили 62 888 из 173 154 голосов (36,3 %). Голоса левых в количестве 75 564 разделились почти поровну между социалистами и коммунистами.

Межвоенная Пруссия не имела общей границы с Советским Союзом, но недовольство Пруссии во многом разделяли и большевики. Обе стороны ненавидели Версальское соглашение и презирали новые, поддерживаемые Западом национальные государства. Большевики были свободны от расизма в нацистском стиле, но предполагали, что идеологический конфликт рано или поздно приведет к военному. Они знали, что их попытка в 1920 году экспортировать коммунистическую революцию с треском провалилась. Поэтому, когда Сталин запустил свои пятилетние планы, он, как известно, предсказал, что, если головокружительная программа не будет выполнена в течение десяти лет, «мы будем уничтожены». Он предвидел войну.

Таким образом, Великий рейх и Советский Союз были крупнейшими воюющими державами. И их титаническая борьба на Восточном фронте составила, возможно, три четверти боевых действий и потерь. Будущее Восточной Пруссии висело на волоске на протяжении всего времени. Каждый этап войны должен определяться меняющимися отношениями между Германией и Советским Союзом. После начала операции «Барбаросса» 22 июня 1941 года, когда Гитлер напал на СССР, Восточная Пруссия осталась далеко позади района боевых действий. Через пару лет, когда ситуация изменилась, ее перспективы быстро стали нестабильными.

Исход войны был решен неожиданным выживанием Красной армии и серией колоссальных, невообразимо дорогих побед, которые начались со Сталинграда и Курска. С середины 1943 года и далее победоносные силы Сталина прорывались на запад, пока не одержали победу в сокрушительной битве за Берлин в апреле 1945 года, даже не прибегнув к помощи Запада. Окончательный план Европы в День Победы, возможно, предполагал четверть континента нейтральной, четверть под контролем Запада и половину под контролем Советов. Хотя Третий рейх был полностью уничтожен, главным победителем были не «Свобода, Справедливость и Демократия». Это был второй тоталитарный режим, который управлял крупнейшей в мире сетью концентрационных лагерей и который одержал победу, требуя беспрецедентных человеческих жертв. Этот второй злой монстр будет держать свободный мир в течение следующих сорока пяти лет. Пруссия тевтонских рыцарей, герцога Альбрехта и Иммануила Канта полностью находилась в его власти.

Приговор, нависший над Пруссией, не мог быть приведен в исполнение одним ударом. Первая фаза началась в конце лета 1944 года. Когда советские войска приблизились, решающий шаг казался неизбежным. Но Сталин отдал приоритет завоеванию Балкан, и его северные армии остановились на Немане и средней Висле.

Главный военный командный пункт Адольфа Гитлера с июня 1941 по ноябрь 1944 года находился в Wolfsschanze, «Волчьем логове», около Растенбурга в Восточной Пруссии. 20 июля 1944 года там состоялось неудачное покушение на него, однако в течение еще четырех месяцев штаб-квартира оставалась на том же месте. В это время центральная группировка советских сил располагалась на подступах к Варшаве, три советских «фронта» в Литве окружали северную границу Восточной Пруссии, в то время как наступательные колонны Красной армии продвигались через Болгарию, Румынию и Венгрию. Западные союзники все еще ползли по Италии и неуклонно продвигались через Францию. Их единственный вклад в покорение Восточной Пруссии состоял в двух налетах Королевских ВВС на Кёнигсберг.

В записях бомбардировочного командования операция в Кёнигсберге оправдана тем, что ее целью был «важный порт снабжения Восточного фронта», и описана как «одна из самых успешных за всю войну». «Успешный» – читай «разрушительный». Потребовалось два последовательных налета, прежде чем желаемый эффект был достигнут. В ночь с 26 на 27 августа вылетели 74 самолета Avro Lancaster из 5-й группы: 4 были потеряны, но нанесенный ущерб был небольшим. Поэтому в ночь с 29 на 30 августа было отправлено 189 самолетов, которые сбросили 480 тонн зажигательных бомб. 15 из них были сбиты. Пожары длились три дня. Пригороды Альтштадт, Лёбенихт и Кнайпхоф, где не было

Огненная буря августа 1944 года занимает видное место в объяснениях исчезновения знаменитого прусского сокровища Bernsteinzimmer, Янтарной комнаты, подаренной Петру Великому во время Северной войны. 55 янтарных панелей, украшенных сусальным золотом и хрустальными зеркалами, общим весом шесть тонн, украшали императорский дворец в Царском Селе под Санкт-Петербургом с 1716 по 1941 год. Во время блокады Ленинграда они были «отвоеваны» немецкими войсками, заново собраны в Кёнигсберге и выставлены на всеобщее обозрение в Королевском замке. С 1944 года их местонахождение неизвестно.

К январю 1945 года советское завоевание Восточной Пруссии ожидалось уже много месяцев, и Красная армия быстро захватила всю провинцию, за исключением Кёнигсберга. Цель операции, начавшейся 13 января, состояла в том, чтобы захватить большую группу немецких армий «Центр» и не дать ей возможности помочь другим немецким оборонительным линиям. Главное наступление маршала Жукова, которое началось из окрестностей Варшавы, было направлено прямо на Берлин, и маршалу Рокоссовскому поручили обеспечить, чтобы никакие немецкие части из Восточной Пруссии не смогли вмешаться. Эта цель была достигнута, хотя прогресс был медленным, и немцам удалось снова открыть дорогу из Кёнигсберга в Пиллау, по которой шло снабжение.

Однако самым очевидным и непосредственным следствием стала паника среди гражданского населения Восточной Пруссии, спровоцировавшая ужасное Flucht aus dem Osten – «бегство с Востока». Зима была необычайно суровой. Глубокий снег покрыл землю. Все реки и каналы замерзли, а Frisches Haff – «пресноводная лагуна» – превратилась в огромную плиту твердого льда. Гаулейтер провинции Эрих Кох сопротивлялся упорядоченной эвакуации населения, пока не стало слишком поздно, обрекая непокорных мирных жителей на гибель. Поэтому, когда он наконец смягчился, 20 января началось паническое бегство. У немцев, живших к северу от Кёнигсберга, не было никаких шансов на спасение. У тех, кто жил южнее, оставалось десять дней до того, как дороги на Эльбинг и Данциг будут перерезаны. Десятки тысяч людей отправились в путь на повозках, велосипедах, верхом или пешком, надеясь достичь безопасных мест.

Начнем с того, что кёнигсбергцы оказались в ловушке лишь наполовину. После того как железная дорога в Алленштайн была перерезана, лучшим выходом было пересечь лед до Пиллау. В течение нескольких недель тысячи людей каждый день пытались пройти по льду. Многие падали от холода и истощения. Многие были обстреляны советскими истребителями или проваливались в проруби. Но другие с трудом таки добрались до Пиллау, чтобы дождаться помощи.

К счастью для них, Kriegsmarine подготовило планы крупномасштабной спасательной операции. 21 января адмирал Дёниц отдал приказ о начале операции «Ганнибал». Тысяча торговых и военных судов стали осуществлять бесперебойное сообщение между Пиллау, Данцигом и Штеттином, проходя под обстрелом советских бомбардировщиков и подводных лодок. Они несли ужасные потери, включая затопление «Вильгельма Густлоффа», величайшую морскую катастрофу в мировой истории, когда, возможно, погибло 10 000 человек. Но и спасли очень много жизней.

Последняя битва за Кёнигсберг – то, что русские называют «штурм Кёнигсберга», – была организована в первую неделю апреля под командованием генерала Черняховского. Атакующие столкнулись с четырьмя концентрическими оборонительными линиями, двадцатью модернизированными фортами и пятью полными дивизиями 3-й танковой армии. Призывы к сдаче были проигнорированы. Черняховский двинулся на штурм, развернув четыре армии, массированную артиллерию с плотностью 250 орудий на полмили и морскую авиацию. Артобстрел разнес в порошок самые внешние линии обороны. Первый день наземного наступления привел наступающих ко второй линии на юге. И второй день был отмечен ожесточенным сопротивлением и повторным отказом Гитлера капитулировать. На третий день, в хорошую погоду советские ВВС нанесли удар по центру города. Четвертый день начался с безнадежно раздробленной обороны и завершился-таки капитуляцией. По оценкам, 80 % бывшей столицы Пруссии лежали в руинах. «Логово грабительского германского империализма, – объявила „Правда“ в Москве, – ликвидировано».

Формальное прекращение существования Пруссии было отложено на некоторое время. Здесь историки должны различать провинцию Восточная Пруссия и государство Пруссия. Провинция была ликвидирована Потсдамской конференцией, государство – нет. Несмотря на утверждения союзников об обратном, Потсдамская конференция, которая длилась с 17 июля по 2 августа 1945 года, не имела никакого юридического статуса. Это было временное соглашение между лидерами победивших союзников, которые встретились, чтобы обсудить управление побежденной Германией и в ожидании предполагаемой мирной конференции вынести промежуточные решения по срочным вопросам. Совет министров иностранных дел подготовил повестку дня мирной конференции, но конференция так и не состоялась, поэтому решения, принятые в Потсдаме, в отличие от тех, которые были воплощены в Версальском договоре, не получили статуса международного договора. В отношении Кёнигсберга и Восточной Пруссии они были крайне неопределенными и предварительными:

«Конференция рассмотрела предложение советского правительства о том, что до окончательного определения… мирного урегулирования участок западной границы [СССР], примыкающий к Балтийскому морю, должен проходить на восток от точки на восточном берегу Данцигской бухты, севернее Браунсберга-Гольдапа, до точки стыка границ Литвы, Польской Республики и Восточной Пруссии. Конференция в принципе согласилась признать, что вопрос об… окончательной передаче Советскому Союзу города Кёнигсберга и прилегающей к нему территории, как описано выше, подлежит дальнейшему экспертному рассмотрению… Президент Соединенных Штатов и премьер-министр Великобритании заявили, что они поддержат предложение Конференции относительно предстоящего мирного урегулирования».

В Потсдамском соглашении ничего не было сказано о разделе Восточной Пруссии. Хотя новая советская граница должна была пройти «севернее Браунсберга-Гольдапа», переговорщики союзников не указали, что территория к югу от этой линии должна быть передана Польше. Этот не столь тривиальный вопрос был оставлен на усмотрение частного соглашения между Советским Союзом и его польскими коммунистическими клиентами и отдельного польско-советского договора, подписанного 16 августа 1945 года. Только тогда появилась карта, которая сохранялась до конца века.

На время Союзный контрольный совет, который управлял оккупированной Германией, отложил прусский вопрос в сторону. Совет четырех держав – Соединенных Штатов, Советского Союза, Великобритании и Франции, управлявший четырьмя зонами оккупации плюс Берлин, был перегружен такими насущными вопросами, как социальное обеспечение в чрезвычайных условиях, реконструкция, экономическое восстановление и денацификация. О Пруссии вспомнили, только когда начали готовить новую, всеобъемлющую систему административных единиц Германии.

Пруссия представляла собой непредвиденную проблему. Свободное государство Пруссия было незаконно свергнуто в 1932–1933 годах и теперь могло считаться жертвой нацистской агрессии. Его давний премьер-министр Отто Браун вернулся из швейцарской ссылки. Как и его протеже Вилли Брандт, он был признанным антифашистом и вернулся в Берлин, активно лоббируя восстановление государства, от руля которого он был внезапно отстранен двенадцать лет назад. Факт, конечно, заключался в том, что бывшие провинции Пруссии уже были разделены и у будущего государства не осталось территории.

Таким оразом, закон № 46 вбил последний гвоздь в пустой гроб Пруссии. Тело Пруссии, живая субстанция, сообщество людей, которые оставались нетронутыми до января 1945 года, уже были рассеяны. К 1947 году практически ничего не осталось. Пруссию постигла участь Карфагена: «Ubi solitudinem faciunt, pacem appellant» – «Они создают пустыню и называют ее миром».

III

После падения железного занавеса в Берлине было создано памятное место par excellence всего прусского. Спустя сорок пять лет воссоединенный Берлин вернулся на свое место во главе объединенной Германии и процветает не в последнюю очередь как культурный центр. Несмотря на прошедшее время, берлинцы не могут не помнить, что возвращают себе исторически загрязненное пространство, которое не так давно было столицей и Третьего рейха и Германской Демократической Республики. Поэтому все, что отвлекает внимание от «плохих старых дней», приветствуется, и намеренно культивируемые воспоминания о Пруссии являются эффективным противоядием от неприятных запахов Hitlerzeit, Mauer и Volksrepublik. Повсюду слышны вздохи облегчения, благодарящие звезды за то, что многие аспекты прусской истории города можно праздновать с гордостью и энтузиазмом. Тем не менее наблюдатели ломают голову, пытаясь точнее определить причины:

«Это больше, чем „тоска по Пруссии“, больше, чем мимолетная ностальгическая прихоть, которая не дает призраку Пруссии обрести покой… это больше, чем просто эскапистская тенденция или желание сбежать в прошлое. Это новое осознание Пруссии, скорее всего, выражает растущую неудовлетворенность поверхностностью настоящего, желание видеть его более глубоко укорененным в исторической почве. Далекое от „бегства от федерально-республиканской реальности“, оно предполагает попытку сохранить реальность во всей ее полноте, какими бы сомнительными ни были ее составные элементы».

Таким образом, в начале XXI века ностальгия по прошлому смешивается с оптимизмом на будущее. Берлинцы и туристы восхищаются восстановленным Рейхстагом, который сохраняет свое посвящение «dem deutschen Volke» – «немецкой нации». Его тяжелый каменный купол был заменен новым стеклянным легким и воздушным, спроектированным британским архитектором Норманом Фостером. Они смотрят на восстановленные Бранденбургские ворота, мимо которых некогда проходила Берлинская стена, или на повторно позолоченную Siegessäule – колонну Победы, которая увековечивает Франко-прусскую войну. Бездумный триумфализм прежних времен ушел, но ушло также и нежелание вспоминать дни невоенной славы Пруссии. Королевские дворцы в Потсдаме и Шарлоттенбурге являются популярными туристическими объектими. Слово Preussentum – «прусский дух» – приобрело дружелюбную коннотацию.

Нигде этот ветер исторических перемен не ощущается так остро, как на Музейном острове посреди реки Шпрее. В 1830 году здесь был основан Старый музей, в 1859-м к нему присоединились Новый музей, в 1876-м – Старая национальная галерея, в 1904-м – музей Боде и в 1930-м – Пергамский музей. Энтузиасты называют его «самой прекрасной жемчужиной Пруссии»:

«Музейный остров – это продукт, несомненно, самого счастливого и престижного прусского [десятилетия], около 1820–1830 годов… Философ Гегель считал этот прусский расцвет свидетельством того, что „мировой дух“ с особым рвением процветает в определенное время и в определенном месте… Когда вы впервые ступаете на этот остров, то не можете поверить своим глазам: прямо в центре города вы окружены с двух сторон водой и пятью образцами монументальной архитектуры. Сидя летним вечером на траве перед Старым музеем, на котором неоновыми буквами высвечиваются слова: „ВСЕ ИСКУССТВО ЕСТЬ И БЫЛО СОВРЕМЕННЫМ“, вы видите, как старое примиряется с новым. Вы слышите позади себя колокола Берлинского собора, смотрите на сияющий красный закат… и на несколько мгновений переноситесь обратно в прусскую Аркадию. Тот факт, что лужайки и клумбы… по-прежнему носят прекрасное название Lustgarten (буквально Сад удовольствий), многое говорит о часто недооцениваемых чувственных наслаждениях якобы закостенелого пруссачества».

Некоторые словарные определения «пруссачества» все еще придерживаются устаревших взглядов. Например, Merriam-Webster определяет его как «деспотичный милитаризм и жесткая дисциплина прусского правящего класса». Его, очевидно, надо модифицировать.

Другие выставки в Берлине демонстрируют столь же сильный прусский акцент. Немецкий исторический музей (DHM) не имеет отдельного прусского раздела, но государство Гогенцоллернов занимает там второе место после Священной Римской империи. Прусская выставка 1981 года в Западном Берлине «Preussen Versuch einer Bilanz» – «Пруссия: попытка баланса» привлекла огромное внимание, и не в последнюю очередь потому, что Восточная Германия в то время принимала оттенки прусской синевы. В 2001 году Берлин и Бранденбург объединили усилия, чтобы отпраздновать 300-летие основания Прусского королевства, и было организовано более ста выставок. Например, выставка «Женщины Пруссии» рассматривала забытую половину прусской истории. Были и другие: «Взгляд на искусство в Пруссии», «Пруссия: европейская история и прусская наука и техника». Более поздняя выставка «Сила и дружба», организованная министерством иностранных дел Германии, об отношениях между Пруссией и Россией в 1800–1917 годах, демонстрировала, чего можно достичь с помощью осторожной дипломатической избирательности.

Избирательность, будь то место, дата или тема, является ключом к пониманию всех обращений к истории, и не следует притворяться, что она не сопряжена с риском. С точки зрения историка пруссомания Берлина безвредна, но только до тех пор, пока не принимает монополистических масштабов. На ум приходят две опасности. Одна заключается в том, что многонациональная история Пруссии будет рассматриваться исключительно с германской точки зрения. Другая – что образ Бранденбурга настолько сливается с Пруссией, что они считаются неразделимыми. Это было бы несправедливо. В конце концов, истоки Пруссии находятся далеко за пределами Берлина, так же как и истоки самого Берлина находятся за пределами Гогенцоллернов и прусских параметров. Когда Гогенцоллерны в начале XV века переехали в Бранденбург, Пруссия уже была хорошо устоявшимся государством. Когда в 1701 году слово «Пруссия» впервые было прикреплено к Бранденбургу, Гогенцоллерны были суверенными правителями всего сорок четыре года. До этого непрусская и изначально негерманская сюжетная линия Бранденбурга рассказывает о ранних маркграфах, курфюршестве, Нордмарке, Альберте Медведе и славянской земле Бреннибор.

Короче говоря, те, кого вдохновляет размышление о прошлом в заманчивой среде берлинского Lustgarten, не должны позволять своим мыслям ограничиваться непосредственным окружением. Им, безусловно, следует прочитать и узнать о Железном королевстве Гогенцоллернов, но им также следует прочитать что-нибудь о других прусских мирах, которые исчезли еще окончательней.

Берлинцам, в частности, следует постоянно помнить, что Железное королевство было лишь одной из нескольких Пруссий. Они могут посетить выставочный «Центр по бегству и изгнанию» – детище Лиги немецких изгнанников (BdV) и ее доблестного председателя Эрики Штайнбах. Они будут знать, что за долгие века до коронации Фридриха Вильгельма в Кёнигсберге землей,

Все народы, которые когда-либо жили, оставили свои следы на песке. Следы исчезают с каждым приливом, эхо слабеет, образы дробятся, человеческий материал распыляется и перерабатывается. Но если мы знаем, где искать, всегда есть остаток, неустранимый… Последняя из Пруссий умерла, но есть люди, которые помнят ее, которые родились пруссаками и которые, по крайней мере частично, сохранили свою прусскую идентичность. Они разбросаны по земле. И есть даже те, кто мечтает о воскрешении Пруссии.

Глава 8

Сабаудия

Дом, который построил Гумберт

1033–1946 гг.

Рим, 2 июня. В этот день каждый год в Италии отмечается Festa della Repubblica, День Республики. Президент спускается из Квиринальского дворца, возлагает лавровый венок на Milite Ignoto – Могилу Неизвестного Солдата – и дает сигнал к началу военного парада. Итальянское информационное агентство RAI news выпускает привычный бюллетень: «Сегодня президент объявил о начале празднования Дня Республики… В сопровождении кирасиров гвардии корпуса карабинеров он возложил корону на Алтарь Отечества и дал старт параду, начавшему свое движение от Императорского форума…» Итальянские комментаторы сравнивают свою республиканскую Festa с Днем взятия Бастилии во Франции или с Днем независимости в Соединенных Штатах. Аналогичное мероприятие ежегодно проводится 4 ноября в День единства – la Giornata dell'Unità.

В Риме Могила Неизвестного Солдата находится рядом с Алтарем Отечества в центральной точке монументального комплекса площади Венеции – Vittoriano. Она датируется 1911 годом и окружена множеством патриотических символов, включая колонны Крылатой Победы, Quadrighe – колесницу, запряженную четверкой лошадей, и фонтаны двух морей. На ступенях алтаря президента страны ждут председатели сената, палаты депутатов, конституционного суда и совета министров. Возложив лавровый венок, он осматривает почетный караул, произносит краткую речь и затем покидает площадь в сопровождении министра обороны и начальника штаба обороны.

Военный парад представляет собой впечатляющее зрелище. В нем принимают участие представители всех родов войск итальянских вооруженных сил и полиции. Толпа аплодирует, слушая оркестры Esercito (армии), Marina Militare (флота), Aeronautica (военно-воздушных сил), Arma dei Carabinieri, Polizia di Stato (государственной полиции) и других формирований. Особый восторг вызывает традиционный Corsa degli Bersaglieri, «бег берсальеров» – полк стрелков (включая его музыкантов) не марширует мимо трибун, а бежит. Солдаты с большим задором движутся под звуки Canzone del Piave, песни Пьяве, популярной мелодии времен Первой мировой войны. Военные самолеты, пролетая над головой, выпускают струи зеленого, белого и красного цветов – триколора национального флага Италии, восходящего к Циспаданской республике 1797 года.

Эмблема на флаге состоит из пятиконечной красной звезды по середине зубчатого колеса труда в венце из дуба и оливы, покоящегося на золотых буквах «REPUBBLICA ITALIANA» на красной ленте. Национальный гимн «Il Canto degli Italiani» широко известен по имени своего автора как «Песня Мамалли». Сочиненный в 1847 году в Генуе, он всегда пелся республиканцами в знак неповиновения их монархическим соперникам:

Братья Италии! Италия пробудилась

И шлем Сципиона водрузила на голову.

Где же Победа? Пусть она преклонится,

Ведь Всемогущий создал ее рабыней Рима.

Припев:

Сплотимся в когорты,

Мы готовы к смерти!

Мы готовы к смерти! Италия позвала!

Ежегодный Festa della Repubblica проводится в память об одном из самых политических событий в истории Италии. 2 июня 1946 года итальянцам было предложено проголосовать на «институциональном референдуме», чтобы решить, должна ли их страна оставаться королевством или стать республикой. Результат был объявлен на следующий день. Монархия получила 10 719 284 голоса – 46 %, республика – 12 717 923 голоса – победные 54 %. Страна была разделена географически. Север поддерживал республику, а бедный и менее населенный Меццоджорно выступал за монархию. В Равенне 91,2 % проголосовали за республику, в Мессине – 85,4 % за короля.

Последнему королю Италии Умберто II (1904–1983) было 42 года, когда для него референдум был проигран. Взойдя на престол месяцем ранее в результате отречения отца, он правил всего тридцать три дня, чем и заслужил недоброе прозвище Il re di maggio – «король мая». В течение трех предыдущих лет он с определенной прозорливостью служил «королевским заместителем», отодвигая на задний план своего скомпрометированного отца и облегчая отход страны от фашизма Муссолини. В этом отношении его роль мало чем отличалась от роли его испанского родственника Хуана Карлоса в период после смерти Франко.

Однако послевоенная Италия оказалась не столь снисходительной, как постфранкистская Испания. Итальянские королевские особы сотрудничали с Муссолини более двух десятилетий, и раны диктатуры, поражения, иностранной оккупации и гражданской войны все еще гноились. Настроенные антиклерикально и антимонархически левые, подстрекаемые коммунистами, бушевали, а отец Умберто адаптировался медленно. Так долго цепляясь за свой трон, он уменьшил шансы монархии на выживание.

Последствия референдума были быстрыми и суровыми. Учредительное собрание постановило, что монархия упраздняется, ее символы объявляются незаконными, имущество королевской семьи подлежит конфискации, а король и его близкие родственники мужского пола должны отправиться в изгнание. Дом короля, дворец Квиринале, подлежал передаче исполняющему обязанности главы государства Альчиде де Гаспери. Королевский штандарт с орлом и четырьмя коронами должен быть спущен, а щит Савойского дома изъят из центральной части национального триколора. Гимн «Marcia Reale», «Королевский марш», исполнение которого уже приостановили, должен был замолчать навсегда. Все знаки и символы, связанные с итальянским государством с момента его рождения в 1861 году, должны были исчезнуть. Королевство приказано было ликвидировать, дата назначена на 18 июня.

Король колебался больше недели, до того как беспорядки в Неаполе были подавлены, пролилась кровь и нависла угроза гражданской войны. 12 июня 1946 года он официально положил конец своему краткому правлению, сняв королевские знаки отличия, передав королевские драгоценности в Банк Италии и подписав отказ от прав, полученных при рождении. На следующий день он поехал в аэропорт Чампино, откуда отправился в пожизненное изгнание. Его первым пунктом стало посещение пожилого отца, который уехал месяцем ранее после отречения и поселился в египетской Александрии под именем графа Полленцо. Королева Мари-Жозе, родившаяся в Бельгии, и их четверо детей должны были в скором времени присоединиться к нему. Когда его самолет взмыл над Тирренским морем, последний Умберто и его королевство исчезли за горизонтом. Он забрал с собой наследие первого Умберто, которому на тот момент было почти тысяча лет.

Гумбертус, или Гупертус I (ок. 980–1047), иначе Гумберт Белорукий, был первым графом Сабаудии. Поскольку он жил в то время, когда все письменные источники

Как и все уважающие себя средневековые правители, Гумбертус мог похвастаться очень длинным генеалогическим древом. Размноженное без должной верификации на многочисленных современных веб-сайтах, оно начинается в 390 году с римского сенатора Ферреолуса. Подобные произведения никогда не могли похвастаться достоверностью и точностью.

Поэтому аналогичные заявления, сделанные от имени Гумбертуса его потомками, определенно не принимались во внимание исторически мыслящим викторианским писателем-путешественником Бейлем Сент-Джоном, который посетил регион в то время, когда тот начал обретать международную известность, и который ограничился его средневековыми связями:

«На следующий день я добрался до Сен-Жан-де-Морьен. Мы, похоже, ничего не знаем о [его] ранней истории, кроме того, что им управляли епископы до того, как… к началу XI века Гумберт Белорукий… получил инвеституру от императора Конрада Салического. Христианский мир только что оправился от ужасных страхов 1000 года… и его князья [возвратились к] сражениям и убийствам друг друга… Епископы Савойи… [объявили] себя независимыми… Гумберт, который… возвысил себя личными заслугами до звания маркиза, или наместника императора… сражался с епископом, победил его, сровнял его город с землей и, таким образом, стал называться суверенным графом этого дикого района».

Бесстрашный автор этих слов прошел описываемым им «дикий район» вдоль и поперек в 1856 году, когда он стремительно превращался в одну из самых нестабильных горячих точек Европы. Сент-Джон был начитанным франкофилом, увлеченным политическими событиями в регионе, и было бы странно, если бы он оказался незнаком с историей Савойи, изданной в Анси. Ее автор, как и Сент-Джон, не верил слухам об экзотическом происхождении Гумберта и предпочел уделить больше внимания подробностям того, как этот район приобрел известность:

«В 1033 году император Конрад Салический отсутствовал в Венгрии, и Эд, граф Шампани, воспользовался его отсутствием, чтобы завладеть Цизьюранской Бургундией… Затем император вернулся… и выступил против мятежников. Тем временем один из его лейтенантов, потомок Бозо… осадил [епископский город] Сен-Жан-де-Морьен, предоставив императору разбираться с Женевой. Осада оказалась долгой, вылазки были многочисленными и кровавыми, а епископ использовал любые средства, чтобы освободиться… В конце концов взятый штурмом и разрушенный город Сен-Жан остался полностью заброшенным… Лейтенанта, о котором мы говорили, звали Гумберт, он был командующим Маркой Морьен. Конрад создал для него суверенное графство – comes in agro Savojense».

С этого момента графы Сабаудии являлись одновременно подданными Священной Римской империи и фактически сеньорами всего, что было в их досягаемости. Они преуспевали за счет обычных средневековых стратегий эксплуатации своих вассалов, борьбы с соседями, расширения своих территорий и удачных браков. Поскольку их непосредственные соседи на западе, графы Вьенны, все больше втягивались в расширяющуюся орбиту Франции, они сами сосредоточили свои усилия на контроле над альпийскими перевалами и на связях с восточной (итальянской) стороной Альп в Piemonte, «подножии гор». В результате уже в скором времени сердце Сабаудии состояло из провинций, окружавших точку сприкосновения современных границ Франции, Швейцарии и Италии, а именно – собственно Савойи (ее chef-lieu Шамбери), Женевы (Анси), Шабле (Тонон), Фосиньи (Бонневиль), Тарантеза (Мутье), Морьенны (Сен-Жан) и Валь-д'Аоста (Курмайор). В 1232 году административный центр был перенесен из Сен-Жана в Камбериако (Шамбери). Любимые резиденции графов находились недалеко от Сузы в Авильяне (Виана, Вейян), а позже в Эгебелле (Аква, Эг) в Морьенне. Однако их главными ценностями были горные тропы, ведущие через высокий хребет Западных Альп – Большой Сен-Бернар, Малый СенБернар, Мон-Сени и далее на юг Коль-де-Маддалена (Ларжантьер). Поэтому графы получили прозвище gardien des cols – «хранитель альпийских перевалов».

Список первых графов Сабаудианской династии полон колоритных персонажей. Оттон/Оддон I (пр. 1051–1060 гг.), женившись на Адалине да Суза, перевез богатства семьи в Пьемонт. Амадей III (пр. 1103–1148 гг.) умер на Родосе во время Второго крестового похода. Пьер II (пр. 1263–1268 гг.), известный как «маленький Карл Великий», был воином, значительно расширившим свои территории. Амадей VI (пр. 1343–1383 гг.), Зеленый граф, умер от чумы в конце долгой военной карьеры. Его сын, Амадей VII (пр. 1383–1391 гг.), Красный граф, умер от яда, но не раньше, чем получил контроль над Paese Nizzardo (Pays de Nice) на юге. Почти все они были похоронены рядом с озером Лак-дю-Бурже в склепе аббатства Откомб, часовни которого замолкли после прибытия французских революционных войск в 1796 году.

Некоторые существенные подробности восхождения средневековых графов мы знаем по французской хронике, составленной в начале XV века Жаном д'Орвилем, также известным под прозвищем Кабаре. Текст, который существует в тридцати экземплярах, переведенный с латыни, полон приключений, курьезов и, как и следовало ожидать, подобострастной лести. Много места уделено завоеваниям девятого графа, Пьера II, который в 1263 году повел своих рыцарей через перевал Большой Сен-Бернар, чтобы противостоять герцогу Церингену. Захватив, благодаря неожиданному нападению, замок Шильон на озере Леман, граф Пьер II взял герцога в плен и отправился дальше, чтобы завоевать всю землю Во:

«Сначала граф поехал в Мудон, где захватил нижний город. Опасаясь снарядов его орудий, защитники Большой башни и верхнего города сдались… Затем он направился в Ромон, где жители отказались сдаться. Но савойцы бросили такое огромное количество камней, что стены рухнули. Войдя, он приказал построить небольшой замок в Морате между озерами… Взятие Ивердона оказалось гораздо сложнее. Защитники были хорошо оснащены артиллерией, что привело к тяжелым потерям в его армии… Поэтому граф приказал привести из Шильона пленных и потребовал от герцога, чтобы всем баронам и рыцарям Во было разрешено принести ему присягу. Если герцог откажется, его казнят… Герцог увидел, что иного решения не существует… Водуазы присягнули графу, как сеньору… И герцог свободно вернулся в свое герцогство в Германии».

В то время земли Во входили в состав имперского королевства Бургундии, Швейцария еще не существовала. Королевство Франция, которое с подозрением наблюдало за расширением Савойи, все еще ограничивалось западным берегом Роны. Однако, из-за общего соперничества с Францией, Сабаудия вступила в особые отношения с Англией, и в 1236 году граф Пьер II отправился в Лондон со своей племянницей Элеонорой Прованской, чтобы выдать ее замуж за короля Генриха III. Известный в Англии как граф

Граф Амадей VIII (пр. 1391–1440 гг.) прославился многими деяниями. Достигнув совершеннолетия, он сформулировал устав главного рыцарского ордена своей династии – ордена Ошейника, созданного по образцу (как и бургундский орден Золотого руна) английского ордена Подвязки. Посвященный Деве Марии, орден неоднократно менял свое название, но никогда не отказывался от загадочного девиза «fert»[155]. В 1416 году граф поднялся в средневековой иерархии на ступеньку выше, получив от императора титул герцога и вместе с ним формальное признание своей независимости. Вскоре после этого он завладел Турином, самым богатым объектом в его «портфолио». Он и его наследники упорно использовали свое положение хозяев объединенного государства Пьемонт-Савойя, управляя землями, простирающимися от окрестностей Лиона до истока Роны около Андерматта и от озера Невшатель до Тирренского моря.

Тем не менее можно сказать, что величайшим достижением Амадея VIII, герцога Амадея, стало его избрание папой или, по меньшей мере, антипапой. После смерти жены и старшего сына он удалился в Шато де Рипай на берегу озера Леман, где жил как магистр ордена рыцарей-отшельников. Слава о его святости росла, и в 1439 году он обнаружил, что незаконный конклав кардиналов, назначенных Церковным советом Базеля, возвел его на престол Святого Петра. Взяв папское имя Феликс V, он так и не смог реализовать свою власть и спустя десятилетие ушел в отставку, приняв в утешение кардинальскую шапку. Тем временем его место как герцога занял его второй сын Людовик (пр. 1440–1465 гг.), который поднял статус семьи еще выше, завладев чудотворной Туринской плащаницей.

Со времен герцога-папы наследование герцогского титула передавалось непрерывно по наследственному праву в течение четырнадцати поколений. (Единственное серьезное затруднение возникло в 1496 году, когда прямая линия пресеклась. Проблему решило воцарение Филиппа де Бресса – сеньора Бюже и двоюродного дедушки покойного герцога.) В своем блеске и успешности ни один из герцогов не смог превзойти Эмануэле Филиберто (пр. 1553–1580 гг.), который в 1563 году сделал Турин своей постоянной столицей и значительно усилил итальянское влияние во всех своих владениях. Тем не менее опустошение, вызванное франко-имперскими войнами Габсбургов XVI века, было колоссальным, и в начале его правления все герцогство было оккупировано французами. Венецианский посол в Турине так сообщал об отчаянной ситуации:

«Земля не возделана, в городах нет горожан, на полях нет ни людей, ни животных, все заросло дикими лесами. Домов не видно, поскольку большинство из них сожжено, и почти от всех замков остались только стены, а жители, когда-то столь многочисленные, иные умерли от чумы или голода, иные от меча, а иные бежали в другие места, предпочитая просить хлеба за границей».

О деликатности затруднительного положения герцога можно судить по тому факту, что, будучи женатым на сестре французского короля, он служил имперским генералом. Его состояние было восстановлено благодаря победе во главе испанских войск при Сен-Кантене в августе 1557 года. Полное возвращение земель после подписания мира в Като-Камбрези (1559 г.) позволило ему обойтись без доходов от поместий герцогства и править, как абсолютный монарх. С помощью искусной дипломатии он убедил французов освободить крепость Пинероло, испанцев – покинуть Асти, а бернцев – вернуть Жекс, Шабле и Женеву в обмен на отказ от Во. Теперь основным языком управления и образования стала разновидность итальянского языка, и правящий дом все сильнее отождествлял себя со своим итальянским названием Casa Savoia.

В начале XVII века в савойских округах герцогства набирала силу франкофильская и франкоязычная оппозиция. Académie Florimontane, основанная в Анси в 1606 году, стала источником вдохновения для Académie Française, основанной в Париже двадцать девять лет спустя кардиналом Ришелье, и служила противовесом официальному итальянскому влиянию. Также возникали конфликты между католиками и протестантами. Святой Франциск Сальский (1567–1622), родившийся в замке Торанс близ Анси, завоевал себе имя святого, успокаивая религиозные страсти. Первоначально ученик иезуитов, он учился в Париже и Падуе, прежде чем вернуться в Анси и посвятить себя «благочестивой жизни». Его проповеди были завораживающими, его книги – прекрасно написанными, а его мирные методы евангелизации вдохновили многочисленные католические ордена, включая орден сестер Посещения Святой Марии, орден миссионеров Святого Франциска и орден салезианцев Дона Боско. Со временем он стал епископом Женевы, хотя и обосновался в Анси, поскольку город Женева оставался в руках кальвинистов. Он был назван покровителем глухих, поскольку изобрел для них язык жестов.

Несмотря на пример Франциска Сальского, религия продолжала быть источником серьезных конфликтов. Некатолическая христианская община Valdenses, или Водуа, задолго до протестантской Реформации пустила глубокие корни в альпийских долинах. В XVI веке вальденсы объединили свои силы с кальвинистами и, вероятно, представляли большинство христианских верующих в альпийских районах герцогства. Контрреформаторские власти исполнились решимости искоренить их. В 1535 году они были ликвидированы в управляемом Францией Провансе и долго ждали подобной участи в Швейцарии. В конце концов в 1655 году это было сделано герцогом Карлом Эммануэлем II. Армия герцога заняла позиции и погнала своих жертв в долину, а затем, в 4 часа утра 24 апреля, приступила к бойне. Это была кровавая баня, какой Европа не видела со времен резни в ночь Святого Варфоломея 80 лет назад. Протестантская Европа была возмущена. Лорд-протектор Британских островов Оливер Кромвель пригрозил вмешаться, а его латинский секретарь Джон Мильтон сочинил сонет «На недавнюю резню в Пьемонте»:

Господь, воздай савойцу за святых,

Чьи трупы на отрогах Альп застыли,

Чьи деды в дни, когда мы камни чтили,

Хранили твой завет в сердцах своих.

Вовеки не прости убийце их

Мук, что они пред смертью ощутили,

Когда их жен с младенцами схватили

И сбросили, глумясь, со скал крутых.

Их тяжкий стон возносят к небу горы,

Их прах ветра в Италию несут —

В край, где царит тройной тиран, который

Сгубил невинных. Пусть же все поймут,

Узрев твой гнев, что призовешь ты скоро

Блудницу вавилонскую на суд.

Удивительно, но всеобщая амнистия была предоставлена вальденсам только в 1848 году.

Казалось, ничто не могло серьезно помешать дальнейшему продвижению Casa Savoia. С 1630 года герцоги взяли себе дополнительный титул «принцы Кариньяно» (в честь скромной пьемонтской деревни),

Сын Madama Reale и искоренитель еретиков Водуа Карло Эммануил II (пр. 1638–1675 гг.) поставил себе еще одну цель – укрепить выход к побережью Средиземного моря. Потерпев поражение в войне с Генуей, он решил вместо этого развивать порт Nizza/Ницца, к которому построил трансальпийскую дорогу через Коль-де-Тенд. Три различные части герцогства – Савой, Новый Прованс (Ницца) и Пьемонт – двигались к экономической, а также политической интеграции. Их границы стабилизировались, и, когда в 1648 году Швейцария получила международное признание по Вестфальскому договору, Савойский дом отказался от всех мыслей о возвращении любых частей нового государства, которыми он когда-то владел. Одним из внуков Карло Эммануила был принц Евгений Савойский (1663–1736), величайший военачальник начала XVIII века.

Наконец, принц-герцог Витторио Амадео II/Виктор Амадей II (пр. 1675–1730 гг.) обеспечил себе королевский трон, прозорливо маневрируя во время Войны за испанское наследство. По Утрехтскому договору (1713 г.) он оказался в числе бенефициаров, получив в награду бывшее испанское королевство Сицилия. Его вряд ли можно было назвать самым удачным приобретением, но недавно помазанные монархи не могут позволить себе смотреть в зубы cavallo di presente[156]. Очевидная политика состояла в том, чтобы любезно принять дар, радоваться титулу короля Сицилии и ждать своего часа.

Прекрасная возможность представилась пять лет спустя. Casa Savoia была не одинока в своем недовольстве приобретениями от Утрехта, и во время территориального перераспределения, которое имело место при подготовке к Гаагскому договору (1720 г.), появилась возможность заключить сделку с австрийцами и, в частности, обменять Сицилию на Сардинию. Соглашение по-прежнему было неидеальным, но сделало территориальную агломерацию династии немного более единой, сохранив при этом важнейший королевский статус монарха. В течение следующих восьмидесяти лет наследники Витторио Амадео II как короли Сардинии могли беспрепятственно пользоваться плодами своего второго королевства в любопытной конфигурации Пьемонт – Савойя – Ницца и Сардиния.

В XVIII веке более стабильные условия вознесли Савойский дом к апогею. За исключением странной попытки Витторио Амадео II вернуть себе трон после отречения от престола и отъезда в Шамбери со своей любовницей, никаких династических кризисов не было. Не было и разрушительных войн, зато имелось много возможностей для развития и постоянного обогащения. Карло Эммануэле III (пр. 1730–1773 гг.) проявил себя как способный администратор и дипломат, ограничив свое участие в войнах за польское и австрийское наследство короткими и прибыльными кампаниями. Его сын Витторио Амадео III (пр. 1773–1796 гг.) был набожным и политически консервативным, но по характеру щедрым. Являясь крупнейшим благотворителем, он стал популярным «отцом народа». Королевство савойцев нельзя было причислить к величайшим державам Европы, но оно обладало надежной независимостью и часто рассматривалось в качестве союзника. Некий британский стратег, описывая состояние континента в 1761 году, высоко оценил его:

«Владения его величества короля Сардинии и одновременно герцога Савойского и принца Пьемонтского всегда считались ключом к Италии… и в последние времена этого принца справедливо рассматривали как прирожденного мастера баланса в Италии… Поскольку его интерес заключался в поддержании мира, а не войны, разум и опыт подсказывают, что он никогда не будет нуждаться в союзниках… для сохранения своих территорий».

Ресурсы, имевшиеся в распоряжении короля, произвели на этого иностранного наблюдателя большое впечатление:

«Остров Сардиния, следующий за Сицилией, является крупнейшим в Средиземноморье… Его люди грубы и неотесанны, но живут в своего рода варварском изобилии. На свой остров, который, давая им много мяса, не требует слишком тяжелого труда, они смотрят как на рай, из которого их трудно вытащить… Герцогство Савойя – большая, но далеко не плодородная страна, однако ее жители – это выносливый трудолюбивый народ, и, благодаря своему трудолюбию, они живут сносно. Княжество Пьемонт очень большое, и лучшая его часть очень плодородна, хорошо возделана и гораздо менее уязвима, чем Савойя… очень хорошо защищено от природы и благодаря построенным укреплениям. Турин, который является королевской резиденцией, очень большой и красивый город, стоящий на реке По и превосходно укрепленный. Графство Ницца менее плодородно, но имеет большое значение, поскольку это единственная [континентальная] часть… которая лежит на море… Районы, приобретенные у герцогства Миланского, увеличили как власть, так и доход его величества, поэтому он справедливо считается одним из самых значительных властителей…

Торговля в этих странах едва ли достойна внимания, но постепенно дела очень сильно меняются. Основным товаром Пьемонта является вид шелка, незаменимый во многих производствах… Навигация по реке По позволяет жителям Турина вести значительную торговлю с Венецией… Помимо всего этого, его величество король Сардинии постепенно и молча завладел всеми проходами, по которым осуществляется внутренняя торговля между Францией и Италией, и, имея в своей власти право устанавливать те пошлины, которые он считает нужными, извлекает оттуда дополнительный доход, держа соседние государства в своего рода зависимости…

Даже при нынешнем положении дел очевидно, что территории этого монарха очень густонаселены, а народ Савойи и долин по природе воинствен, так что при последних двух правлениях содержится весьма значительная регулярная армия, и король всегда без труда может вывести на поле боя сорок или пятьдесят тысяч человек, когда этого требуют обстоятельства… Кроме того, крепости Пьемонта находятся в таком хорошем состоянии, что его величество всегда сможет удержать позицию, пока его не поддержат австрийцы… Поэтому мы можем смело утверждать, что… он является одной из крупнейших сил в Италии».

Розовые тона этого отчета можно отчасти объяснить желанием его автора поощрить союз между Великобританией и Савойским домом. Но ни в коем случае нельзя назвать неожиданным то, что автор видел, как Сардиния, подобно ее северной коллеге Пруссии, в то время поднималась по международной турнирной таблице. Прогресс продолжался еще одно поколение, пока Витторио Амадей III не поставил все под угрозу, объявив войну революционной Франции. Со времен итальянских войн Франции конца XV века французские войска неоднократно проходили через Савойю и Пьемонт, двигаясь вниз по итальянскому полуострову, и иногда задерживались там на десятилетия. Но «итальянская армия» Наполеона, которая пересекла Альпы в 1796 году, привнесла в эту практику новое измерение. Войска революционной Французской республики намеревались смести все anciens régimes[157], с которыми сталкивались, и не щадили римско-католическую церковь. Так, аббатство Откомб было разграблено и превращено

Общее восстановление монархий в Европе, последовавшее за поражением Наполеона при Ватерлоо, было подтверждено Венским конгрессом (1815 г.), и изгнанный король Сардинии не был забыт. Он вернул себе утраченные земли, вернулся в Турин и сразу попытался восстановить status quo ante. Однако постнаполеоновская Европа сильно отличалась от дореволюционной Европы. Многие идеи, рожденные и экспортированные Французской революцией, продолжали циркулировать, бросая почти повсеместно вызов естественному консерватизму восстановленных монархов. Идеи «нации», наделенной собственной жизнью и врожденных прав ее людей на свободу, равенство и социальное братство, были особенно сильны, начав подрывать постнаполеоновский порядок, как только он был установлен. Три части Европы, где нация сильнее всего чувствовала себя отлученной от политики, оказались особенно восприимчивы, и там требования народа возросли до создания национальных государств по французской модели. Польша, которая была разделена тремя соседними империями (см. выше), на протяжении всего XIX века тщетно пыталась вернуть себе независимость. Но там, где Польша потерпела неудачу, Германия и Италия преуспели. Германия была разделена из-за интенсивного соперничества протестантской Пруссии и католической Австрии, и сторонники немецкого национального движения Vormärz («предмартовское») поначалу не видели легкого способа сделать это. Разделение Италии было еще более заметным. На севере доминировала Австрийская империя, удерживавшая и Венецию, и Милан, центр управлялся когортой реакционных монархов, включая римского понтифика в его Папском государстве, юг оставался во власти бурбонского Королевства обеих Сицилий. Перед лицом восстановленных наследственных правителей сторонники итальянского национального движения Risorgimento («Возрождение») не имели общей стратегии.

Дело в том, что итальянский национализм охватывал несколько групп с конкурирующими интересами. Одно крыло делало акцент на культурных целях, в частности на образовании, продвижении единого, стандартизированного итальянского языка и укреплении национального сознания. Его центральной фигурой являлся миланский писатель Алессандро Мандзони (1785–1873), автор первого романа, написанного на итальянском языке, «I promessi sposi» («Обрученные», 1827 г.). Другое крыло склонялось к политическому радикализму. Здесь центральную роль играло тайное революционное Общество угольщиков – карбонарии, чья деятельность была официально запрещена. В 1820 году один из его членов, сицилийский солдат Гульельмо Пепе (1783–1855), поднял первое из многочисленных неудачных восстаний в Калабрии. Существовала даже традиция поддержки Рисорджименто правящими монархами. Пример подал пасынок Наполеона и вице-король Италии Эжен Богарне, за ним последовал шурин императора Иоахим Мюрат, когда был королем Неаполя (см. ниже). Казалось, это создавало осязаемую потребность в политическом защитнике от существующей власти, который мог бы обуздать горячие головы, одновременно поддерживая умеренных и ведя переговоры с властями.

Всех итальянских националистов объединяло разочарование провалом ранних конституционных проектов, противодействие политической роли папства и возмущение «иностранным присутствием» Австрии в Ломбардии, Венеции и Трентино. Они действовали во всех частях Италии, хотя в одних местах менее успешно, чем в других, и с самого начала считали Пьемонт благодатной почвой. В марте 1823 года в городе Алессандрия вспыхнуло националистическое восстание во главе с профессиональным офицером сардинской армии, графом Санторре де Сантароза (1783–1825), который, ведя войну с австрийцами, надеялся объединить Италию под властью Савойского дома. Он убедил регента Пьемонта до возвращения отсутствующего короля издать временную конституцию и приказал подавить мятежников. Несмотря на провал, предприятие Сантарозы показало, что Пьемонт уже двигался в ином политическом направлении, чем Савойя.

Семена национализма были посеяны в Савойе в годы оккупации армиями революционной республики и наполеоновской империи. После 1815 года снова раздались голоса за устранение «иностранных королей» и восстановление французской администрации, предпринимались шаги по формированию отдельной франко-савойской идентичности. Это было сделано отчасти путем культивирования идеи, что современные франкоговорящие жители Савойи являются прямыми потомками кельтского племени аллоброгов, которые жили в этом регионе во времена Римской империи. Ключевой фигурой в этом движении был Жозеф Дессе (1817–1870), писатель, бывший политзаключенный и поклонник Рисорджименто. Он был автором как популярной исторической энциклопедии, так и знаковой савойской песни «Le Chant des Allobroges»:

Приветствую тебя, о, гостеприимная земля,

Где несчастье нашло защиту

У свободного народа, поднявшего знамя.

Я пришел, чтобы отпраздновать Конституцию.

Доблестные аллоброги! В твоих зеленых полях

Всегда даруй мне убежище и безопасность,

Ибо я люблю дышать чистым воздухом твоих гор.

Я – Свобода! Свобода!

В Пьемонте эту песню не пели.

Но национализм, и французский, и итальянский, не обладал монополией на весь политический спектр. Консерватизм также был силен, и долгая борьба между монархистами и республиканцами только начиналась. Многие просто цеплялись за статус-кво, опасаясь возвращения к турбулентности наполеоновских времен. И в Пьемонте, и в Савойе для многих привлекательным был средний путь, сочетающий сохранение монархии с программой постепенной конституционной реформы. В своеобразных устройствах того, что теперь официально называлось I Stati Sardi (Сардинские государства), многие савойцы и пьемонтцы чувствовали, что могут найти общие цели. Все большую популярность получала концепция «Субальпийского королевства» – il Regno Subalpino, le Royaume Subalpin.

Король Сардинии, вернувшийся из изгнания в 1815 году, являлся пятым в своей линии, носившим королевский титул, и пятым из всех восьми сардинских монархов. Витторио Эммануэле I (пр. 1802–1821 гг.) был вторым сыном покойного Витторио Амадео III, и во время изгнания ему недолгое время предшествовал его старший брат Карло Эммануэле IV (пр. 1796–1802 гг.). Во время своего пребывания в Кальяри он сформировал Корпус карабинеров, который по сей день остается яркой чертой итальянской жизни. После того как Венский конгресс передал ему земли бывшей Генуэзской республики, он основал сардинский флот, который с тех пор базировался в порту Генуи.

Карло иль Феличе/Шарль ле Эре/Феликс (пр. 1821–1831 гг.), был младшим братом двух своих предшественников. Он особенно гордился бурбонским наследием своей матери Марии Антонии, испанской инфанты и ревностной защитницы королевских прерогатив. После подавления восстания Сантарозы подданные стали называть его не Il Felice, а Il Feroce – Свирепый.

Его преемник, Карло Альберто (пр. 1831–1849 гг.), был менее свирепым, но не легко поддавался радикальным требованиям. Он ввел бюрократическую, патерналистскую администрацию, названную Il Buon Governo – «хорошее правление», и в 1834 году приказал подавить следующую попытку восстания в Турине, за участие в которой молодого Джузеппе Мадзини (см. ниже) приговорили к смертной казни. Кроме того, Карло Альберто прилагал особые усилия по вовращению позиций династии, восстанавливая ее памятники. Он отремонтировал семейный мавзолей в Откомбе

Перед смертью Карло Альберто поддался общеконтинентальному ажиотажу 1848 года и издал либеральную конституцию под названием lo Statuto Albertino. Примечательно не то, что этот Statuto был введен, а то, что он никогда не был отменен. Хотя все исполнительные решения, включая объявления войны и мира, оставались за королем, статут гарантировал свободу слова и собраний и предусматривал двухпалатный парламент, состоящий из назначаемого сената и избираемой палаты депутатов. Кроме того, король обеспечил выживание вальденсам. После столетий преследования он даровал им терпимость, наградив одноногого британского миссионера Джона Беквита, который взялся за их дело. С тех пор их главный центр располагался на восточных склонах Гран-Параисо неподалеку от Ивреи в Ла-Торре.

Пьемонт-Савойя не стала свидетелем ни одного из наиболее экстремальных проявлений «весны народов». Публичные собрания в Шамбери и Турине не переросли в бунты и революции, подобные тем, которые наблюдались в Париже, Милане или Риме. Тем не менее провозглашение старым королем Statuto имело далеко идущие последствия, а его отказ прислушаться к возрождающимся консерваторам или ограничить конституцию способствовал брожению 1848 года, бурлившему на протяжении всего следующего десятилетия. В Савойе это дало профранцузским республиканцам возможность агитировать за воссоединение с Францией, а по другую сторону Монте-Визо – возможность для активистов Рисорджименто настаивать на рассмотрении Пьемонта в качестве плацдарма для объединения Италии. Ни франкофилы в Савойе, ни италофилы в Пьемонте не имели монополии. Тем не менее напряженность становилась все более заметной. Савойя и Пьемонт тянулись в противоположных направлениях. Именно это и суждено было наблюдать Бейлю Сент-Джону.

К сожалению, Витторио Эммануэле II (пр. 1849–1861 и 1861–1878 гг.[158]) по своему характеру был не расположен к тому, чтобы твердой рукой прокладывать курс между соперничающими вихрями. Как бывший Carbonaro, в юности имевший далеко не самых законопослушных друзей, он был знаком с целями радикалов, хотя больше симпатизировал целям умеренных. С другой стороны, как коронованный король, он не желал присоединяться к шуму и крику, направленному против других Богом избранных монархов. Это не его выбор, но реакционная позиция других итальянских правителей, включая папу, подтолкнула его к роли главного покровителя Рисорджименто. Кроме того, он не мог устоять перед соблазном принять тщеславный девиз «VERDI» – «Vittorio Emanuele Re d'Italia». Как часть сомнительного заявления о храбрости, проявленной в битве, он также принял прозвище Il Re Galantuomo – король-герой. На самом деле он был одним из самых нерешительных людей в мире. Британский министр иностранных дел Джордж Вильерс высказался о нем куда менее великодушно: «Все согласны с тем, что Vittorio Emanuele – идиот. Он всем лжет. При таком раскладе он в итоге потеряет корону и погубит Италию». В делах внешней политики король полагался на советы своего министра иностранных дел, коварного графа Кавура (см. ниже). «Я открыл идеальный способ обмана дипломатов, – сказал однажды Кавур. – Я говорю им правду, а они никогда мне не верят».

Политическое положение Савойи на этом этапе было крайне ненадежным. Сардинская реставрация сопровождалась притоком итальяноязычных бюрократов и возрождением «дворянско-клерикальной реакции», что способствовало росту профранцузских настроений. Значительное количество савойцев эмигрировало в Лион и Париж, и республиканцы из их числа инстинктивно искали сближения с Французской республикой. С другой стороны, в 1850-х годах, как осторожно сообщал Бейль Сент-Джон, профранцузская партия получила ряд тяжелых ударов. Открытие «субальпийского парламента» в Турине, на котором присутствовали депутаты со всех частей государства, привлекло многих скептиков. В 1848 году вторжение в Шамбери республиканской черни из Лиона, называвшей себя Voraces, привело горожан в ярость, а широко освещавшееся в Шамбери насилие в Париже, сопровождавшее coup d'état[159] Наполеона III в 1851 году, запятнало имидж Франции. После этого уже не было Французской республики, к которой могли бы присоединиться савойские республиканцы.

В 1850-х годах Шамбери был небольшим провинциальным городком, все еще хранящим воспоминания о своей былой славе. Его все больше затмевали как близлежащий курорт Экс-ле-Бен с его шумным казино, так и французский город Гренобль по ту сторону границы, который был более чем в два раза больше. Бейлю Сент-Джону он понравился:

«Шамбери – столица провинции Савойя, и в целом он имеет… гораздо более столичный характер, чем можно было бы ожидать. В нем нет ни следа деревни… очевидно, это место, привыкшее быть резиденцией правительства [и] несколько раздраженное тем, что оно больше не таково… Кажется, здесь все устроено так, чтобы сделать город комфортным местом для зимнего проживания… Летом все, кто может себе это позволить, разъехались… по нижним склонам гор, которые усеяны виллами…

Однако улицы и… площадь Сен-Леже, где каждый вечер играл оркестр, были достаточно многолюдны… Поскольку местная аристократия отсутствовала, средний класс старался чувствовать себя властелином… Я хотел разменять несколько английских соверенов. Меняла уехал в Париж. Это подтверждение истины… что все англичане… едут в Швейцарию или спешат в Северную Савойю, только чтобы посетить Монблан…

Фонтан Де Буань с его четырьмя полуслонами, соединенными вместе, является одним из самых уродливых, которые я когда-либо видел… Господин де Буань… заработал колоссальное состояние в Индии… Он построил длинную улицу, идущую через центр города, украшенную, наподобие Риволи [в Париже], портиками…

Затем есть старый замок, так много раз перестроенный, что действительно старым является лишь небольшая его часть… Под террасой замка… недалеко от места, где мадам де Варенс когда-то [вела]… свои необыкновенные беседы с Жан-Жаком [Руссо], раскинулся ботанический сад».

Путешественники обычно добирались до Шамбери из Франции через пограничную станцию на реке Гьер в Пон-де-Бовуазен, примерно в 15 милях западнее города. Сент-Джон сообщал о череде особенно педантичных и навязчивых таможенных проверок, проводимых группами французских и сардинских инспекторов. На местном языке «за Гьером» означало «во Франции», а «по эту сторону Гьера» – «в Савойе». Выехав из города, путешественники могли отправиться либо на север в сторону Женевы и швейцарской границы, либо на юг к границе с Дофине, либо на восток по дороге в Италию. В 15 милях от Шамбери дорога, идущая на восток, разделяется. Левая ведет в Альбервиль, Мутье, Бур-Сен-Морис и через перевал Малый

Столица Пьемонта находится в 138 милях от столицы Савойи. Добравшись до нее и перейдя пешком Мон-Сени, Бейль Сент-Джон не скрывал своего отвращения:

«Турин внезапно раздулся, чтобы соответствовать удобствам новой королевской власти… [Он] разочаровывает чужеземца не потому, что уродливее или ничтожнее, чем можно было ожидать, а из-за своей дерзкой претенциозности… Каждая улица, каждая площадь явно заявляет о своем праве на восхищение и терпит неудачу прежде всего потому, что настраивает разум на враждебное отношение. Вместо того чтобы замечать настоящие красоты, мы сразу замечаем утомительное вызывающее однообразие…

Множество домов и дворцов построены из кирпича грязного лондонского оттенка… Дворец Кариньян, где заседает палата депутатов, представляет собой огромную уродливую груду… Дворец короля на Пьяцца Кастелло не представляет собой ничего особенного, но его апартаменты великолепно спланированы и украшены… Палаццо Мадама – старый кирпичный дом… Чтобы сделать его еще уродливее, чем он был бы в противном случае, на его вершине построили обсерваторию…

Двор столь же замысловат, как двор империи, с тем же нагромождением бесполезных должностей и унизительных титулов, которые смехотворны… в таком маленьком королевстве. Если каждый солдат – генерал, то у каждого человека два исповедника».

Как викторианский либерал и англиканский протестант, этот странствующий англичанин, возможно, имел предубеждение против сардинской монархии и ее отличительным католицизмом. Однако, учитывая, что в перечне королевских дворцов в Турине и его окрестностях было указано двадцать два крупных здания, обвинение в чрезмерной претенциозности выглядит хорошо обоснованным, а тот факт, что ему пришлось проехать по центральной части маршрута между Шамбери и Турином в год, когда железная дорога между Шамбери и Парижем была почти завершена, раскрыл относительную привлекательность двух сторон Альп. Даже гораздо позже наблюдатели, включая и Вольтера, и Гиббона, реагировали точно так же, как и Сент-Джон. Они чувствовали, что экстравагантная сардинская монархия жила за счет своих обедневших альпийских подданных. «В каждой позолоченной лепнине, – писал Гиббон во время визита в королевский дворец в Турине в 1764 году, – я видел савойскую деревню, умирающую от голода, холода и нищеты».

Каталог королевских титулов, насчитывавший их почти сотню, был не менее обширным, чем каталог королевских дворцов:

«Виктор Эммануил II, милостью Божией, король Сардинии, Кипра, Иерусалима, Армении, герцог Савойи, граф Мориеннский, маркиз (Священной Римской империи) в Италии, принц Пьемонта, Кариньяно, Онельи, Пуарино, Трино, принц и вечный викарий Священной Римской империи… Принц-бейлиф герцогства Аоста, принц Кьери, Дронеро, Кресентино… Герцог Генуэзский, Монферратский, Аостский, герцог Шабле, Женевуа, Пьяченцы, маркиз Салуццо (Салючес), Ивреи, Сузы, Джиневры, Ниццы, Тенда, Ромона, Асти… Новары, Тортона, Боббио, Суассоны… Барон Во и Дель Фосиньи, сеньор Верчелли, Пинероло, Ломеллина… сеньор Монако, Роккабруна и 11/12 Ментона, благородный патриций Венеции, патриций Феррары».

Вскоре ему предстояло добавить к этому списку еще один титул.

Было хорошо известно, что император Наполеон III благосклонно относился к итальянскому Рисорджименто, но в конце 1850-х годов многие наблюдатели задавались вопросом: будет ли это сочувствие когда-нибудь воплощено в действие? Это произошло, но только после ряда невероятных мошенничеств. В январе 1858 года группа итальянских революционеров безуспешно пыталась взорвать карету императора по пути в Парижскую оперу, разочаровавшись в его уклончивости, поскольку он блокировал все надежды на перемены в Италии. Главный заговорщик Феличе Орсини, вскоре схваченный полицией, был учеником Мадзини. Перед тем как его казнили на гильотине, он, по-видимому, написал два предсмертных письма, которые были опубликованы в прессе. «Если Италия не будет свободна, – писал он, – мир в Европе будет не более чем иллюзией». Гораздо позже было обнаружено, что автором писем был не Орсини, а императорский адъютант. В последовавшие за этим недели Наполеон III провел много часов, изучая итальянские карты. Он решил больше не уклоняться.

На этом этапе «итальянский вопрос» продвигали три человека. Все трое были подданными Савойского дома, и все оспаривали циничное высказывание Меттерниха, что «Италия – это всего лишь географическое название». Джузеппе Маццини (1805–1871), основатель движения «Молодая Италия» и теоретик итальянского республиканства, так и не смирился с Венским конгрессом, который передал его родную Геную пьемонтцам. В 1858 году он, получив смертный приговор в Турине за разжигание неудавшихся восстаний и как один из лидеров злополучной Римской республики 1848–1849 годов, все еще находился в изгнании в Лондоне. Джузеппе Гарибальди (1807–1882), капитан флота Ниццы и некогда соратник Мадзини, уже имел за плечами богатый революционный опыт как в Италии, так и в Южной Америке. В 1858 году, недавно обосновавшись на острове Капрера у берегов Сардинии и снова лелея надежды на поддержку Савойского дома, он готовился к избранию в субальпийский парламент в качестве депутата от Ниццы. Камилло Бенсо, граф Кавур (1810–1861), аристократ-либерал со связями в Пьемонте, Франции и Савойе, бывший министр иностранных дел, являлся премьер-министром Сардинского королевства в течение шести лет. Он уже руководил Савойским домом во время Крымского кризиса и был заинтересован не столько в покровительстве Рисорджименто, сколько в обеспечении благосостояния своего венценосного господина. Деятельность Мадзини и Гарибальди он считал дьявольской неприятностью.

В начале лета того же года в Турин без предупреждения прибыл неизвестный эмиссар из Парижа. Он сказал графу Кавуру, что Наполеон III хочет видеть его лично, желательно во время ежегодного визита императора на курорт в Пломбьер-ле-Бен в Вогезах. Кавура вряд ли нужно было инструктировать. Он знал о повороте во французской политике через жену наследного принца Савойского и получал информацию от своей кузины Вирджинии Олдини, графини Кастильоне, которую намеренно внедрил в императорский двор в Париже с намерением добавить ее в длинный список любовниц императора. Кавур заказал фальшивый паспорт и кружным путем инкогнито отправился в Вогезы. Его тайная встреча с Наполеоном в Пломбьере 21 июля 1858 года прошла в полуконспиративной обстановке, хотя известие о его присутствии просочилось во французскую прессу. Что именно произошло, можно восстановить только из доклада, составленного Кавуром, поскольку ни один из министров императора на встрече не присутствовал и многие детали остаются неясными. Но очевидно, что Кавур узнал о желании французов напасть на Австрию и что они готовы сделать это совместно с Сардинией. Однако он не знал конечных целей императора и был ошеломлен предложенными жесткими условиями. По сути, император предложил отправить свою армию для освобождения Северной Италии от Австрии, но только если взамен Франции будут переданы графства Савойя и Ницца. Кавур проглотил свою гордость и в принципе согласился. Он рисковал потерей трети владений своего государя в неопределенной надежде выиграть нечто

В течение следующих двух лет итальянская политика быстро менялась, и все это время договоренность, достигнутая в Пломбьере, для удобства держалась в секрете. В июне 1859 года французская армия выступила «освобождать Италию» от ее угнетателей – австрийских империалистов, папы и других «реакционных» правителей. В Мадженте, Сан-Мартино и Сольферино она одержала решительные, но чрезвычайно кровавые победы над австрийцами. (Ужасные страдания солдат в Сольферино побудили к созданию Красного Креста.) Сардинская армия, которой помогали добровольцы Гарибальди, Cacciatori d'Italia, играла вспомогательную роль. Отчаявшиеся австрийцы согласились отступить из Ломбардии. Когда они покидали Милан, туда вошли сардинцы. Савойский дом готовился сформировать свое третье королевство, как и планировал Кавур.

Однако кое-что пошло не по плану. Вскоре после Сольферино Наполеон III заключил сепаратный мир с Австрией в Виллафранка-ди-Верона, не посоветовавшись с Кавуром и совершенно не удовлетворив своих итальянских клиентов. Говорили, что он был травмирован ужасающим кровопролитием на поле боя и, по-видимому, отказался от плана расширенного Сардинского королевства в пользу Итальянской конфедерации под защитой Франции. Кавур с отвращением подал в отставку, и на шесть месяцев путь к взаимоприемлемому решению потонул в тумане.

Во второй половине 1859 года на первый план вышли события в Северной и Центральной Италии. Лишившись защиты своих австрийских союзников, герцоги Пармы и Модены, а также великий герцог Тосканы были свергнуты местными революциями. Во Флоренции великий герцог Леопольд II, который отменил конституцию Тосканы, так как этого не сделал Витторио Эммануэле, был вынужден отречься от престола. Папские администраторы были изгнаны из Романьи, самой северной части Папской области. Затем все освобожденные территории объединили свои силы в просардинскую группировку, названную Объединенными провинциями Центральной Италии. Они избрали одного сардинского губернатора, но обнаружили, что Витторио Эммануэле настоял на назначении другого. Воцарилась неразбериха. Наполеон III, в частности, сбился с пути.

В этот момент Кавур понял, что снова открылась возможность для дипломатических действий. Вернувшись в свое кресло в январе 1860 года, он решил наладить отношения с французами и реанимировать пломбьерское соглашение. По сути, если Париж был готов одобрить серию плебисцитов в Соединенных провинциях Центральной Италии с целью их включения в Сардинию, Турин соглашался провести параллельные плебисциты в Ницце и Савойе с целью передачи их Франции. Эти условия были оформлены и подписаны в Турине в рамках франко-сардинского договора от 24 марта 1860 года.

Разница между референдумом и плебисцитом тонка. Оба относятся к коллективным решениям, принимаемым прямым голосованием всех совершеннолетних, имеющих право голоса. Референдум, который проистекает из швейцарской практики, предполагает вопрос, который определен предварительно, но затем «передается» для окончательного решения всем избирателям. Это соответствовало бы обстоятельствам, предусмотренным Туринским договором, но в договоре использовался термин «плебисцит».

Плебисциты были распространены в Европе XIX века, особенно во Франции. Scitum plebis, «выбор народа», имеет свои корни в Древнем Риме и был возрожден во время Французской революции, когда для принятия последовательных конституций требовалась народная поддержка. Государственный переворот Луи-Наполеона был одобрен плебисцитом 1851 года, как и восстановление Французской империи в 1852 году. Плебисциты в Ницце и Савойе должны были стать частью серии, начавшейся в Парме, Модене, Тоскане и Романье. Плебисциты часто критикуют за то, что они открыты для манипуляций. Формулировка, время, местные обстоятельства и степень беспристрастности надзора могут повлиять на результат. В 1860 году в Ницце и Савойе не было ни одной из основных гарантий. Плебисциты были организованы с целью получения заранее известного результата. Наполеон III стремился держать процедуры под строгим контролем Франции, пресса подвергалась цензуре, а сардинское правительство услужливо сняло с себя всю ответственность.

Жителям Савойи ничего не говорили о том, что готовилось, пока во всех главных населенных пунктах не появились какие-то странные плакаты, датированные 10 марта 1860 года. В Шамбери губернатор Орсо Серра объявил о референдуме и призвал к спокойствию: «ЖИТЕЛИ ПРОВИНЦИИ ШАМБЕРИ. Envoyé ici par le Gouvernement du Roi… – начал он. – Посланный сюда правительством короля, чтобы укрепить древние связи, которые объединяют население монархии, я не мог предвидеть события, которые… делают выполнение моей миссии очень трудным». Затем он обвинил в «событиях» sourde agitation – буквально «глухую» или «бездумную смуту» – и создал отчетливое впечатление, что правительство было вынуждено организовать референдум вопреки своей воле. Его краткое изложение отношения короля было в лучшем случае странным:

«Вам придется выбирать между древней монархией Савойи, с которой вы объединены вековой привязанностью и безграничной преданностью, и нацией, которая имеет так много претензий на вашу симпатию… Каким бы острым ни было сожаление, испытываемое сердцем короля, если провинции, которые были славной колыбелью монархии, решили отделиться… он не откажется признать законность мирного и организованного проявления [вашей воли]».

Затем были опубликованы условия Туринского договора, и сардинским войскам приказали отступить с территорий плебисцита. 1 апреля 1860 года Витторио Эммануэле официально освободил своих савойских и ниццских подданных от их присяги на верность. Избиратели вряд ли могли не догадываться, что монархия намеревалась их бросить.

Они также понимали, что французский император считал исход предрешенным. Он проигнорировал петицию, отправленную ему из Северной Савойи, с просьбой о более широких консультациях, а 21 марта были обнародованы слова, сказанные им делегации известных савойских франкофилов: «Я могу, не нарушая никаких международных обязательств, засвидетельствовать вам свою симпатию. Савойя и Ницца будут присоединены к Франции не путем завоевания или восстания, а решением ее законного суверена, поддержанным согласием народа».

В тот короткий период, когда были разрешены дебаты, организаторы плебисцита не возобновили приостановленную работу таких газет, как Courrier des Alpes, которые требовали открытого обсуждения всех вариантов. Теоретически этих вариантов было пять. Первый – сохранение статус-кво. Второй – превращение Савойи в независимое государство. Третий – присоединение Савойи к Швейцарии. Четвертый позволял округам с прошвейцарскими, просардинскими или профранцузскими настроениями принимать для себя отдельные решения. Пятый заключался в том, что вся Савойя присоединится к Франции. В этом случае был задан только один вопрос: «La Savoie, veut-elle être réunie à la France?» («Хочет ли Савойя воссоединиться с Францией?») Само по себе слово «воссоединиться» было явно провокационным. Избиратели могли выбирать только между Oui и Non.

Весной 1860 года итальянский полуостров пребывал почти в смятении. Королевство Италия еще не существовало. Будущее Объединенных провинций Центральной Италии висело на волоске. И хотя националистическое брожение распространялось на Сицилию, Гарибальди и его «тысяча» все еще ждали, чтобы вступить там в бой. Самодержавный король Бомба – Фердинанд II – по-прежнему держался в Неаполе, как и папа в Риме. Несмотря на резкую критику, Австрия держалась и за Венецию, и за

Те, кто планировал плебисцит, были особенно обеспокоены прошвейцарскими настроениями. Швейцария, в отличие от Франции или Италии, являлась и стабильной, и демократической. Швейцарские кантоны, прилегающие к Савойе, имея то же бургундское происхождение, были франкоговорящими, а в северных савойских районах Шабле и Фосиньи, как известно, прошвейцарские настроения разделяло большинство жителей. Поэтому планировщики добавили в избирательный бюллетень дополнительный пункт с заголовком «Oui et Zone». Это давало избирателям, которые хотели присоединения к Франции, дополнительную возможность поддержать «зону свободной торговли» в северных округах. Однако дополнительного пункта с надписью «Non et Zone» не было, как и возможности выбрать вхождение в Швейцарию. Женщины (как обычно) в выборах не участвовали.

Апрель 1860 года дал повод для всплеска народной поэзии. Одно из немногих ужасных стихотворений написал некий М. Турбиль, инспектор начальных школ в Савойе, который высоко оценил сардинское прошлое и с энтузиазмом смотрел на французское будущее:

Да, мы любили древнюю династию,

Колыбель которой покоилась в наших величественных горах,

И рыцаря-короля, провозглашенного Италией,

И наш старый крест, и наш старый флаг!

Сегодня Пьемонт, найдя для своей короны

Более богатую драгоценность, покидает нашу холодную землю…

О, моя прекрасная страна! Мы охотно прощаем тебя,

Когда Франция протягивает нам руки!

Плебисцит в Савойе состоялся лишь после того, как завершилось голосование в Центральной Италии и в Ницце. Парма, Модена, Тоскана и Романья, голосовавшие 22 марта, продемонстрировали уверенное большинство за вхождение в Пьемонт, тем самым создав обстановку, в которой традиционный франко-итальянский баланс в Stati Sardi уже был нарушен. Графство Ницца проголосовало 15/16 апреля, продемонстрировав низкую явку и высокий процент воздержавшихся. Тем не менее французы смогли заявить, что 25 743 жителя Ниццы сказали Oui и только 100 Non. Результат, представленный как 99,23-процентная победа Франции, создавал впечатление непреодолимой тенденции. Гарибальди был в ярости от передачи Франции его родного города. Прежде чем вернуться домой на Капреру, он в субальпийском парламенте громко выразил свое возмущение.

Голосование в Савойе было тщательно организовано, инакомыслие пресекалось. Оно началось в воскресенье 22 апреля. Прихожан вели к кабинам для голосования распорядители. Мужчинам раздавали карточки с надписью «Oui», которые они наклеивали на шляпы. Гравюра из Шамбери показывает избирателей, выстроившихся по профессиям перед Гренетт (сегодня Музей изящных искусств). Врачи и юристы надели свои академические мантии. Оркестр Национальной гвардии играл веселую музыку. Повсюду развевались французские флаги. Первая группа избирателей – таможенники – была доставлена в 7 утра. В 9 часов настала очередь архиепископа и его капитула, в 9:30 – фермеров из пригородов. Тайное голосование не практиковалось. Проверка голосов продолжалась 23-го и 24-го числа, и окончательный результат подсчета по всей Савойе был объявлен 29 апреля: зарегистрированные избиратели – 135 449, подано голосов – 130 839, за – 130 523, против – 235, «Oui et Zone» – 47 000, воздержавшихся – около 600, испорченные документы – 71, большинство – 99,76 %.

В самом Шамбери было объявлено, что большинство в 99,39 % составили профранцузские голоса. «Сегодня не было победителей и проигравших, – гласил комментарий в императорской прокламации. – Перед лицом такого впечатляющего единодушия старая ненависть исчезла». В течение недели Гарибальди отплыл со своей «тысячей» из Генуи, направляясь на завоевание Сицилии, а Савойя исчезла с передовой линии европейского внимания.

Ратификация плебисцита была назначена на 29 мая в субальпийском парламенте в Турине и на начало июня во французском сенате. Сессия в Турине оказалась бурной. Только трое из восемнадцати савойских депутатов дали себе труд присутствовать, и Кавура заткнули. Впрочем, ему было нечего бояться. Результаты были благополучно ратифицированы. Французские войска провели грандиозный парад в Шамбери перед Фонтаном слонов.

Осталось два вопроса: передача полномочий и разделение вооруженных сил. Первый стал предметом рассмотрения 14 июня 1860 года в замке в Шамбери. Представитель французского императора сенатор Лайти прибыл, чтобы принять территорию от сардинского представителся, господина Бьянки. Двое мужчин ехали в замок в одной карете. Документы о передаче были подписаны в вестибюле Большого салона. Затем господин Бьянки вышел через заднюю дверь, а сенатор Лайти объявил, что аннексия завершена. Архиепископ произнес короткую речь. «В течение восьми столетий, – сказал он, – духовенство Савойи всегда сохраняло чувство верности и полного подчинения королевской семье, которой провидение вручило нашу судьбу… Теперь, подчиняясь новому государю, мы обещаем ему те же уважение, послушание и верность». Сенатор произнес ответную любезность. В 12:15 был поднят французский флаг и прогремел салют. На момент плебисцита 6315 савойцев служили в сардинской армии, 6033 из них проголосовали Oui и 282 Non. Теперь офицерам был предоставлен свободный выбор: остаться на сардинской службе или уйти в отставку. Большинство из них остались. Но Савойская бригада была расформирована:

«Говорят, что, когда Виктор Эммануил присутствовал [в Турине] на последнем параде Савойской бригады перед отправкой солдат домой через Альпы, которые теперь стали государственной границей, и войска, и суверен были глубоко растроганы… Древний союз между савойскими солдатами и Савойским домом подходил к концу под фанфары военного смотра, и восемь столетий истории подходили к концу. Одна из старейших и самых стабильных монархий в Европе умирала… Этого было довольно… чтобы произвести впечатление на каждого человека чести, даже на самого ярого демократа».

Когда все закончилось, между 27 августа и 5 сентября император Наполеон и императрица Евгения нанесли свой первый официальный визит в Савойю. Празднования были великолепны. Улицы были увешаны флагами и плакатами с выражением лояльности. Парады, приемы, балы, банкеты, концерты и посещения театров сменяли друг друга в головокружительной череде, и император любезно съел блюдо из chamois aux épinards. Императрица любезно махала рукой на каждый выкрик толпы. На платформе станции в Шамбери установили освещенную газовыми фонарями картину с изображением императорского орла с размахом крыльев в 30 футов, сжимающего в когтях доску с цифрой 141 893 – предположительно общее число голосов, отданных за Францию.

Никто не знал, какими могли бы быть результаты плебисцита, если бы были предложены все варианты. Британия и Швейцария тщетно протестовали. Франция и Сардиния настаивали на том, что они выполнили свои обязательства и что результат был законно ратифицирован. Вдоль новой границы Франции со Швейцарией была создана зона свободной торговли. У короля и графа Кавура нашлись более насущные проблемы, о которых стоило побеспокоиться. Fait was accompli[161]. Однако развод между Савойей и Пьемонтом можно

Королевство Италия материализовалось лишь на следующий год после передачи Ниццы и Савойи. Экспедиция Гарибальди на Сицилию, а затем в Неаполь оказалась решающим катализатором, и в течение нескольких недель в конце лета 1860 года возникла перспектива, что сардинских монархистов оттеснят в сторону. Однако ни Кавур, ни Наполеон III не собирались терпеть неудачу. 11 сентября сардинская армия двинулась на юг, чтобы взять под контроль все папские области и не допустить республиканцев Гарибальди в Рим. Началась гонка на опережение. «Если мы не дойдем до Вольтурно раньше, чем Гарибальди достигнет Ла-Католики, – сказал Кавур, – монархия будет потеряна, и Италия останется пленницей революции».

Гарибальди проиграл гонку. Двинувшись с юга, он так и не достиг Рима и был вынужден довольствоваться триумфальным въездом в Неаполь в компании Витторио Эммануэле II. Затем, не получив желанного пожизненного поста неаполитанского вице-короля, он с досады удалился в отставку. Король Сардинии остался командовать всей страной. Последнее серьезное препятствие пало. Дом Савойи действительно вступал на трон своего третьего королевства.

Подготовка была завершена зимой 1860/61 года. Созванный в Турине всеитальянский парламент решительно проголосовал за создание национального королевства Италия, в котором Витторио Эммануэле должен был стать первым монархом. Провозглашение состоялось в феврале 1861 года, а коронация – 17 марта. Граф Кавур официально стал премьер-министром Италии, но он уже смертельно устал и через несколько месяцев скончался от инсульта. Его последними словами, как сообщалось, были: «Италия создана. Все в безопасности». Новость ошеломила Наполеона III. «Возница упал с козел, – заметил он, – посмотрим, не понесут ли лошади».

Через четыре года столица королевства была перенесена из Турина во Флоренцию. В 1866 году, после австрийско-прусской войны, в состав Италии вошла Венеция. Наконец, в 1870 году пал Рим, и папское государство было упразднено. Папа римский утратил всю светскую власть. Витторио Эмануэле поселился в бывшем папском дворце на Квиринале. Когда в 1878 году он, победоносный и почитаемый, умер, в его честь был заложен первый камень Vittoriano.

В течение следующих 68 лет в Италии правили три монарха: сын Витторио Эммануэле II Умберто I (пр. 1878–1900 гг.), Витторио Эммануэле III (пр. 1900–1946 гг.) и Умберто II (пр. 1946 г.). Ни одно из их правлений не было прекращено естественными причинами. Умберто I, сражавшийся при Сольферино, при крещении получил имя основателя династии и изменил свой королевский номер с IV на I. По современным меркам он был далеко не самым деспотичным из монархов, за что его прозвали Il Buono[162]. Тем не менее он мало что сделал, чтобы успокоить волну жестоких хлебных бунтов, вспыхнувших в конце 1890-х годов, и стал непопулярным, когда наградил генерала Бава-Беккарию, который жестоко подавил бунтовщиков в Милане. Как и его родственники по материнской линии, Габсбурги, он являлся мишенью для убийц-нигилистов. В июле 1900 года в Монце Умберто I застрелили.

Таким образом, Савойский дом вошел в XX век явно наказанным. В глазах консерваторов убийство 1900 года лишь усугубило продолжающееся унижение католической нации, столь явно проявившееся в судьбе «плененного папства». Очевидно, что монархи, полагающиеся исключительно на божественное право, не были в безопасности. В любом случае сложному комплексу из семнадцати бронзовых и мраморных скульптур принцев Савойского дома, начиная с Умберто Бьянкамано, выполненного в 1903 году скульптором Канале и выставленного в саду Валентино в Турине, предстояло стать последним в своем роде. Первая мировая война стала временем тяжелых испытаний для Италии, как и для многих других стран, и оказалась фатальной для нескольких древних монархий. Если Габсбурги, Гогенцоллерны и Романовы могли быть свергнуты, то Casa Savoia следовало проявлять осторожность.

К счастью, новый король Витторио Эммануэле III без возражений поклялся в верности конституции и был признан человеком «энергичным, с высоким чувством ответственности». Итальянский фашизм не являлся его творением, и политику короля, пытавшегося укротить его, а не противостоять ему, нельзя приписать его трусости. Все произошло благодаря подлости и фальши. Тем не менее, когда в 1920-х годах истинная природа первого фашистского режима Европы раскрылась, монархия, несомненно, смирилась с некоторыми из его крайностей. И в важном символическом значении, приняв множество фальшивых титулов, она дала свое имя агрессии этого режима. Витторио Эммануэле III не возражал, когда ему предложили корону императора Абиссинии или короля Албании. Один из его родственников наслаждался титулом Звитомир II, король Хорватии.

И все же на протяжении всех военных лет монархия выступала в качестве силы стабильности и преемственности. Многие из элитных полков Италии, такие как Cavalleggeri Savoia или Granatieri di Savoia – названные в честь дома, а не герцогства Савойского – гордились традициями, восходящими к XVII или XVIII веку. «Avanti Savoia!» оставался боевым кличем итальянских войск, а высококачественное вооружение, такое как бомбардировщик Savoia Marchetti SM 79, извлекало выгоду из королевского бренда. В августе 1942 года, сражаясь с Красной армией на реке Дон у Избушенского, 600 драгун дивизии принца Аосты Челере одержали знаменательную победу над превосходящими силами противника. Когда они рысью, а затем галопом отправились в «последнюю крупную кавалерийскую атаку в истории Европы», то размахивали саблями и выкрикивали «Carica!» («В атаку!») и «Savoia!».

Вопрос о том, можно ли простить династию, был поставлен на референдуме 1946 года. Впервые в истории Италии в голосовании разрешили участвовать женщинам. Мнение британского историка не выражает никаких сожалений о выборе народа: «Подобно [англичанам] в 1688 году и французам в 1789 году, итальянцы, таким образом, осуществили свою собственную конституционную революцию… Старейшая из сохранившихся династий Европы исчерпала себя. После 85 лет, в течение которых она руководила единым национальным государством и пережила множество триумфов и неудач, конец стал трагедией и разочарованием». И снова оказалась уместной форма референдума. В то время когда он впервые обсуждался, Витторио Эммануэле III уже передал свои официальные обязанности своему сыну, и было бы вполне возможно, чтобы референдум поставил вопрос о том, должен ли король официально отречься от престола. В этом случае нация могла бы вынести свой вердикт по делу одного человека, оставив монархию нетронутой. Однако авторы референдума, находившиеся под сильным влиянием бывших партизан и коммунистов, были полны уверенности, что голосование должно быть направлено непосредственно на институт монархии. В результате поведение короля и пригодность его сына затмили более весомые соображения. Вопрос был поставлен так:

III

По мнению монархических пуристов, ни один трон никогда не остается вакантным. Всегда есть очевидный наследник, всегда есть преемник, всегда есть претендент (даже если некоторые считают, что претендент ложный). «Король умер, – говорят они. – Да здравствует король!»

Таким образом, бывший король Умберто II на самом деле в глазах своих самых ревностных подданных и сторонников не был бывшим королем. Он был просто неудачливым монархом во временном изгнании – точно таким же, как его прапрадед Карло Альберто или его дед по материнской линии, король Николай Черногорский (см. главу 12). Покинув Италию и в 1947 году организовав похороны своего отца, он и его семья поселились в Швейцарии. Однако брак королевской четы никогда не был счастливым, и изгнание позволило им расстаться. Бывшая королева Мария-Жозе, которая по рождению была Саксен-Кобург-Готской, осталась со своими детьми в Женеве, а затем переехала в Мексику. Умберто поселился в Португалии на вилле «Италия» в Кашкайше, откуда, как «дедушка Европы», он мог выезжать на королевские свадьбы или юбилеи по приглашению редеющей компании правящих монархов. По слухам, он был бисексуалом – личная черта, которая могла бы объяснить странное молчание Ватикана во время референдума 1946 года. Он умер в 1983 году и был похоронен в Откомбе, где двадцать лет спустя к нему присоединилась Мария-Жозе. Его последним поступком, вызвавшим раздражение многих его родственников, стало решение завещать Туринскую плащаницу Римско-католической церкви.

Смерть Умберто автоматически привела к восхождению на виртуальный престол Италии его единственного сына и наследника. Витторио Эммануэле IV, принц Неаполитанский (р. 1937 г.) застрелил человека на Корсике и потратил двенадцать лет, доказывая во французских судах свою невиновность. (Он в гневе выстрелил из винтовки по злоумышленникам, пытавшимся ночью проникнуть к нему на яхту, и попал в спящего в соседней лодке туриста.) Он пытался давить на итальянское правительство, чтобы оно сняло запрет на его возвращение в Италию, подав заявление в Европейский суд по правам человека. В 2002 году его желание было наконец удовлетворено при условии, что он официально откажется от любых исков. Согласившись с этим, он подал иск к республике о компенсации, а также о реституции собственности, включая дворец Квиринале. В 2006 году его ненадолго отправили в тюрьму по обвинению в получении прибыли от проституции в его казино в Кампионе на озере Комо.

Однако в глазах истинных монархистов он совершил куда более серьезные преступления. После ссоры с отцом и женитьбы на простолюдинке без королевского разрешения Витторио Эммануэле долго опасался, что его могут лишить собственности, и поэтому утверждал, что, согласившись на референдум 1946 года, Умберто II тем самым лишился короны. И хотя отец был еще жив, сын провозгласил себя королем. На это его разгневанные родственники выдвинули встречное исковое заявление. Они утверждали, что, ведя переговоры с правительством Итальянской республики, Витторио Эммануэле неявно признал легитимность республики и ipso facto совершил измену самому себе. Претендент на замену был найден в лице его кузена Амадео, герцога Аосты (р. 1943 г.), который во время оккупации Югославии Муссолини, будучи младенцем, являлся королем Хорватии.

Два хорошо финансируемых лагеря были вполне способны проводить длительные кампании изнурительных судебных разбирательств. Один из них получал доход от казино «Кампионе», от торговли оружием и от хедж-фонда, зарегистрированного в Женеве. Другой содержал себя за счет торговли вином и наименованием Vini Savoia-Aosta. В мае 2004 года оба претендента были приглашены на королевскую свадьбу в Мадрид. Там, на виду у камер, старший титульный король нанес младшему два удара по носу. Их сражения в судах продолжались, но безрезультатно. В январе 2010 года суд в Ареццо приказал герцогу Аостскому отказаться от названия «Савойя» и ограничиться, как и его вина, маркой «Савойя-Аоста». Другой суд, в Пьяченце, отклонил обвинения в коррупции, выдвинутые против Витторио Эммануэле. Но по спорному главенству дома не было вынесено никакого решения. Все больше казалось, что вопрос в итоге будет решен извечным соревнованием между долголетием и плодовитостью, и наиболее вероятным победителем в долгосрочной перспективе был еще один Умберто (р. 2009 г.), внук герцога Аостского. Чтобы поддержать поток слухов, Витторио Эммануэле был заснят на видео хвастающимся тем, как он обманул французские суды по делу об убийстве, по которому его когда-то оправдали. Ни убийство, ни непредумышленное убийство не являются препятствием для престолонаследия, но вспышка гнева принца, предшествовавшая убийству, не могла расположить к нему его подданных. Сообщалось, что он кричал: «Voi, italiani di merda![163] – Я вас всех перебью!»

Земля, от которой Casa Savoia получила свое название, уже более полутора столетий принадлежит Франции. Департаменты Савойя (chef-lieu Шамбери) и Верхняя Савойя (chef-lieu Анси) являются частью региона Рона-Альпы. Они обладают огромными территориями исключительной природной красоты, включая самую высокую гору (Западной) Европы Монблан (15 771 футов[164]), первый национальный парк Франции в Вануазе и множество всемирно известных горнолыжных курортов – Шамони, Межев, Валь-д'Изер, Лез-Арк, Мерибель, Тинь, Флен и другие. Они также охватывают официально обозначенный винодельческий регион, который простирается от Крепи, выходящего на Женевское озеро, до склона массива Бож к югу от Шамбери. AOC Vin de Savoie, которым сильно пренебрегают в Париже, включает в себя прекрасные белые, красные и розовые вина. Наиболее известными из двадцати двух зарегистрированных вин являются ароматное золотистое Chignin-Bergeron, сухое Apremont, изготовленное на склонах Мон-Гранье из белого винограда сорта Жакер, насыщенно-красные Mondeuse d'Arbin и Roussette de Savoie cru Marestel, который происходит из деревни Жонжье, расположенной высоко на плато над аббатством Откомб. Они являются одними из современных преемников Vitis Allobrogica, описанного в древние времена Плинием и Плутархом.

Однако популярные путеводители по истории Савойи редко вникают в исторические нюансы:

«Начало XI века, „Гумберт о Бланш Мен“, граф Морьен… получает титул графа Савойского. Его династия становится „хранителями перевалов“.

• 1419. Савойя объединяется с Пьемонтом.

• 1860, апрель. Савойский плебисцит. Подавляющее большинство голосов „за“ передает Савойю Франции.

Савойцы, уставшие от правления Пьемонта… обратились к Франции. В 1858 году на встрече в Пломбьере Наполеон III и Кавур решили, что в обмен на французскую помощь в борьбе против австрийской оккупации Италия уступит Савойю и Ниццу Франции, если заинтересованное население согласится. Это привело

Помимо прочего это предполагает, что итальянское государство существовало во время плебисцита.

Официальный веб-сайт объясняет плебисцит с точки зрения недовольства некоторыми королями, которых они мало знали:

«Короли Савойи стали проводить все больше времени на своих итальянских территориях, и савойцы, которые всегда говорили по-французски, обнаружили, что [после 1815 года] им трудно принять возвращение пьемонтской администрации… В 1858 году во время переговоров в Пломбьере между Наполеоном III и министром короля Пьемонта и Сардинии Кавуром Франция пообещала оказать военную помощь против Австрии при условии, что Ницца и Савойя будут возвращены Франции. Король Витторио Эммануэле II, чьим желанием было объединение Италии, согласился на сделку».

Современный посетитель Шамбери может увидеть все достопримечательности, которые понравились Бейлю Сент-Джону. Замок, украшенный классическим фасадом, в настоящее время является префектурой, но собор, улица Буань, площадь Сен-Леже и Фонтан слонов остались такими же, какими были. Музей Савойи, расположенный в бывшем францисканском монастыре, содержит обширную коллекцию религиозного искусства, большую часть которой привезли из Откомба. Сент-Джон, посвятивший целую главу мадам де Варанс и Руссо, был бы рад узнать, что Ле Шарметт был сохранен и восстановлен: «Память о философе обитает в комнатах… которые оформлены в стиле конца XVIII века… Дом выходит на террасный сад в лесистой долине… на горизонте ее венчает горная вершина Дан-дю-Ниволе. Именно здесь гость лучше всего сможет ощутить это очарование „счастья и невинности“».

Во времена Бейля Сент-Джона альпинизм находился в зачаточном состоянии, а катание на горных лыжах еще не было изобретено. Самая первая горнолыжная станция в савойском Межеве была открыта в 1921 году. Сейчас такие места являются базой для самого крупного бизнеса в регионе. Большинство гостей торопливо проходят мимо всего остального, спеша добраться до склонов, а летом они приезжают, чтобы плавать на своих скоростных катерах по зелено-голубым водам озера Бурже и озера Анси. Однако несколько прекрасных исторических мест по-прежнему сохранились. Паромы все еще ходят в аббатство Откомб, которое теперь находится под опекой экуменического ордена. Замок Торанс, расположенный в 12 милях вверх по горе от Анси, излучает атмосферу Савойи до плебисцита. А в бывшем кабинете Кавура можно увидеть стол, на котором был подписан договор об аннексии.

Путь паломников в Сен-Жан-де-Морьен, где все началось, ведет на 40 миль вверх по долине Арк под возвышающимися пиками Вануаза. Приближаясь к Сен-Жану, вы проходите мимо разрушенных крепостных валов замка Шарбоньер, самой ранней известной резиденции графов Морьен. Непосредственно перед городом круглая башня La Tour du Châtel знаменует место, где в 1047 году скончался граф Гумбертус I. Отмеченный в путеводителе собор XI века, стоящий на городской площади, известен своими цветными средневековыми фресками, дороманской криптой, внутренним двором и садом, а также боковой часовней St Thècle, в которой хранится самая святая реликвия – три пальца святого Иоанна Крестителя, привезенные из Александрии в ранние христианские времена, которые и дали городу его название. Собор – странное здание. Его древний интерьер и наклонная башня скрыты за неподходящим трехарочным неоклассическим фасадом, возведенным во времена правления Карла Эммануила III. Но в тени переднего портика располагается главный предмет интереса всех любителей истории. На гробнице Гумберта Бланша Мэнского изображен воин, возлежащий на своем саркофаге под стрельчатой готической аркой. Гробница покрыта железной решеткой со знаками и символами его дома: крестом Савойи, двойным савойским любовным узлом и девизом fert. Она была построена в 1826 году королем Карлом Феличе в то время, когда он восстанавливал Откомб и надеялся, что Савойя и Пьемонт останутся вместе навсегда.

Все это никак не готовит посетителя к известию о том, что непрерывная критика аннексии 1860 года продолжается до сих пор. В Савойе всегда существовало диссидентское меньшинство, и если на то пошло, то сейчас оно набирает силу. Всего через десять лет после аннексии Вторая французская империя Наполеона III рухнула, ее сменила Третья республика. Савойские республиканцы воспользовались случаем, чтобы высказать свое мнение, что плебисцит был сфальсифицирован. В Фосиньи местный комитет постановил, что голосование «не отражает волю народа». Париж отреагировал, отправив в Савойю дополнительно 10 000 солдат.

После Первой мировой войны действия французского правительства были оспорены в Международном суде, и зону свободной торговли без промедления отменили. В рамках разбирательства был обнародован полный текст секретного франко-сардинского соглашения. Выяснилось, что Франция дала гарантии демилитаризации Савойи, которые впоследствии были проигнорированы.

Во время Второй мировой войны Савойя была захвачена сначала итальянскими, а затем немецкими войсками. В 1944 году французское Сопротивление потерпело кровавое поражение на плато Глиер, савойском аналоге крепости Веркор в Дофине. Профранцузские настроения возродились. В 1960 году празднества в честь столетия плебисцита прошли без возражений. Однако после 1965 года началось движение за региональную автономию (MRS) как часть более широкого всплеска недовольства французов чрезмерной централизацией. Оно не преуспело ни в превращении Савойи в отдельный официальный регион, ни в присоединении Савойи к Дофине.

Поэтому с некоторой задержкой в 1994 году была основана Ligue Savoisienne[165], продвигавшая открыто сепаратистскую повестку. Ее результаты на местных выборах – 6 % голосов в Верхней Савойе и 5 % в Савойе – были весьма скромными, но с тех пор ее приверженцы вступили в конкуренцию с реструктурированным регионалистским движением. С помощью Интернета они проводят активную «кампанию идентичности», чтобы повысить осведомленность жителей об уникальности савойского языка и прояснить спорные вопросы современной истории. Например, они утверждают, что франко-сардинский договор, подписанный в Турине 24 марта 1860 года, утратил силу из-за его несоблюдения, что последующий плебисцит был пародией и что народ Савойи никогда не имел возможности по-настоящему демократически высказать свою волю. В 1998 году, подготовив декларацию о независимости, которую все остальные проигнорировали, они опубликовали проект конституции Савойской федерации.

В 2010 году подготовка к празднованию 150-летия аннексии Савойи была, по понятным причинам, несколько приглушенной. Государственный архив в Шамбери организовал выставку плакатов 1860 года, а официальный веб-сайт украсили коллекцией беспристрастных исторических досье, посвященных la période sarde – «сардинскому периоду». Ни Шамбери, ни Анси не посчитали нужным организовать франко-итальянский фестиваль, сопоставимый с тем, который был организован в 2008 году городом Пломбьер-ле-Бен. Савойские сепаратисты выступили резко против такого фестиваля, осудив «празднование заговора, который объединил диктатора и его сообщника в разжигании агрессии и бойни».

Единственное, что отсутствовало, так это хотя бы минимальное любопытство, не говоря уже о сожалении, относительно судьбы Casa Savoia. Смешанные чувства, описанные Бейлем Сент-Джоном во времена «субальпийского королевства», полностью испарились. По словам нынешних

Подготовка к празднованию 150-летия объединения Италии в 2011 году была сосредоточена в Турине, хотя многие мероприятия проводились в других местах. Туринский фестиваль под названием «Esperianza Italia 150» представил сотни концертов, опер, выставок, пьес и парадов. Королевские дворцы были отреставрированы, а бывший королевский охотничий домик Reggia di Venaria Reale оборудован в качестве места для оригинальной художественной экспозиции.

Однако неловкость от политических потрясений прошлого невозможно было скрыть полностью. Премьер-министр Сильвио Берлускони, вульгарный миллиардер и медиамагнат, являлся лидером крупной европейской страны с самым большим стажем и постоянным нарушителем правил хорошего вкуса и ответственного поведения. Пережив десятилетия обвинений в коррупции, он наконец был лишен юридической неприкосновенности и стал фигурантом четырех судебных процессов за налоговое мошенничество, взяточничество и грязные преступления сексуального характера. Итальянские женщины устраивали демонстрации против него во всех крупных городах. Когда его правительство предложило учредить 17 марта дополнительный национальный праздник в ознаменование провозглашения королевства Италия, его партнеры по коалиции вышли из нее. Его общественное положение, которое всего три года назад породило Festa da Silvio, опускалось до уровня Casa Savoia. Сказать, что международная репутация прекрасной страны запятнана ее политической элитой, означало бы сильно преуменьшить ее.

Историки все больше убеждаются, что у недуга Италии существуют более глубокие причины. Недееспособные политики, возможно, являются лишь внешним симптомом более фундаментального неблагополучия. Объединение Италии, когда-то преподносимое как славное достижение, оказалось в лучшем случае частичным успехом. Способ его исполнения как инструмента амбиций Casa Savoia никогда не порождал чувства солидарности между различными регионами Италии, и, даже когда Savoia ушла, центробежные силы остались сильными:

«География и превратности истории сделали некоторые страны… более значимыми, чем можно было бы подумать, оценивая сумму их частей. В Италии произошло обратное. Части настолько колоссальны, что [некоторые из них] могли бы соперничать с любой другой страной в мире по качеству своего искусства или важности ее прошлой цивилизации. Но эти части никогда не складывались в единое целое. Объединенная Италия так и не стала нацией, на что так надеялись ее основатели, потому что ее создание было ошибочно как в концепции, так и в исполнении… „грех против истории и географии“. Таким образом, ей было предопределено стать разочарованием… [Итальянцы] создали большую часть величайшего в мире искусства, архитектуры и музыки… Однако тысячелетия их прошлого и уязвимость их положения сделали для них невозможным создание успешного национального государства».

Президент республики, который часто резко осуждал ссоры своих соотечественников, должно быть, в отчаянии схватился за голову. На протяжении всей своей долгой карьеры Джорджио Наполитано мог лишь размышлять об отсутствии фундаментального консенсуса. Он, несомненно, помнил день референдума в июне 1946 года, когда он и его товарищи-коммунисты в Неаполе пытались отпраздновать победу республики. Они вывесили свой красный флаг рядом с национальным триколором, из которого был вырван герб Савойи. Их штаб-квартиру немедленно взломала ревущая толпа монархистов, которые имели в городе подавляющее большинство. Тогда возникла угроза распада, которая продолжает существовать до сих пор.

Глава 9

Галиция

Королевство голых и голодных

1773–1918 гг.

Дорога на Галич очень широкая, чрезвычайно ухабистая и почти пустая. Она пролегает по открытой холмистой местности на протяжении 60 миль к югу от Львова, главного города Западной Украины. Время от времени вы проезжаете придорожные деревни с их гусиными прудами, старыми деревянными домами и цветниками, а также перестроенными церквями с луковичными главами. Хотя этот факт нигде не афишируется, вы едете по части «континентального водораздела» – водораздела между Балтийским и Черным морями. На западе и северо-западе от него все воды текут в бассейн Вислы. На востоке и юге они впадают либо в Днепр, либо в Днестр. Наша дорога через Рогатин ведет к Днестру.

В Рогатине мы кружим по площади в поисках места для парковки. В центре стоит огромная статуя прекрасной Роксоланы. Эта девушка, потерянная, но не забытая, была дочерью местного православного священника. Захваченная в качестве yasir (добычи) во время татарского набега в начале XVI века, она была продана на рынке рабов в Стамбуле и воспитана, чтобы стать супругой османского султана Сулеймана Великолепного. Дата рождения, указанная на статуе, сомнительна, но сама история подлинная. Получив имя Хюррем, Улыбающаяся, она родила султану шестерых детей. Ее сын Селим унаследовал османский трон, а великолепные бани Роксоланы (1556 г.) по-прежнему являются одной из выдающихся туристических достопримечательностей Стамбула.

Недалеко от Бурштына на вершине холма появляется Галич. Средневековое чудо сменило современное чудовище. На вершине холма справа – романская башня. Это церковь Святого Пантелеймона XII века, отреставрированная. На дорожном знаке написано «Галич». Кириллическая буква «Г», которая на русском языке произносится как «г», на украинском произносится как «х». Впереди сверкает залитая солнцем долина Днестра, довольно большой реки. Пара мостов – один старый, другой новый – пересекают реку в направлении скопления крыш, окруженных высокими деревьями. За ними круто поднимется лесистый уступ, увенчанный укреплениями из красного кирпича.

Мы въезжаем в город, пересекаем новый бетонный мост через Днестр. Площадь просторная, пыльная, продуваемая ветром и почти безлюдная. Большое мощеное пространство окружает нечетко обозначенную центральную зону, где среди скопления гораздо более высоких деревьев стоит высокая статуя. Сосны и платаны посажены и подстрижены таким образом, чтобы создать высокий купол листвы, поддерживаемый голыми стволами. Рядом мерцает крошечный гусиный пруд. Это не просто провинциальный городок, а городок с участком сельской местности прямо посередине.

Мы грохочем по булыжникам, объезжая площадь по кругу, пока не добираемся до тенистой парковки возле приемной местного комитета по встрече. Вылезаем, чтобы сориентироваться.

Галич совсем не выглядит историческим местом. Любопытство побуждает прогуляться под деревьями к статуе. Монументальный бронзовый всадник с мечом в руке возвышается над белым мраморным постаментом. Надпись гласит: «Король Данило Галицкий». Это одновременно и сюрприз, и загадка. Как и дата – «1998 г.». Во всяком случае, мы видим признак того, откуда пошло название Галиция.

Все деревянные дома на улице имеют свои собственные маленькие садики и яблони. Фруктов и овощей много.

На южной стороне площади, под сенью лесистого обрыва видна небольшая деревянная

Мы решаем подняться на холм, чтобы обследовать замок. Когда добираемся до него, то обнаруживаем, что впечатляющее сооружение из красного кирпича является современным. Оригинал был снесен артиллерией Красной армии летом 1944 года после того, как вермахт установил там оборонительную позицию. Средневековых руин не видно, и нельзя сказать, чей это был замок. Вид на долину и далекую церковь Святого Пантелеймона восхитительный.

Судя по путеводителю, мы находимся в так называемом Новом городе, основанном в XIV веке, в то время как древний «княжеский город» расположен в нескольких милях отсюда на вершине плато. Фотография, сделанная до Первой мировой войны, показывает, что площадь тогда была застроена домами, имела продолговатую форму и тянулась от подножия замкового уступа до линии стоявших на берегу реки домов. Железный пешеходный мост через реку был построен австрийцами, чтобы перевозить пассажиров с площади на железнодорожную станцию. В те дни поезда ходили вверх и вниз по линии Днестра из Штрии в Станислав, Черновцы и, в итоге, в молдавский Кишинев.

Связи города с югом подчеркивает тот факт, что на протяжении веков он был одним из главных убежищ иудейской секты караимов, возникшей в Крыму (см. выше). Караимы, которые в быту говорили на татарском языке, дожили в Галиче до прихода нацистов в 1941 году. Их kenasa, храм, был взорван Советами в 1985 году. Память о них сохранилась в названии Караимской улицы.

Путеводитель представляет подробную хронологию с 290 года, самого раннего упоминания Галича в работе Иордана, до 2001 года, когда Галич присоединился к Ассоциации западноукраинских городов. Между ними шестьдесят или семьдесят записей рассказывают о широком спектре событий:

По-видимому, за 400 лет до 1772 года и за три года немецкой оккупации 1941–1944 годов ничего существенного не произошло.

Тон путеводителя явно превосходит фотографии в цвете:

«Именно на берегах древнего Днестра… суждено было появиться княжескому городу Галичу – локомотиву украинской государственности. Именно здесь воспитывался, закалялся в самых лютых битвах… выковывался волей мужественных и мудрых князей украинский дух, покрывался славой победоносных галицких полков, омывался слезами и укреплялся тысячами галичан, убитых в войнах… под чужеземным игом. [Они] возрождены к жизни в летописях, евангелиях и песнях… в соборах, церквях и т. д.».

Автор старается подчеркнуть, что в соответствии с президентскими указами от 11 октября 1994 года древнему Галичу был предоставлен статус «национального заповедника», а также что те же указы стали «началом процесса восстановления исторической справедливости». Древний Галич и его русинские жители тесно связаны с задачей реконструкции идентичности современной Украины.

Чтобы добраться до «княжеского города», нужно проехать пять или шесть миль от Галича и подняться на длинный холм в деревню Крылос. В сельском музее, просматривая экспозиции доисторических горшков и современной народной культуры, узнаем, что точное местоположение «княжеского города» было обнаружено только во второй половине XX века. Современные украинцы считают средневековых русинов своими этническими предками.

«Княжеский город» занимает около 120 акров земли и использует естественные оборонительные особенности клиновидной горы. Он заключен в двойное кольцо валов, одно из которых выстилает внешний круг, идущий вглубь от высоких обрывов, возвышающихся над Днестром, а другое окружает внутреннюю крепость на холме Крылос. Самая старая точка – курган князя X века, возможно, основателя Галича, который был похоронен со своим оружием и останками своего сгоревшего корабля. Самый большой комплекс фундаментов принадлежит собору Успения Пресвятой Богородицы XII века. Наиболее значимым объектом, вероятно, является княжеский колодец – единственный безопасный источник воды для гарнизона и жителей, которых наверняка было несколько тысяч. Участок достаточно большой, чтобы включать пастбища для скота, сады и огороды. Военный упадок города совпал с падением русского Галицкого княжества в середине XIV века, когда поблизости была построена польская королевская крепость. Однако он продолжал служить местным религиозным центром православной веры, а с конца XVI века – греко-католической. Здесь стоял дворец грекокатолических митрополитов. В 1584 году усилиями местной боярской семьи Шумлянских рядом с руинами предыдущего собора начали возводить церковь Успения, но в 1676 году она была разрушена до основания татарским набегом, после чего так должным образом и не восстановлена. В советское время здания использовались как музей. Древнее наследие Галича по крупицам собирается воедино.

Даниил Романович Галицкий (пр. 1245–1264 гг.), князь и, возможно, король Галича, хорошо известен всем украинцам как основатель Львова. Говорят, он получил свою корону от эмиссара папы Иннокентия IV, самого политически могущественного понтифика Средневековья и заклятого врага немецких императоров. Через три года после коронации Галицкий заложил фундамент новой столицы, которую назвал в честь своего младенца-сына Льва. Его собственной эмблемой был ворон, который занимает видное место на его гербе и на всех последующих геральдических композициях, полученных из него. Поэтому наш обратный путь вел из «Вороньего насеста» в «Львиное логово».

На протяжении всего XIX века Галич являлся священным местом необычайной исключительности. Это действительно было место, которое придавало чувство исторической цели и идентичности одному из самых известных королевств Центральной Европы.

Королевство Галиции и Лодомерии было создано в 1773 году из приобретений Австрийской империи во время первого раздела Польши и уничтожено в октябре 1918 года в конце Первой мировой войны. На протяжении своего существования в 145 лет оно обозначалось как Кронланд, одна из «коронных земель» империи, и корона королевства от начала до конца принадлежала имперским монархам дома Габсбургов. Всего их было семь:

Мария Терезия (пр. 1740–1780 гг.)

Иосиф II (пр. 1780–1790 гг.)

Леопольд II (пр. 1790–1792 гг.)

Франциск II (пр. 1792–1835 гг.)

Фердинанд I (пр. 1835–1848 гг.)

Франц Иосиф (пр. 1848–1916 гг.)

Карл (пр. 1916–1918 гг.)

Название королевства было придумано советниками Марии Терезии в Вене в соответствии со сложным историческим замыслом. За много веков до этого – до их аннексии средневековой Польшей – районы Галича (Галиция) и Владимира (Лодомерия) недолгое время принадлежали королям Венгрии, которые после этого приняли титул герцогов Галиции и Лодомерии. 400 лет спустя, поскольку императрица также была королевой Венгрии, ее советники решили возродить древний герцогский титул, повысить его до королевского статуса и применить его к гораздо более обширной области.

Территория королевства увеличивалась и уменьшалась при разных обстоятельствах, но никогда не была незначительной. Основная территория, созданная в 1773 году, охватывала около 30 000 квадратных миль, что по размеру схоже

Население королевства в 1773 году насчитывало около 3 миллионов и должно было резко вырасти в течение XIX века. В основном оно состояло из трех этнических групп, каждая из которых была связана с разной религией. Польскоязычные поляки были преимущественно католиками. Русины, говорившие на старорусском, были в основном греко-католическими униатами (см. выше). Евреи, если не ассимилировались в польское общество, большей частью говорили на идиш и делились на приверженцев ортодоксального иудаизма и хасидизма (см. выше). Население было главным образом сельским. За исключением самого Лемберга, города были небольшими, а деревни – многочисленными. В Западной Галиции поляки и евреи жили бок о бок. В Восточной же – польские дворяне обитали в своих загородных домах, в то время как крестьяне-русины возделывали землю, а евреи составляли значительное большинство в своих shtetln – «маленьких городах».

Историю королевства можно разделить на три периода. В течение первых двадцати лет Галиция находилась под сильным влиянием просвещенных реформ Иосифа II. В последующие двадцать лет, которые были охвачены Наполеоновскими войнами, она пережила приступы политической нестабильности и территориальной трансформации. Только после 1815 года королевство пришло к более стабильному, но менее оптимистичному существованию. Однако одно изменение середины века было важным. В 1846 году древняя столица Польши Краков, который Венский конгресс 1815 года превратил в город-республику, потеряла свой суверенный статус, и ее объединили с Галицией. С тех пор Краков и Лемберг стали соперничающими центрами.

Характер королевства не поддается простой классификации. Он был определен его искусственным созданием, его геополитическим положением и его легендарной бедностью. Вдали от Вены, но близко к самым уязвимым границам империи жизнь в Галиции была полна боли и проблем. Ее граждане никогда полностью не контролировали свою судьбу, что сильно развивало в них фатализм в сочетании со своеобразным чувством юмора. В какой-то момент некий галицкий шутник обыграл название королевства: он переиначил название королевства, превратив его из Галиции и Лодомерии в Голицию и Глодомерию – королевство голых и голодных.

Реформы Иосифа II, просвещенного деспота par excellence, были радикальными, но в основном недолговечными. Например, была предпринята серьезная попытка улучшить положение неграмотных сельских крепостных. Для землевладельцев были введены налоги, а многочисленные монастыри распустили, чтобы обеспечить доход для поддерживаемой государством схемы начального образования. Однако политика императора, направленная на централизацию, недооценивала как провинциальные особенности, так и силу консервативной оппозиции. В конце своего десятилетнего правления, оказавшись в тени Французской революции, он был вынужден отменить большую часть своей программы реформ. Но роспуск монастырей имел длительные последствия. Социальное влияние Римско-католической церкви уменьшилось, и бывшие монастырские земли часто использовались для привлечения немецких колонистов и расселения их в качестве свободных фермеров. В нескольких округах компактные немецкие общины стали формировать существенное меньшинство.

Судьба Галиции во время французских революционных войн была тесно связана с судьбой ее австрийских хозяев. Габсбурги, родственники Марии-Антуанетты, рассматривались в Париже как воплощение реакции, и в течение двадцати лет после 1793 года Франция и Австрия почти непрерывно воевали. Хотя революционные армии никогда не ступали на территорию Галиции, они вдохновили создание соседнего герцогства Варшавского, конфликт с которым был неизбежен. На протяжении этих двух десятилетий большое количество галичан было призвано в австрийскую армию, и провинцию обязали платить дань кровью и налогами.

Таковы были декорации для романтической и трагической истории трех польских легионов, которые ярко проявили себя на многих полях сражений. Около 30 000 галицийских солдат, которых австрийцы увезли в Италию, в 1797 году добровольно перешли на сторону Наполеона и сражались за него. Их командир, генерал Ян Генрик Домбровский (1755–1818) снискал расположение своих людей, надавив на Наполеона, чтобы тот отменил раздел Польши (см. выше). В итоге легионы были задействованы везде, кроме дороги на Польшу, и наступило глубокое разочарование. Их последняя отчаянная миссия была на Гаити, где многие из них вторично перешли на сторону противника, чтобы бороться с французским колониализмом. Тем не менее «Песня легионов», положенная на мелодию живой мазурки, надолго пережила своих первых певцов:

Польша еще не погибла, пока мы живы,

Что чужая сила у нас отняла, мы саблей отберем!

Марш, марш, Домбровский, из итальянской земли в Польшу,

Под твоим руководством мы объединимся с народом.

Прошло почти столетие, прежде чем эти слова стало можно свободно петь в Галиции.

Пропустив второй раздел Польши в 1793 году, австрийские власти два года спустя приняли участие в третьем, взяв себе большой участок земли к северу от Вислы, включающий и Краков, и Люблин. Они переименовали его в Новую Галицию. Их приобретение стало одной из причин короткой войны 1809 года с наполеоновским герцогством Варшавским. Соглашения о территориальных приобретениях не пережили Наполеоновских войн, и на Венском конгрессе Новая Галиция исчезла с карты. Краков получил статус небольшой независимой республики, Люблин был передан России.

Князь Меттерних, австрийский канцлер с 1815 по 1846 год, заметил, что «Азия начинается с Ландштрассе», улицы в восточном пригороде Вены. Венцы были склонны считать все и вся к востоку от своего великолепного города экзотическим и отсталым. Они сыграли особенно заметную роль в создании стереотипа «Восточной Европы» как вместилища недоразвитости и неполноценности. Путешественники, попадавшие в Галицию, обычно писали о грязных гостиницах, плохих дорогах и диких крестьянах. Однако после 1846 года железная дорога Kaiser-Ferdinands-Nordbahn связала Вену с Лембергом. Она стала удобным средством, с помощью которого австрийцы могли открыть для себя Галицию, а галичане – остальную часть империи. Автор одного известного путевого очерка назвал ее Aus Halbasien – «На полпути в Азию». «Любой, кто поедет по этой дороге, умрет если не от голода, – писал он, – то от скуки».

По прямой Лемберг находится примерно в 340 милях к северо-востоку от Вены, но путешествие по железной дороге значительно длиннее. Первый этап проходил по провинциям Моравия и Австрийская Силезия; границу Галиции пересекали либо в Освенциме (Auschwitz), либо в Бельско (Bielitz). За Бельско лежали земли средневекового герцогства Освенцим и Затор. Немного дальше на юг находился замок Габсбургов Zywiec (Saybusch)[167], резиденция эрцгерцога империи

Дальше на восток железная дорога отходила от Вислы и направлялась к Сану. В Величке и Бохне находились древние соляные копи, некогда являвшиеся источником огромного богатства. Тарнув и Жешув были епископствами. Путешественники, остановившиеся, чтобы подкрепиться, могли заметить, что крестьяне, приходившие из деревень лесистой холмистой местности к югу от дороги, больше не говорили по-польски. Они были русинами-лемками и принадлежали к одной из нескольких отдельных этнических общин. Перемышль, расположенный на реке Сан, представлял собой центральный перекресток дорог Галиции – разделительной линией между западом и востоком. В этом месте располагался крупнейший оплот королевства: два собора – римско-католический и греко-католический и несколько синагог.

Несмотря на то что свое происхождение Лемберг вел от русинского княжества, он стал островом польскости. Со временем там появилась большая еврейская община и влиятельная группа австрийских бюрократов, многие из которых были немцами из Богемии. Это был главный центр городской жизни и рафинированой культуры Галиции, обладавший уникальной индивидуальностью (см. ниже). Со временем железная дорога была продлена за пределы Лемберга, в первую очередь чтобы соединить Галицию с соседней провинцией Буковиной. Позже она связала Австрийскую империю с российским портом Одессой. Восточная граница Галиции проходила в Снятыне. В этом райне местные жители до сих пор называют северный берег Днестра польской стороной, а южный берег – турецкой стороной.

Ландшафт Галиции чрезвычайно живописен. Реки, текущие с заснеженного Карпатского хребта, представляют собой широкие, глубокие и мощные потоки, питающие многочисленные озера и водопады, а холмы, образующие гряды, громоздящиеся у хребта, создают ряды больших и малых долин. Леса разнообразны и обширны. Вершины холмов часто венчают густые сосновые леса, в то время как ниже скалистых вершин главного хребта тянутся рощи высоких буков. Долины и широкие плато занимают сельскохозяйственные угодья. Сельское хозяйство было традиционным, если не сказать примитивным. Крестьяне жили в деревянных хижинах, пряли пряжу для своей одежды и вручную возделывали поля, следуя бесконечной рутине. По воскресеньям, или на религиозные праздники, или чтобы отправиться на рынки, которыми управляли евреи, они надевали свои красочные костюмы. Это была земля, которую все чаще стремились посетить туристы и откуда все чаще стремились уехать крестьяне.

Горные районы Галиции представляли собой удивительное разнообразие как с точки зрения обитателей, так и пейзажей. Они наверняка казались привлекательными для туристов, этнографов, художников, поэтов и фотографов, особенно из Германии и Австрии. Подгалье – земля G6rale, польских горцев, примостилась среди субальпийских вершин Татр к югу от Кракова. Она славилась своими резьбой по дереву, белой войлочной одеждой и неподражаемой резкой музыкой. Дальше на восток по обе стороны Карпатского хребта среди покрытых деревьями холмов Нижних Бескидов лежала Лемковщина – земля лемков, которые славились своим хоровым пением. За Саном вокруг Самбора находилась Бойковщина – земля бойков, еще одной русинской группы, которая включала довольно значительное число православных. Деревни бойков отличались церквями, по три главы которых располагались на одной линии. Гуцульщина – земля гуцулов – примыкала к горной границе с Венгрией, проходившей к юго-востоку от Лемберга. Гуцулы специализировались на металлообработке и коневодстве и жили в разбросанных далеко друг от друга хижинах. Все эти районы могли похвастаться дикими пейзажами, суровыми зимами, уединенными пасторальными усадьбами, архаичными диалектами, яркими костюмами и бесценным фольклором.

Формально галицийское общество было феодальным до середины XIX века. Большинство земельных имений, где крепостное право сохранялось до 1848 года, принадлежало двум десяткам могущественных польских магнатов. Свободное крестьянство в основном ограничивалось скотоводческими общинами в южных горных районах. Средние классы были неразвиты, коммерческий и ремесленный сектор часто находился в руках евреев. Религиозные практики были чрезвычайно сильны. Церкви и синагоги обычно предоставляли собой наиболее значительные здания. Небольшое количество самых крупных галицийских землевладельцев могло похвастаться рядом крупнейших состояний в Европе. Каждый из них управлял десятками разбросанных округов из своего klucz, «домашнего поместья»: Браницкие в Сухе, Чарторыйские в Сеняве, Потоцкие в Ланьцуте и Рымануве, Сапеги в Красичине, Дзедушицкие в Иезуполе и Любомирские в Червоногруде. Эти семьи посещали двор в Вене и принимали австрийские титулы. Их расточительный образ жизни, заполненный балами, банкетами, зарубежными турами и международными встречами, был уязвим для капризов судьбы. Хотя они процветали как класс, отдельные семьи поднимались и приходили в упадок.

Крестьянство, напротив, было настолько же бедным, насколько богаты были их хозяева. Мужчины, женщины и дети трудились в полях от рассвета до заката. У них было несколько основных орудий труда, упряжка волов или, возможно, лошадь и до XX века было мало или совсем не было техники. До 1848 года мужчины были обязаны работать несколько дней в неделю в поместье хозяина, оставляя своих жен и детей обрабатывать семейный участок. Они старались выживать вне денежной экономики, с подозрением относились к евреям, которые ею управляли, боялись долгов и ходили на рынок только для того, чтобы продать свинью, купить вилы или жеребенка. Как и аристократы, они смотрели, как их семейные состояния растут и тают в ответ на превратности здоровья, погоды, плодородия и рождения сыновей, но содержание их общинной жизни было на удивление постоянным. Крестьянские речь, обычаи и танцы соответствовали их сословию. Даже после отмены крепостного права, отчасти благодаря неграмотности и нехватке альтернативной занятости, крестьянство оставалось прочно привязанным к земле. Польские и русинские крестьяне в Галиции имели гораздо больше общего между собой, чем с остальной частью общества.

После Венского конгресса дебаты о крепостном праве активизировались, но в Галиции этот вопрос не достигал критической точки до 1846 года, когда катастрофические наводнения совпали с политическим переворотом в Краковской республике. Некоторые австрийские чиновники, по-видимому, активно подстрекали крепостных к восстанию против своих хозяев, чтобы пресечь краковский заговор в зародыше. Крестьянин по имени Якуб Шела из деревни Смажовы близ Тарнова собрал отряд, намеревавшийся совершить нападения на представителей местной знати. Поскольку власти не вмешались, банды мятежных крепостных ходили по сельской местности, избивая, сжигая и убивая дворян и их семьи. За отрубленные головы дворян платили вознаграждение. Было совершено не менее 1500 убийств, и никто

Отмена крепостного права принесла крестьянам лишь частичное облегчение. Сильное консервативное лобби в Вене смогло настоять на том, чтобы государственная компенсация, выплачиваемая землевладельцам за потерю их крепостных, финансировалась за счет долгосрочных ипотечных платежей, наложенных на бывших крепостных. Предполагаемые бенефициары отмены действительно были освобождены от рабства и теоретически могли свободно покидать свои деревни, но им некуда было идти, и если они оставались работать на земле, которую по-прежнему считали «своей», то одним махом переходили от крепостного права к аренде с большими долгами, обычно обреченные на выплату ипотеки в течение тридцати или сорока лет. Еще больше усложнило ситуацию то, что все виды традиционных практик, таких как право пасти скот на общинной земле или собирать хворост в лесу, были поставлены под сомнение, и преимущество принадлежало землевладельцу и его адвокатам. Крепостное право обеспечивало безопасность владения в обмен на рабство. Теперь рабство закончилось, но вместе с ним исчезла и безопасность.

Тем не менее в последующие десятилетия для бывших крепостных, которые были вынуждены взять на себя ответственность за собственную судьбу, открывались новые горизонты. Они могли более эффективно покупать и продавать свою продукцию и использовать ремесла для получения денежной выгоды. Они с нетерпением ждали возможности дать образование своим детям и начали бороться за создание сельских школ. С некоторой задержкой они перешли к различным новым формам коллективной деятельности, организовывая как экономические кооперативы, так и политические партии.

Принято утверждать, что во второй половине XIX века экономика Галиции оставалась сильно отсталой. Конечно, она не обладала ни динамизмом соседней Силезии, находящейся под властью Пруссии, ни находящейся под властью Австрии Богемии. Но и не стояла на месте. После 1848 года была построена более широкая железнодорожная сеть, увеличился экспортный бизнес, особенно в области древесины, бумаги, сахара и табака, и было запущено несколько механизированных производств.

Однако единственным ресурсом, обещавшим промышленное развитие, имеющее большее значение, чем просто провинциальное, была нефть. Обнаруженная в 1850-х годах в районе Борислав – Дрогобыча, она стремительно превратила эту местность в зону дикой нефтяной лихорадки с почти нерегулируемым бурением и разведкой. Иностранные инвестиции, в основном французские и немецкие, хлынули потоком. В Бориславе и близлежащих Тустановицах возникли сотни нефтяных скважин на грязевых полях рядом с единственной в районе асфальтированной дорогой, и с государственного нефтеперерабатывающего завода в Дрогобыче ежедневно отправлялось сто поездов. В 1908 году галицийское нефтяное месторождение претендовало на звание третьего по величине в мире после месторождений Техаса и Персии.

Несмотря на это, глубоко укоренившиеся проблемы сельской экономики Галиции усугубились. После разрушительных наводнений в начале 1880-х годов сельская бедность достигла катастрофических масштабов. Голод преследовал как деревни, так и еврейские shtetln, которые жили за счет крестьянской торговли. Исследование, опубликованное в 1887 году, выводы которого историки позже стали считать преувеличением, показывало, что Галиция стала самой бедной провинцией Европы. Парадоксально, но менее чем за столетие население увеличилось более чем вдвое, в то время как производительность в сельском хозяйстве сильно отставала. Казалось, Галиция стала жертвой мальтузианского кошмара, которого избежала большая часть Европы. Перенаселение лежало в основе всех прочих социально-экономических недугов. Производство продовольствия было значительно ниже показателей соседних стран по всем культурам, кроме картофеля. Рождаемость взлетела. Смертность падала. Общая численность населения приближалась к 9 миллионам. Галиция больше не могла кормить своих сыновей и дочерей.

Результатом стала массовая эмиграция. Рабочие-мигранты больше не возвращались домой после сезонного периода в Германии или в Западной Европе, а отправлялись все дальше и дальше. Часто пунктом назначения были угольные шахты Остравы или Верхней Силезии, но как только появились железные дороги, стало относительно просто сесть на поезд до Бремена или Гамбурга и уплыть в Америку. Станция в Освенциме стала главным пунктом отправления. Были построены специальные бараки для размещения толп нищих, которые заполонили платформы, а также вагоны четвертого класса для их перевозки в северогерманские порты. В последние десятилетия до 1914 года исход набирал обороты. Ежегодный отток исчислялся сотнями тысяч уехавших, а общее число достигало миллионов. Большинство из них больше никогда не увидят Галицию. Поляки обычно направлялись в новые промышленные города американского Среднего Запада, такие как Чикаго, Детройт или Кливленд, штат Огайо. Русины предпочитали прерии Канады. Евреи ехали в Вену, а затем в Нью-Йорк. Хотя многие эмигранты не умели читать и писать, но письма, отправленные домой, тех, кто умел, представляют собой красноречивый источник информации. Боль эмиграции стала темой самой любимой и популярной песни в Галиции:

О, гураль, ты не плачешь

Из-за ухода с родной земли,

От сосен, гор и пастбищ,

От яркой нити серебряного потока?

О, гураль, ты не плачешь?

О, гураль, вернись домой!

По своей природе города Галиции были нетипичны. Городское население никогда не превышало 20 % населения страны. Однако значение городов нельзя недооценивать. Они являлись центром административной, коммерческой и культурной деятельности, которая поддерживала функционирование страны. Лемберг, хотя в глазах польского большинства являлся польским городом, источал сильные флюиды многонациональной Габсбургской империи. Его еврейская община, все более ассимилируемая, составляла, возможно, треть населения, в то время как другие меньшинства – русины, немцы, чехи и армяне – создавали пеструю этническую мозаику.

Вокруг старого исторического центра возникло большое количество внушительных общественных зданий в грандиозном венском стиле. Университет, восстановленный в 1817 году, знаменитая Politechnika (1877 г.) и здание галицийского Сейма были примерами современного неоготического дизайна. Три собора – римско-католический, греко-католический и армянский – задавали тон религиозному плюрализму, а возведение целого ряда театров, оперных домов, художественных галерей и музеев свидетельствовало о культурной жизнеспособности города. В конце XIX века появились железнодорожные вокзалы, муниципальные водопроводные станции, трамваи, парки, тюрьмы и спортивные клубы. Лемберг славился оживленной жизнью своих кафе. Многочисленные памятники и учреждения, посвященные королю Яну Собескому – «спасителю Вены» (см. выше), самому выдающемуся сыну этого региона, были вполне уместны.

В течение первых ста лет австрийские власти Лемберга проводили политику неуклонной языковой германизации. Но с 1870 года введение муниципальной автономии привело к повторной полонизации. Улицы, например, такие как бульвар Сапеги, являвшийся главной магистралью, получили польские названия. На Мариацкой площади был установлен памятник национальному поэту Польши Адаму Мицкевичу (который, кстати, никогда не посещал город). А удивительная Рацлавицкая панорама, театрализованная батальная сцена, представленная «в круге»,

«LEMBERG – население, около 160 000. Отели: George, R от 3K, B.90h; Imperial, Grand, Metropole, de L'Europe, de France. Рестораны, в том числе в гостиницах: Stadtmuller, Krakowska Str; Железнодорожный ресторан на главном вокзале. Кафе. Театральное кафе, Ferdinands Platz; Vienna Café, Heilige-Geist Platz. Электрический трамвай от главного вокзала до Waiy Hetmanskie, а оттуда в парк Килински и на Лычаковское кладбище. По городу также курсируют конки. Британский вице-консул: проф. Р. Залецкий…»

В отличие от Лемберга, Краков XIX века боролся за то, чтобы оправиться от длительного периода упадка. Когда Галиция только образовалась, трава уже прорастала сквозь булыжники его великолепной средневековой площади Rynek. Совсем недавно последовательный крах Новой Галиции, герцогства Варшавского и республики Краковской разрушил надежды города на возвращение своего прежнего статуса. Краков был меньше Лемберга и вернулся в Галицию в 1846 году как явно бедный и потрепанный родственник. Чтобы разоружить город, средневековые стены были снесены и заменены городским садом Planty, окружавшим центральную часть.

Тем не менее в последней четверти века древнее великолепие Кракова начало возрождаться. Ягеллонский университет, повторно полонизированный и перемещенный, стал источником энергии современной польской культуры. Искусство, наука и образование процветали, как никогда прежде. Польскость Кракова, исходящая из самой польской части Галиции, возвещала о дальнейших грядущих изменениях:

Если вы хотите увидеть, что здесь зарождается

Наше наследие в самой его утробе,

Как древнее пламя, которое загорается,

Скачите, братья! Отправляйтесь в Краков!

Языковой калейдоскоп Галиции источал как очарование, так и сложность. Основные светские языки – немецкий, польский, русинский и идиш – сопровождались священными языками – латынью, старославянским, староармянским и ивритом.

В ранние дни Галиции немецкий как официальный и литературный язык был менее развит, чем польский. (Он только начинал развиваться на этих ролях в Пруссии.) В результате габсбургские бюрократы Лемберга развили собственный высокопарный и искусственный стиль. Галицийский польский также был сравнительно архаичным. Дворяне излагали свои мысли в формах, наполненных титулами в третьем лице, риторическими оборотами и сложными любезностями. Крестьяне использовали форму второго лица и были склонны к сельским идиомам, народным пословицам и приземленной лексике. Русинский, то есть галицийский русский, который в настоящее время классифицируется как древнезападноукраинский, был языком неграмотных крепостных и их потомков, а также греко-католического духовенства, которое им служило. Он содержал многие черты белорусского русского в бывшем Великом княжестве Литовском (см. выше). Его словарный состав подвергся приливной волне полонизмов, а его орфография долго колебалась между латинским и кириллическим алфавитами. В горных районах он раздробился на многочисленные местные диалекты.

Исторически родным языком евреев Галиции был идиш, но они молились и учились на иврите. Однако по мере того, как шел XIX век, тенденция к ассимиляции в светских вопросах привела к широкому принятию либо немецкого, либо, особенно в Кракове, польского языка. В провинциальных городках евреям требовалось также понимать язык окружающего крестьянства. Трехъязычие или четырехъязычие были не редкостью.

Глубину культурной пропасти, разделявшей город от деревни и класс от класса, можно постичь из исключительных мемуаров Яна Сломки (1848–1929), который родился в деревне недалеко от Дембицы в Западной Галиции в последний год крепостного права. Как неграмотный фермер, он не имел представления о том, что он поляк. Крестьяне его района, много поколений назад переселившиеся с дальнего севера Мазовии, называли себя мазурами. Наименование «поляк» было зарезервировано для шляхтичей. Только когда в свои двадцать лет Сломка научился читать и писать, то понял, что принадлежит к той же польской нации, что и князь Сапега или Адам Мицкевич.

Языковое разнообразие Галиции ярко продемонстрировано в исполнении имперского гимна, который был принят в 1795 году со словами Лоренца Леопольда Гашки на музыку Йозефа Гайдна:

Боже, храни императора Франца,

Наш добрый император Франц,

Высок он как правитель, высок он как мудрец,

Он стоит в блеске славы…

(Позднее его музыка была заимствована Германской империей и исполнялась со словами «Deutschland, Deutschland über alles».) Однако после 1848 года распространилась практика, при которой каждый из подданных императора мог петь гимн на своем родном языке. В Галиции польская версия конкурировала в основном с русинской.

К началу следующего века каждая из национальностей империи наряду с императорским или даже вместо него пела свой собственный национальный гимн. Поляки Галиции не одобряли «Мазурку» Домбровского или «Варшавянку», которые были популярны за пределами русской границы. Вместо этого они предпочитали траурный хоровой гимн, написанный Корнелем Уейским под впечатлениием от галицийской Rabacja:

Сквозь огненный дым, сквозь кровь и пепел братьев,

К Тебе, Господи, обращены наши трепетные молитвы.

В ужасном плаче, как Последний Крик.

Наши волосы седеют от этой мольбы.

Наши песни полны призыва скорби.

Наши брови изранены терновыми венцами.

Наши протянутые руки подняты в мольбе,

Как памятники Твоему гневу, вечно покинутые.

Русины, со своей стороны, выбрали песню, которая была впервые напечатана в Лемберге в 1863 году. Написанная поэтом из Киева на музыку священника из Перемышля, она воплощала духовную связь между украинским национальным движением в Российской империи и русинами Галиции и была предназначена стать национальным гимном Украины. Ее первая строка пародировала первую строку «Мазурки» Домбровского: «Польша еще не погибла». Проукраинские русины пели: «Ще не вмерла Украина».

Сионистский гимн «Hatikvah», который редко можно было услышать в консервативной Галиции, был, как и следовало ожидать, написан галицийским евреем.

Религиозная культура Галиции была традиционной, состоящей из разных частей и очень требовательной. Она создавалась для людей, которые жаждали руководства и утешения в тяжелой нестабильной жизни и которые редко подвергали сомнению строгие обряды или непреклонный авторитет своих религиозных лидеров. Благочестие как на публике, так и в личной жизни являлось образом жизни, принятым и христианами, и иудеями. Основные ветви католической веры, римская и греческая, действовали по всему королевству. Римско-католическая церковь была тесно связана и с габсбургским истеблишментом, и с польской общиной. В Западной Галиции она служила религией всех классов, на востоке – преимущественно шляхты. Греко-католическая (униатская) церковь, напротив, обслуживала русинскую общину, которая медленно выходила из крепостного права и культурной изоляции. Она сохранила литургию своих византийских корней, но

Русская православная церковь, несмотря на ее упорные попытки вербовать славянских христиан, не пользовалась популярностью в Галиции. Так называемые русофилы в центральном Карпатском регионе были единственной значительной группой, которая приняла православие. Старая Армянская церковь обслуживала сообщество торговцев и изгнанников, бежавших от османского владычества и полностью полонизированных в повседневной жизни. Но их собор в Лемберге сохранил обряды и язык старейшей конфессии христианства.

Протестанты в Галиции были «не в своей тарелке». Они были либо немецкими лютеранами, которые обосновались в ряде сельских колоний, либо польскими евангелистами, которые перешли границу из Австрийской Силезии (где католики были чехами, а протестанты – поляками). Они были сильны в Лемберге, Станиславе и в Бяла-Подляске.

Согласно религиозной практике, иудеев насчитывалось более 10 % населения Галиции, и часто они составляли абсолютное большинство в отдельных местностях. Однако традиционный ортодоксальный иудаизм подвергся сильному влиянию хасидских сект, которые начали распространяться в конце XVIII века. Хасиды, что означает «благочестивые», отвергали раввинов и учение Талмуда. Они соблюдали собственные строгие правила в одежде и питании и жили в отдельных общинах, каждую из которых возглавлял zaddik, гуру. Они делали упор на мистических аспектах религии, на практике Каббалы, на восторженном пении и танцах. Особенно сильно они сопротивлялись ассимиляции и прогрессу и все больше задавали тон среди Galizianer, стереотипных галицийских евреев. Еще одним меньшинством внутри меньшинства являлись караимы, которые тоже избегали иудейской ортодоксальности.

Монастыри издавна были характерной чертой галицкого ландшафта, что соответствовало консервативному духу королевства. Поэтому во многих случаях роспуск монастырей, проводимый Иосифом II, здесь был отменен. Многие древние обители, и римско-католические, и униатские, продолжали процветать. Кое-где – в бенедиктинских руинах Тынеца около Кракова или в бывшем василианском монастыре в Трембовле – сохранились напоминания о враждебных действиях светских сил. Но они были исключениями. На подходах к Кракову в ландшафте по-прежнему доминировали башни камальдулинского монастыря в Белянах и внушительные зубчатые стены монастыря Сальватора.

Все конфессии публично демонстрировали свою набожность. Жизнь Галиции пестрела большим разнообразием процессий, паломничеств и дней разнообразных святых. В мае в Кракове с большой помпой отмечался праздник святого Станислава, но парад Тела Христова в июне привлекал еще большее количество людей. Десятки тысяч крестьян, наряжаясь в свои лучшие одежды, ежегодно в августе совершали паломничество во францисканский монастырь в Кальварии Зебжидовской на западе Галиции и на несколько дней разбивали поблизости лагерь. (Для крестьян это было центральным событием на рынке браков.)

У евреев тоже были свои паломничества. Весной на Пасху или осенью на Иом-кипур посетители собирались вокруг известных синагог или в домах цадиков-«чудотворцев». Одними из их излюбленных мест были Белз и Гусятин.

Среди католиков был широко распространен культ Девы Марии. Многие польские паломники направлялись через границу в Ченстохову к святилищу Черной Мадонны, которая долгое время почиталась как королева Польши. Попытки австрийских властей объявить ее королевой Галиции и Лодомерии не имели большого успеха.

Светскую культуру Галиции следует разделить на две части: народную культуру крестьянского большинства, которая с незапамятных времен укоренилась в обычаях, и более интеллектуальную деятельность образованных кругов, которая являлась продуктом растущих европейских взаимообменов в области науки и искусства.

Несмотря на корни галицийской народной культуры, ее нельзя считать статичной. После отмены крепостного права речь, костюмы, музыка, легенды, песни и танцы, а также повседневные практики различных регионов стали гордостью для освобожденного сельского класса и были стандартизированы и формализованы по-новому. Они также привлекали внимание ранних этнографов. Это: Франтишек Рехор (1857–1899) – чех, которого в детстве отвезли на ферму недалеко от Лемберга и который провел жизнь, записывая русинский фольклор; Семен Анский (1863–1920) – еврей-социалист, который провел классическое исследование галицийских евреев во время Первой мировой войны; Станислав Винценц (1888–1971) – поляк, родившийся на Гуцульщине, который провел большую часть своей жизни в изгнании, его знаменитый анализ гуцульской культуры «Na Wysokiej Poioninie» («На высоком пастбище») был опубликован, когда мир его юности уже был разрушен.

Несомненным ключом к социальному прогрессу являлось образование. Но, несмотря на многие улучшения, оно оставалось уделом относительно небольшого числа бенефициаров. В целом евреи, которые учились читать и писать в качестве религиозной обязанности, были лучше образованы, чем христиане, и имели явное преимущество на пути к профессиям, торговле и искусству. В начале XIX века обеспечение начальными школами, в основном церковными, было удручающе недостаточным. После Иосифа II австрийское государство интересовалось лишь обучением своей немецкоязычной бюрократии. Однако с 1860-х годов были внесены важные изменения. Во-первых, хотя начальное образование никогда не было обязательным, количество школ значительно возросло. Во-вторых, и средние школы, и университеты были в значительной степени захвачены польскими педагогами. К 1914 году в Галиции была шестьдесят одна польская гимназия, но только шесть русинских. Ягеллонский университет в Кракове, университет Лемберга и Лембергская Politechnika были польскими учреждениями.

По понятным причинам особой известности достигли историки. Всем хотелось знать, как была разрушена старая Речь Посполитая и почему возникла Галиция. Группа историков Станчика в Кракове, названная так в честь язвительного королевского шута, считала, что польская нация не могла винить в своих несчастьях никого, кроме себя. Центральной фигурой в группе являлся граф и профессор Станислав Тарновский (1837–1917). Александр Брюкнер (1856–1939), профессор славянской истории и филологии в Берлине, тоже, несмотря на свою фамилию, был галицийским поляком. Профессор Шимон Ашкенази (1866–1935), специалист по дипломатической истории, оспаривал «пессимизм» Станчиков. Вполне закономерно, что один из последних губернаторов Галиции профессор Михал Бобжинский (1849–1935) был популярным краковским медиевистом.

Но самым влиятельным в долгосрочной перспективе оказался Михаил Грушевский (1866–1934) – отец-основатель украинской истории. Хотя Грушевский работал в Санкт-Петербурге, он мог свободно публиковаться только в Лемберге[169] и в своей «Традиционной схеме русской истории» (1904 г.) пытался разрушать концепцию, что Москва и ее преемники были единственными законными наследниками Киевской Руси. Меир Балабан (1877–1942), выпускник Лемберга, написал серию новаторских работ о евреях Кракова, Лемберга и Люблина, тем самым заслужив репутацию пионера современной польско-еврейской истории.

В Галиции расцвела и литература, и отчасти потому, что многие иностранные писатели решили там жить. Благодаря подъему национальных языков,

На рубеже веков сделала себе имя эклектичная группа художников и писателей, называвших себя Mioda Polska – «Молодая Польша». Безусловно, самой значимой фигурой среди них был краковянин Станислав Выспяньский (1869–1907) – поэт, драматург, художник, архитектор, дизайнер и профессор изящных искусств. Его пьеса «Wesele» («Свадьба», 1901 г.), наполненная как историческими ссылками, так и современными проблемами, является драматическим шедевром. «Wesele» была вдохновлена реальным событием – свадьбой в деревне Броновице, недалеко от Кракова, где молодой преподаватель университета женился на крестьянке. Краковские снобы, несомненно, рассматривали это событие как социальный мезальянс. Но Выспяньский видел в этом аллегорию примирения, ведущего к национальному единству. В финальной сцене пьесы маленькую девочку выводят вперед и просят положить руку на сердце:

«– Что-то пульсирует, – говорит она.

– А ты знаешь, что это?

– Это мое сердце.

– Да, это и есть Польша!»

Со временем Выспяньский войдет в пантеон самых выдающихся польских писателей.

Среди многих изгнанников, переехавших в Галицию, Ян Каспрович (1860–1926) завоевал, пожалуй, наибольшую известность. Сын неграмотных родителей, он бежал из Пруссии и, благодаря самообразованию, перевел на польский язык Данте, Шекспира и Достоевского. В течение тридцати лет работал в Лемберге, прежде чем удалиться в свою Harenda в Поронине близ Закопане.

Русинскому литературному движению, которое в 1830-х годах началось фактически с нуля, пришлось преодолеть множество препятствий. «Русалка Днестровая», самая первая совместная публикация трех писателей, называвших себя «русинской триадой», была написана в Лемберге в 1837 году, но из-за страха государственной цензуры опубликовали ее в Будапеште. Только в 1848 году активисты смогли отстоять право русинского/украинского языка официально считаться отдельным языком. С тех пор «украинское пробуждение» будет происходить параллельно в австрийской Галиции и в находящейся под властью России Украине. Его наиболее видный представитель, Иван Франко (1856–1916), при жизни не пользовался большим уважением. Он был сиротой, сыном кузнеца из деревни близ Дрогобыча, активным социалистомнемарксистом, влиятельным прозаиком и ученым. После смерти его стали рассматривать наряду с поэтом Тарасом Шевченко как одного из отцов современной украинской литературы. Университет, из которого он был исключен, позже назовут его именем. В галицийские времена он внес большой вклад в культурный прогресс своей национальной общины, переводя классиков европейской литературы, включая произведения Данте, Шекспира, Байрона, Гюго и Гёте.

Василь Стефаник (1871–1936) был выдающимся мастером коротких русинских рассказов. Родившийся в Покутье, Восточная Галиция, он изучал медицину в Кракове и познакомился с членами группы «Молодая Польша». Главной темой своего творчества он выбрал тяготы эмиграции. По его рассказу «Каменный крест» (1900 г.) был снят один из первых фильмов. Прототипу его героя, который умер в Канаде в 1911 году, был установлен памятник в Хилларде, Альберта.

В качестве литературного языка галичане часто использовали немецкий, либо потому, что они уезжали учиться в Австрию, либо потому, что стремились обратиться к более широкой европейской публике. Леопольд фон Захер-Мазох (1836–1895) соответствовал обоим критериям. Он был сыном директора полиции Лемберга и не являлся носителем немецкого языка. Но, вернувшись после учебы в Граце, сделал себе имя в 1860-х годах как сочинитель коротких рассказов, вдохновленных польским, еврейским и русинским фольклором. Однако его знаковая работа «Venus in Pelz» («Венера в мехах», 1869 г.) исследовала его сексуальные наклонности и дала начало психиатрическому термину «мазохизм».

Еврейские авторы писали на немецком, польском, идиш или иврите в зависимости от обстоятельств. Например, ведущий литературный критик Вильгельм Фельдман (1866–1919), родившийся в Збараже, получивший образование в Берлине и проживавший в Кракове, в основном выбирал польский язык. Мордехай Гебиртиг (1877–1942), поэт и автор песен, прославился как «последний идишский поэт» Кракова. Его песня «S' Brent» («Наш маленький городок горит») стала еврейским песенным эталоном. Его «Прощай, Краков» можно воспринимать как плач по потерянному миру галицийского еврейства:

Прощай, мой Краков!

Прощай, моя страна.

Запряженная телега ждет снаружи.

Дикий враг

Гонит меня, как собаку,

В неизвестность.

Рано или поздно все попытки описать качества и характер Галиции приобретают юмористический оттенок. Галичане были склонны к иронии, поскольку мало верили в свою способность что-либо изменить, и, чтобы смягчить удар, пристрастились к шуткам. Известная история, рассказанная галичанами о Галицийском фронте в 1914 году, говорит сама за себя. Немецкий офицер сообщает: «Положение серьезное, но не безнадежное». Австрийский офицер парирует: «Нет, безнадежное, но не серьезное».

Многие шутки были сосредоточены на фигуре императора-долгожителя Франца Иосифа. Зимой 1851 года, когда он посетил Ягеллонский университет, профессорам сказали, что они должны стоять, когда император стоит, и сидеть, когда император сидит. Возле почитаемого Collegium Maius император поскользнулся на ледяных булыжниках и упал лицом вниз. Все профессора тут же бросились на лед. В другой раз император заблудился во время охоты в горах, укрывшись после наступления темноты в отдаленной таверне. Император стучит в запертую дверь. «Кто там?!» – кричит хозяин таверны. «Мы», – раздается ответ. «Ради бога, кто этомы?» «Мы, милостью Божией, – объявляет гость, – его королевское и императорское величество, апостольский король Иерусалима, император Австрии, король Венгрии, Богемии, Моравии, Далмации, Хорватии, Словении, Галиции и Лодомерии…» – «В таком случае, – смягчается хозяин гостиницы, – входитеМы,но сделайте божескую милость, пожалуйста, вытритеНашисапоги».

Верный своему аскетическому образу жизни – он носил одну и ту же старую армейскую куртку в течение десятилетий – Франц Иосиф, как говорили, позволял себе иметь только одну любовницу. Анна Наковская, жена галицийского железнодорожного служащего, утверждала, что в 1870-х годах совершала многочисленные тайные визиты в Хофбург. Сообщается, что она пользовалась скидками на железнодорожные билеты, а ее муж получал регулярные повышения.

Но в любви императора она была не одинока, ее теснила его давняя спутница, актриса Катарина Шратт. В 1880 году, во время второго визита императора в Галицию, вокзал в Бохне украсил баннер с императорским девизом «Viribus Unitis». Ответственные рабочие не заметили, что баннер висел прямо над удобствами на станции. Объединенное сообщение гласило: «Сила в единстве: дамы и господа».

В 1915 году кто-то подслушал, что австрийский офицер польского происхождения высмеивал

Шутки и сплетни – прекрасные объекты для споров среди историков. Пуристы справедливо говорят, что их нельзя проверить. Реалисты с не меньшей справедливостью утверждают, что они дают жизненно важное понимание настроения повседневной жизни.

В течение первого столетия своего существования управление Галицией было полностью централизовано. Император и его министры в Вене правили через губернаторов, проживающих в Лемберге. Политика, насколько она имела место, состояла из доставки петиций губернатору или для влиятельных аристократов, поиска возможностей добраться до ушей императора при дворе. С 1772 по 1848 год каждое имя в списке губернаторов или генерал-губернаторов – всего восемнадцать, от графа Антона фон Пергена до барона Вильгельма фон Хаммерштейна – было австрийско-немецким.

В 1848 году, во время «весны народов», Галиция играла незначительную роль в общеевропейских беспорядках, но галицийские делегаты присутствовали на славянском конгрессе в Праге. Конгресс помог в признании украинской идентичности, несмотря на протесты России, но обнажил тот факт, что поляки и панславизм несовместимы. Мало чего можно было достичь за пределами разговоров. Войска империи были под рукой, готовые обстрелять сначала Лемберг, а затем Краков, чтобы добиться послушания. Тем не менее последствия оказались далеко идущими. Активная галицийская делегация лоббировала в Вене отмену крепостного права, а дома образовался ряд политических организаций, сформированных для выражения растущих требований представительства. Сильная группа галицийских советников императора была убеждена, что конституционная реформа неизбежна. Среди них был граф Агенор Голуховский, уроженец Галиции, который с 1850-х по 1870-е годы прослужил несколько сроков в качестве губернатора. Две новые организации с устойчивым влиянием были обе русинской ориентации. Верховный русинский совет (Holovna Ruska Rada, HRR) нацелился не только на то, чтобы получить влияние на австрийское правительство, но и на то, чтобы помешать полякам получить монополию в языковой и образовательной сфере. Он быстро мобилизовал сеть местных советов, которые должны были стать основой будущего русинского/украинского движения. Русинский конгресс (Ruskyi Sobor), напротив, был создан консервативными землевладельцами, чтобы противостоять более радикальным устремлениям HRR. Вместе они должны были гарантировать, что галицийские поляки отныне не смогут делать все по-своему.

После «Весны народов» польские лидеры во главе с Голуховским настаивали на провинциальной автономии во имя политической сдержанности. Они фактически говорили Вене, что, если их поставить у власти, они будут держать под контролем радикалов. В то же время группа, называющая себя «подольцами», следовала примеру князя Льва Сапеги и делала упор на благотворительность и социальную помощь. В результате, по сравнению с ситуацией в Польше, управляемой Россией, польские национальные чувства в Галиции, вероятно, были относительно сдержанными. В 1863–1864 годах, когда на границе бушевало Январское восстание (см. выше), активная поддержка повстанцев была ограничена.

В 1871 году, после преобразования империи четырьмя годами ранее в двуединую Австро-Венгерскую монархию, Галиция наконец получила автономию. Теперь она могла пользоваться самоуправлением меньше, чем Венгрия, но больше, чем другие имперские провинции. Предполагалось создание сейма с тремя палатами, отдельного министерства по делам Галиции в Вене, а губернаторы получали титул namiestnik, вице-короля. Польский язык должен был стать основным языком управления и образования. Консервативные землевладельцы остались в доминирующем положении, а более напористые поляки начали думать о королевстве как о «Пьемонте» воссоединенной Польши, чтобы оно играло бы такую же роль, как Пьемонт в итальянском Рисорджименто. Русины и евреи чувствовали себя все более обделенными. Между 1871 и 1915 годами все наместники, все министры по делам Галиции и все маршалы Галицкого сейма были поляками. Галицкий сейм, в котором также доминировали поляки, был печально известен пространными речами и отсутствием эффективных действий. Польское выражение «austriackie gadanie», буквально «австрийская болтовня», имеет похожие коннотации с английскими фразами, такими как «hot air» или «prattle».

Тем не менее социальные и политические условия в Галиции способствовали распространению националистических идей среди русинов. Одна группа – «старые русины» – собиралась в приходских залах униатских церквей. Вторая – Качковское общество, – названное в честь ее основателя, подозревалась в русофильских тенденциях. Третья, Narodovtsy – «народники», постепенно завоевали поддержку явного большинства. Поддерживаемые образовательным обществом «Просвита», они сделали красноречивый символический шаг, когда основали свою штаб-квартиру во дворце Любомирских, бывшей резиденции губернатора. Они тоже считали Галицию похожей на Пьемонт, но только в отношении будущего украинского государства.

К 1907 году демократические институты были введены по всей империи. Мужское избирательное право, которое действовало уже несколько лет, было заменено всеобщим избирательным правом на выборах в имперский рейхсрат в Вене, где галицийские депутаты заняли свои места рядом с немцами, чехами, словенцами, буковинцами и многими другими. Националисты всех мастей смешались с консерваторами, социалистами и первыми сионистами. На празднование бриллиантового юбилея императора в 1908 году Галиция отправила самую большую из всех делегаций. Одни ее члены ехали верхом, другие – шли пешком, но все были в прекрасных костюмах.

Однако в том же году вице-король Галиции был убит в Лемберге украинским экстремистом. Убийство попало на первую страницу New York Times:

СТУДЕНТ УБИЛ ГУБЕРНАТОРА ГАЛИЦИИ

Граф Андреас Потоцкий – жертва жестокой вражды между русинами и поляками

ЗАСТРЕЛЕН ВО ВРЕМЯ АУДИЕНЦИИ

Поляки взывают к мести. В Лемберге большое волнение

Пять лет спустя, накануне Первой мировой войны, взорвалась еще одна политическая бомба. Австрийская контрразведка, проверявшая подозрительные денежные посылки в главном почтовом отделении Вены, раскрыла преступную связь между бывшим начальником австрийской военной разведки и российским правительством. Полковник Альфред Редль (1864–1913), родившийся в Лемберге, наполовину еврей, наполовину украинец, был блестящим офицером. Но помимо этого он был гомосексуалистом, уязвимым для шантажа. Считается, что на протяжении десятилетия он снабжал русских генеральными австро-венгерскими планами войны против Сербии, а также подробной информацией обо всех основных укреплениях в Галиции. Говорили, что, когда он с позором застрелился, императора больше всего расстроил плохой пример, поданный офицером, свершившим смертный грех. Таким образом, к концу века в Галиции образовалось несколько социальных и политических разломов. Аристократы составляли самый богатый сектор общества, буржуазия являла собой небольшой, но весьма зажиточный класс с большой

Наиболее отчетливо этот разлом был заметен в Крынице, небольшом курортном городке, расположенном на холмах в 60 милях к юго-востоку от Кракова. Там были обнаружены минеральные источники, и в 1890-х годах под поросшими соснами склонами построили прекрасную насосную станцию в стиле ренессанс. Железнодорожные линии соединили Крыницу-Мушину с Краковом и с Будапештом. Богатые клиенты, многие из которых были евреями и жителями России и Венгрии, приезжали, чтобы искупаться в грязевых ваннах, прогуляться по красивой Параде, и наслаждались роскошными отелями, виллами и ресторанами. Элегантные польские дамы демонстрировали последние парижские моды. В то же время за ратушей ютились полускрытые от их глаз трущобы нищих евреев, а оборванные крестьяне из окрестных русинских деревень приходили в город в поисках работы слугами или горничными, а иногда и просто просить милостыню. Одна из них, глухонемая прачка-лемка, родила в 1895 году одного из самых замечательных сыновей Галиции. Епифаний Дровняк страдал дефектом речи и провел большую часть своей жизни, попрошайничая на Параде. Тем не менее под именем Никифор он в итоге получил признание как уникальный «наивный» (примитивист) художник. Подобно его современнику Л.С. Лоури, который рисовал хлопчатобумажные фабрики Ланкашира и людей-спичек, Никифор любил рисовать галицийские железнодорожные станции и их пассажиров.

Севернее Крыницы находится Бобова – типичное еврейское местечко посреди зеленой польской сельской местности. В 1889 году деревня сгорела, и, когда местные жители разъехались, туда перебрались последователи хасидского цадика Шломо Хальберштама. Была основана новая yeshivah – талмудическая школа. Старую деревянную синагогу заменила новая каменная, и в праздничные дни туда отовсюду стали съезжаться тысячи паломников-хасидов. Владельцами города были графы Длугошовские, беженцы из Польши, находящейся под властью России. До 1914 года их сын Болеслав Венява-Длугошовски учился в Париже. Но во время Первой мировой войны он вернулся домой и сражался с польскими легионами Пилсудского. Его отношения с евреями являются примером того, как различные галицийские религии и этнические общины могли жить бок о бок друг с другом. Сохранились фотографии, на которых он в офицерской форме общается с сыном Шломо Хальберштама: седовласый, увешанный медалями генерал и улыбающийся бородатый хасид в меховой шапке.

Когда в августе 1914 года разразилась война, стало понятно, что решается судьба Галиции. Она была стратегически уязвима, и на галицкой земле сразу начались боевые действия между австрийской и русской армиями. Страх перед «русским катком» был велик. Если бы царские армии победили, Галиция была бы присоединена к России. Если бы устояли Центральные державы, почти все полагали, что Галиция на неопределенный срок останется под властью габсбургской короны.

Большинство галичан, записавшихся на военную службу, служили в императорской, королевской армии. Уровень потерь среди них был довольно высок. Гораздо меньшее число, возможно 30 000, попали либо в недавно сформированные польские легионы Юзефа Пилсудского, либо в их украинский эквивалент – «Объединенные сечевые стрелки». Оба этих формирования выросли из разведывательных, спортивных или военизированных групп, которые возникли в предыдущее десятилетие. Люди Пилсудского принадлежали к антинационалистической ветви польских патриотов, отстаивавших мультиконфессиональные и мультикультурные традиции страны, и среди них было достаточно много евреев. Как и люди Домбровского столетием ранее, они вдохновлялись призывом бороться за восстановление польской независимости. Фактически они начали боевые действия на Галицком фронте 6 августа, когда в акте преднамеренной бравады пересекли русскую границу возле Кракова. Но вскоре отступили и заняли место на линии фронта вместе со всеми другими формированиями Центральных держав. После трех лет упорных боев они были выведены из строя для подготовки к переводу на Западный фронт. Однако, поскольку легионеры отказались принять присягу на верность немецкому кайзеру, их расформировали. Пилсудского отправили в тюрьму, его офицеров интернировали, а рядовой состав перераспределили по другим частям. В дальнейшем они больше не играли никакой роли ни в войне, ни в будущем Галиции.

Австрийские власти стремились мобилизовать также и русинские силы. Украинский армейский корпус был собран вокруг сечевых стрельцов с привлечением рекрутов из Восточной Галиции. Их конечные политические цели остались не выяснены, но их рвение воевать с Россией разделяли их польские коллеги, и это устраивало Вену. Поскольку они оставались на поле боя, то могли влиять на события в конце войны.

Сначала перспективы Галиции выглядели мрачно. Русский паровой каток катился, движимый огромным численным превосходством. Лемберг был взят, а крепость в Перемышле подверглась пятимесячной осаде. Австрийцы отступили. К началу декабря 1914 года казачьи патрули совершали набеги на окрестности Кракова. (Один из них был схвачен в Берзануве, который теперь в черте города.) Однако линия обороны выдержала. В рождественском контрнаступлении австрийцы вернули себе почти половину утраченных земель, отвоевав большую часть Западной Галиции.

В 1915 году инициатива перешла к Центральным державам. Выбив одну из двух русских армейских групп в Восточной Пруссии и создав линию траншей глубоко внутри Франции, немецкое командование почувствовало себя свободным для усиления своих оказавшихся в тяжелом положении австрийских союзников. В июле из района Горлице (рядом с Крыницей) началась массированная совместная операция, и линия фронта была продавлена на пару сотен миль. Немцы повернули на север, чтобы захватить Варшаву. Австрийцы достигли Люблина, вернув себе и Перемышль, и Лемберг. Германский и австрийский императоры встретились, чтобы договориться о воссоздании подчиненного Польского королевства в Варшаве и Люблине. Галиция снова вздохнула.

Следующий год стал годом новых тревог, которые усилила смерть Франца Иосифа. Генерал Брусилов начал новое русское наступление. Лемберг снова перешел в руки русских, а Перемышль снова подвергся осаде. Однако на этот раз русские двинулись на юг через Карпаты в Венгрию. В конце концов они выдохлись, и их позиции зимой 1916/17 года не отличались от позиций двух предыдущих зим. Раздираемая войной Галиция держалась. Она стала местом действия одной из самых знаменитых литературных трактовок жизни на Восточном фронте в книге «Похождения бравого солдата Швейка». Создатель Швейка, чех Ярослав Гашек, служил в Галиции.

Прошло совсем немного времени, и к грохоту пушек присоединились раскаты революции. В течение 1917 года русская армия развалилась. Мятежные солдаты расстреливали своих офицеров и отказывались сражаться, призывая таких же рядовых своих врагов австрийцев и немцев следовать их примеру.

Теперь основными проблемами стали болезни и беженцы. Разразился тиф, за которым последовала всемирная эпидемия испанки. Более миллиона галицийских мирных жителей были перемещены с мест своего проживания, их страдания взывали к международной помощи.

Влияние большевистской революции на Галицию трудно оценить. Возможно, она побудила нового императора Карла искать сепаратного мира. Некоторые солдаты, зараженные революционной бациллой, угрожали мятежом, большинство просто требовало возвращения домой. Многие из них, уходя, отвернулись от своих имперских правителей в сторону не столько мировой революции, сколько национального освобождения. Чешские и словацкие полки требовали чехословацкого государства, хорваты и словенцы стремились к новой Югославии, поляки говорили о Польской республике, а украинцы – о свободной Украине.

Брожение достигло апогея в октябре 1918 года. На Западном фронте Центральные державы отступали в беспорядке, а императоры в Берлине и Вене столкнулись с призывами к отречению. В Галиции войска королевской и императорской армии таяли вместе с австрийским чиновничеством. Офицеры выбрасывали ключи от своих крепостей. Обращения в Вену оставались без ответа, и в любом случае Вена, похоже, не отдавала никаких приказов. Краков остался в руках местного гарнизона. Лемберг был передан дивизии украинских стрелков. В Западной Галиции польский Комитет по ликвидации объявил себя хранителем всех бывших имперских активов. В Восточной Галиции параллельно Австро-германской республике в Вене возникала Западноукраинская социалистическая республика. 11 ноября император Карл объявил, что уходит от власти, и освободил всех должностных лиц от присяги. В отличие от немецкого кайзера, он не отрекся от престола, а удалился в свой загородный дом в Эккерцау, ожидая дальнейшего развития событий. Через четыре месяца он уехал в Швейцарию, и империя просто прекратила свое существование. По иронии судьбы, поскольку император также был королем Галиции и Лодомерии, беспомощное королевство прекратило свое существование вместе с ней. После нескольких месяцев страшной неразберихи оно было присоединено к возрожденной Польской республике, главой которой стал недавно освобожденный из немецкой тюрьмы Юзеф Пилсудский.

Последующая жизнь Галиции продлилась максимум одно поколение. Само королевство так никогда и не было восстановлено, но многонациональное сообщество, которое оно взрастило, продолжало жить при череде политических режимов, пока не было окончательно разрушено во время Второй мировой войны. В 1918–1921 годах раздел Галиции привел к ожесточенным конфликтам. Уже через неделю поляки Лемберга восстали против Западноукраинской республики и в течение недели собственными силами вытеснили украинские войска. Затем, призвав военную помощь из Центральной Польши, они освободили всю Галицию от украинского контроля. После этого они начали политическую кампанию, чтобы гарантировать, что вся бывшая Галиция будет отдана Польской республике. В то же время эта территория оказалась втянутой в более масштабную войну между Польшей и Советами. Весной 1920 года она стала базой для похода Пилсудского на Киев в компании союзных украинских армий. Летом она стала ареной большевистского вторжения во главе с грозной Конармией красных казаков. Осенью, после решительной победы Польши над Красной армией в Варшаве, она полностью перешла под польское правление.

В 1920-х и 1930-х годах, воссоединившись и образовав составную часть межвоенной Польши, бывшая Галиция наслаждалась кратким периодом передышки. Западная Галиция, сосредоточенная в Кракове, вернула себе свое историческое название Matopolska. Восточная Галиция/Западная Украина, сосредоточенная в Лемберге, получила неисторическое название Восточная Малая Польша. Как и в поздние австрийские времена, бразды правления удерживали поляки. Администрация и образование были сильно полонизированы, и впервые неграмотность была в значительной степени ликвидирована. В нескольких восточных районах значительному числу польских поселенцев, обычно ветеранов войны с 1920 года, были предоставлены земельные наделы для укрепления приграничных территорий. Лояльность поддерживалась относительно мягким режимом[170], сильным военным присутствием и страхом перед соседними советскими республиками, где политические, социальные и экономические условия были несравненно более гнетущими. Беженцы, прибывавшие в бывшую Галицию от ленинского «красного террора», от сталинской принудительной коллективизации или от голода 1932–1933 годов[171], оставляли в умах людей мало сомнений относительно ужасов «советского рая».

Проблемы, с которыми столкнулись непольские меньшинства Галиции и ставшие любимой темой коммунистической пропаганды в последующие десятилетия, часто преувеличивались. Евреи действительно в определенной мере подверглись дискриминации[172], особенно во время польско-советской войны. Но истории о широкомасштабности погромов, хотя и часто повторявшихся, были впоследствии оспорены. Печально известный Лембергерский погром ноября 1918 года оказался военной резней, в которой три четверти жертв были христианами. Русины/украинцы также столкнулись с болезненными эпизодами. Сельская нищета продолжала поражать деревни так называемой «Polska B», то есть более бедной восточной части межвоенной Польши. Хотя конституция гарантировала равенство всех граждан, украинский язык и культура никогда не были поставлены на один уровень с польскими. В 1931 году сельская забастовка была подавлена жестокими мерами усмирения со стороны польских военных. В 1934 году убийство украинскими террористами министра внутренних дел, родившегося в Галиции Бронислава Перацкого, спровоцировало жестокие репрессии.

После 1918 года немало бывших галичан стали известными людьми. Среди них – крестьянский политик и премьер Винценты Витос, математик Стефан Банах, большевик Карел Собельсон, Радек, перешедший в мусульманство Леопольд Вайс (Мухаммад Асад), историк Михал Бобжиньский, философ Мартин Бубер, «отец Европы» Йозеф Ретингер, ориенталист из Гарварда Омельян Прицак, австрийский писатель Йозеф Рот, польский писатель и художник Бруно Шульц, израильский романист С.Я. Агнон, генерал и политик Владислав Сикорский, польский офицер, эрцгерцог Альбрехт фон Габсбург, микробиолог Рудольф Вайгль, экономист Людвиг фон Мизес, украинский националист Степан Бандера и охотник на нацистов Симон Визенталь.

Формат книги позволяет описать только одну из этих совершенно разных фигур. Крайне эксцентричная карьера Леопольда Вайса (1900–1992) была обусловлена обстоятельствами, весьма распространенными среди образованных галичан. Вайс родился в Лемберге в семье либеральных еврейских профессионалов, считавших религиозную терпимость само собой разумеющейся. Его отец, сын и внук раввинов, порвал с традицией, чтобы стать юристом, и, хотя родители молодого Леопольда дали ему стандартное талмудическое образование, они старательно остерегались навязывать ему религиозные взгляды. Результатом, по его словам, стало ощущение, что им не хватало настоящих убеждений. Поэтому, когда в 1920-х годах он приехал в Палестину, то расстался со своими коллегами-сионистами

В 1939–1945 годах бывшая Галиция принадлежала к той части Европы, которая понесла наибольшие человеческие потери за всю историю континента. Польская республика была уничтожена в сентябре 1939 года за четыре недели. По нацистско-советскому пакту от 28 сентября земля и народ несуществующей республики были разделены между немецкой и советской зонами оккупации[173]. Затем Краков, переименованный в Кракау, стал столицей управляемого СС генерал-губернаторства, а Освенцим, переименованный в Аушвиц, стал местом создания крупнейшего нацистского концентрационного лагеря.

В середине войны 1941–1944 годов территория немецкой оккупации расширилась далеко на восток. Восточная Галиция, округ Галиция, была присоединена к генерал-губернаторству, и пришла в действие нацистская политика по восстановлению расового состава их жизненного пространства. Практически все галицкие евреи были убиты: либо хладнокровно расстреляны, либо отправлены в газовые камеры Освенцима или Собибора. Чуть позже часть украинского подполья запустила программу этнической чистки, в ходе которой были убиты сотни тысяч поляков. В бывшей Галиции ваффен СС сформировали дивизию украинских добровольцев – XIV ваффен СС «Галичина» – исключительно для решения военных задач против Советского Союза. Обычно в каждой из многих других оккупированных стран, таких как Бельгия, Нидерланды и Венгрия, формировались две или три дивизии ваффен СС. С другой стороны, десятки украинских дивизий сражались в Красной армии. Подпольная Украинская повстанческая армия (УПА) начала отчаянную кампанию по защите своей родины одновременно и от Гитлера, и от Сталина[174].

В 1944–1945 годах Красная армия вернулась. Сталинские власти были полны решимости увековечить раздел бывшей Галиции. Более того, они постановили, что оставшееся польское население должно быть сосредоточено к западу от линии, а украинцы – к востоку. Огромные потоки бежавших людей текли туда и обратно. Непокорных выгоняли из их домов. Поляки Восточной Галиции/Восточной Малопольши/округа Галиция, теперь называемые репатриантами, были упакованы в поезда и отправлены с советской территории. Почти все выжившее польское население Лемберга было отправлено во Вроцлав/Бреслау, столицу Силезии, где оно заменило изгнанных немецких жителей.

Теперь бывшая Восточная Галиция, насильственно украинизированная, вошла в состав Украинской ССР, а бывшая Западная Галиция, искусственно полонизированная, – в состав Польской Народной Республики. Новая советско-польская граница сократила контакты до минимума. Район Устшики был окончательно возвращен Польше Советским Союзом в 1951 году.

Королевство Галиция и Лодомерия прекратило свое существование в 1918 году. 30 лет спустя сообщество бывших галичан было раздроблено и рассеяно, а их многонациональная родина полностью уничтожена. Но, очевидно, само галицийское общество таило в себе элементы, которые могли быть доведены до ужасного, смертоносного насилия. Некоторые из русинов/украинцев добровольно пошли на службу к нацистам, а некоторые жители сельской местности во время войны участвовали в преступлениях против поляков в нацистском стиле. Некоторые поляки и евреи присоединились к делу Сталина и стали соучастниками советских преступлений, особенно в 1939–1941 годах. Только спустя семьдесят лет после этих событий стали появляться откровения о позорных преступлениях, совершенных польскими крестьянами против беглых евреев. Наблюдатели могут задаться вопросом, не опустились ли бы галичане, если бы их предоставили самим себе, до таких межобщинных зверств, которые вспыхнули, например, в Югославии. Вопрос этот неисторичен, и ответ на него никогда не будет известен – хотя его легко могут задать люди, чья страна никогда не была оккупирована и не подвергалась такому апокалипсису, который поразил бывшую Галицию.

III

Музеи являются устоявшейся чертой современной культурной, социальной и интеллектуальной жизни. Они представляют собой осознанный продукт попыток поддерживать связь с прошлым, а иногда и систематически его реконструировать. Традиционно они имели значительную материальную составляющую – сбор, сохранение, анализ и демонстрация исторических объектов – и тенденцию, возможно неизбежную, отражать приоритеты своих владельцев. Немногие музеи стремились быть полностью беспристрастными или инклюзивными, и ни один в этом не преуспел.

Современные музеи выросли из очень давней традиции, которая восходит к Древней Греции. Mouseion – «место муз» в Александрии, где размещалась знаменитая библиотека, стал прототипом многих более поздних учреждений. В эпоху Возрождения cabinet de curiosités, или Raritätenkammer[175], сделался необходимостью для уважающих себя правителей и аристократов. Самые выдающиеся из них – это собрание Козимо Медичи I во Флоренции и коллекция Рудольфа II в Праге. За звание старейшего публичного музея Европы спорят коллекция Гримани в Венеции (1523 г.), собрание Оле Ворма в Копенгагене (1654 г.) и музей Эшмола в Оксфорде (1677 г.). Среди ведущих государственных музеев Европы Капитолийский музей Ватикана (1734 г.), Британский музей в Лондоне (1759 г.), Прадо в Мадриде (1784 г.), Лувр в Париже (1793 г.) и Рейксмузеум в Амстердаме (1800 г.). Теория и практика, лежащие в основе музеев, раньше назывались музеографией, но позже стали более распространены музеология, или музейные исследования. Однако не все от них в восторге. «Музей, – сказал Пабло Пикассо, – это просто собрание лжи».

Королевство Галиция и Лодомерия процветало в эпоху, когда государственные и национальные музеи становились неотъемлемой частью каждой крупной европейской столицы. Комплекс Королевских музеев в Берлине (см. выше) был особенно внушительным. Не желая отставать, император Франц Иосиф в 1891 году открыл в Вене два больших музея на соседних участках, чтобы сформировать свой собственный Museumviertel – Музейный квартал. Один музей, художественно-исторический, был посвящен истории искусств, другой, Naturhistorisches, – естественным наукам. Более старый Германский национальный музей в Нюрнберге, который был основан в 1853 году покровителями, связанными с движением за объединение Германии, имел осознанно национальную и нединастическую цель. Схожую цель преследовал и великолепный Музей изящных искусств – Szepmüveszeti в Будапеште (1906 г.). Это были ориентиры, к которым стремились все создатели центральноевропейских музеев.

Галиция обладала своим собственным, более скромным набором музеев. В Лемберге самый старый из них, Ossolineum, основанный в 1817 году, был назван в честь местного землевладельца и покровителя литературы. Позднее его происхождение и содержание так было описано в популярном путеводителе:

«В обширном парке по адресу: улица Оссолинская, 2 находится Ossolineum (Национальный институт Оссолинского). Он состоит из двух частей: библиотеки, основанной графом Юзефом Максимилианом Оссолинским… и музея, основанного в 1823 году на средства, выделенные князем Генрихом Любомирским. Коллекции размещены в бывшем монастыре кармелитов, который когда-то был… военной кухней. [До] 1869 года… они

Помимо книг и документов, коллекция содержала исторические картины, костюмы, монеты, флаги, доспехи и разнообразную военную технику. Музей Дзедушицкого, основанный в 1855 году, был посвящен в первую очередь орнитологии и этнографии. Его главным экспонатом является доисторический волосатый носорог, найденный около Станислава. Небольшая русинская экспозиция была явно бедным родственником.

Среди музеев Кракова выделялись звезды-близнецы: музей Чарторыйского и музей Narodowe, Национальный музей, созданные с разницей в год в 1878–1879 годах. Первый возник из частной коллекции польского аристократа. Создание второго инициировал муниципальный комитет, решивший выставить грандиозные полотна польской национальной школы.

Княгиня Изабелла Чарторыйская (1746–1835), урожденная Флеминг, была в равной степени богата, патриотична и развратна. В момент, когда один из ее сыновей являлся главным министром русского царя, она отправилась собирать все и вся, что могло помочь сохранить память о поздней Речи Посполитой, и многое другое. Ее имение в Пулавах около Люблина только что вошло в состав Новой Галиции, и она создала там две коллекции – одну в храме Сивиллы (1801 г.), другую в Галицийском доме (1803 г.). Однако через несколько лет Пулавы снова оказались под контролем России. Демонстрации польского патриотизма не приветствовались, и остатки разоренного содержимого после многих странствий были перевезены в Краков, где в конце XIX века посетители могли спокойно любоваться ими. К тому времени похвал удостаивался скорее муж, а не жена:

«Музей князей Чарторыйских представляет собой первостепенную научную и художественную ценность… Его истоки восходят к концу XVIII века, когда генерал Адам Чарторыйский… начал собирать в Пулавах свидетельства прошлого… После катастрофы [Ноябрьского восстания] 1831 года [важные разделы] были утрачены. Но другие сохранились в Париже [и в других местах]… Только около 1880 года они были заново собраны князем Владиславом Чарторыйским в Кракове, в бывшем монастыре пиаристов… Жемчужины коллекции: мраморная Венера из Неаполя, этрусская керамика, египетские древности, эмалированные лиможские кресты XII века, 7000 предметов доспехов, 4000 монет и медалей, 500 картин и миниатюр, 20 000 гравюр и рисунков… и главный штандарт русского царя, захваченный [в 1610 году] [гетманом] Жолкевским».

Эти галицкие музеи оставались нетронутыми до Второй мировой войны. Но в 1939–1945 годах разграбление было лишь одним из многих бедствий, которые их постигали. Музей Чарторыйских в итоге вернул себе «Даму с горностаем» Леонардо да Винчи, но не вернул «Портрет молодого человека» Рафаэля. Ossolineum лишился своих Дюреров, предположительно из-за нацистских грабежей, еще до того, как был закрыт советским указом. Одна половина экспонатов осталась во Львове и стала частью чисто украинского комплекса. Другая, включая оригинальную рукопись «Пана Тадеуша» Мицкевича, отправилась во Вроцлав в Силезии, где после изменения границ по итогам войны была возрождена польская коллекция.

Для должностных лиц послевоенной Польской Народной Республики многонациональная панорама Галиции была нежелательна. Историческая связь Польши с восточной частью королевства и с Львовом была табуированной темой. В то же время коммунистическая культурная политика признавала важность музеев как инструментов образовательного и социального контроля, что обеспечивало их полное подчинение идеологии и текущим политическим целям. К моменту распада советского блока в 1989–1991 годах Галиция уже семьдесят лет как лежала в могиле. Но националистические взгляды сохранялись. Финансовых ресурсов и новых идей было мало. Изменения происходили медленно.

Учитывая, что украинский Львов провел 145 лет в качестве столицы королевства Галиция и Лодомерия, можно было бы ожидать, что музеи города будут уделять значительное место «австрийскому периоду». Но современный Львов не демонстрирует интереса ни к Галиции в целом, ни к бывшим реалиям Лемберга. Ни одна значительная эспозиция в семи главных музеях не обращается к временам Габсбургов. В Историческом музее Львова на центральной площади Рынок есть одна экспозиция, посвященная античному миру, другая – средневековому миру, третья – «литературному Львову начала XX века». Специальный отдел уделяет внимание повседневной жизни ушедшей Галичины. Есть галереи, где выставлены картины, ювелирные изделия, фарфор, военные ордена и доспехи. Постоянная экспозиция прославляет «Борьбу украинского народа за национальную независимость», но рассматривает австрийскую Галицию как всего лишь одну из иностранных оккупаций, а под «народом» имеется в виду исключительно украинский. Никто не осознает, что Галичина и Галиция – это не совсем одно и то же.

В Кракове, некогда главном городе Западной Галиции, основное внимание уделяется всему польскому, а не украинскому. Muzeum Narodowe, расположенный в средневековых суконных рядах и великолепно отреставрированный, культивирует национальную линию памяти, как и его аналог во Львове. В основных экспозициях и в главных зданиях акцент делается на польской школе искусства XIX века. Главными экспонатами являются колоссальные полотна – часто на исторические темы – таких художников, как Матейко, Хелмоньский или Мальчевский. Сразу бросается в глаза надпись, что это святыня культуры польской нации. Можно почувствовать определенную снисходительность к поздним австрийским временам, когда польский элемент одержал верх. Тем не менее твердость избранной концепции усилилась в течение десятилетий существования Народной республики, когда чиновничество было настроено на развитие чувства национальной идентичности среди бедствующего, перемещенного и часто недовольного населения.

В музее Чарторыйских, помимо картин и предметов старины, экспозиция включает в себя замечательный cabinet de curiosités[176]. Можно предположить, что первоначальное намерение состояло в том, чтобы просто произвести впечатление на посетителей, хотя у сегодняшнего зрителя может возникнуть вопрос, всегда ли идентификация объектов истинна:

• Арфа Марии Лещинской, королевы Франции (1703–1768).

• Скрипка ее отца, Станислава Лещинского, короля Польши.

• Серебряный значок на шляпу короля Стефана Батория (пр. 1576–1586 гг.).

• Нож и вилка королевы Барбары Радзивилл (ум. 1551).

• Походная кровать Яна Собеского с осады Вены (1683).

• Перо Вольтера.

• Портфель Руссо.

• Посох маршала с сейма 3 мая 1791 года.

• Штандарт Костюшко (1794).

Самый драматичный экспонат из всех, гордо выставленный за зеркальным стеклом, – это полуобглоданный, твердый как камень ярко-зеленый кусок заплесневелого хлеба. Предполагается, этот кусок был брошен не слишком голодным Наполеоном тем утром, когда он повторно переправился через Березину в декабре 1812 года, а затем поднят и сохранен его голодными, но верными солдатами. Как и все святые реликвии, подлинные или поддельные, он обладает огромной силой стимуляции воображения. Над ним висит надпись, которая когда-то висела над входом в храм Сивиллы в Пулавах. Она гласит: «PRZESZLOSC PRZYSZLOSCI» – «Прошлое на службе будущего».

Задаешься вопросом: чье прошлое и чье будущее? 200 лет назад прошлым для Чарторыйских было время поздней Речи Посполитой, а будущим – счастливое время, когда Речь

В 1995 году в краковском районе Казимеж открылся новый Muzeum Galicja. Он получил множество похвал за свои новаторские методы восстановления «следов памяти». Основную его коллекцию составили фотографии покойного Криса Шварца, который совершил многочисленные путешествия, чтобы запечатлеть «то, что еще можно было запечатлеть об утраченной цивилизации». Однако, как следует из его английского названия, этот «Галицийский еврейский музей» был задуман как дань уважения еврейской жизни в бывшей Галиции, а не жизни Галиции в целом. В музее пять разделов:

• Еврейская жизнь в руинах.

• Еврейская культура, какой она была когда-то.

• Места погромов и разрушений.

• Как вспоминают прошлое.

• Люди, создающие память.

В 2008 году публике были представлены три дополнительные экспозиции: «Борьба с достоинством: еврейское Сопротивление в Кракове, 1939–1945», «Март 1968 г. в краковской прессе» и «Польские герои: те, кто спасал евреев». Muzeum Galicja является замечательным противоядием как от последствий холокоста, так и от прискорбной тенденции обходить стороной многовековое еврейское присутствие, но и он не представляет полной картины истории. Факт остается фактом: богатое, многослойное наследие Галиции остается в тени. Королевство, «каким оно было на самом деле», остается в лучшем случае наполовину забытым.

Поскольку для немецкого Бреслау, как и австрийской Галиции, характерно значительное еврейское присутствие, он может также помочь в воссоздании еврейской памяти. Библиотека Стефаника во Львове, менее привычная к новым возможностям и более стесненная в средствах, адаптировалась медленнее. Новые перспективы открываются в новую эру оцифровки и обмена выставками. В XXI веке эта ось Львов – Вроцлав предлагает одну из лучших перспектив для возрождения галицийского наследия.

Еще одно позитивное начинание совершенно иного типа имеет место в городе Новый Сонч, недалеко от Крыницы, где этнографический музей под открытым небом иллюстрирует преимущественно трудности адаптации к новой политической среде и восстановлению всеобъемлющих воспоминаний. Экспонаты в основном состоят из сельских зданий, перевезенных из их первоначальных мест и тщательно собранных заново. Однако самым интересным аспектом является то, что во времена Галиции окружающий район находился на границе между преимущественно польским и преимущественно украинским поселением. Соседний городок Старый Сонч служил домом самобытной еврейской общины.

Когда музей был впервые задуман в 1960-х годах, культурные власти Польской Народной Республики стремились продвигать странную смесь марксистского исторического материализма и старомодного национализма «крови и почвы». Считалось необходимым притворяться, что территория республики точно совпадает со стародавними «историческими землями» Польши. Разговоры об «этнических меньшинствах» подавлялись, все музеи подвергались строгой государственной цензуре, и любое отклонение казалось рискованным. Например, нельзя было говорить, что район к юго-востоку от Нового Сонча был заселен людьми русинского/украинского происхождения. И любой намек на этническую чистку, предпринятую во время «операции Висла», расценивался как преступление.

Поэтому в первые дни музея напрямую ничего не говорилось о поляках, украинцах или евреях. Вместо этого выставочное пространство было разделено на четыре сектора, каждый из которых был посвящен одной из четырех «этнографических групп» – Pog6rzanie (погоряне), G6rale (горальцы), лемки и ляхи. Каждая из групп, как было объяснено, имела собственные одежду, обычаи, диалекты и социально-экономическую организацию. Использование термина «ляхи» особенно любопытно. Это стандартное украинское слово, обозначающее поляков, по-видимому, было выбрано, чтобы избежать объяснения того, что соседние лемки являлись ветвью украинцев[177]. По всей вероятности, оно относилось к польским крестьянам среднегалицкой равнины, которые занимались земледелием, в отличие от скотоводства холмистых и горных групп.

Справедливости ради следует отметить, что первоначальный смысл существования музея состоял в том, чтобы дать представление о традиционной сельской жизни, которая быстро исчезала под давлением индустриализации. Были приняты меры в хорошем марксистском стиле, чтобы различить примитивные хижины безземельных батраков и более солидные жилища состоятельных землевладельцев. Тем не менее имелись вопиющие упущения. Не было ни церкви, ни усадьбы, ни единого напоминания о присутствии евреев.

С 1989 года содержание музея развивалось в нескольких направлениях. Во-первых, обновленный путеводитель говорит о трех «этнических меньшинствах» – немцах, евреях и цыганах – наряду с четырьмя «этническими группами», и добавлены экспонаты, относящиеся к каждой из них. Во-вторых, было воссоздано несколько сельских церквей и часовен. Есть прекрасные образцы деревянной сакральной архитектуры: римско-католической, униатской, православной и лютеранской. В-третьих, при поддержке фондов Европейского союза была выделена отдельная территория для реконструкции типичного miasteczko galicyjskie – «галицийского местечка». По состоянию на 2009 год, когда строительные работы были еще не завершены, слово shtetl, но посетителей встречают фотовыставкой еврейских мест и кладбищ в Галиции, а также концертом клезмеров и знакомством с еврейской кухней.

Посещение музея занимает два-три часа или больше, если подробно осматривать богато обставленные интерьеры. Более шестидесяти строений невероятно разнообразны: от хижины бедного крестьянина из Липницы-Вельки (ок. 1850 г.) до маслобойни начала XIX века из Слопнице, от соломенной хижины сельского рабочего из Подегрода (1846 г.) до деревянной греко-католической церкви Святого Димитрия из Чарне (1786 г.), от цыганского комплекса из двух жилищ и кузницы из Чарны до усадьбы начала XVIII века из Рдзавы около Бохни. Эта коллекция галицийской сельской архитектуры и фольклора более типична для бывшей Галиции и более всеобъемлюща, чем художественные галереи и высокоинтеллектуальные музеи. Однако она никогда не может быть полной. «Настоящая», подлинная, «полная Галиция» остается притягательно недосягаемой.

В результате последнего политического сдвига в 1989 году носители польского, украинского и еврейского наследия, как и их предки, столкнулись с необходимостью поиска путей к компромиссу и сосуществованию. Помогло бы немного галицийского юмора. Также помог бы старый девиз Габсбургов: «Viribus Unitis».

Глава 10

Этрурия

Французская змея в тосканской траве

1801–1814 гг.

Флоренция, Firenze – главный город Тосканы и колыбель Возрождения – является Меккой всех любителей искусства. Они приезжают миллионами со всего мира и, гуляя по улицам, по которым ходили Данте, Фра Анджелико и Микеланджело, вдыхая воздух, которым дышали Джотто, Леонардо и Галилей, рассматривают здания, картины и скульптуры. Врата «Потерянного рая» в близлежащей Валломброзе Джон Мильтон представлял себе так:

[Сатана] стоял и звал свои легионы,

ангельские формы, которые лежали,

как осенние листья, покрывающие ручьи в Валломброзе,

где этрурские тени высоко возвышаются.

Мильтон сознательно писал в эпической традиции Гомера, Вергилия и Данте. Другой литературный паломник, Джеймс Джойс, побывав в Италии, назвал «Потерянный рай» «пуританской транскрипцией „Божественной комедии“».

Как все средневековые города, Флоренция имеет древнюю сердцевину, которая занимает всего пару квадратных

Литературные знатоки выбирают тропу Данте. Данте Алигьери (1265–1321) являлся не только пионером народной литературы в Европе, он опередил всех других гениев, которых породила Флоренция, и положил начало Ренессансу. Тропа начинается у Sasso di Dante – «Камня Данте», с которого, как говорят, поэт в 1296 году наблюдал за закладкой фундамента собора. Внутри собора можно увидеть удивительное полотно Доменико ди Микелино «Данте и его поэма» (1465 г.), где поэт в красном одеянии и венке держит копию своей «Божественной комедии». Справа на картине возвышаются стены и башни Флоренции с Дуомо на заднем плане, слева – пропасть ада, гора чистилища и небеса рая.

Из собора идем к домам семьи Портинари. Умершая молодой девушка из семьи Портинари стала прототипом Беатриче – идеальной женщины Данте, которая ведет поэта из Purgatorio в Paradiso. Оттуда подходим к дому самого Данте – La Casa di Dante. Рядом стоит Палаццо де Барджелло, мрачное сооружение, которое когда-то было резиденцией podesta, губернатора. Именно здесь в 1301 году Данте объявили о том, что он изгнан из Флоренции. Приговор, причина которого крылась в какой-то неясной фракционной вражде, стал жестокой прелюдией к пожизненному изгнанию и к бесконечной смене кипящего гнева и грызущей ностальгии, владевших его пером в последующей сотне песен. Снаружи церкви Санта-Кроче можно увидеть статую Данте в натуральную величину работы Пецци (1865 г.), а внутри – кенотаф Altissimo Poeta (1829 г.) работы Риччи. В Санта-Кроче находятся могилы Микеланджело и Галилея, но, конечно, нет Данте. Величайшему сыну Флоренции не разрешили вернуться домой, даже чтобы умереть.

Проходя по Виа де Нери, улице Черных, вспоминаешь о соперничающих фракциях, чьи распри разрушили флорентийскую политику. Сначала гвельфы изгнали гибеллинов, а потом сами разделились на черных и белых. Данте принадлежал к белым, к проигравшим. В бывшем Палаццо деи Приори можно увидеть комнаты, где проходили муниципальные собрания, в которых до своего изгнания участвовал Данте.

Во времена Данте большое открытое пространство Синьории было заполнено дворцами могущественного клана Уберти. В XIII веке Уберти поддерживали проимперскую партию гибеллинов. После триумфа их антиимперских врагов гвельфов их дворцы были снесены.

Рядом с Понте Веккьо стоит башня Амидеи, связанная с убийством в 1215 году молодого дворянина Буондельмонте деи Буондельмонти за то, что он отверг Амидею, дочь одной из старейших флорентийских семей. Убийство упоминается в «Рае» Данте. Говорят, оно стало первопричиной вражды между гвельфами и гибеллинами. В близлежащей церкви Санта-Тринита раньше находилась Madonna Чимабуэ (ок. 1280 г.), которая была известна Данте, а теперь висит в Уффици. В Санта-Мария-Маджоре находится могила Брунетто Латини, флорентийского философа, которому Данте был во многом обязан своим классическим образованием. Несмотря на то, что он поместил его в Inferno в кольцо содомитов, Данте говорит ему: «M'insegnavate come l'uom s'etterna» («Ты научил меня, как человек делает себя вечным»). Экскурсия заканчивается в церкви Санта-Мария-Новелла, где можно полюбоваться фресками капеллы Строцци, расписанной Филиппино Липпи, и большим распятием работы Джотто, ученика Чимабуэ и современника Данте.

Разрываясь между восхищением родным городом и отвращением к его порокам, поэт в Inferno горько сетовал на неблагодарность своих соотечественников, которые, казалось, забыли его:

Гордись, Фьоренца, долей величавой,

Ты над землей и морем бьешь крылом,

И самый Ад твоей наполнен славой!

И дальше:

Ликуй же ныне, ибо есть чему:

Ты мирна, ты разумна, ты богата!

Опомнившись хотя б на миг один,

Поймешь сама, что ты – как та больная,

Которая не спит среди перин,

Ворочаясь и отдыха не зная.

Данте называл ее Fiorenza – что-то среднее между латинским Florentia и современным Firenze, – но ему не стоило беспокоиться о своей репутации в родном городе. Как мы видим на втором наборе фресок в Санта-Мария-Новелла, написанных Нардо ди Ченио в 1350-х годах, в течение поколения после своей смерти Данте стал знаменитостью.

Никколо Макиавелли (1469–1527) – еще один выдающийся гений, чье присутствие во Флоренции иногда могут затмевать другие его современники. На гробнице Макиавелли в Санта-Кроче высечена надпись: «TANTO nomini nullum par elogium» («Никакой похвалы недостаточно для столь великого человека»). Как человек Макиавелли мог бы понравиться Данте: язвительный, пронзительно честный, часто забавный, сардонический и захватывающий в каждой второй строке, которую он написал. Они отлично поладили бы. Макиавелли был выдающимся историком. Его «Историю Флоренции» (1520–1525) иногда называют новаторской работой в современной ему европейской истории. Однако наибольшую известность принес ему блестящий политический трактат «Il Principe» («Государь»). Полезные советы правящим государям сделали его знаменитым. «Государь должен научиться не быть хорошим всегда, – писал он, – но быть хорошим или нет – в зависимости от обстоятельств». В будущем несколько величайших государственных деятелей мира будут держать экземпляр этого сочинения Макиавелли в кармане или у кровати.

Однако сила Возрождения такова, что многие люди, приезжая во Флоренцию, не понимают, что историю города несправедливо ограничивать одним золотым веком. Официально перечисляются тринадцать основных периодов:

Основание римской колонии Флоренция (59 г. до н. э.). Византийский и ломбардский периоды.

Каролинги.

Флоренция коммун.

XIII век: гвельфы и гибеллины.

От XIV века до эпохи Возрождения.

Возрождение.

Великие имена XVI века.

Упадок Медичи до 1737 г.

Лотарингский период.

Рисорджименто.

Флоренция как столица королевства Италия.

Флоренция Новеченто (XX в.).

Но можно смело добавить еще два или три, особенно если включить окрестности Флоренции. Один из них, еще до основания Флоренции, был периодом этрусков, когда современная Тоскана находилась в центре самой выдающейся доисторической цивилизации Италии. Другой – кардинально наоборот: Флоренция в центре огромного притока мигрантов и иностранцев, приезжающих насладиться «простой жизнью», которая в других местах утонула в жизни современной. Мир Данте и Макиавелли образует подходящий фон для сельской местности, где средневековые деревни и старинные фермерские дома уютно устроились среди оливковых рощ – и где богатые греются на солнце, потягивают кьянти, жалуются на современную крысиную возню и наслаждаются идилией:

«Сегодня на ужин мы остановились в rosticceria и взяли несколько божественных gnocchi из семолины. Я приготовила салат. Эд привез Ambrae из Монтепульчано и подносит его к свету. Ambrae… должно быть, это латынь, вероятно из-за янтарного цвета. Я делаю глоток – может, это действительно атмосфера, но такой вкус, наверное, у росы на сирени или дубовых листьях. „Вино – это свет,

Со двора над дорогой я вижу, как кипарисы рисуют линию подъема и спуска на фоне неба, очищенного от облаков сегодняшним ветром. Над долиной проносятся звезды, звезды, которые падали еще до того, как этруски наблюдали с этого склона холма… Пять-шесть звезд проносятся по небу. Я протягиваю руку, чтобы поймать одну».

Однако это не город, оглядывающийся назад.

Флоренция хорошо хранит свои секреты. Например, британская колония во Флоренции восходит к временам Средневековья. Она возникла не из потока временных посетителей, таких как Джон Мильтон, который в 1638 году приехал сюда во время гранд-тура, но затем вернулся домой, хотя она, очевидно, сделала много, чтобы разнообразить пребывание таких туристов из мира искусства. Среди прочих ее почтили своим присутствием такие знаменитости, как Джордж Нассау, третий граф Каупер и рейхсфюрст Священной Римской империи (1739–1789), лорд Генри Сомерсет (1849–1932), композитор, одно время инспектор двора королевы Виктории и бывший муж леди Изабеллы Сомерс-Кокс, Уна, леди Трубридж (1887–1963), скульптор и одно время жена адмирала, межвоенная группа английских дам, известная как I Scorpioni («Скорпионы»), которые снялись в фильме Франко Дзеффирелли «Чай с Муссолини» (1999 г.), и сэр Гарольд Актон (1904–1994), автор неподражаемых «Memoirs of an Aesthete» (1948 г.). Параллельный список литературных имен включает Рэдклиффа Холла (1880–1943), автора «Колодца одиночества» (1928 г.), Вайолет Пэджет (Вернон Ли, 1856–1935), романистку и изобретателя концепции «эмпатии», Вайолет Кеппел-Трефусис (1894–1972), дочь любовницы короля Эдуарда VII и необыкновенный поэтический дуэт Майкл Филд (Кэтрин Брэдли, 1846–1914, и Эдит Купер, 1862–1913), который ласково называют Майки. Всех этих изгнанников (и многих других) можно описать как богему, любителей и знатоков искусства. Многие из них были аристократами, реальными или воображаемыми. Тем не менее они не афишировали самую важную причину своего изгнания. Все или почти все были беглецами от британского закона, а многие – заложниками личных отношений, которые во времена Данте – как в случае с Брунетто Латини – насторожили бы так называемый «ночной офис». Привычное притворство было частью игры. Гарольд Актон пригрозил подать в суд, услышав, что его может «разоблачить» биограф, и, утверждая, что он просто наблюдал за «некоторыми людьми во Флоренции», придумал бессмертную фразу: «Чем страннее, тем милее».

Другой секрет относится к тому периоду флорентийской истории, который следовал за лотарингским периодом и предшествовал Рисорджименто. По причинам не совсем понятным, лишь немногие путеводители упоминают ведущую фигуру, призрак которой преследует флорентийский праздник. Это был великий человек с флорентийскими корнями, который преобразил Европу и, как говорили, всегда носил с собой копию Il Principe.

Наполеон Бонапарт, каким он стал, не был французом. Родившийся в Аяччо в 1769 году, он был корсиканцем, и его родным языком был corsicano – итальянский диалект, похожий на генуэзский. По общему признанию, он был французским подданным с рождения, войдя в этот мир всего через год после того, как Франция купила Корсику у города Генуи, но французский он начал изучать, только когда ему исполнилось десять лет, а свое имя он офранцузил, лишь когда ему исполнилось двадцать шесть. Менее известен тот факт, что Буонапарте были семьей флорентийского происхождения. Во времена Данте ее основная ветвь владела Фучеккио, расположенным между Флоренцией и Пизой, а младшая ветвь в XVI веке покинула Тоскану и перебралась на Корсику. За исключением кратковременного визита в 1784 году, когда ему нужно было получить свидетельство о дворянском происхождении, чтобы начать обучение на офицера французской армии, Наполеон не приезжал в Италию почти до сорока лет. Когда он наконец прибыл туда на более длительный срок, как сказали бы сейчас – в ходе деловой поездки, одно из первых, что он сделал, – это посещение Флоренции и встреча с давно потерянными родственниками.

Как многие корсиканцы, Набулеоне Буонапарте обладал сильным чувством семейной солидарности. Его родителям и их другим семерым детям суждено было сыграть центральную роль в его жизни. Его отец, Карло Мария Буонапарте (1746–1785), умер молодым в возрасте тридцати девяти лет. Мать, Мария Летиция Рамолино (1750–1836), пятьдесят лет прожила вдовой. Если не считать Джузеппе (Жозефа, 1768–1844), все братья и сестры Набулеоне родились после него. Тремя младшими братьями были Лучано (Люсьен, 1775–1840), Луиджи (Луи, 1779–1846) и Джироламо (Жером, 1784–1860), а тремя сестрами – Мария Анна (1777–1820), Мария Паолина (1780–1825) и Каролина Мария (1782–1839). Они дружно выжимали из связи со своим знаменитым братом все, что можно.

Именно итальянская кампания 1796 года – V года по революционному календарю – привлекла внимание всего континента к молодому генералу Бонапарту и вознесла его на вершину французской политики и международных отношений. Весной того же года он отправился воевать с Австрийской империей, которая в течение трех предыдущих лет была занозой в теле Французской республики. Наполеон закончил сезон кампании, завоевав обширные участки австрийской территории в Италии. Он был отправлен из Франции в качестве служащего коллективного руководства революционной директории, а вернулся в качестве арбитра ее решений.

Окруженный множеством имперских провинций, итальянских герцогств, папских областей и городов-республик, он сбрасывал короны и создавал королевства.

Огромная скорость и блеск этой первой итальянской кампании произвели эмоциональный шок, подтолкнувший последующий поток политических изменений. Сразу же после женитьбы 9 марта на Жозефине Богарне двадцатисемилетний юноша двинулся в Альпы. Он преодолел перевал Большой Сен-Бернар и 13 апреля разогнал австрийские войска в Миллезимо, а 22-го разбил пьемонтцев в Мондови. В течение трех недель он разгромил основные австрийские силы в Лоди и 15 мая вошел в Милан. Королевство Сардиния заключило мир, Франция аннексировала Ниццу и Савойю, и была основана марионеточная Ломбардская республика. В конце лета бои возобновились и закончились еще одной победой Бонапарта над австрийцами в битве при Арколе (15–17 ноября). К тому времени в Болонье уже была создана Циспаданская республика.

Генерал Бонапарт посетил Флоренцию во время летнего перерыва между двумя раундами кампании. 29 июня он прибыл в маленький городок Сан-Миниато в Валь-д'Арно и встретился с аббатом Филиппо Буонапарте, которого называли его zio – дядей. Они говорили об изменении семейных судьб и посетили семейные гробницы в церкви Сан-Франческо. Сан-Миниато часто рекламируется как «столица трюфелей» Италии, которые Наполеон необычайно любил. «Будучи победителем на поле битвы, – пишет один знаток, – Наполеон ел трюфели для поддержания сил в своих постельных схватках с пламенной Жозефиной». Ханжи не пишут, когда у него возникло пристрастие к предполагаемому афродизиаку, до или после его визита в Сан-Миниато. Тем не менее встреча с предками, несомненно, укрепила бы ощущение Бонапарта, что он, а также его братья и

Бонапарт приехал в Сан-Миниато с побережья, из Ливорно, куда французские войска вошли несколькими днями ранее под предлогом оскорбления там французского флага. Ливорно являлся главным портом Великого герцогства Тоскана, с которым Франция официально не вступала в войну. Но все знали, что этот нейтралитет нарушался, и тосканские войска были посланы на помощь австрийцам:

«27 июня французы вошли в [Ливорно], а за несколько часов до их прибытия все английские корабли у мола, числом двадцать три, отплыли на Корсику, перевозя значительное количество товаров, двести сорок волов и большую часть семей из английской фактории, поскольку наш министр во Флоренции, достопочтенный У.Ф. Уиндем, и наш консул в Ливорно [Джон Адни, эсквайр], – оба были неутомимы в получении хорошей разведывательной информации и знали о плане французов задолго до его осуществления».

Ливорно не переставал быть источником неприятностей.

1 июля генерал нанес визит великому герцогу Фердинандо III Тосканскому во дворце Питти во Флоренции. Резиденция великого герцога, одно из самых исторических зданий Флоренции, не испытывала недостатка ни в чем для таких важных случаев. Ее внешнее окружение, включая сады Боболи, было не менее великолепным, чем величественный интерьер:

«Палаццо Питти начали строить по проекту самого знаменитого архитектора XV века Филиппо ди Сер Брунеллеско, а закончил строительство Амманнати. Во дворе находится барельеф мула, который неустанно тянул повозки с материалами, использованными в строительстве. Над [ним] расположена статуя Геркулеса, а рядом с ней группа, похожая на ту, которая называется Аякс Теламонид, с изображением солдата, идущего хоронить своего мертвого товарища. Потолки этого дворца, расписанные темперой Пьетро де Кортона и его учениками, представляют патриотические свершения семьи Медичи, под эмблемой, взятой из языческой мифологии…

Королевские апартаменты великолепно украшены позолотой, прекрасными столами с флорентийской мозаикой, великолепными серебряными статуями и некоторыми из самых знаменитых в мире картин, а именно Сальватора Розы, Рубенса, Фра Бартоломео, Тициана, Карло Дольчи, Рафаэля!!! Андреа дель Сарто, Ван Дейка!!! Буонарроти!!! и Рембрандта!!!

Giardino di Boboli очень большой, в нем находится несколько скульптурных произведений, наиболее замечательными из которых являются фонтан большой аллеи, украшенный огромным Нептуном, стоящим в гранитном бассейне работы Джованни ди Болонья… [Он] открыт для публики».

Вскоре Питти предстояло увидеть много новых лиц, и многие из его художественных сокровищ исчезли в Париже.

Великий герцог был видным членом дома Габсбургов-Лотарингских, правящего дома Австрии, против которого боролся Бонапарт. Его покойный отец, император Священной Римской империи Леопольд II, являлся великим герцогом Тосканским до него, а нынешний император Франциск II был его старшим братом. Его бабушка, императрица Мария Терезия, была матриархом династии в течение сорока лет, и именно ее муж Франциск Лотарингский после смерти последнего из Медичи получил во владение Тоскану. В глазах молодого корсиканца эти люди были квинтэссенцией аристократии, международными паразитами того рода, которых Французская революция намеревалась изничтожить.

Великий герцог Фердинандо, очевидно, не мог отказаться от объявленного визита генерала и принял его вежливо. Однако встреча неизбежно получилась напряженной, поскольку великий герцог был племянником покойной французской королевы Марии-Антуанетты, чья голова скатилась из-под гильотины всего три года назад. Почти современный тому времени рассказ подтверждает наглое поведение гостя на обеде:

«Бонапарт… решил, что брат императора должен заплатить за свои предполагаемые нарушения. На данный момент Флорентийский музей и казна великого герцога остались нетронутыми, но [Ливорно], морской порт Тосканы и великий кормилец ее богатств, был захвачен без церемоний. Великий герцог, вместо того чтобы возмущаться этими оскорблениями, был вынужден принять Бонапарта со всей видимой сердечностью. Осквернитель отплатил ему за любезность, когда во время предоставленного ему герцогом угощения, потирая руки от радости, произнес: „Я только что получил письма из Милана, цитадель пала, у вашего брата больше нет ни фута земли в Ломбардии“. „Печально, – сказал сам Наполеон много позже, – когда карлик попадает в объятия гиганта. Похоже, он вот-вот задохнется, но гиганту свойственно сильно сжимать“».

По сути, выскочка-генерал предупреждал своего хозяина, что Флоренция может последовать за Миланом. Более того, проговаривать это не было нужды – голова Фердинандо может оказаться в той же кровавой корзине, что и голова его тети.

Другой рассказ об этом событии создает впечатление, что великий герцог сыграл свою роль очень искусно:

«Бонапарт прибыл во Флоренцию в сопровождении Бертье [начальника его штаба] и части его état-major, но без рядовых, за исключением тех, кто обычно сопровождал его особу, и они стояли на страже во дворце Питти, в то время как тосканские войска сопровождали французского генерала, приглашенного на обед с великим герцогом. Въезд французов был организованным, но… ни один тосканский подданный не приветствовал их словами „Viva la Repubblica!“

Великий герцог, однако, принял Бонапарта с любезностью, не окрашенной страхом, сделав ему великолепные подарки и оказав честь великолепного обеда с видимой легкостью и радостью. И хотя во время обеда прибыл французский курьер, чтобы сообщить, что миланская цитадель сдалась, великий герцог проявил такое самообладание, что не выказал никакого беспокойства. Он беседовал со своим гостем о семье Бонапартов, которая имеет тосканское происхождение, и по просьбе генерала пожаловал его дяде орден Святого Стефана.

Вечером герцог сопровождал Бонапарта в театр, где публика встретила своего принца необычайно бурными аплодисментами. „Похоже, Вы царите в сердцах своих подданных, сир, – сказал генерал, – но всегда ли у вас такие полные залы, как этот?“ – „Обычно гораздо полнее“, – ответил герцог».

Вскоре после отъезда из Флоренции Бонапарту сообщили, что британский Королевский флот захватил остров Эльбу. Операции на море были одним из того немногого, что могли предпринять британцы, чтобы помешать французскому продвижению. Эльба, хотя и управляемая из Неаполя как часть Stato dei Presidii, иначе называвшегося «тосканские порты», исторически относилась к Тоскане, и ее потеря побудила бы великого стратега задуматься о дальнейших завоеваниях как о средстве защиты своих хрупких достижений. Для британцев Тоскана не представляла большого стратегического интереса. Главное, чем она славилась в то время, была керамика в этрусском стиле, которая вошла в моду у богатых классов Британии. Джозайя Веджвуд, умерший годом ранее, назвал свою керамическую фабрику в стаффордширской Черной стране Этрурией.

Бонапарт уехал в Париж в ноябре, оставив в Италии французскую армию под командованием генерала Шарля Леклерка (1772–1802). Но вскоре он был вынужден вернуться и посвятить военной кампании в Италии второй год, прежде чем в октябре 1797-го в Кампо-Формио был подписан более прочный мир с Австрией. В ходе этого процесса французская армия вырвала Романью из Папской области, вошла в Тироль и отправила экспедицию, чтобы захватить

За этой лавиной перемен последовала мощная ответная реакция, и в 1798–1799 годах французские войска в Италии изо всех сил пытались ее сдержать. Бонапарт, который в мае 1798 года романтично отплыл в Египет, не мог вмешаться лично. Изгнанный папа Пий VI, не смирившийся с лишением светской власти, вдохновил сопротивление. Британия сформировала вторую антифранцузскую коалицию. Русские отправили в Италию мощную армию под командованием фельдмаршала Суворова и флот под командованием адмирала Горчакова, чтобы присоединиться к Королевскому флоту в Средиземноморье. Король Неаполя, воспользовавшись возможностью, предоставленной отсутствием Бонапарта, отбил Рим, но, как только французы контратаковали, спешно отплыл из Неаполя на борту флагмана адмирала Нельсона. В ожидании возвращения Бонапарта в Европу все договоренности неизбежно казались временными.

Итальянские дела существенно осложнялись далеко идущими щупальцами дома Бурбонов. Покойный Людовик XVI Французский был Бурбоном, король Испании был Бурбоном, король Неаполя был Бурбоном, как и герцог Пармский, чьи владения на севере почти касались Тосканы. Герцог пытался укрепить свое положение, заплатив французам миллион ливров и отправив в Лувр двадцать пять своих лучших картин, в надежде превратить себя в ключевую пешку на политической шахматной доске. Именно о Бурбонах министр иностранных дел Франции Талейран гораздо позже сказал: «Они ничему не научились, но и ничего не забыли».

Французская дипломатия на тот момент жонглировала полудюжиной вопросов, большинство из которых имели тосканский аспект. Переговоры с Испанией, которые в итоге привели к секретному договору в Сан-Ильдефонсо (октябрь 1800 г.), были направлены на то, чтобы облегчить покупку Францией Луизианы, американской провинции Испании. Тоскана была предложена испанским Бурбонам в качестве стимула для принятия сделки. Переговоры с Неаполем проходили во Флоренции, где неаполитанским Бурбонам предлагалось восстановление их королевства при условии, что их порты останутся закрытыми для Королевского флота Великобритании. Переговоры с Португалией также были направлены на недопущение британцев. Переговоры с самой Великобританией в Амьене медленно вели к формальному договору, который не будет подписан до марта 1802 года. Британцы, как обычно, больше всего беспокоились о свободе морской торговли. Переговоры с папством предполагали, что революционный антирелигиозный фанатизм исчерпает себя, предложенный Конкордат восстановит католицизм во Франции, но не вернет папству Папскую область.

Тоскана, которая зависела от морской торговли и была непосредственным соседом Папской области, не могла оставаться равнодушной ни к торговым переговорам, ни к франко-папскому конфликту. Оккупация Рима французской армией в феврале 1798 года вызвала накал страстей, а решение великого герцога принять у себя беглого папу усилило напряженность. Великий герцог был хорошо осведомлен о французских подозрениях, поэтому, когда в 1798–1799 годах он предоставил убежище не только папе, но и разношерстной компании «реакционных» изгнанников, включая короля Сардинии, последствия не могли удивить его слишком сильно. Немощный 81-летний Пий VI в течение всей зимы находился в Forestiera – «Лесной ложе» картезианского Чертоза ди Галлуццо недалеко от Флоренции, излюбленном месте для однодневных экскурсий из города:

«Монастырь построен на круглом холме, здание крайне неоднородно… [Но] в Тоскане мало объектов, которые вызвали бы такой интерес у художника. Большая площадь внутри монастыря окружена колоннадой, поддерживающей крышу.

У каждого монаха есть две или три собственных маленьких комнаты и небольшой участок земли. Одни занимаются чтением, другие возделывают свои сады, в то время как иные хандрят в мрачной меланхолии… они мало разговаривают, поскольку молчание является добродетелью в ордене Святого Бруно… Одно из их любимых развлечений после еды заключается в кормлении около 200 кошек, которые с мяуканьем и визгом устремляются под окна из нижнего леса».

Но Директория в Париже боялась спасения папства, поэтому 28 марта 1799 года папу вытащили из его флорентийского убежища и силой перевезли через Альпы. После двадцати четырех лет правления он умер в плену в Валансе. Эта смерть стала черным предзнаменованием для его бывших тосканских хозяев.

Худшее было впереди. Летом 1799 года Флоренция стала ареной сильных волнений. Республиканская фракция взяла под контроль муниципалитет и пригласила в город небольшой французский отряд. На площади Синьории воздвигли Albero della Liberté – «Дерево свободы»; был введен революционный календарь вместе с высокими налогами; активисты заставили великого герцога и многих священнослужителей бежать. Затем в соседнем Ареццо вспыхнула жестокая контрреволюционная борьба. Подстрекаемая новым папой Пием VII (пр. 1800–1823 гг.), избранным на чрезвычайном конклаве в Венеции, жаждущие крови крестьянские банды шныряли по сельской местности с криками «Viva Maria!». Затем они ворвались во Флоренцию и стали убивать каждого француза, который не успел сбежать. Сторонники великого герцога восстановили порядок с помощью австрийских войск. Но добились лишь краткой отсрочки казни.

Беспорядки в Тоскане совпали с еще большими ужасами на юге Италии. Там проблемы французов умножились пропорционально чрезвычайному насилию, санкционированному роялистской неаполитанской оппозицией. Король Неаполя Фердинанд IV был сыном бывшего испанского короля Карла III. Его жена, эрцгерцогиня Мария Каролина, – дочерью императрицы Марии Терезии и сестрой Марии-Антуанетты, казненной супруги Людовика XVI. После провозглашения в 1799 году неаполитанской Партенопейской республики они удалились со своим двором в Палермо на Сицилии, откуда была организована яростная кампания сопротивления. Lazzaroni – аналог испанских guerrillas – сражались с французами с большим мужеством и жестокостью, в то время как из Калабрии наступала Христианская армия Святой Веры – Sanfedisti под командованием не слишком ревностного христианина кардинала Руффо. Огонь, грабежи и резня распространились и вдаль, и вширь. Нерегулярные войска кардинала поддерживали эскадры русского флота и адмирала Горацио Нельсона, награжденного титулом герцога Бронте. Возвращение королевской четы в Неаполь в декабре 1800 года сопровождалось массовыми казнями и карательными судебными процессами.

В 1800 году, фактически назначив себя первым консулом Франции, Бонапарт вернулся в Италию, чтобы отомстить. Перейдя Большой Сен-Бернар во второй раз, он спустился на равнину Ломбардии и сдул своих врагов, как мякину. В июне под Маренго он разгромил австрийцев так основательно, что остальная часть полуострова сама легла к его ногам. Вторая коалиция была мертва, и остановить французское возрождение не представлялось возможным. В Люневиле начались переговоры о всеобъемлющем европейском урегулировании, которое было окончательно подписано в феврале следующего года. Франции отошел левый берег Рейна. Шесть французских республик – четыре из них в Италии – получили международное признание. Тосканой предполагалось распорядиться так, как сочтет нужным первый консул. В октябре 1800 года генерал Иоахим Мюрат (1767–1815), адъютант и зять Наполеона, повел в Тоскану большие французские силы, которые заняли весь регион, ворвались во Флоренцию и стали

Таково было положение дел, сохранявшееся, пока не было завершено дипломатическое урегулирование статуса Тосканы. Полные условия были раскрыты в окончательном франко-испанском договоре, подписанном 21 марта 1801 года в Аранхуэсе, и во франко-неаполитанском договоре, подписанном Мюратом 28 марта 1801 года во Флоренции. Тосканские владения великого герцога Фердинандо подлежали конфискации и передаче его соседям, пармским Бурбонам, которым предполагалось предоставить королевский статус и титул королей Этрурии. Фердинандо должен был получить компенсацию из земель, захваченных в результате секуляризации архиепископства Зальцбургского. Бурбоны Неаполя, которые правили Stato dei Presidii со времени подписания в 1713 году Утрехтского договора, должны были уступить свои владения и вывести свои гарнизоны. Затем Stato dei Presidii предполагалось объединить с территорией распущенного Великого герцогства Тосканского, чтобы создать королевство Этрурия, добавив, таким образом, к исторической Тоскане большую часть прилегающей береговой линии.

Несмотря на их возвышение до номинального королевского титула, Бурбоны Пармы не могли быть особенно рады такому повороту событий, поскольку их исконную землю в Парме предполагалось присоединить непосредственно к Франции как департамент Таро (на западе он граничил с Пьемонтом, который уже был туда включен). Более того, в Этрурии самого герцога Пармского предполагалось обойти в пользу его сына, Лодовико ди Бурбоне, также известного как Луи де Бурбон, который был женат на своей испанской кузине и, предположительно, считался более сговорчивым. Отец нового короля, который так дорого заплатил, чтобы умаслить французов, ослабел и вскоре умер, без сомнения пожалев о своих инвестициях.

Королевство Этрурия стало первым из монархических экспериментов Наполеона. Все более ранние государства, возникшие в результате Французской революции, от Батавии до Гельвеции, были республиками, смоделированными по образцу самой Французской Республики. Но к 1801 году, будучи первым пожизненным консулом, Наполеон мог свободно потакать собственным автократическим наклонностям. Его новое отношение было связано с растущей реакцией против республиканизма как во Франции, так и в Италии, что побудило его искать общие точки с умеренными (и особенно с зависимыми) монархистами. Он продолжал идти по этому пути, пока через четыре года не был коронован императором Франции, а через пять – королем Италии.

Публичное провозглашение Этрурии сделало ее суверенным королевством, и как таковое она могла принимать иностранных послов. В действительности это было государство-клиент, которое платило дань Франции, отчасти для содержания французского гарнизона, а отчасти для пополнения военной казны Наполеона в целом. Из-за связи с Бурбонами его иногда описывают как относящееся к испанским владениям, но это справедливо в лучшем случае лишь номинально. Королевство было обязано всем своим французским спонсорам. Оно было изобретено французами и могло быть демонтировано французами. Как только они посчитали бы его существование неудобным, оно было бы стерто с лица земли одним росчерком парижского пера.

Королю Этрурии Лодовико I (Людовику I д'Этрури, 1773–1803) едва исполнилось 28 лет, когда он получил свое королевство. По роялистским стандартам его родословная была безупречной. Семья его отца – Бурбоны Пармские являлись близкими родственниками правящего дома Испании, который называл его Эль Ниньо – Ребенок. Семья его матери, Габсбурги-Лотарингцы, связывала его как с Австрией, так и с предыдущими правителями Тосканы. Его 19-летняя жена Мария Луиза ди Бурбоне была испанской инфантой. Знаменитый групповой портрет «Семья Карла IV» написан Гойей в 1800–1801 годах. На нем изображены стоящие на почетном месте сразу за испанским монархом Лодовико и Мария Луиза, которые держат на руках своего маленького сына. Вопрос, сможет ли этот полуиспанец и подданный становящегося все более деспотичным французского диктатора получить контроль над его искусственно созданным итальянским королевством, оставался открытым.

Времени на коронацию не было. Узнав о своей удаче, король и королева в мае 1801 года поспешили из Испании в Париж, чтобы пройти гражданское вступление в должность и, безусловно, получить советы и инструкции. В их честь Наполеон организовал два военных парада перед Тюильри. Во время представления «Ифигении в Авлиде» Глюка в Опера королевская чета сидела в ложе Наполеона. Были отчеканены памятные медали и сочинены хвалебные стихи:

Тоскана в прежние времена дала нам Медичи, Сегодня во Флоренции будет править Добродетель.

Появление молодой четы Бурбон так скоро после окончания революционных войн не могло не заинтриговать парижан, не в последнюю очередь потому, что они были лишь слегка замаскированы под именами «графа и графини Ливорно». Они стали предметом разговоров в городе и сплетен в окружении первого консула, которое прекрасно знало, что это дон Людовик I Этрурский и Мария Луиза, инфанта Испании. Как вспоминал главный камердинер императора, они произвели неоднозначное впечатление:

«Король Этрурии не любил работать и… не нравился первому консулу, который не выносил праздность. Я слышал, как однажды он жестоко отчитал своего королевского протеже (в его отсутствие, конечно). „Вот принц, – сказал он, – который… проводит время, хихикая со старухами, которым… он шепотом жалуется на то, что обязан своим возвышением главе этой проклятой Французской республики…“ [Один из придворных Бонапарта] заметил, что, „показав им такой образец, вы хотели вызвать у французского народа отвращение к королям, подобно тому как спартанцы вызывали отвращение у своих детей к пьянству, показывая им пьяного раба“. – „Это не так, мой дорогой, – ответил первый консул, – у меня нет желания вызывать у них отвращение к королевской власти, но пребывание короля Этрурии раздражает некоторых добрых людей, которые неустанно работают над созданием благоприятных чувств к Бурбонам“».

Впрочем, Мария Луиза добилась определенного успеха в создании этих благоприятных чувств:

«Королева Этрурии, по мнению первого консула, была более проницательной и благоразумной, чем ее муж… [Она] одевалась утром на весь день в платье, шлейф которого подметал песок дорожки, и, украсив голову цветами или диадемой, гуляла по саду, часто неся на руках одного из своих детей… К ночи туалет ее величества был несколько расстроен. Она была далеко не хороша собой, и ее манеры не соответствовали ее рангу. Но что полностью искупало все это, так это ее добродушие и то, что она была очень любима теми, кто находился у нее на службе. Кроме того, она скрупулезно исполняла обязанности жены и матери. В результате первый консул, который придавал большое значение семейной добродетели, выражал ей высочайшее уважение».

В Шато де Нейи Талейран организовал для гостей концерт и роскошный прощальный вечер. Замок и парк были освещены цветными огнями, а один конец зала заполняла панель с изображением

Территория королевства Этрурия площадью около 7700 квадратных миль образовывала неровный прямоугольник, ограниченный на западе морем, а на севере, востоке и юге – высокими горами. Северная Тоскана была отделена от бассейна реки По Апеннинами, которые в Монте-Чимоне возвышались более чем на 6000 футов. Путешественники, прибывавшие с севера из Болоньи, оказывались в окружении дикой территории:

«На расстоянии двух миль до и после Скарико-л'Асино, где находится итальянская таможня, горы становятся такими черными и бесплодными, что вы не встретите ничего, кроме голых скал и осыпавшихся камней… Дальше природа становится более веселой, вершины и подножия одеваются пышными лесами каштанов… Их сменяют рощи фиговых деревьев, за ними следуют обширные плантации олив, которые в Этрурии, кажется, вытеснили все остальные фрукты».

Столица королевства Флоренция была окружена кольцом древних тосканских городов – Прато, Ареццо, Кортона, Сиена и Сан-Джиминьяно – и связана нижней долиной Арно с Пизой и морем. Южная Тоскана вокруг Питильяно примыкала к границе Папской области (которая была возрождена в 1800 г.), а прибрежная полоса простиралась на юг примерно на 90 миль до полуострова Монте-Арджентарио. Ливорно, главный выход Этрурии к морю, был спланирован Медичи как свободный порт и привлекал необычайно космополитичное население. Там существовали колонии греков и турок, большая еврейская община и, как свидетельствует протестантское кладбище, процветающая группа английских купцов, которые называли его Leghorn. Он освободился от французской оккупации 1796 года, но в 1798–1799 годах был вынужден поставлять корабли и людей для Египетской кампании Наполеона. Подозрения в его пробританских симпатиях сохранялись. Среди других портов королевства, ранее входивших в Stato dei Presidii, были Пьомбино, Таламоне и Орбетелло.

Этрурия не была бедной. Сельская местность Тосканы всегда отличалась хорошей производительностью, а города поддерживали прочные связи с международной торговлей. Отсюда постоянный британский интерес. Иностранные гости были приятно удивлены относительно низкой стоимостью жизни: «Этот город не рассчитан на то, чтобы опустошить карман путешественника… Хлеб и вино по-прежнему дешевле, чем в Риме, а чашка превосходного кофе со сливками и пирожными стоит всего пять grazie. Эта монета, номиналом около пенни, похоже, получила свое название от австрийского kreutzer… Удивительно, что австрийские дукаты имеют хождение по всей Италии…» Действительно, в Этрурии использовались несколько валют. Флорентийская система, которая была похожа на английскую, отличалась от пизанской. Один тосканский фунт – lira был эквивалентен 20 soldi, а 1 soldo – 12 denari. Также имели хождение промежуточные монеты, называемые paoli и quatrini. Высоко ценились австрийские золотые дукаты и серебряные thalers Марии Терезии.

Одна англичанка, жившая в то время в Тоскане, оставила несколько ярких описаний жизни людей и страны. В дополнение к художественному наследию великого герцогства она с энтузиазмом пишет о жизнелюбии городской жизни, силе крестьянства и просвещенной природе преобладающих законов. Например, во Флоренции на нее произвели большое впечатление церемонии, сопровождавшие праздник покровителя города, святого Иоанна, который проходил каждый июнь. Там были гонки на колесницах, демонстрация pallone – игры, которая, как утверждается, являлась предком бейсбола, и замысловатые шествия:

«Наутро праздника Сан-Джованни все тосканские города отдают дань уважения своему принцу, и эта церемония проходит на площади Пьяцца дель Грандука. Трон государя воздвигается под Лоджией, увешанной прекрасным гобеленом, как и королевская ложа. Балконы и помосты для людей также красиво украшены. Как только принц взойдет на трон (окруженный его домочадцами и высшими должностными лицами государства), начинается процессия. Первыми идут одетые в старинные одеяния мужчины на лошадях… Затем следуют благородные господа [из] окрестностей Пизы, за ними движутся огромные деревянные башни, представляющие несколько городов Тосканы… Но когда прибывают граждане Сиены, их призывают остановиться, и их лидер произносит речь, выражая сожаление по поводу восстания, произошедшего несколько сотен лет назад, и обещая, что в будущем они всегда будут лояльны… После Санези идут граждане Флоренции, за которыми следует небольшая тосканская армия, которая воздает воинские почести своему государю и завершает процессию».

Некий англичанин, живший во Флоренции, находил флорентийцев очень гостеприимными, «любящими учение, искусства и науки» и «в целом добродушными, сердечными и дружелюбными». Однако наибольшее впечатление, по его мнению, производили крестьяне из сельской местности:

«Тосканское крестьянство, рассматриваемое в совокупности, чисто в своих нравах и пасторально в своей жизни; а своеобразная миловидность обоих полов просто поразительна, особенно в окрестностях Флоренции… Мужчины, высокие и крепкие, прекрасно сложены и наделены тем самообладанием, которое сразу вызывает уважение… Женщины среднего роста и, если бы не плохая одежда, тоже выглядели бы хорошо сложенными. У них большие, томные черные глаза под теми выразительными бровями, которые составляют самую пленительную часть итальянского лица. Их манеры необычайно изящны, например, вместо того, чтобы делать реверанс, они нежно кланяются и целуют руку… Высший класс фермеров обычно имеет лошадь, одну-две повозки и пару больших серых волов, чья красота столь же замечательна, как и их хозяев… Обувь и чулки считаются излишними даже женщинами, которые несут их в корзинах на головах, пока не доберутся до города… Речь флорентийских крестьян действительно на удивление элегантна, говорят, что их итальянский – это самый чистый из нынешних разговорных языков. Но самое замечательное качество этих людей – их трудолюбие: в самую жаркую погоду они трудятся весь день без сна… тем не менее живут почти полностью на хлебе, фруктах, бобовых и ординарном местном вине. Несмотря на то что их пища такая легкая, а физические нагрузки почти постоянны, они обычно доживают до преклонного возраста».

За два предыдущих десятилетия Тоскана извлекла большую выгоду из прогрессивной социальной политики великих герцогов Габсбургов, которые в то время являли образец «просвещенного деспотизма». Трудно себе представить такой большой контраст с Англией:

«Согласно закону покойного императора Леопольда, никто не может быть заключен в тюрьму за долги, хотя кредиторы имеют право конфисковать имущество своих должников; и ни одно преступление не карается смертью, хотя убийцы приговариваются к пожизненным работам в качестве рабов на галерах. И этим, и многим другим мудрым правилам можно приписать почти полную свободу от грабежей и убийств,

Современные историки подтверждают эту позитивную картину. «Тоскана, незначительная с точки зрения Realpolitik, – пишет один британский эксперт по той эпохе, – была известна во всем цивилизованном мире… благодаря не только своему уникальному культурному наследию, но и принятию одних из самых просвещенных принципов Просвещения». Новые этрурские правители едва ли могли сравниться со своим предшественником.

Впрочем, формирование королевского правительства было серьезно ограничено французскими кураторами короля. Все назначения Лодовико I должен был согласовывать с французским послом и его миссией. Генерал Анри-Жак Кларк (1765–1818), которого отправили во Флоренцию, оторвав от исполнения других обязанностей в Италии, не стеснялся громко высказывать свое мнение. Король и посол решили сохранить государственный совет и подчиненные ему министерства, которые действовали при предыдущем великокняжеском режиме, но французы были непреклонны в том, что ни один человек «австрийских убеждений» не мог продолжать занимать высшие должности. Выбор главного министра пал на графа Одоардо Сальватико. Король и совет установили свою собственную прямую связь с Францией, отправив графа Аверардо Серристори послом к первому консулу (на практике – к Талейрану). Папский нунций монсеньор Калеппи сохранил свое присутствие, хотя его традиционное влияние было сильно уменьшено. 29 августа 1801 года король обратился к подданным со своим первым motu proprio – «указом», который предписывал им предать прошлое «вечному забвению» и забыть свои разногласия. При этом над ним нависала тень 6000 французских солдат, треть из которых были людьми из польских легионов.

Контуры местной политики выглядели достаточно ясно. В городах существовали небольшие группы сторонников якобинцев и масонов, которые ждали от французов радикальных мер. Консервативные, антиреволюционные круги были более многочисленны, особенно в сельской местности, и часто пользовались поддержкой духовенства. Золотую середину занимала так называемая «Патриотическая партия», привязанная к просвещенному наследию Тосканы и стремящаяся прокладывать путь между крайностями. Говорили, что ее центром был Пизанский университет. Впрочем, перспективы умеренности казались вполне благоприятными. Жестокие события «il „99“» дискредитировали доктринерские позиции, и королевство начало свою жизнь в год Конкордата, в результате которого первый консул примирился с Римской церковью. Казалось, Италия стабилизировалась, а французы заключали мир с Австрией и Британией, выпутываясь из своей катастрофической египетской экспедиции и эвакуируясь из Неаполя.

В наполеоновской Италии Этрурия была окружена лоскутным одеялом мелких княжеств, которые все зависели от Франции, но каждое имело свой, отличный от других режим. На севере находилась раздувшаяся Цизальпинская республика, управляемая из Милана. На востоке и юге – управляемая из Рима восстановленная, но по-прежнему оккупированная Папская область. На северо-западе располагались Лигурийская республика Генуя и Республика Лукка. Дальше на север был Пьемонт, объявленный французским военным округом. В каждом из этих мест, как и в Этрурии, вдохновленные Францией республиканцы соперничали с поддерживаемыми папой «реакционерами». Этрурия оказалась в той категории, где местные правители обладали некоторой свободой действий во внутренних делах, при этом подчиняясь Франции во внешних.

Прибытие королевской четы в свою резиденцию, как оно описано в мемуарах королевы, было далеко не приятным. Их предшественник, великий герцог Фердинандо, лишил дворец Питти всего, что он мог унести, и королева жаловалась, что ей пришлось организовать местных сторонников, чтобы обеспечить себя хотя бы некоторой базовой мебелью и кухонными принадлежностями. Будучи испанской инфантой, привыкшей есть на золотой и серебряной посуде, она впервые в жизни была вынуждена довольствоваться фарфором. Хуже того, она перенесла первый из двух выкидышей.

Тем не менее, как она вспоминала, ей удалось достичь скромного прогресса:

«Первой целью моего мужа стала попытка избавиться от французских войск, которые оккупировали Тоскану и очень сильно давили на людей. Но его требования под разными предлогами… постоянно отклонялись… Все, чего мы смогли добиться, – это чтобы войска Мюрата покинули столицу, как только будет сформирована дворянская гвардия. Однако они не ушли ни из Ливорно, ни из Пизы, ни из других частей государства».

Однако в 1802 году беспокойный дух Наполеона разрушил надежды на длительный период спокойствия. Теперь центром его внимания стала Цизальпинская республика, переименованная в Итальянскую республику. Ее конституция требовала выборов президента, поэтому в Лионе был созван совет для рассмотрения кандидатов, и своевременный намек Талейрана убедил делегатов избрать самого Наполеона. Позже в том же году французские войска повторно оккупировали Швейцарию. Условия договоров в Люневиле и Амьене повсеместно нарушались. Наполеон демонстративно заявил: «Европа признала, что Голландией и Италией, а также Швейцарией распоряжается Франция».

Этрурия не часто видела свою королевскую чету. Оба правителя часто бывали нездоровы, а позже королева стала посещать мероприятия в одиночку. Затем в сентябре они отплыли в Испанию, чтобы присутствовать на семейной свадьбе. Недалеко от Барселоны королева родила на борту корабля недоношенную девочку, а король так сильно страдал от эпилепсии, что они пропустили свадьбу. Вернулись только к концу года.

К 1803 году Наполеон стал снова готовиться к войне. С этой целью он бесцеремонно извлекал субсидии из своих сателлитов, пренебрегал их номинальным нейтралитетом, а несогласным угрожал наказанием. Особенно хищным он проявил себя в санкционированном государством разграблении произведений искусства. Так, посетители Уффици обнаружили, что самый известный экспонат галереи исчез:

«Венеры Медичи здесь больше нет. Французы стащили ее с пьедестала и отправили на склад трофеев в Париже. Теперь ее место пустует. Она стояла в прекрасном восьмиугольном зале среди отборнейших образцов Античности… Вы скучаете по ней с особенно болезненным чувством. Флоренция в течение двух столетий была ее жилищем, и каждый путешественник искал ее здесь… а теперь ее нет».

Последующие события вызвали в маленьком этрусском дворе тревожную рябь предчувствий. Одним из них была циничная перепродажа Наполеоном Луизианы Соединенным Штатам за 60 миллионов франков, менее чем через три года после сделки, частью которой было создание Этрурии. Жадность первого консула казалась безграничной. Вскоре после этого, в мае 1803 года, Этрурия погрузилась в траур из-за внезапной безвременной смерти ее молодого короля, скончавшегося от эпилептического припадка, когда ему едва исполнилось 30 лет. Его тело было перевезено обратно в Испанию и похоронено в пантеоне инфантов в Эскориале.

Однако ничто не могло шокировать роялистов сильнее, чем похищение и казнь герцога Энгиенского, последнего из французских Бурбонов и символа роялистов всей Европы. Бесстрашный герцог был эмигрантом, поднявшим оружие против Французской республики. В марте 1804 года военный отряд похитителей перешел Рейн, совершил налет на резиденцию герцога в Германии и доставил пленника обратно во Францию

В Этрурии Лодовико I автоматически наследовал его малолетний сын Карло-Луиджи (Шарль-Луи), которому было четыре года. Исполнительная власть перешла в руки вдовы покойного короля и матери ребенка, которой было всего 20 лет и которая приняла титул королевы-регентши. Серебряная монета в 10 лир, отчеканенная в это время, возвещала о новом правлении. Надпись гласит: «Carolus Ludovicus Dei gratia Rex etruriae et Maria Aloysia regina rectrix».

В течение четырех лет, пока мальчик-монарх Этрурии рос, королевством под руководством своих министров управляла королева-регентша. После отставки Сальватико на первый план вышли два человека. Одним из них был граф Фоссомброни, опытный и расчетливый слуга предыдущего режима, которого ждала долгая карьера, другим был Жан-Габриэль Эйнард (1775–1863), предприимчивый франко-швейцарский бизнесмен. Эйнард приехал во Флоренцию в 1803 году из Генуи, где он разбогател, поставляя французской армии синюю джинсовую ткань Bleu de Gênes, и, как говорят, стал изобретателем «синих джинсов». Он использовал свои деньги, чтобы купить единственную подписку на облигации правительства Этрурии, что сделало его заинтересованным в благосостоянии королевства. Работая в партнерстве с королевой-регентшей, он реорганизовал налоговую систему, создал налогооблагаемые производства, такие как табачные и фарфоровые компании, и внимательно следил за военными закупками, лично отправляясь в Париж, чтобы убедиться, что обещанные субсидии были выплачены. Некоторую меру его успеха можно увидеть в объявлении королевы-регентши о чрезвычайном наборе 20 000 солдат. Всего королевство Этрурия собрало не менее двадцати шести полков, включая Reggimento Real Toscano, Compagnia Dragoni d'Etruria, Pompatori Militari di Firenze и Reale Corpore dei Cacciatori della Città di Firenze.

Столь же щедро королева-регентша тратила деньги на образовательные проекты, основав Высшую школу науки и Музей естественной истории. Однажды она устроила праздник в Лоджии деи Лонци, где двести бедных детей сначала развлекали, а затем велели забрать столовые приборы и посуду домой. (Вероятно, это был презираемый ею фарфор.) Постепенно к ней вернулся оптимизм:

«Когда я приняла бразды правления, моей единственной мыслью было содействовать счастью моих подданных… Недавно в Ливорно разразилась эпидемия лихорадки, и множество людей стали ее жертвами. Французские войска продолжали оккупировать страну без всякой надобности… и мы несли непомерные расходы. Я увидела, что вынуждена увеличить налоги. Однако в конце концов мне удалось заполучить испанского генерала, который был отправлен сюда с войсками этой страны вместо французских… Тогда я наслаждалась полным спокойствием».

Кроме того, большое удовлетворение ей доставляли дети: «Король, мой сын, был наделен всем, что я могла желать: добротой, послушанием и уже проявлял признаки благородного характера. Он добился больших успехов в учебе, обладал крепким здоровьем, и с каждым днем увеличивалась нежная привязанность, которую к нему питали его подданные. Моим единственным стремлением была возможность когда-нибудь показать ему плачевное состояние, в котором я нашла королевство, и то, в котором я ожидала передать его в руки сына».

Принцесса Мария-Луиза-Шарлотта, которая была на три года младше своего брата, успешно оправилась от неблагоприятных обстоятельств своего рождения.

В декабре 1803 года королева-регентша принимала во дворце в Питти нежданного гостя в лице Паолины, второй сестры Наполеона. Две женщины познакомились два года назад в Нейи. С тех пор обе овдовели, и обе понимали шаткость своего положения. В течение нескольких месяцев Паолина похоронила своего первого мужа, генерала Леклерка, который погиб, сражаясь в Сан-Доминго, и вступила во второй брак с римским аристократом Камилло Боргезе, принцем Сальмоны, в чьи поместья она теперь направлялась. Ей искренне понравилась королева-регентша, она попросила на память ее портрет и прядь волос и умоляла поддерживать с ней связь. Получив памятные подарки, Паолина тепло поблагодарила «ma chère Louise» на своем не слишком правильном французском: «Adieu, ma Louise, adieu! Je vous aime и так далее n'est pas pour dire… Si vous желает, чтобы я чувствовал себя счастливым, aimes moi toujours: je suis pour la vie vostre Paulette[sic]». Письмо было подписано: «Боргезе, урожденная Бонапарт». Поскольку французский у королевы-регентши был немногим лучше, в дальнейшем обе писали на итальянском.

Визит принцессы Паолины, должно быть, стал тем более интригующим для флорентийцев, что она и ее братья и сестры то и дело фигурировали в самых сенсационных газетных заголовках. Гениальность первого консула в саморекламе теперь распространилась на всех его четырех братьев и трех сестер, которых осыпали должностями, титулами, предложениями партнеров для брака и известностью. Например, чтобы прославить семейство Буонапарте в серии обнаженных мраморных фигур, он нанял неоклассического скульптора Антонио Канову. В 1804 году он заказал полулежащую фигуру Паолины Боргезе топлес в образе Венеры Победоносной и вульгарное подражание Давиду Микеланджело под названием «Наполеон в образе Марса Миротворца». Первое вызвало небольшую сенсацию, второе выглядело настолько шокирующе, что создатель отказался выставлять его на всеобщее обозрение. В такой атмосфере непотизм возникал самым естественным образом. Неудивительно, что новым французским послом, прибывшим во Флоренцию, оказался маркиз Франсуа де Богарне (1753–1823), брат первого мужа Жозефины.

В декабре 1804 года «первый пожизненный консул» пригласил папу в Париж, чтобы тот совершил богослужение в соборе Парижской Богоматери во время его коронации в качестве «императора французов». В рамках этой процедуры он наградил всех своих братьев и сестер титулом altesse impériale – «императорское высочество» и объявил своих братьев Джузеппе (Жозефа) и Луиджи (Луи) своими официальными наследниками. В кульминационный момент службы он взял императорскую корону из рук папы и, отвергнув божественную помощь, сам возложил ее себе на голову. Шесть месяцев спустя, взмахнув палочкой, чтобы превратить Итальянскую республику в королевство Италия, он организовал свою вторую коронацию в Милане. Затем пожаловал своей любимой сестре Элизе, синьоре Баччиоки, сначала титул принцессы Пьомбино, а затем – герцогини Лукка.

Элиза было семейным именем Марии-Анны Буонапарте, четвертого выжившего ребенка родителей Наполеона, которая была близка с Наполеоном со времен их совместной жизни в дореволюционном Париже. Она была хорошо образованна, поскольку посещала Maison Royale de Saint-Louis в Сен-Сире, и социально амбициозна, управляя литературным салоном с другим своим братом, Лучано. Но прежде всего она была вполне способна постоять за себя. Элиза являлась доминирующим партнером в долгом, хотя и неравном браке с неуклюжим корсиканским офицером Паскуале Баччиоки Левоем, который тоже изменил свое первое имя – в его

Элиза с энтузиазмом взялась за дело. Она создала в Лукке Академию изящных искусств, основала Banque Elisienne, реформировала духовенство и издала новые правовые кодексы. Для финансирования своих дорогостоящих проектов активно использовала средства, полученные от конфискации церковной собственности. Ее действия и методы невольно сравнивали с методами королевы-регентши Этрурии. Палаццо Луккезе и Палаццо Питти открыто конкурировали. Тем не менее две женщины вели себя друг с другом вполне корректно, обмениваясь письмами и подарками. Мария-Луиза отправила в Лукку пару чистокровных лошадей, Элиза в ответ – партию прекрасных парижских тканей для одежды.

Во Флоренции можно было с легкостью почувствовать, что близость семейства Бонапарт начинает вызывать неудобства. Не секрет, что они искали для себя подходящие земли и титулы не где-нибудь еще, а именно в Италии. Однажды некто подслушал, как Наполеон сказал: «Лучано восстановит славу Медичи», – после чего поползли слухи, что второй брат императора, преуспевающий в Париже в качестве министра внутренних дел, будет назначен управлять Этрурией. В итоге Лучано (Люсьену), который был убежденным республиканцем, пришлось принять титул принца Канино. Луиджи стал королем Голландии, Джироламо – королем Вестфалии, Паолина – герцогиней Гвастальской, а пасынок Наполеона Эжен Богарне – вице-королем Италии. Император был слишком нетерпелив, чтобы иметь дело с иностранными королевскими особами.

В 1805–1807 годах Наполеон занялся делами Северной Европы. Его великие победы при Аустерлице, Йене, Ауэрштадте и Фридланде разрушили Священную Римскую империю, превратили Пруссию в руины, затянули французов в Польшу и угрожали России. Проблемы в Испании и Португалии тоже требовали внимания. В Италии, предоставленной самой себе, разорительное налогообложение и беспощадный рекрутский набор вызывали народное сопротивление. Папа Пий VII так и не смирился с французским режимом. В Риме назревал мятеж, в Южной Италии царило смятение, а французское влияние на Неаполь было шатким. Когда в таких городах, как Генуя, возникали проблемы, инстинктивной реакцией было включить их в состав Франции. Особое нетерпение у Наполеона вызывали бурбонское королевство Неаполь и, как он считал, неблагодарность его короля. И Джузеппе Буонапарте, и Иоахим Мюрат все еще ждали своих тронов. Когда Наполеон обнаружил, что неаполитанцы снова вступили в сговор с англичанами, то внезапно объявил: «Правление династии Бурбонов закончено». В феврале 1806 года Джузеппе прибыл в Неаполь, чтобы заменить их.

В том же году Наполеон систематизировал свои попытки задушить торговлю Британии с континентом. Своими Берлинскими указами (ноябрь 1806 г.) он запретил импорт британских товаров, тем самым положив начало «континентальной системе». Его Миланский указ (декабрь 1807 г.) предписывал конфисковывать любое судно, заходившее в британский порт. Система прочно держалась во Франции и Германии, но в Средиземноморье ее повсеместно обходили, и она дорого стоила. Ни одной из оккупированных Францией стран не нравилось, когда ей говорили, что они могут или не могут покупать. Королевство Этрурия, которое, как и Великое герцогство Тосканское, подозревалось французами в «австрофилии», теперь приобрело репутацию «англофильского». Ливорно рассматривался как порт, где «континентальная система» давала самую большую утечку.

Растущие проблемы Наполеона в Испании усугублялись разборками с еще одними правящими Бурбонами. Родители этрурской королевы-регентши, Карл IV и Мария-Луиза, правили с 1788 года. Короля, проводившего все время на охоте, считали «деспотичным, вялым и глупым» правителем. Королева, «грубая, необузданная и ограниченная», выступала в качестве политического руководителя. Вместе они представляли собой самую реакционную пару, все еще восседавшую на европейском троне. В 1790-х годах они были ярыми противниками Французской революции, а во время переговоров в Сан-Ильдефонсо упорно боролись, защищая интересы Бурбонов. Однако в последующие годы они искали соглашения с Францией. Их прежний главный министр, Годой, герцог Алькудии, который умудрялся одновременно быть и фаворитом короля, и любовником королевы, был восстановлен у власти первым консулом и принялся удовлетворять требования французов. Испания обязалась платить Франции ежемесячную дань в размере 6 миллионов франков и не давать Португалии прорвать континентальную блокаду. Ни одно из обязательств не было выполнено. Годой был крайне непопулярен, и наследник престола Фердинанд возглавил неудавшийся заговор против него.

В 1806–1807 годах кризис в Иберии вышел из-под контроля, и в ноябре 1807 года маршалу Жюно было приказано пройти через Испанию с французской армией и наказать португальцев. Однако ему удалось лишь спровоцировать в Испании общий коллапс и то, что затем переросло в Пиренейскую войну. В марте 1808 года испанский король отрекся от престола и нашел убежище во французской Байонне. Наполеон некоторое время играл с его сыном Фердинандом (в глазах роялистов Фердинандом VII), прежде чем заманить его присоединиться к отцу во Франции. Там он был арестован и, как и остальные испанские королевские особы, отправлен на покой. Экс-король Карл и экс-королева Мария-Луиза были отправлены в Рим, в то время как экс-короля Фердинанда на шесть лет отправили в заключение в замок Талейрана в Валансе. Наполеон хладнокровно отправил своего брата Джузеппе в Мадрид, чтобы тот занял трон заключенных, а Мюрат заменил Джузеппе на троне в Неаполе.

На эти оскорбительные события дворец Питти не мог смотреть равнодушно. Королева-регентша Этрурии была дочерью отрекшегося Карла IV, сестрой заключенного Фердинанда VII и внучатой племянницей свергнутого короля Неаполя. К осени 1807 года она оставалась последней из Бурбонов, находящейся у власти, и все сильнее ощущала изоляцию. Маркиза де Богарне отправили в Испанию, заменив куда менее подходящим для Этрурии послом графом Гектором д'Обюссон де ла Фейядом, камергером императрицы Жозефины. Королева-регентша подозревала новичка в интригах с принцессой-герцогиней Элизой. Задолго до финальной сцены она, должно быть, трепетала, глядя, как разворачивается драма.

В Париже наверняка тоже возникли сомнения относительно будущего королевства Этрурия. Хотя оно было более послушным, чем Неаполитанское, но не смогло стать оплотом французского влияния, превратившись вместо этого в последний форпост Бурбонов. Флоренция снова служила убежищем для антифранцузских беженцев, а порты Этрурии – готовыми лазейками для британских товаров. Хотя один британский историк уверенно утверждает, что королева-регентша Этрурии «была внезапно отстранена за неспособность обеспечить континентальную блокаду», этого объяснения недостаточно. Прошло еще слишком мало времени, чтобы оценить, работает ли «континентальная система». Более вероятным представляется, что Наполеон принял решение во время своего общения с Бурбонами в Байонне и просто ждал удобного момента действовать.

Позже королева-регентша Этрурии утверждала, что ее застигли врасплох:

«23 ноября 1807 года, когда я находилась в одной из своих загородных резиденций [в Кастелло], французский посол д'Обюссон ла Фейяд пришел сообщить мне, что Испания уступила мое королевство Франции… и что прибыли французские войска, которым приказано взять под контроль мои владения. Я немедленно отправила курьера к королю [Испании], моему отцу, чтобы попросить объяснений… Ответ, который я получила… состоял в том, что я должна ускорить свой отъезд, поскольку страна больше не принадлежит мне, и что мне следует найти утешение в лоне своей семьи… В момент нашего отъезда французы опубликовали прокламацию, в которой они освобождали наших подданных от клятвы верности… Таким образом, в самое худшее время года я покинула страну, где с тех пор осталось мое сердце».

Размышляя о ликвидации Этрурии, французские бюрократы, несомненно, взвесили преимущества и недостатки двух решений. С одной стороны, они думали о замене Бурбонов-Парма альтернативным правителем-клиентом. С другой – обсудили преимущества присоединения королевства к Французской империи. В итоге было решено сделать и то и другое. Территорию королевства разделили на три части и присоединили к империи в качестве départements Арно, Средиземноморье и Омброне. Вскоре после этого принцессе-герцогине Элизе был дан дополнительный реанимированный титул великой герцогини Тосканской. 10 декабря 1807 года бывшая королева-регентша Этрурии Мария-Луиза ди Борбоне вместе со своими детьми покинула дворец Питти. С ее отъездом королевство, прожившее менее семи лет, прекратило свое существование.

В течение следующих восемнадцати месяцев проходила территориальная и административная реорганизация бывшего королевства, сопровождавшаяся широкомасштабным гражданским неповиновением, а в сельской местности – ростом бандитизма. В ожидании прибытия новой великой герцогини, которая серьезно болела, три новых императорских départements были подчинены военному генерал-губернаторству, которое контролировало также остров Эльбу. Были назначены гражданские префекты: в департамент Арно (во Флоренцию) – Жан-Антуан, барон Фоше, в Омброне (в Сиену) – Анж Гандольфо, в Средиземноморье (в Ливорно) – Гийом Капель. Каждый из департаментов разделили на субпрефектуры по французскому образцу (в 1811 году Эльба была передана из Лукки в Средиземноморье как округ Портоферрайо). Все эти территории были переданы под командование Giunta – Объединенного командования во главе с генерал-губернатором Жаком-Франсуа де Мену (1750–1810).

Мену был одним из самых колоритных персонажей революционной Франции. Его характеризовали как, «вероятно, самого жесткого человека в наполеоновской Европе». Будучи бароном де Буссей, он являлся дворянским депутатом Генеральных штатов 1789 года. Позже прославился как защитник Республики в страшной войне Вандеи и дослужился до звания главнокомандующего внутренних войск. Пережив суд за измену, сопровождал Наполеона в Египет, где принял ислам, а после убийства генерала Клебера принял общее командование экспедиционными силами. В соответствии с новообретенной верой изменил свое первое имя на Абдулла и назвал своего маленького сына Сулейманом в честь убийцы Клебера. Вынужденный капитулировать из-за поражения при Абукире, Мену вернулся во Францию, служил в Tribunat, а затем переехал в Турин в качестве главного управляющего военного округа Пьемонт. Там построил рядом с королевской часовней золотую мечеть для своих личных молитв.

«Когда Мену отправился во Флоренцию, то бросил свою жену, связался с ведущей танцовщицей Миланской оперы и стал устраивать потрясающие конные шоу для публики и роскошные вечеринки в прекрасном дворце Питти». Тем не менее император отправил Мену в Тоскану, чтобы восстановить дисциплину и бороться с ожидаемой реакцией на введение всеобщей мужской воинской повинности – одним из необходимых последствий ее включения в состав империи. В 1808 году он руководил формированием нескольких новых тосканских полков, среди которых была 29-я дивизия Veliti, знаменитое Velites de Florence, быстроходное пехотное подразделение, которое отличилось по всей Европе. Однако тосканцы неоднократно выражали свое недовольство тяжелым французским налогообложением, реквизициями и военным набором, а воинская повинность означала дальнейшее затягивание гаек. Мужчины, поставленные на воинский учет, скорее всего, сбежали бы, ушли в лес и стали бы жить разбоем. А если бы их заставили носить форму, они, скорее всего, дезертировали бы, забрав с собой оружие. Будучи ветераном одних из самых тяжелых боев последних двадцати лет, Мену считал, что непокорность можно преодолеть, только терроризируя население, которое давало бандитам и дезертирам пропитание. Его излюбленным методом была организация «летучих колонн», которые застигали врасплох непокорные деревни, уничтожали фермы, захватывали заложников и проводили судебные казни. Отличительным орудием его ремесла была мобильная гильотина. Его имя значится в списке на Триумфальной арке.

Правой рукой Мену в Тоскане был генерал Этьен Раде (1762–1825), его товарищ по оружию со времен усмирения Вандеи. К тому времени Раде являлся генеральным инспектором жандармерии, и его задачей было расширить службу на новые департаменты империи. Он руководил созданием 29-го легиона жандармерии Флоренции, который стал обученным военным отрядом и оружием судебной полиции. 29-й легион стремился быть вездесущим, будучи сформированным в отряды по шесть человек, которые занимали посты для наблюдения и контроля в каждом пригороде, каждой долине и каждом районе. Они жили в самом сердце бандитской страны, напрямую сталкиваясь с разбойниками, контрабандистами и дезертирами. В основном легион состоял из французских ветеранов, поскольку предложение смешать французов с местными жителями оказалось непрактичным. Два последовательных призыва в 1808 и 1809 годах обеспечили легионерам постоянную занятость.

Летом 1809 года Раде получил самый важный приказ в своей жизни: по прямому указанию императора ему было велено взять с собой 1000 человек и отправиться в Рим, чтобы похитить папу. Ночью 5 июля они взобрались на стены Квиринальского дворца, где Раде носился по темным коридорам,

Несмотря на политическую напряженность и социальные волнения, принцесса-герцогиня-великая герцогиня Элиза Баччиоки процветала. Расставшись с мужем, она занялась управлением и украшением своих обширных владений, проявляя энергию под стать своему брату. Ее любимым проектом стала полная реконструкция дворца Питти и садов Боболи, которые она привела в состояние, отличавшее их с тех пор, и где подготовила роскошные апартаменты для Наполеона на время его обещанного ответного визита. Она постаралась стать центром флорентийской художественной жизни. Картина «Elisa Bonaparte entourée d'artistes à Florence»[178], заказанная Пьетро Бенвенути и которая сейчас находится в Версале, может считаться ее манифестом. На ней изображена Элиза в тиаре и в ослепительном белом платье в стиле ампир, смотрящая с трона, стоящего на постаменте, на обожающую ее компанию столь же блистательных придворных, солдат, художников, скульпторов и ремесленников. На переднем плане, в треуголке, – Антонио Канова[179], вручающий великой герцогине свой последний мраморный бюст Elisa en Polymnie[180].

Флорентийцы едва ли заметили скрытый от общественности инцидент, произошедший в конце июля 1809 года, вскоре после того, как великая герцогиня приехала в город. После длительного кошмарного путешествия из Рима, во время которого пленный понтифик перенес острые желудочные приступы, а генерал Раде получил ранение, когда их карета перевернулась, Пий VII был ночью доставлен в Чертоза ди Галлуццо, тот самый монашеский дом, в котором десять лет назад проживал его покойный предшественник. Один из его сопровождающих позже опубликовал рассказ об этих событиях:

«Наше приближение к этому святому месту было заранее известно той достойной своего брата сестре Буонапарте, так называемой великой герцогине Тосканской, которая с коварной злобной любезностью послала святому отцу сообщение с вопросом… не желает ли он чего-нибудь… На столь неожиданное хитроумное сообщение папа с присущим ему мужеством ответил: „Я не знаю даму, о которой вы говорите, и мне совершенно не нужны ее услуги“».

Утром, поскольку великая герцогиня не собиралась его принимать, невольное путешествие пленника возобновилось. Его переправили через Альпы в Бриансон, а оттуда после смены приказа – в Савоне на Ривьере, чтобы посадить под домашний арест.

Тем временем судьба бывшей королевы-регентши тоже катилась от плохого к худшему. После изгнания из Флоренции она отправилась в Милан на встречу с Наполеоном. Он обещал ей компенсацию в форме княжества Северная Лузитания в Португалии (которое он не контролировал) и брака с его братом Лучано (который уже был женат). Неудивительно, что она отвергла оба предложения. Из Милана она отправилась в свой семейный дом в испанском Аранхуэсе, куда прибыла после отречения ее отца. В конце концов она догнала своих родителей и брата по пути в изгнание: «Я ничего не знала, что происходило, и первыми словами, с которыми ко мне по прибытии обратился мой отец, были: „Ты должна знать, дочь моя, что наша семья навсегда прекратила править“. Я думала, умру от этого известия… Я простилась с родителями и удалилась в свою комнату ни жива ни мертва».

Однако на этом ее мытарства не закончились. Она спланировала побег с детьми в Англию, но была поймана французской полицией и без суда и следствия депортирована в Рим, где отправлена в заключение:

«Я пробыла в этом монастыре два с половиной года и целый год не видела ни души, не разговаривала ни с одним существом, мне не разрешалось ни писать, ни получать известия, даже о моем сыне… Ровно через месяц после моего заключения в монастырь нанес мне визит интендант казначейства г-н Жане и отобрал у меня драгоценности, которые я привезла с собой… Только раз в месяц генерал Миоллис приводил ко мне моих родителей и сына, но мне не разрешалось целовать моего дорогого ребенка больше одного раза».

Пока бывшая королева-регентша томилась в заключении, французские хозяева бывшего королевства ее сына теряли способность подчинять своей воле непокорное население. В 1809 году генерал Мену уехал, генерал Раде не вернулся, и стремление построить имперские институты и обеспечить соблюдение имперского закона постепенно утратило импульс. «В Тоскане царила тишина, – писал историк 1809–1813 годов, – но это была тишина изнеможения и страха». Отчаяние наступило, когда многие из новобранцев и призывников не смогли вернуться домой. Цены на продукты питания взлетели, вспыхнули хлебные бунты, а в сельской местности начался голод. В 1812 году из России пришли плохие новости, а в 1813-м, после Битвы народов в Лейпциге, – катастрофические. Империя рушилась, ее слуги пали духом, а бандиты осмелели. Столкнувшись с могущественным разбойником Боначчо, префект Арно, становившийся все более бессильным, высказал мысль предложить ему и его банде дезертиров амнистию, если они добровольно уйдут в Испанию. Во Флоренции префект имел в своем распоряжении только один истощенный хорватский полк. Однако его начальники в Париже отклонили эту идею. «Всех правонарушителей следует схватить, – с возмущением писали они, – или выдворить за границы империи». К тому времени никто во Флоренции не знал, где проходят эти границы.

Последний акт anni francesi Тосканы – печальных «французских лет» – был разыгран весной 1814 года человеком, когда-то присутствовавшим при их начале. Маршал Мюрат, который теперь являлся «королем Неаполя», после Лейпцига оставил Наполеона и перешел на другую сторону. Австрийцы поставили его во главе смешанной армии имперских регулярных войск и пленных итальянцев. С ними он пересек половину Италии, направляясь в Рим и Неаполь и освобождая города от своих французских соотечественников. Когда 23 февраля его люди вошли во Флоренцию, принцесса и великая герцогиня Элиза бежала, администрация распалась, остаток гарнизона сдался, и почти сразу же начались переговоры о восстановлении во власти великого герцога Фердинандо.

Бывшая королева-регентша Мария-Луиза уже вышла на свободу. Ее освободили 14 января 1814 года, когда неаполитанские войска выбили французов из Рима. Воссоединившись со своими венценосными родителями, она поселилась во дворце Квиринале и была среди высокопоставленных лиц, которые в мае приветствовали папу Пия VII после его освобождения. В течение долгих недель ожидания она писала свои

«Вот рассказанная вкратце трагическая история, которую я могла бы растянуть на тома… Я стала несчастной жертвой самого черного предательства, игры тирана, который издевался над нашими жизнями и имуществом… Я верю, что Англия, убежище несчастных принцев, не откажется взять под свою защиту несчастную вдову и мать с двумя детьми… мы трое лишены какой-либо поддержки, хотя имеем неоспоримые права суверенов на государства Парма, Пьяченца и Гвасталла, а также Этрурия…»

В это же время самого Наполеона заставляли отречься от престола. В течение многих месяцев после Лейпцига он отступал с боями из Германии. Но каждая его победа была пирровой, с каждой неделей его армии таяли, а его сторонники с каждым днем все больше теряли силы. Несмотря на блестящие маневры на северо-востоке Франции, он оказался неспособен защитить Париж. Наконец он подчинился требованию своих генералов и 11 апреля 1814 года подписал акт безоговорочного отречения. Хотя вопреки своему обещанию Наполеон так и не посетил Флоренцию, он вернулся в бывшее королевство Этрурия, причем в самых непредвиденных обстоятельствах. В обмен на его согласие отречься российский император настоял, чтобы Наполеону передали остров Эльбу в качестве его личного суверенного владения. Прибыв туда на британском военном корабле с соответствующим названием «Неустрашимый», он 4 мая сошел на берег[181]. Ему разрешили держать свиту из 500 человек и 1100 солдат для охраны. Его дом в Портоферрайо был назван императорским дворцом. Говорят, что перед прибытием Наполеона население сожгло его чучело, протестуя против высоких налогов и все еще действующей воинской повинности. Но когда они увидели его воочию, то приняли его в свои сердца, надеясь, что он сможет улучшить их участь. Организовав процессию, они отвели его в портовую церковь, спели Te Deum и представили свои петиции.

В течение 297 дней, которые Наполеон провел на Эльбе, он демонстрировал достойную подражания энергию и инициативу, подавая блестящий пример правителям малых государств и достигнув за эти десять месяцев значительно большего, чем Бурбоны-Парма сделали в Этрурии за шесть лет. Он пошел по стопам правителя острова эпохи Возрождения Козимо I де Медичи, основавшего в 1548 году город Космополис (ныне Портоферрайо). Разработал флаг, издал конституцию, построил дороги, отремонтировал гавань, организовал плантации и ирригационные схемы, провел смотр своих войск, открыл госпиталь, реорганизовал железные рудники и гранитный карьер, провел водопровод и канализацию и прекрасно отреставрировал три виллы. Конечно, в этом ему очень помог щедрый пенсион от союзников[182]. Несмотря на пристальное внимание своей матери, Madame Mère, ему даже удалось тайно провести для двухдневного свидания свою любовницу Марию Валевскую. (Его жена, дочь австрийского императора, и его сын находились в Вене.) Однако большую часть времени он провел, играя в шпионов и контршпионов, обманывая своих британских охранников везде, где можно, и собирая информацию о назревающем кризисе во Франции. Впрочем, его окружение из генералов Бертрана, Друо и Камбронна, вероятно, было встревожено сильнее, чем он.

По прибытии на Эльбу Наполеон заявил: «Ce sera l'île des repos» («Это будет остров для отдыха»). В течение двадцати лет он практически безостановочно был в пути. Он провел шестьдесят крупных сражений, пересек континент от Мадрида до Москвы и видел, как умирали миллионы людей. Перерыв был желанным, поскольку его здоровье пошатнулось. Наполеон набрал вес и страдал от задержки мочи. Он уделял большое внимание своим резиденциям, построив египетскую комнату в Палаццо Мулини и декоративный сад на вилле Сан-Мартино. В разгар лета особенно любил уединенную виллу Ла Мадонна дель Монте, где прогуливался по холмам и смотрел поверх моря на свою родную Корсику. Его любимая смотровая площадка находилась на вершине скалистого мыса, до сих пор известного как Sedia de Napoleone – «Трон Наполеона».

По словам ведущего историка империи XIX века, изгнанный экс-император проявлял прекрасные качества характера:

«Его жизнь была тихой и наполненной, поскольку в природе выдающихся умов заложено умение подчиняться суровости судьбы, особенно когда это заслуженно… Его мать, жесткая и властная, но очень совестливая… занимала почетное место… А принцесса Паолина Боргезе довела дружбу к своему брату до страсти… Она была центром небольшой компании людей на острове, которые… относились к [Наполеону] как к своему суверену. Он проявил себя мягким, воспитанным, спокойным и внимательным. Когда его монархические обязанности были выполнены, он проводил время с Бертраном и Друо, гуляя или катаясь по острову или плавая на каноэ… Он лелеял мысль написать историю своего правления, с большой откровенностью высказываясь о наиболее спорных аспектах своей карьеры. Он часто возвращался к теме неудавшегося Пражского мира – единственной ошибки, в которой с готовностью признавался… Он читал газеты с замечательной интеллектуальной проницательностью, которая помогала ему находить правду среди тысячи утверждений журналистов…

По его словам, марш Французской революции был остановлен лишь на мгновение… Ожидаются дальнейшие конфликты между [сторонниками] старого режима и революции, и они предоставят ему возможность вновь появиться на сцене».

План L'Envol de L'Aigle, «Полет орла», был окутан тайной. Бонапартисты во Франции, конечно, не теряли надежды, и возвращение тысяч французских пленных из Германии, России и Испании подпитывало большую группу обученных, но безработных ветеранов. Недавно восстановленный король Франции из династии Бурбонов Людовик XVIII не проявлял талантов. Кроме того, он нарушил обязательство выплатить бывшему императору субсидию в размере 2 миллионов франков. Союзные державы ослабили бдительность. Главный тюремщик Наполеона сэр Нил Кэмпбелл вместо того, чтобы следить за своим подопечным, имел привычку уплывать в Ливорно развлечься.

Таким образом, мог возникнуть заговор. Был ли Наполеон зачинщиком или добровольным соучастником, не имеет значения. Его войска готовились к побегу. В ночь с 25 на 26 февраля 1815 года у берега появился шлюп. Утром путь к бегству был открыт:

«Наполеон позволил солдатам продолжать выполнять свои обязанности до полудня, когда им дали немного супа. Затем их собрали в гавани с оружием и багажом… Хотя никто не говорил, что они собираются отплыть во Францию, они не сомневались в этом и пришли в восторг от такой неописуемой радости! Они были чрезвычайно взволнованы перспективой… снова увидеть Францию и снова вступить на путь власти и славы. Залив Порто-Феррайо наполнили крики „Vive l'Empereur!“»

В последний момент «король Эльбы» сел в гребную лодку, чтобы переправиться на шлюп и снова испытать свою судьбу. Высадившись недалеко от Антиба во Французской Ривьере, он двинулся по дороге в Гренобль и Париж. Где-то перед Грасом проехал мимо кареты принца Монако. «Куда вы

В июне последовало сражение при Ватерлоо. Британская армия под командованием герцога Веллингтона была стянута к югу от Брюсселя. Пруссаки под командованием фельдмаршала Блюхера приближались с востока. Наполеон был уверен в победе. С ним были его товарищи по изгнанию с Эльбы. Но в конце концов военная удача отвернулась от них, и Наполеон покинул поле боя побежденным. Тяжело раненный генерал Камбронн лежал в луже собственной крови, когда британский офицер призвал его сдаться. Согласно официальной версии, он ответил: «La Garde meurt, mais ne se rend pas» («Гвардия умирает, но не сдается»). Однако ходил слух, что «le Mot de Cambronne» – это не meurt[185], а другое пятибуквенное слово на букву «m»[186]. Сто лет спустя французские энциклопедии по-прежнему отказывались цитировать его точно. Было сказано, что «ошибку можно признать и через день», «но, если отложить, правда всплывет через столетие». Бертран выжил и сопровождал своего господина во втором изгнании. Друо продолжал жить и прославился своей великой речью в 1840 году, когда останки Наполеона были захоронены в Доме инвалидов.

Дальнейшую судьбу главных действующих лиц драмы «Этрурия» можно рассказать достаточно коротко. Император Наполеон, как известно, был отправлен на остров Святой Елены, откуда он уже не сбежал. По указу Венского конгресса императрица Мария-Луиза Австрийская (1791–1847) – о которой он недоброжелательно сказал «Je marie un ventre» («Я женюсь на животе») – получила бывшее бурбонское герцогство Парма пожизненно. Ее сын, чахоточный Эглон, Орленок (1811–1832), воспитывался и получал образование в Вене, где носил титул герцога Рейхштадтского, хотя, по мнению бонапартистских пуристов, он был императором Наполеоном II. После его смерти наполеоновское наследство перешло к дядям Эглона, сначала к Джузеппе, а в 1844 году – к Луиджи. Графиня Мария Валевская, которую Наполеон в последний раз видел на Эльбе, вернулась в Польшу, развелась с мужем и снова вышла замуж за одного из маршалов Наполеона, графа Филиппа Антуана д'Орнано (1784–1863), еще одного корсиканца. Жившая за счет поместья, расположенного недалеко от Неаполя, она умерла в 1817 году, оставив троих сыновей от трех разных отцов и несколько весьма спорных мемуаров. Ее красивый сын Александр Флориан Колонна-Валевский (1810–1868), рожденный от связи с Наполеоном, бежал со службы в русской армии, эмигрировал во Францию, служил в Иностранном легионе и при Наполеоне III поднялся до сенатора, герцога и министра иностранных дел. В 1846 году во Флоренции женился на дочери принцессы Понятовской, решительно настаивая до последнего, что он сын первого мужа своей матери.

Великое герцогство Тосканское, включая Флоренцию и Эльбу, было восстановлено в 1815 году Фердинандо III Габсбург-Лотарингским, который вернулся во дворец Питти после 15-летнего отсутствия и нашел его в гораздо лучшем состоянии, чем при отъезде. Он и его потомки правили во Флоренции до 1859–1860 годов, когда вернулись французы и было образовано второе королевство Италия (см. гл. 8). Бывшая великая герцогиня Тосканская, Элиза Буонапарте-Баччиоки, которой в марте 1814 года было 38 лет, несмотря на ее беременность, была арестована и провела несколько месяцев в заключении в Австрии. Затем она поселилась недалеко от Триеста, где умерла от заразной болезни, опередив своего брата-императора. Ее муж, Феликс Баччиоки, пережил ее на двадцать один год и был похоронен рядом с ней в базилике Святого Петрония в Болонье. Ее дочь Элиза Наполеоне Баччиоки Левой (1806–1869), некогда принцесса Пьомбино, в замужестве стала герцогиней Камераты, а ее старший брат Джузеппе отплыл в Соединенные Штаты, чтобы начать там новую жизнь. Ее бывший венценосный зять Иоахим Мюрат, который в 1815 году во второй раз перешел на другую сторону, в итоге после войны был казнен неаполитанскими властями. Бесстрашный до последнего часа, он сам командовал своей расстрельной командой. «Soldats, faites votre devoir», – приказал он. «Солдаты, исполняйте свой долг. Цельтесь прямо в сердце, не беспокойтесь о лице. Огонь!»

В этой истории dramatis persona, которая вопреки всем препятствиям выздоровела, была бывшая королева и бывшая королева-регентша Этрурии Мария-Луиза. Преодолев многочисленные невзгоды, она обеспечила будущее и для себя, и для своих детей. Венский конгресс наградил ее герцогством Лукка, где она заменила свергнутого Баччиоки и где во дворце, великолепно восстановленном под ее руководством, теперь мемориал. Она построила порт Виареджо и основала семнадцать монастырей. К сожалению, она потеряла привязанность своего сына Шарля-Луи/Карло-Луиджи (1799–1884), когда-то мальчика-короля Этрурии, известного после 1815 года как принц Лукки, который утверждал, что она погубила его «физически, морально и финансово». Несмотря на напряженные старания, она не смогла найти себе нового супруга, но устроила брак своего сына с принцессой Савойи, а своей дочери Марии-Луизы-Шарлотты (1802–1857) с принцем Саксонии. Она умерла от рака в Риме в 1824 году, ее тело было доставлено в Эскориал для захоронения рядом с ее покойным мужем. У нее нет недостатка в биографах. Двадцать три года спустя ее неблагодарный сын унаследовал герцогство Пармское после наполеоновской экс-императрицы и дожил до глубокой старости.

Из тех, кто служил у нее во Флоренции, граф Фоссомброни возобновил свою прежнюю карьеру в качестве главного советника великого герцога Фердинандо. Жан-Габриэль Эйнар после 1807 года остался во Флоренции, чтобы служить великой герцогине Элизе. Затем переселился в Женеву и стал пионером дагерротипной фотографии и одним из ведущих филэллинов Европы. Кроме того, был соучредителем Банка Греции. Генерал Кларк вырос до военного министра Наполеона. Маркиз де Богарне возглавлял несколько посольств Наполеона. Генерал Мену умер на службе, покидая Флоренцию. Генерал Раде за свои подвиги в Италии удостоился титула барона империи, но затем во время Реставрации был предан военному суду и отбывал четырехлетнее тюремное заключение.

После смерти Наполеона выжившие Буонапарте чувствовали себя гораздо комфортнее в Италии, чем где-либо еще. Madame Mère с Эльбы отправилась в Рим со своей дочерью Паолиной Боргезе, которую она пережила, и умерла в 1836 году в преклонном возрасте, так и не выучив ни слова по-французски. Ее характер описал английский коллекционер произведений искусства, который встретил ее в 1817 году, когда приехал, чтобы осмотреть картины ее брата:

«Мать Наполеона… проживает со своим братом, кардиналом Фрески, в Палаццо Фальконе. Говорили, что она даже стала набожной… В некоторых вопросах она не проявляет никакой сдержанности и говорит о бывшем императоре со слезами на глазах. Она демонстрирует чувства матери на своем языке, сетует, что он не писал ей с тех пор, как оказался на острове Святой Елены, и лелеет надежду, что английское правительство наконец освободит его… Мадам,

Тот же коллекционер произведений искусства сообщает, что видел «Папу Кьяромонти» – Пия VII, бывшего узника генерала Раде:

«Мы часто встречали его святейшество, совершающего свою любимую прогулку вблизи Колизея. Его утренняя одежда – алая мантия, алая шляпа с очень широкими полями, отделанными золотом, а также алые чулки и туфли. Когда его встречают римляне, то неизменно падают на колени, и он благословляет их. Британцы останавливаются и снимают шляпы, и он любезно отвечает на их поклоны… Экипаж его святейшества представляет собой безумного вида механизм, запряженный шестеркой лошадей, за которым всегда следуют всадники в фиолетовых ливреях».

Паолина, в отличие от своей матери, в последние годы стала экстравагантной. Говорили, что она требовала, чтобы в ванную ее носили африканские рабы. Бывший якобинец Лучано, принц Канино, также выбрал Рим, посвятил себя этрусской археологии и умер в Витербо в 1840 году. Его сын Шарль-Люсьен Бонапарт (1803–1857) стал всемирно известным зоологом и орнитологом и составил первый крупный обзор итальянской фауны.

Римский принц Камилло Боргезе предпочел Риму Флоренцию. Надолго разлученный с Паолиной, он провел семнадцать мирных лет, живя у Арно со своей любовницей и занимаясь бонапартистскими заговорами. На короткий период, когда Паолина была смертельно больна, папа Лев XII убедил его принять свою умирающую жену. Он так и не уехал из Флоренции, и оба были похоронены в часовне Боргезе в римской церкви Санта Мария Маджоре. Бывшая королева Неаполя Каролина Буонапарте-Мюрат во время Венского конгресса стала объектом скандальных слухов о ее предполагаемой интрижке с князем Меттернихом. Но более точно то, что сказал о ней Талейран: «На плечах красивой женщины голова Кромвеля». («Голова Кромвеля», по-види-мому, означало «безжалостный ум».) Она переехала во Флоренцию в 1830 году со своим вторым мужем Фрэнсисом Макдональдом и жила в Палаццо ди Анналена на Виа Романа. Кенотаф в ее память стоит у семейной гробницы Мюратов на кладбище Пер-Лашез в Париже. Джузеппе, старший брат и некогда король Неаполя и Испании, отплыл из Соединенных Штатов, чтобы также поселиться во Флоренции, и умер там в 1844 году. Младший брат и бывший король Вестфалии Джироламо Бонапарт жил во Флоренции со своей третьей женой до 1853 года, после чего во времена Второй империи переехал в Париж в качестве «принца империи». Луиджи, бывший король Голландии, который был изгнан из своего горячо любимого королевства Наполеоном и лишен Реставрацией всех прав, официально отказался от французского гражданства и провел вторую половину своей жизни за границей. Но он тоже нашел свой путь в Тоскану и умер в Ливорно. По иронии судьбы именно сын Луиджи Шарль Луи-Наполеон (1803–1873) в конце концов унаследовал Бонапартову мантию, поднялся по политической лестнице и стал императором Наполеоном III. Если не считать его тетю Каролину, которая когда-то искала кратковременного убежища в Аяччо, когда Мюрат был в бегах, ни один из членов клана Буонапарте никогда не возвращался на Корсику.

Набулеоне, Джузеппе и Джироламо были похоронены в парижском Доме инвалидов. В 1940 году к ним присоединился Aiglon, останки которого были отправлены в Париж из Австрии с поздравлениями от Адольфа Гитлера. В глазах некоторых людей, как ветераны французской службы, они находятся там по праву. Тем не менее, по сути, они и их родственники были чужаками и, как могли бы недобро сказать французы, des intrus[187], или, как сказала бы их мать, intrusi[188].

III

Так кто же помнит королевство Этрурию? Во всяком случае – не итальянцы, для которых оно существовало в период национального унижения. В Museo Napoleonico в Риме о нем едва упоминается. Не французы, для которых это был далекий тупиковый эпизод. Не испанцы, для которых Наполеоновская эпоха болезненна и позорна. И уж точно не флорентийцы, у которых есть много других возвышающих их вещей, о которых стоит помнить. Поэтому ответ: «Таких немного». Историки, изучающие Италию начала XIX века, делают это, «почти полностью исключая прямое и косвенное влияние Французской революции». Одной из заинтересованных сторон (можно предположить) является семья Бурбон, которая с перерывами держится на троне Испании и чьи сторонники поддерживают процветающую генеалогическую индустрию. Кроме них, есть только случайные паломники-бонапартисты и верные читатели историковнонконформистов. Эльба навсегда связана с Наполеоном. Флоренция – нет.

И все же «наполеоновский тур» по Флоренции и Тоскане может оказаться достойным дополнением к тем, которые уже существуют. Первый день можно начать на площади Пьяцца делла Синьория, чтобы выяснить, слышал ли кто-нибудь из поклонников Давида Микеланджело об Albero della Liberta или о Наполеоне в образе Марса Миротворца. Длительную остановку во дворце Питти, где Наполеон встретился с великим герцогом Тосканским, можно посвятить различию стилей управления королевы-регентши Этрурии и великой герцогини Элизы Баччиоки. Короткая поездка в прекрасную Чертозу ди Галлуццо, где содержались в плену два папы, послужит напоминанием о принуждении, характерном для наполеоновских режимов. Вечером есть время спуститься по Валь-д'Арно к разрушенному замку в Фуккекьо и церкви в Сан-Миниато, расположенных друг против друга через долину. Сан-Миниато-дель-Тедеско, если давать его полное название, когда-то был резиденцией императоров на их паломническом пути в Рим. Там Наполеон встретился с аббатом Филиппо Буонапарте, и сегодня это хорошее место для ночевки. Башня Торрионе – место самоубийства Пьера делла Винья, секретаря императора Фридриха II, описанного в «Аде» Данте. Палаццо Буонапарте по-прежнему стоит на городской площади, а неподалеку выставлена копия посмертной маски Наполеона. Лучшее время для посещения – середина ноября, когда можно совместить исторические исследования с Mostra Mercato Nazionale del Tartufo Bianco (Национальной торговой ярмаркой белого трюфеля). Рецепты на основе трюфелей можно попробовать в Ristorante Accademia degli Affidati на площади Наполеона.

Второй день можно начать с плавного спуска в Лукку, где дворец хранит не только больше воспоминаний об Элизе и Марии-Луизе, но и множество художественных сокровищ. Днем хорошо переплыть пролив на пароме из Пьомбино в Портоферрайо на Эльбе, полюбоваться виллой Сан-Мартино и завершить осмотр крутым подъемом над Марчианой к заслуженному отдыху в Ла Мадонна дель Монте. Закат над морем и вид с Sedia de Napoleone дает прекрасную возможность поразмышлять о непостоянстве удачи как для отдельных людей, так и для королевств.

По этому вопросу многое могут сказать и Данте, и Макиавелли. Последний рассматривал Удачу как создательницу возможностей, которые некоторые люди используют в своих интересах, тогда как другие пренебрегают ими в

Данте, как и большинство его образованных современников, являлся наследником классической традиции, где богиня Фортуна поочередно распределяет удачу и неудачу. Как читатель Боэция, он был знаком с образом колеса Фортуны, четыре оси которого были отмечены словами regno («я царствую»), regnavi («я царствовал»), sum sine regno («я без королевства») и regnabo («я буду царствовать»). В «Аду» он вложил свои взгляды в уста своего проводника Вергилия, чье изложение при этом обретает неожиданные христианские обертоны. Данте считал, что то, что неверующие могли бы назвать Случайностью, на самом деле является работой Божественного Провидения и что его распоряжения управляют колесом Фортуны не меньше, чем движениями вселенной. Поэтому дама Фортуна достойна похвал, и люди глупы, когда «распинают ее» просто потому, что причины ее действий до конца не поняты:

И один народ властвует, другой изнывает,

Следуя приговору той, которая

Столь же сокровенна, как змея в траве.

Глава 11

Розенау

Любимое, но нежеланное наследство

1826–1918 гг.

Кобург (Coburg, иногда пишется Koburg) – аккуратный провинциальный городок, находящийся недалеко от самой центральной точки Федеративной Республики Германии. Он расположен по обе стороны одной из речушек, текущих из Тюрингенского леса в Верхнюю Франконию на севере Баварии. Городок зарабатывает на жизнь деревообработкой и изготовлением мебели и является домом приблизительно 42 000 жителей. Среди его исторических памятников средневековая крепость Veste Coburg на вершине холма и нарочито роскошный бывший герцогский дворец Schloss Ehrenburg. Примерно в 40 милях находится город Вагнера Байройт.

Примерно в двух часах езды на север у подножия противоположных склонов в федеральной земле Тюрингия, чьи густые леса подарили ему определение «зеленого сердца Германии», расположился город Гота. Этот местный административный центр с 46 000 жителей не намного больше Кобурга. Его название, означающее «Воды готов», впервые появляется в документе эпохи Карла Великого как Gotaha. Сегодня главная достопримечательность города – это Фриденштайн, бывший герцогский дворец, жемчужина раннего барокко. В 16 милях к западу расположен Эйзенах, где нашел приют Мартин Лютер. Город хорошо виден из замка Вартбург. А столица земли Эрфурт находится на таком же небольшом расстоянии к востоку.

В ходе своей долгой истории города Кобург и Гота и прилежащие к ним районы иногда управлялись отдельно, а иногда вместе. Эта часть Германии славилась обилием мелких государств, каждое из которых когда-то претендовало на то, чтобы быть равноправным членом Священной Римской империи. Кобург и Гота, оказавшиеся на границах Саксонии и Баварии, как правило, попадали в саксонскую политическую орбиту. Однако в начале XIX века в ходе территориальной реорганизации, согласованной потомками королей Саксонии, эти государства были объединены, и в течение 90 лет, до 1918 года, там функционировало суверенное герцогство под властью единой линии правящих герцогов. В ту эпоху главная герцогская резиденция находилась не в Кобурге и не в Готе, а недалеко от Роденталя, в Schloss Rosenau. Объединенное герцогство было разделено после Первой мировой войны, когда граждане Кобурга проголосовали за присоединение к Баварии. После Второй мировой войны, с 1949 по 1990 год, Кобург оказался в Западной Германии, в то время как Гота принадлежала управляемой коммунистами Германской Демократической Республике.

В настоящее время замок Розенау принадлежит правительству Баварии. Первоначально основанный в XIV веке как охотничий домик богатого купца, этот замок в 1721 году был куплен герцогом Саксен-Готским и оставался во владении его потомков в течение двухсот лет. Он дважды пережил период упадка: один раз во время Наполеоновских войн, в другой – после Второй мировой войны. В 1918 году перестав быть частной собственностью, замок в период Третьего рейха был занят сначала Женской службой национал-социалистов, а затем люфтваффе. После войны, когда штаб генерала Эйзенхауэра некоторое время находился в Готе, его использовала армия США. К 1970-м годам он превратился в заброшенный «национальный памятник».

Последняя реставрация Розенау баварским Schlösser-und Gärtenverwaltung, Управлением замков и садов, началась в 1990 году и завершилась к началу XXI века. Цель заключалась в том, чтобы привести дом и парк в идеальное состояние, в котором они находились в 1840-х годах. «Дворец, в основе представляющий собой средневековое сооружение, с 1808 по 1817 год был перестроен в неоготическом стиле, – поясняет английский веб-сайт Баварского департамента дворцов. – Особого внимания заслуживают Мраморный зал с тремя нефами и жилые апартаменты с цветной отделкой стен и оригинальной мебелью бидермейера из Вены. Среди сооружений, которые сохранились в ландшафтном парке с его Лебединым озером и прудом Принца, есть оранжерея, чайный домик (сегодня парковый ресторан), рыцарская колонна (солнечные часы) и отдельные части эрмитажа».

После того как началась реставрация, Розенау стал привлекать внимание ценителей искусства и архитектуры со всего мира. Британские журналы отправили экспертов и сообщили: «Сегодня, после долгих лет забвения, Розенау снова стал идеальной мечтой бидермейера о маленьком готическом замке. Его небольшие, но красивые интерьеры, многочисленные витражи, ярко окрашенные и оклеенные обоями стенами и искусно декорированные потолки теперь, после 10 лет кропотливой работы, прекрасно восстановлены в своем прежнем блеске». Экскурсии проводятся каждый час. Посетителей поражает, что Розенау был дважды возрожден буквально из руин. Однако искусство и архитектура не объясняют всего. Очарование «идеальной мечты бидермейера» намного превосходит достоинства, присущие романтическим видам Розенау или его прекрасному Мраморном залу. Трепет большей частью исходит от его связи со всемирно известными мужем и женой, которые глубоко любили друг друга, и оба любили Розенау. В 2011 году 150-я годовщина смерти мужа послужила поводом для серии выставок, концертов и чтений не только в Розенау, но и во дворцах Калленберг и Эренбург. Празднества скромно заявляли: «Кобург чтит память одного из своих знаменитых жителей».

Франц Альбрехт Карл Август Эммануил (1819–1861) не был королем. Но определенно был королевской крови как по рождению, так и позже по браку. Он был вторым сыном Эрнста III, герцога Саксен-Кобург-Заальфельдского, и Луизы, принцессы соседнего герцогства Саксен-Гота-Альтенбургского и как таковой представительницы старшей, Эрнестинской ветви Веттинов – королевского дома Саксонии. Пока он рос, его родственники постоянно думали, как использовать свои связи с ведущими иностранными монархиями.

Принц родился и вырос в Розенау. На следующий день после его рождения его бабушка по отцовской линии, вдовствующая герцогиня Кобург-Заальфельдская, написала своей замужней дочери в Англию:

«Розенау, 27 августа 1819 г.

Вчера утром [Луизхен]

«Завтра малыша будут крестить, – продолжала его бабушка. – Император Австрии, старый герцог Саксен-Тешенский, герцог Готский Менсдорф и я должны быть восприемниками». В Мраморном зале Розенау архиепископ совершил обряд крещения в лютеранскую протестантскую веру. Поскольку австрийский император был католиком, его назначили восприемником, а не крестным отцом, и младенец свое первое имя Франц получил именно в его честь. Но для повседневных целей родители намеревались назвать его Альбрехтом, в честь герцога Саксен-Тешенского.

После смерти герцога Готского, когда Альбрехту было шесть лет, две семьи – Кобурги и Готы – решили объединить свои герцогства в личную унию. Результатом в 1826 году стало объединенное герцогство Саксен-Кобургское и Готское – по-немецки Das Herzogtum Sachsen-Coburg und Gotha, – две части которого были разделены довольно большой полосой территории, принадлежащей королевству Саксония. Отец Альбрехта изменил свой титул, став герцогом Эрнстом I, а его старший брат, также Эрнст, стал наследником престола. Landesflagge, симпатичный двухцветный штандарт нового герцогства, разделен на две горизонтальные половины: верхняя была яблочно-зеленого цвета, нижняя – белого.

Во времена детства Альбрехта Розенау купался в лучах славы своей первой реновации. Местный альманах отметил резкий контраст его состояния с тем, что было всего несколькими годами ранее: «Там, где не так давно гнездились голуби и ласточки, совы и летучие мыши, оживленные придворные дамы наслаждаются видами прекрасной природы… Когда началась нынешняя перестройка замка, он был всего лишь неудобным грязным жилищем невоспитанных арендаторов, а его прекрасный Мраморный зал представлял собой свалку и склад дров». Герцогиня Луиза была особенно довольна своими собственными покоями: «Я живу на втором этаже… У меня небольшая жилая комната, где, если посетителей не слишком много, мы обычно пьем чай. Обои золотые с темно-синими виноградными листьями… Моя гостиная… серая, темно-синяя и золотая».

Более подробное описание можно найти в книге, написанной намного позже вдовой Альбрехта:

«Находящийся примерно в 4 милях от Кобурга, он очаровательно расположен на холме, который резко поднимается… из гряды лесистых холмов, отделяющих прекрасную долину Ица от широкой холмистой равнины… Холм, на котором стоит дом… круто обрывается с восточной стороны к Ицу, а с трех других сторон очень круто спускается к равнине…

Вершина образует небольшое плато, на южном краю которого стоит дом, прочное продолговатое здание… с высокими фронтонами. Вход находится в круглой башне с западной стороны дома, к которой примыкает густая роща молодых елей… Широкая винтовая лестница в башне ведет наверх в главные комнаты на первом этаже и вниз в Мраморный зал, или столовую…

Небольшой террасный сад в северном конце… открывает прекрасный вид на Иц, за которым… местность представляет собой цепочку лесистых холмов и живописных долин с… улыбающимися аккуратными деревнями, стоящими посреди пышных лугов и садов. Холмы постепенно поднимаются к самым высоким точкам Тюрингенского леса…

Мраморный зал… открывается на небольшое гравийное пространство, ограниченное аккуратно подстриженной живой изгородью из роз и сообщающееся… длинным и неровным пролетом каменных ступеней с дорожкой вдоль берегов [реки] внизу. Стоя на этом месте ранним утром… или днем… трудно представить что-либо более яркое или приятное.

Среди деревьев, которые растут и цветут в Розенау, выделяются белые тополя абеле, очень хороших экземпляров которого здесь много… Это сразу объясняет, почему это дерево всегда было самым любимым у принца. Несомненно, это потому, что ни один человек не был наделен более сильным чувством любви ко всем воспоминаниям и ассоциациям своей юности и к своим родным местам».

Альбрехт рассказывал своей жене, что его детство в Розенау было раем. В раннем возрасте его вместе со старшим братом передали на попечение наставника по имени Кристофер Флоршютц, который занимался мальчиками днем и ночью, отвечая за все аспекты их воспитания:

«Дети быстро обнаружили, что за суровой внешностью Флоршютца скрывается золотое сердце. Хотя ему было всего 25, он уже был… наставником двух младших сыновей старшей сестры герцога [Эрнста], Александра и Артура Менсдорфов. Многие из старомодных друзей герцога [Эрнста] сожалели о выборе этого человека, известного своими либеральными принципами… (позже некоторые из них даже обвиняли Флоршютца в том, что он позволил им посещать лекции по философии в Бонне, на том основании, что такие занятия могут привести к анархии!). В основу преподавания Флоршютц поставил математику и латынь… вместе с обширным чтением современной литературы на немецком, французском и английском языках. Флоршютц хорошо говорил по-английски, так что [его младший ученик] был знаком с ним с четырех лет… Флоршютц… был прирожденным педогогом, который [прививал] любовь к учебе как таковой, и нет сомнений, что страстный интерес [Альбрехта] к науке стал непосредственным результатом того, что интерес к физике и химии был заложен с самого детства… Прежде всего Флоршютц научил их докапываться до сути всего, ничего не принимать из вторых рук и своими глазами смотреть вокруг себя в поисках красоты в природе, искусстве, литературе и человечестве».

Говоря по-английски с Флоршютцем, Альбрехт впервые научился временами думать о себе как об Альберте, а о своем брате – как об Эрнесте. Это был важный переход. Он с раннего возраста знал, что его тетя по отцовской линии, Виктория Саксен-Кобург-Заальфельдская, овдовевшая сестра его отца, теперь герцогиня Кентская и живет в Лондоне со своими тремя детьми. Имея кузенов в Лондоне, он видел смысл в том, чтобы в своих занятиях ставить английский язык вровень с более традиционным французским. Его усердие в возрасте 14 лет можно оценить по тому расписанию, которое он составил для себя в 1833 году.

Расписание Альберта

Однако рай имел и свою темную сторону. Ближайшие родственники Альберта не могли дать ему тепло и поддержку, которые так благотворны для развития детей. Его отец герцог был бесстыдным повесой-сифилитиком, который, как говорили, организовывал оргии в одной из своих резиденций в Калленберге. Он привез из Франции любовницу, мадам Панам, несносный сын которой взял себе самопровозглашенный титул «принц де Кобург». Его мемуары, опубликованные в 1823 году, позорили всех заинтересованных лиц. Мать Альберта, герцогиня Луиза, возмущаясь

«Эти братья, родившиеся в 1818 и 1819 годах, были настолько не похожи по характеру и внешности, что ходили дерзкие слухи, что младший был незаконнорожденным… Почти со дня его рождения все отмечали красоту Альберта. „Прекрасен, как маленький ангел“, – писала мать в пору его младенчества. Его глаза, как и у матери, были темно-синими, а вьющиеся волосы поначалу были светлыми.

Брат Альберта Эрнест „был настолько же непривлекателен, насколько привлекателен был принц Альберт“. Как утверждало [одно] резкое описание, „его лицо было желтоватым, с печеночными пятнами, глаза – налитые кровью, а нижние зубы значительно выдавались над верхними, как у бульдога“. Он был „большим охотником до вина, женщин и песен“. Уже в младенчестве стало ясно, что старший сын пошел в отца… в то время как Альберт очень походил на свою мать…

[Другой родственник] находил странным, что у [принца Альберта] оказался такой прекрасный характер „при таком отце и таком брате, оба одинаково беспринципных“. Когда Альберту было всего четыре года, мать внезапно исчезла из его жизни навсегда… Что характерно для мальчика, а позже и для мужчины, что он никогда не делал горьких замечаний по поводу этого происшествия и всегда думал о своей матери с большой нежностью».

«Злобные слухи» о происхождении Альберта основывались на предположении, что до его рождения мать, возможно, вступила в тайную связь то ли с лейтенантом армии, то ли с евреем-камергером в Кобурге. Более подробное изучение обстоятельств приводит к недоказанной гипотезе, что биологическим отцом ребенка мог быть принц Леопольд, будущий король Бельгии и наиболее вероятный источник всех других обвинений, призванных замести его собственные следы.

Альберт Саксен-Кобург-Готский и Виктория Кентская были представлены друг другу своими родственниками в мае 1836 года. Ему было еще шестнадцать, а она только что отпраздновала свое 17-летие. «Дядя Леопольд», который к тому времени стал королем Леопольдом, был братом и отца Альберта, и матери Виктории, и именно он организовал поездку своих двух саксонских племянников в Лондон, чтобы познакомить их с кузиной, уже объявленной наследницей британского престола. Схема сработала идеально. Виктория написала своему дяде, поблагодарив его за «перспективу большого счастья… в лице дорогого Альберта». На этом этапе помолвки не возникло никаких вопросов. Старый король Вильгельм IV ее не одобрил. Но эмоциональная связь, по крайней мере со стороны девушки, уже возникла.

Семья Виктории – Ганноверская династия – была немецкой в не меньшей степени, чем семья Альберта. Ганноверцы постоянно импортировали невест из Германии для всех своих наследников, а те становились все более болезненными и неблагополучными. Виктория, зачатая в Саксонии, родилась в Англии, но в младенчестве ее окружали немецкие женщины, и уроки английского она начала брать только с пяти лет. Она никогда не знала своего отца, герцога Кентского, который умер молодым, и упорные сплетни намекали, что она тоже не являлась биологическим ребенком своего отца. Трое из ее четырех живых дядей по отцовской линии, включая короля, жили врозь со своими женами. Количество незаконнорожденных кузенов росло, как и сексуальные и наследственные заболевания, особенно порфирия. Преждевременные смерти были обычным явлением. Виктория стала наследницей только в 1830 году, потому что все три старших брата ее отца умерли, не оставив законных потомков. Ее мать герцогиня Кентская так и не овладела английским языком. У нее было двое старших детей от предыдущего брака, говоривших по-немецки, а в Лондоне она жила с любовником, замаскированным под инспектора ее двора. Она ревновала и чрезмерно опекала своего последнего отпрыска, не давая Виктории заводить друзей и подвергая ее ежедневному давлению и строгостям. Опасаясь незаконных связей, которыми кишел королевский двор, она даже заставляла свою дочь-подростка спать с ней в одной комнате. Одинокая девочка, запертая в Кенсингтонском дворце сколько себя помнила, искала утешения в общении со своим спаниелем Дэшем и со своей любимой гувернанткой из Кобурга Луизой Лецен.

Короче говоря, у Виктории было много общего с ее красивым саксонским кузеном, и она решила упорно отказывать всем прочим женихам. Вильгельм IV умер через год после его визита, и в 1838 году Виктория стала королевой. На следующий год Альберта пригласили снова. Тем временем он терпеливо учился в Боннском университете, останавливаясь у дяди Леопольда в Брюсселе, и совершил «Большой тур» по Италии. 15 октября 1839 года он прибыл в Виндзор, и утром четвертого дня после его приезда королева предложила ему руку и сердце. Ее дневник был переполнен превосходными степенями:

«О!Чувствовать,что я была и до сих пор любима таким Ангелом, как Альберт, былослишком большим наслаждением,чтобы это описать! Онсовершенство,совершенство во всех отношениях – в красоте – во всем! Я сказала ему, что я совершенно недостойна его, и поцеловала его дорогую руку. Он ответил, что будет очень счастлив „das Leben mit dir zu zubringen“[189], и был так добр… Это был самый счастливый, самый светлый момент в моей жизни, который искупил все, что я перестрадала и вынесла. О!Какя обожаю и люблю его, я не могу сказать!!»

Рассказ Альберта о помолвке содержится в письме, которое он написал вскоре после этого своей бабушке, вдовствующей герцогине Готской. Оно было переведено на английский язык для официального описания его ранних лет и написано под руководством Виктории:

«Liebe Grossmama…

Королева послала за мной, чтобы я пришел в ее комнату один… и в искреннем порыве объявила мне о своей любви и привязанности(in einem wahren Ergusse von Herzlichkeit und Liebe),что я завоевал все ее сердце(ich habe ihr ganzes Herz gewonnen)и сделал бы ее очень счастливой(überglücklich),если бы принес ей жертву, разделив с ней свою жизнь(wenn ich das Opfer Bringen wolle, mit ihr mein Leben zu theilen)… единственное, что ее беспокоило, это то, что она считала, что сама недостойна меня(das sie meiner nicht werth ware)…»

Путешествие принца Альберта в Англию в преддверии их свадьбы заняло две морозные недели в начале 1840 года. Он выехал из дома своей бабушки в Готе 28 января:

«Улицы были полны людей, из каждого окна выглядывали головы, на всех крышах толпились люди, размахивавшие платками и соперничавшие друг с другом в проявлениях любви… Проезжая мимо вдовствующей герцогини, экипаж остановился, и принц Альберт с отцом и братом вышли, чтобы попрощаться с ней в последний раз…

Пройдя с длинной процессией через город… принцы на прощание зашли в „Последний шиллинг“, потом сели в одну из дорожных карет королевы. Герцог, сопровождаемый полковником Греем, прошел еще одну немецкую милю к границе, где была воздвигнута арка из зеленых елей и собрались несколько молодых девушек, одетых в белое, с розами и гирляндами, а также группа музыкантов и певцов… чтобы пожелать ему последнего „счастливого пути“, когда он будет покидать родную землю.

Экипажей, запряженных четверками лошадей, было восемь… Помимо трех английских джентльменов (лорд Торрингтон, полковник Грей и мистер Сеймур), герцога и принцев сопровождали графы Альвенслебен, Коловрат, Грубен и Пёлльниц…

Незадолго до 9 [утра] группа проехала Кассель, а затем еще 17 немецких миль до Арнсберга, куда они прибыли, только когда часы пробили 10 вечера. Следующую ночь провели в Дойце…

На следующее утро им пришлось переправляться на лодках через Рейн… утомительная и холодная операция, ставшая еще более неприятной из-за сильного дождя… Группа покинула Кёльн около половины десятого, около трех пообедала в Экс-ла-Шапель и около десяти прибыла в Льеж, где они заночевали. В Экс-ла-Шапель принц узнал о том, что в гранте размером 50 000 фунтов стерлингов ему отказано… Это заставило его опасаться, что народ Англии не доволен предстоящим браком…

Перед тем как покинуть Льеж, герцог принял всех представителей власти, гражданских и военных, которые были представлены ему один за другим… В 10 часов всю компанию отвезли в одном большом омнибусе на конечную железнодорожную станцию в Ансе, где им предоставили специальный поезд, на котором они за четыре часа доехали до Брюсселя…

В среду 5 февраля в половине восьмого путешествие в Англию возобновилось по железной дороге до Остенде, а оттуда – вдоль побережья через Дюнкерк и Гравелин до Кале… В половине двенадцатого оба принца прибыли в Кале, где, несмотря на поздний час, обнаружили, что все офицеры гарнизона ждут их в отеле, чтобы поприветствовать… Кроме того, в отеле их встретил лорд Кларенс Пэджет, отправленный на корабле Firebrand, чтобы сопровождать принца…

[Рано утром] в четверг 6 февраля погода была прекрасная, с легким ветерком с северо-запада. К сожалению, прилив был слишком низким, чтобы позволить отплыть до половины двенадцатого, а к тому времени погода поменялась. Сильный бриз с юго-востока посвежел и усилился почти до шторма. Поскольку „Firebrand“ не смог выйти достаточно быстро, вся компания погрузилась на „Ariel“, один из дуврских пакетботов… Переход оказался долгим (пять с половиной часов), и палуба небольшого парохода являла собой сцену почти всеобщих страданий от морской болезни. Герцог спустился ниже, а принцы лежали по обе стороны лестницы в каюты в почти бессознательном состоянии. Пока судно не без труда приближалось к земле, море становилось все более недружелюбным… Когда судно вошло между пирсами, принц Альберт, который продолжал страдать до самого последнего момента, поднялся, чтобы поклониться собравшимся вокруг людям».

Негостеприимное настроение Ла-Манша можно было легко принять за дурное предзнаменование. Но как только они причалили, настроение принца быстро улучшилось:

«Ничто не могло превзойти энтузиазм, который встретил принца, когда он ступил на берег в качестве нареченного супруга нашей королевы… Ночь он провел в Дувре, в отеле „Йорк“, но из-за крайне плачевного состояния большинства гостей за ужином все были рады отправиться в постель.

Было решено, что принц прибудет в Букингемский дворец не раньше субботы. Поэтому на следующий день гости совершили короткую поездку в Кентербери… Туда они прибыли в сопровождении эскорта 11-го гусарского полка, и, получив приветственный адрес от городских властей, принц вместе со своим братом в 3 часа посетили службу в соборе. Вечером город был залит огнями, и перед отелем собралась огромная толпа, чтобы поприветствовать принца, который ответил на их призыв, к их великому удовольствию появившись на балконе.

Из Кентербери принц отправил своего камердинера с любимой борзой Эос, и королева написала в своем дневнике, какое удовольствие доставил ей вид „дорогой Эос“…»

В субботу 8-го числа утром, получив приветственный адрес от декана и капитула, принц в 10 часов отправился в Лондон. На всем пути до Букингемского дворца его ждал все тот же восторженный прием. Сюда группа прибыла в половине пятого. У входа в зал их встретили королева и герцогиня Кентская в сопровождении всего двора. В 5 часов лорд-канцлер принял присягу, данную принцем по случаю его натурализации. День завершился большим обедом, на котором присутствовали государственные должностные лица, лорд Мельбурн и т. д. Королева в теплых выражениях описала в дневнике огромную радость, которую испытала, увидев принца снова…

Но среди… всех радостей и празднеств… не была забыта… бабушка, оставшаяся в Готе… И сам принц утром в день своей свадьбы послал ей несколько трогательных строк:

«Дорогая бабушка, менее чем через три часа я буду стоять перед алтарем с моей дорогой невестой! В эти торжественные моменты я должен еще раз попросить вашего благословения, которое, уверен, получу и которое будет моей защитой и моей будущей радостью! Я должен заканчивать. Боже, помоги мне!

Навечно твой верный внук.

Лондон, 10 февраля 1840 г.».

Королевская свадьба состоялась в Королевской часовне Сент-Джеймсского дворца. Жениху был присвоен титул его королевского высочества. Палата лордов отказалась сделать его пэром королевства, а палата общин выделила ему лишь урезанную стипендию из Гражданского листа. Премьер-министр лорд Мельбурн отклонил просьбу королевы о присвоении ее супругу статуса короля-консорта. Прошло семнадцать лет, прежде чем ему был пожалован не столь высокий титул принца-консорта. Альберт притворился, что ему безразлично. «Это было бы почти шагом вниз, – писал он. – Как герцог Саксонский я чувствую себя гораздо выше, чем герцог Йоркский или Кентский». Его утешением было то, что, женившись на Виктории, он дал британской королевской семье

«ЖЕНИХ

ЕГО КОРОЛЕВСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО,

ФЕЛЬДМАРШАЛ ПРИНЦ АЛЬБЕРТ, К. Г.

с цепью ордена Подвязки,

сопровождаемый Их Светлыми Высочествами —

правящим герцогом Саксен-Кобург-Готским

и наследным принцем Саксен-Кобург-Готским,

каждый в сопровождении офицеров свиты,

а именно —

графа Коловрата, барона Альвенслебена

и барона де Ловенфельса».

Его отец герцог был одет в армейскую форму своего герцогства: темно-зеленую с красным кантом, украшенную высшим герцогским орденом – Большой крест. Брат Альберта, принц Эрнст, – в светло-голубой кавалерийской форме, украшенной Кобург-Готской звездой и цепью ордена Подвязки, в офицерском шлеме. Под звуки труб они сели в свои экипажи и «со всеми почестями, оказанными самой королеве», покинули дворец в сопровождении эскадрона лейб-гвардии.

Некоторые историки не разделяют общепринятого представления о восторженной паре хорошо подходящих друг другу молодых людей, каждый из которых был доволен своей ролью. Они считают, что Альберт чувствовал себя несчастным в своем подчиненном положении, но скрывал это, поскольку эмоциональные травмы детства сделали его притворщиком. Они говорят, что он никогда не был так сильно влюблен, как Виктория, что планировал свой жизненный путь ход за ходом, словно шахматную партию, и безжалостно использовал многочисленные беременности жены, чтобы укрепить свою власть над ней. Он был одержимым, ненасытным охотником, убивавшим животных в огромном количестве просто ради удовольствия, и суровым отцом для своих сыновей. В политической сфере он делал гораздо больше, чем просто держал промокашку, пока его жена подписывала государственные бумаги. Альберт вел тайную переписку со своими родственниками в Германии, особенно в Пруссии, используя банк Ротшильдов в качестве канала для корреспонденции. Он не собирался оставаться в стороне от споров и появлялся в публичной галерее палаты лордов, например, чтобы озвучить свои взгляды на Хлебные законы.

Тем не менее вхождение в высшие слои королевского и аристократического общества не могло не вызвать у Альберта чувства определенного удовлетворения, и не в последнюю очередь потому, что его родное герцогство было источником наиболее престижных публикаций по этим вопросам. На протяжении почти двухсот лет Almanach de Gotha являлся самым авторитетным генеалогическим руководством Европы. Вышедший впервые в 1763 году, он перечислял имена в трех разделах: I. Королевские дома, II. Немецкое дворянство и III. Избранное дворянство других европейских стран. Каждое ежегодное издание регистрировало все соответствующие рождения, смерти, браки и титулы. На протяжении XIX века, чтобы сохранить свой статус, все аристократы были обязаны вступать в брак с лицами равного ранга. Таким образом, за Almanach оставалось последнее слово в вопросе о том, кому на ком-то разрешено жениться. На полках в Кобурге и Розенау абсолютно точно должен был иметься его экземпляр.

Из уважения к местным герцогам редакторы Almanach обычно ставили на первое место среди суверенов Саксонский дом. Император Наполеон когда-то оскорбился этой практикой, но в 1820-х годах, когда там впервые появилось имя Альберта, эрнестинская (лютеранская) ветвь Саксонии снова возглавила список, и мать Альберта появилась в том же подразделе, что и мать Виктории. В соответствии с традиционной языковой практикой немецкой аристократии информация была представлена на французском языке:

GÉNÉALOGIE DES SOUVERAINS DE L'EUROPE

ET DES MEMBRES VIVANTS DES LEURS FAMILLES

SAXE

BRANCHE ERNESTINE (Luth.)

SAXE-GOTHA

Duc Frédérick IV, né le 23 Nov 1774, succ. à son frère le Duc Auguste, 17 Mai 1822…

SAXE-MEININGEN…

SAXE-HILDBOURGHAUSEN…

SAXE-SAALFELD-COBURG

1) Duc Ernest, n. 2 Janv. 1784, succ. à son père le Duc François, le 9 Dec 1806, mar 31 Juill 1817 à la D. Louise, F. d'Auguste, Duc de Saxe-Gotha, n. 21 Déc 1800

Fils

2) D. Ernest Auguste Charles Jean Léopold Alexandre Edouard, Pr. Héréd. n. 21 Juin 1818

1. Albert François Auguste Charles Emmanuel, n. 26 Août 1819

Frères et Sœurs…

5. D. Marie Louise Victoire, n. 17 Août 1786. v. GrandeBretagne [Londres]…

Great Britain is listed twenty-one pages further on:

GRANDE BRETAGNE (Engl. Anglic.)

Roi Georges IV, Frédéric Auguste, né 12 Août 1762… succ. à son père le Roi Georges III 29 Janv.

1820…

Frères et Sœurs

4. Venue du Frère le Pr. Eduard, Duc de Kent (quatrième Fils du Roi Georges III), Pr. Marie Louise

Victoire, né 17 Août 1786, F. de François Duc de Saxe-Cobourg…

Enfant

Pr. Alexandrine Victoire, n. 24 Mai 1819.

Через четыре года после женитьбы Альберта на Виктории отец Альберта, старый герцог Саксен-Кобург-Готский, умер, и герцогский титул перешел к старшему брату Альберта Эрнесту II (пр. 1844–1893 гг.). Поскольку у его брата не было детей (и он, похоже, не собирался их заводить), Альберт занял положение наследника, а сыновья Альберта продвинулись вперед в линии наследования герцогства. В этом отношении до конца жизни принца-консорта ничего не изменилось.

Дневники Виктории за 1845 год полны восторгов во время первого визита молодой пары в Германию. Они отправились в Кобург, а затем в Розенау: «Я не могу сказать, насколько была тронута и с трудом удержалась от слез, войдя в это милое старое место. Это красиво украшенный город, весь в венках и цветах, множество добрых и любящих людей, множество воспоминаний, связанных с этим местом, – все было так трогательно». Когда Виктория осматривала место рождения мужа, ее восторг не знал границ. Он показал ей детскую, стол, на котором он стоял маленьким мальчиком, когда его одевали, и порезы на обоях, оставшиеся от его фехтовальных поединков с братом.

Альберт, напротив, был обеспокоен. По пути из Кёльна на прусском королевском поезде они увидели 4000 прусских солдат, выстроившихся вдоль берегов Рейна. Когда они проезжали мимо, солдаты стреляли громовыми залпами. Во время короткого приема во дворце Августусбург в Брюле король Пруссии произнес напыщенную речь на тему «Ватерлоо-Победа-Виктория». Но в Кобурге не все пришлось Альберту по вкусу:

«Поскольку Альберт очень просил не

Следующие десять лет принесли королевской чете самый долгий период спокойствия и удовлетворения. Виктория была уверенной в себе королевой, окруженной быстро растущей семьей. Альберт был предан своей работе в качестве председателя комитета по подготовке Великой выставки и обожал своих дочерей, особенно старшую Викки, которая, повзрослев, стала его любимой спутницей. В переписи населения, закончившейся 30 марта 1851 года, королевская семья записана как проживающая в Букингемском дворце всего с несколькими слугами. Первой указана «ее величество Александрина Виктория», ее «отношение к главе семьи» обозначено как «жена», ее «состояние» – «замужем», ее возраст – 31 год, а ее «звание, профессия или род занятий» – «королева». «Его королевское высочество Франц Альберт Август Карл Эммануил», возраст – также 31 год, женат, был записан, как «глава» семьи и «герцог Саксонский, принц Кобургский и Готский». Британского «звания, профессии или занятия» у него, по-видимому, не было. Можно предположить, что именно Альберт отвечал на вопросы чиновника, занимавшегося переписью.

Королева и ее супруг еще лишь раз видели Розенау вместе, хотя Виктория еще пять раз приезжала туда, но одна. Во время их визита летом 1860 года она была особенно красноречива. «Если бы я не была тем человеком, которым являюсь, – сказала она, – мой дом был бы здесь, – и осторожно добавила: – Хотя это был бы мой второй дом». Альберт разрыдался. «Я больше никогда не увижу место своего рождения!» – пророчески воскликнул он. В следующем году он умер (официально – от тифа), сраженный в возрасте 42 лет.

Вопреки легенде об идеальном браке, есть основания предполагать, что поразительно раннюю смерть Альберта действительно могли ускорить невидимые стрессы от растущего разлада между супругами. В 1857 году, после рождения их девятого ребенка, принцессы Беатрисы, врачи королевы постановили, что в случае очередной беременности ее жизнь окажется под угрозой, и пара была вынуждена принять меры, чтобы спать раздельно. Она стала раздражительной, а иногда истеричной. Он стал подавленным, замкнутым и измученным переутомлением. В том же году Альберта глубоко огорчил тот факт, что для присвоения ему титула принца-консорта потребовалось личное вмешательство королевы, потому что никто другой во власти не позаботился проявить инициативу. Кроме того, королева не поддержала его в плохо скрываемой вражде с лордом Пальмерстоном. Альберт чувствовал себя нелюбимым и испытывал стыд от сознания того, что его старший сын, будущий Эдуард VII, превращается, подобно его собственному отцу и брату, в бесстыдного развратника. Когда в холодную сырую погоду, стоявшую в ноябре 1861 года, он отправился навестить принца Уэльского в Кембридже, чтобы высказать свое отеческое порицание, он был уже слаб и истощен. Он пригласил Эдуарда на долгую прогулку и простудился. В Виндзор Альберт вернулся с высокой температурой, затем последовали осложнения, от которых он уже не выздоровел.

Если принять эту версию событий, то погружение королевы Виктории в пожизненный траур было вызвано как печалью, так и чувством вины. Ее решимость увековечить память Альберта во множестве памятников и мемориалов по всему миру, безусловно, не соответствовала его желаниям. Вместе с тем она чувствовала себя обязанной настойчиво возвращаться к месту их утраченного блаженства в Германии. Летом 1863 года вдова, одетая в черное, гостила у тети Альберта в Кобурге, где приняла императора Австрии Франца Иосифа. Ее министры в Лондоне беспокоились из-за ее отсутствия. «Ваше величество, – сетовал Бенджамин Дизраэли, – вы не можете управлять империей из Кобурга».

К середине XIX века имя Саксен-Кобург приобрело континентальные масштабы. Большинство из девяти детей Альберта и Виктории вступили в брак с представителями самых престижных правящих семей Европы. Им и их потомкам предстояло занять троны не только Британской империи, но и Германии, России, Норвегии, Испании, Румынии и Болгарии. Линия дяди Леопольда Саксен-Кобургского удерживала свои позиции в Бельгии на протяжении пяти поколений и протянула свои щупальца до Мексики. Саксен-Кобург-Кохари заняли видное положение в Венгрии и дали начало Кобург-Брагансам, которые правили Португалией до 1910 года. Дворец Кобург в Вене, построенный между 1840 и 1845 годами для генерала Фердинанда Саксен-Кобург-Кохари, стал одним из архитектурных сокровищ столицы Габсбургов, а суп Саксен-Кобург, приготовленный из любимой Альбертом брюссельской капусты, был достойным аналогом супа Браун Виндзор, на котором, как говорили, была построена Британская империя.

Родина Альберта формального статуса королевства не имела, но являлась наследственной монархией и с 1871 по 1918 год в качестве составной части входила в Германскую империю. Как и ее соседи – Саксен-Альтенберг, Саксен-Майнинген и Саксен-Веймар-Эйзенах (где служил канцлером Гёте), она была крошечной, но, очевидно, притягательной:

«САКСЕН-КОБУРГ-ГОТА (нем.Sachsen-Koburg-Gotha), суверенное герцогство Германии, в Тюрингии… состоящее из двух ранее отдельных герцогств Кобург и Гота и восьми небольших разбросанных анклавов… Общая площадь составляет 764 кв. м, из которых около 224 находятся в Кобурге и 540 – в Готе. Герцогство Кобург граничит с Баварией и Саксен-Майнингеном, который отделяет его от Готы… Герцогство Кобург – холмистый и плодородный район, наивысшая точка которого Зенихсхёэ около Мирсдорфа достигает 1716 футов. Его реки, главные из которых Иц, Биберах, Штайнах и Родах, впадают в Майн. Герцогство Гота, более чем вдвое больше Кобурга и простирается от границ Пруссии… до Тюрингенского леса, самые высокие вершины которого (Der grosse Beerberg, 3225 футов и Schneekopf, 3179 футов) возвышаются в пределах его границ. Более ровный район на севере называют „открытой страной“ (das Land), в отличие от холмов „леса“ (der Wald)».

Герцог Эрнст II

«Конституция и администрация.Герцогство Саксен-Кобург-Готское является ограниченной наследственной монархией, его конституция основана на законе 1852 года, измененном в 1874 году. Для своих непосредственных нужд каждое герцогство имеет отдельный парламент, но в более важных общих вопросах власть осуществляет общий парламент… собирающийся в Кобурге и Готе попеременно. Члены парламента избираются на 4 года. Сейм Кобурга состоит из 11 членов, сейм Готы – из 19. Право голоса распространяется на всех налогоплательщиков мужского пола в возрасте 25 лет и старше… Объединенное герцогство представлено в имперском бундесрате одним членом, в рейхстаге – двумя… По договору с Пруссией войска герцогства входят в состав прусской армии. Бюджет принимается… на 4 года, при этом проводится различие между доходами домена и государственными доходами. Поступления… от имени Кобурга оценивались в 1909–1910 годах примерно в 100 000 фунтов стерлингов, а для Готы – примерно в 200 000 фунтов стерлингов, в то время как общие государственные расходы составили примерно такую же сумму. Цивильный лист[190] правящего герцога установлен в размере 15 000 фунтов стерлингов в год, в дополнение к половине доходов от Готских владений и половине чистого дохода от Кобургских владений… Герцог Саксен-Кобург-Готский [также] владеет очень большим личным состоянием, накопленным в основном Эрнестом I от продажи княжества Лихтенберг, которое Венский конгресс даровал ему в знак признания его заслуг перед Пруссией».

Спустя десятилетия имя Готы стало ассоциироваться с тремя совершенно разными сферами жизни: инженерией, левой политикой и аэронавтикой. Все три ассоциации произошли из одного источника. В 1840-х годах Gothär Waggonfabrik начал производить подвижной состав. Он быстро привлек многочисленную промышленную рабочую силу, которая стала одним из очагов немецкого социализма. В 1854 году в городе была основана Немецкая социал-демократическая партия (СДПГ), и ее «Готская программа» 1875 года стала центральным предметом дебатов внутри движения. «Критика Готской программы» Карла Маркса познакомила мир с такими концепциями, как «диктатура пролетариата» и «пролетарский интернационализм», пропагандируя знаменитый принцип «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Ее запоздалая публикация в 1891 году, через восемь лет после смерти автора, подготовила теоретическую основу для перехода от марксизма к марксизму-ленинизму. К тому времени Waggonfabrik был одним из ведущих производителей электрических трамваев в империи. В начале следующего века компания еще больше диверсифицировалась, перейдя на строительство самолетов. Биплану Gotha Ursinus G–1 предстояло стать основой имперского стратегического бомбардировочного флота.

Герцог Эрнест II Саксен-Кобург-Готский умер в 1893 году. Он более пятидесяти лет был деверем Виктории и являлся двоюродным дедушкой кайзера Вильгельма:

«По-видимому, причиной стал паралич гортани, вызванный состоянием мозга… что, в свою очередь, было результатом страшно напряженной жизни, которую он вел с 17 лет в Берлине, где его поместили в 1-й прусский корпус, самый оперативный из всех полков, приставив присматривать за ним совершенно никудышного человека. У него просто не было никаких шансов, и, по-человечески говоря, его жизненная сила элементарно иссякла. Как странно ведут себя королевские особы, их детям, похоже, не хватает обычной заботы, дарованной самому скромному среднему классу».

В Берлине смерть герцога горько оплакивали. Он был первым, кто поздравил кайзера, когда тот взошел на престол. Его похоронили в Моритцкирхе в Кобурге.

Наследство автоматически перешло к германо-британским племянникам покойного герцога. Загвоздка была в том, что на самом деле никто из них этого не хотел. Старший сын Виктории и Альберта Эдуард отказался от своих претензий, имея дела поважнее в качестве принца Уэльского. Их второй сын Альфред, герцог Эдинбургский (р. 1844 г.), который сделал успешную карьеру в Королевском флоте и совершил кругосветное плавание, принял его неохотно. Вероятно, он руководствовался интересами своего единственного сына, принца Альфреда (Альфи), своенравного отпрыска несчастливого брака с русской принцессой. Присягнув на верность конституции герцогства, герцог Альфред (пр. 1893–1900 гг.) поселился в Розенау, занимаясь музицированием, коллекционированием керамики, наводя порядок в финансах герцогства и медленно преодолевая сопротивление местных жителей в отношении «чужака». На следующий год он был вознагражден последним визитом своей матери и одним из самых полных из когда-либо организованных собраний европейских королевских особ. Помимо королевы-императрицы Виктории, он принял у себя кайзера Вильгельма II, будущего царя Николая II и будущих британских королей Эдуарда VII и Георга V. Помимо этого, дополнительное оживление в его правление внесло присутствие в Кобурге Иоганна Штрауса II – «короля вальса», который покинул Вену после своего третьего брака с протестанткой. Опера Штрауса «Цыганский барон» (1885 г.) и его знаменитый Kaiser-Waltzer («Императорский вальс», 1889 г.) были написаны в Саксен-Кобург-Готе.

Затем двойной удар правящей семье нанесла смерть. В 1899 году наследник престола принц Альфи, страдавший одновременно сифилисом и гемофилией, застрелился во время празднования серебряной свадьбы своих родителей, отчаявшись в жизни как из-за состояния здоровья, так и из-за последствий своего тайного брака с простолюдинкой. Год спустя герцог Альфред скончался в Розенау от рака горла, точно так же, как и его дядя. Известие о его смерти попало в заголовки мировой прессы:

ГЕРЦОГ САКСЕН-КОБУРГСКИЙ УМЕР

внезапно скончался в замке Розенау в понедельник

ВТОРОЙ СЫН КОРОЛЕВЫ ВИКТОРИИ

был болен раком, но не знал о своей болезни

Несколькими неделями ранее очередной шаг в саге о престолонаследии был урегулирован самым неудовлетворительным образом, который только можно себе представить, а именно – путем поиска наименее сопротивляющегося кандидата. Третий сын Виктории и Альберта Артур, герцог Коннаутский, уже получивший чин генерала британской армии, не собирался подвергать риску свои шансы получить жезл фельдмаршала, а сын герцога Коннаутского принц Артур (р. 1883 г.), ученик Итонского колледжа, похоже, пришел в ужас от этого наследства. Четвертый сын Виктории

Сейм герцогства продемонстрировал редкое недовольство. Как сообщалось в New York Times, которая могла позволить себе вольности, немыслимые в Лондоне, атмосфера накалилась:

«Сейм герцогства, а также народ в целом самым энергичным образом протестуют против намерения британской королевской семьи и заявляют, что они не позволят этим британским принцам бросать кости за герцогскую корону Саксен-Кобург-Готы. Сейм объявил о своем праве сказать решающее слово в вопросе престолонаследия».

Протестующим, по-видимому, было приказано не лезть в чужие дела.

Так началась печальная публичная карьера принца Чарльза Эдуарда (Карла Эдуарда), последнего герцога Олбани и последнего герцога Саксен-Кобург-Готского. Теоретически, как и его дяди и кузены, он мог попытаться отказаться от своих прав, но на практике оказался в ловушке. Несмотря на то что его матерью была немка, бывшая принцесса Елена Вальдек-Пирмонтская, он стал в семье исключением, не говорящим по-немецки. Предполагалось, что ему придется зарабатывать на жизнь в Англии. Он не знал никого, кому мог бы передать бремя своего наследства, и не имел возможности оценить, насколько отравленной окажется его чаша. Мать сказала ему, что смириться с судьбой будет самым лучшим способом почтить память покойного отца.

Поначалу перспективы казались не такими уж плохими. Карлу Эдуарду разрешили закончить английское образование, и первое время он правил только номинально под общим руководством регентов. Он знал, что его предшественник, талантливый музыкант герцог Альфред, завоевал доверие своих подданных и что все семь лет пребывания на троне ему удавалось счастливо порхать между Розенау и своей лондонской резиденцией в Кларенс-Хаус.

«Сорегентом мальчика-герцога вместе с его матерью был… принц Гогенлоэ. Но за его образованием надзирал сам кайзер, и Чарли и его сестра Алиса проводили много праздников с императорской семьей… Иногда возникало некоторое смущение из-за разделенной лояльности молодых людей, но они решили это по-своему. Во время Англо-бурской войны кронпринц [Пруссии] поспорил с Алисой на бриллиантовую брошь против бриллиантовой булавки, что победят буры, и, когда победили британцы, он должным образом расплатился. Несколько лет спустя… связь Кобургов с императорской семьей укрепилась, поскольку герцог Чарли женился на [племяннице императрицы], и пара делила свое время между Кобургом и Берлином… С другой стороны, принцесса Алиса восстановила связь с Британией, выйдя замуж за принца Александра Текского… чья сестра Мэри вышла замуж за принца Георга, будущего короля Георга V. Александр получил образование в основном в Британии и являлся офицером британской армии».

Прибытие 21-летнего герцога Карла Эдуарда в Саксен-Кобург-Готу состоялось в июле 1905 года. Его приезд в герцогство сопровождался пышной церемонией и множеством неосторожных комментариев. На железнодорожной станции в Готе его встречали со всеми воинскими почестями. Затем он отправился во дворец Фриденштейн, где его ждала мать. В тронном зале дворца он принес конституционную присягу в присутствии представителей кайзера и короля Эдуарда VII, министров правительства герцогства и множества чиновников и их дам. Некоторые из сообщений в прессе, хотя и сочувствовали новому герцогу, не стеснялись в выражениях относительно способа, которым он получил наследство:

ПРИНЦ ПРОТИВ ВОЛИ СТАЛ ГЕРМАНСКИМ ГЕРЦОГОМ

Карл Эдуард Саксен-Кобургский достигает совершеннолетия

ОН СПАС СВОЮ ГОЛОВУ

Кузен, которому тоже предлагали это герцогство, угрожал высечь его, если он откажется

Один небольшой источник удовлетворения возник из-за права Карла Эдуарда на великолепный, недавно разработанный личный штандарт – Herzogstandarte, искусно объединяющий его британские и саксонские связи. На рисунке было изображено королевское знамя Саксонии – поле из десяти черных и золотых горизонтальных полос, увенчанное диагональным Rautenkranz – кранцелином и геральдическим кантоном. Кранцелин, идущий сверху слева направо вниз, принял форму зубчатой гирлянды темно-зеленого цвета. Гербовый кантон, размещенный в верхнем левом углу, был составлен из поделенных на четыре части гербов принца британского королевства, «испорченных» белой «этикеткой» с красными сердцами и красными крестами.

Очень скоро на горизонте появились первые международные грозовые тучи. «Гонка дредноутов» вбивала клин между Великобританией и Германией, и главный покровитель и кузен молодого герцога, кайзер Вильгельм, предался этому с особенным энтузиазмом. Кайзер уже назначил невестой для герцога принцессу Викторию Аделаиду Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургскую, родственницу как британской королевы Александры, так и принца Андрея Греческого (отца еще не родившегося принца Филиппа), и теперь велел своему протеже посещать офицерскую школу прусской армии. Это указание наверняка было особенно неприятным. Карл Эдуард брал уроки немецкого языка, но, всю жизнь страдая ревматоидным артритом, не имел никаких способностей и склонностей к военному делу. К счастью, его брак оказался удачным. Он женился в «Замке удачи» Глюксбурга в Гольштейне. Его жена и пятеро детей стали для него источником утешения в жизни, которая становилась все более мрачной.

Первая мировая война возвела герцога в звание генерала, но резко отстранила от его номинального командования. Хотя он добровольно отправился на Восточный фронт, в активных боевых действиях не участвовал. Несомненно, чтобы скрыть этот конфуз, в 1916 году была отчеканена медаль в честь его несуществующего военного послужного списка. Сейм его герцогства возобновил обсуждение вопроса о престолонаследии, проголосовав, что «все иностранцы» и «лица, которые вели войну с Германской империей» должны быть исключены. В то же время в Британии его исключили из списка рыцарей ордена Подвязки. В июле 1917 года, почти через три года после начала войны, его британские родственники указом в Совете отказались от немецкой фамилии Саксен-Кобург-Готские и были волшебным образом преобразованы в Виндзоров. Его сестра Элис и ее муж, герцог Текский, переименовались в графиню и графа Атлон, но ему такой возможности не предложили. Хуже того, поскольку его сочли «примкнувшим к врагам его величества», Закон о лишении титулов Великобритании (1917 г.) уполномочил Тайный совет расследовать его предполагаемую измену и принять решение о наказании.

Закон о лишении титулов с особой мстительностью относился к тем членам британской королевской семьи, для которых, как и для герцога Карла Эдуарда, на карту было поставлено гораздо больше, чем просто имя. Одно дело – издавать законы для британских королевских особ, находящихся в Британии, совсем другое – устанавливать законы для «всех потомков королевы Виктории»:

«Мы, согласно нашей королевской воле и власти

Вердикт Тайного совета был вынесен в январе 1919 года. Вместе с тремя другими «враждебными пэрами» Карлу Эдуарду предстояло лишиться герцогства Олбани, графства Кларенс, баронства Арклоу и титула его королевского высочества. Его штандарты были удалены из часовни Святого Георгия в Виндзоре. Короче, он был превращен в изгоя.

Между тем, когда Германская империя рухнула, все наследственные правители в Германии были вынуждены отречься от престолов. Карл Эдуард отказался от своего герцогства 14 ноября 1918 года, через пять дней после объявления об отречении самого кайзера. Затем, когда Веймарская республика, запинаясь, родилась на свет, немецкое население отомстило своей аристократии. Совет рабочих и солдат Готы вторгся в замок бывшего герцога в Розенау, упразднил его герцогство и конфисковал его земли. Теперь он стал частным лицом, человеком, осуждаемым на родине, изгоем в стране проживания и квартирантом в своем собственном доме. Он ничего не предпринял, кроме того, что вел себя смирно и делал то, что ему говорили. Унижение было болезненным.

Однако было бы неправдой сказать, что бывший герцог остался без гроша. С некоторой задержкой он получил от государства компенсацию и обладал другими источниками дохода, которые позволяли ему поддерживать комфортную семейную жизнь. Его мать, вдовствующая герцогиня Олбани, приехала навестить его и его семью на каникулы, радуясь своим внукам. В сентябре 1922 года они все вместе проводили семейные каникулы в Хинтеррайсе в австрийском Тироле, когда она внезапно умерла.

Межвоенная Германия стала рассадником радикальной политики и котлом экономических бедствий. Промышленное производство пошатнулось, безработица резко возросла, а валюта рухнула. Страна лишилась признанных лидеров, средний класс лишился своих сбережений, а значительная часть населения потеряла всякую надежду. Вакуум заполнили безумные радикалы как справа, так и слева. На улицах сражались друг с другом отряды фашистов и коммунистов.

14 октября 1922 года малоизвестная группа правых головорезов из Мюнхена решила нацелиться на город Кобург, который, как они знали, вместе с Готой являлся гнездом их врагов – левых. Их лидер, бывший капрал по имени Адольф Гитлер, объявил, что собирается устроить в Кобурге День Германии, и нанял для этой цели поезд. Он прибыл с духовым оркестром и 800 сторонниками, размахивающими флагами (на то время это была практически вся Национал-социалистическая партия), которые тут же вступили в драку с полицейскими, старавшимися поддерживать порядок. Когда толпа местных жителей попыталась преградить им путь, началась общая драка. Полетели камни, выкрикивались оскорбления, были сломаны кости. Затем нацисты продвинулись к центру города, где Гитлер провел митинг, объявив, что Кобург очищен от «красной тирании». Когда нацисты вернулись на вокзал, железнодорожники отказались отправлять поезд. Гитлер пригрозил схватить всех «красных» в поле зрения и увезти их заложниками в Мюнхен. Его хвастовство и жестокость победили. Семь лет спустя Кобург стал первым городом в Германии, который дал нацистам абсолютное большинство голосов на муниципальных выборах. В 1932 году Гитлер выпустил один из самых ценных знаков отличия нацистской партии – «Значок Кобурга», на котором изображена свастика в венке. Надпись гласит:

MIT HITLER IN COBURG, 1922–1932.

Невозможно сказать, наблюдал ли бывший герцог Карл Эдуард за действиями Гитлера в День Германии в Кобурге, если нет, то, безусловно, слышал об этом из первых уст. Он являлся примером тех, кого мало волновала радикальная идеология нацистов, но кто разделял их возмущение унизительным послевоенным обращением с Германией. Он одобрил бы их враждебность к коммунистам, которые разрушили его герцогство. Сначала он был связан с одной из наиболее консервативных группировок, Гарцбургским фронтом, стремившимся объединить немецкую правую оппозицию и заключившим в начале 1930-х годов тактический союз с нацистами. Однако в 1932 году, когда в правой оппозиции возник разброд и шатание, его убедили вступить в СА – нацистские штурмовые отряды, где он быстро поднялся до высокого звания обергруппенфюрера. Возможно, на него повлиял зять жены, бывший принц Август Вильгельм Прусский, который вступил в нацистскую партию до него.

После прихода Гитлера в 1933 году к власти бывший герцог был избран в качестве инструмента для обработки британского истеблишмента и назначен президентом Общества англо-германской дружбы. В этом качестве он поддерживал тесную связь с британскими послами в Берлине – сэром Эриком Фиппсом и сэром Невилом Хендерсоном и в январе 1936 года присутствовал на похоронах своего кузена Георга V в Лондоне. Ковыляя далеко позади гроба покойного короля в качестве официального германского эмиссара, он был полностью проигнорирован своими британскими родственниками. Его одинокая фигура с трудом тащилась, ссутулившись и широко расставляя ноги, и изо всех сил старалась не отставать от процессии. Он был облачен в неуместный зеленый плащ в немецком стиле без знаков различия и железный шлем штурмовика. Его влияние, каким бы оно ни было, закончилось менее чем через год вместе с отречением сына его кузена, Эдуарда VIII, на которого нацисты возлагали большие надежды.

Какими бы ни были на самом деле взгляды бывшего герцога, нет сомнения, что он и его выдающаяся родословная были использованы нацистами, даже если они видели в нем больше жертву «красных», чем энтузиаста «коричневых». Например, в 1932 году, когда дочь Карла Эдуарда Сибилла вышла замуж в Кобурге за принца Густава Адольфа Шведского, Гитлер отправил личную телеграмму с поздравлениями. Вечером во время факельного шествия местного отделения нацистской партии гуляки прошли вокруг статуи принца Альберта, стоявшей на городской площади. Карл Эдуард умудрился даже сохранить некоторые из своих аристократических привилегий, продолжая награждать медалями и знаками отличия своего «домашнего ордена» Саксен-Кобург-Гота. Так Герман Геринг, бывший военным летчиком, получил в награду командорский крест ордена.

Во время Второй мировой войны немощный герр фон Саксен-Кобург со своей семьей жил в уединении. Хотя он сохранил почетное президентство в немецком Красном Кресте, от имени которого в 1940 году посетил Соединенные Штаты и Японию, но не играл сколь-нибудь заметной роли в общественной жизни. Один из его сыновей был убит на Восточном фронте, двое других служили в вооруженных силах. Предположительно в апреле 1945 года он получил еще одну телеграмму от фюрера, убеждавшего его избегать вторгшихся в страну американцев. К тому времени большая часть

Затем, по иронии судьбы, американцы предоставили бывшему герцогу и бывшей герцогине жилье в конюшнях замка Калленберг, где устраивал оргии его прадед. По словам его внучки, «он считал, что это просто чудесно». Он заболел раком и потерял глаз, но прожил достаточно долго и в июне 1953 года купил билет в общественный кинотеатр в Готе и посмотрел коронацию Елизаветы II на цветном экране. «Должно быть, это был худший момент» – молодая британская королева была дочерью его племянника, а он был вторым по старшинству живым членом семьи ее отца. Карл Эдуард умер в 1954 году в возрасте 69 лет. Его старший сын и наследник Иоганн Леопольд отказался от всех прав наследования. Единственным утешением Карла Эдуарда было то, что он умер в кровати, привезенной из Клермонт-Хаус, Суррей, – места его рождения. Как он выразился, это был «его маленький кусочек Англии».

III

Когда в 1826 году было основано герцогство Саксен-Кобург-Готское, монархия в Европе достигла своего пика. Все ведущие державы – Франция, Великобритания, Пруссия, Австрия и Россия – были монархиями, и каждый раз, когда образовывалось новое государство, как Греция в 1828 году или Бельгия в 1831-м, выбирались и короновались новые монархи. Казалось, республиканизм прочно дискредитирован. Революционный корсиканский генерал, который в течение двадцати лет наводил ужас на Европу, в середине своей карьеры отказался от своих первоначальных принципов, короновав себя императором Франции и королем Италии. После поражения Франции победоносные монархи благодарили Бога за Его благословение и забыли, почему произошла революция.

К 1919 году, когда герцогство Саксен-Кобург-Готское было упразднено, монархия находилась в тяжелом упадке. Романовы были свергнуты и зверски убиты, Гогенцоллернов и Габсбургов заставили уйти. Франция стала Третьей республикой. Австрия и Германия находились в процессе принятия республиканских режимов. Среди государств, сформированных послевоенным урегулированием, республики превосходили монархии в четыре раза. В таких странах, как Великобритания или Италия, монархи, сохранившие троны, опасались за свое будущее.

Европейская монархия имела глубинные связи с мистическими сторонами христианской религии. Пример Соединенных Штатов был еще не достаточно силен, чтобы европейцы признали, что республиканские идеалы совместимы с религиозным обществом. Короли и императоры не просто короновались, их помазывали елеем и возводили на престол, сопровождая клятвами, молитвами, гимнами, божественными заклинаниями и облаками ладана. В 1914 году они все получили благословение Всевышнего на ведение войны друг против друга и отправку миллионов своих подданных на бойню. Монархисты не замечали несоответствия, делая все возможное, чтобы убедить мир, что монархия дана Богом и потому добродетельна, что республиканизм безбожен и морально неполноценен.

Однако системная мстительность, с которой последний герцог Саксен-Кобург-Готский подвергался нападкам со стороны своих сородичей, говорит о том, что в плане морали между королевской властью и республиканцами нет разницы. Когда на карту поставлены династические интересы или национальная гордость, Нагорная проповедь не имеет значения, а обычная человеческая порядочность откладывается в сторону. В целом взгляды британцев следовали этому примеру. Всякий раз, когда имя Карла Эдуарда всплывает в британской прессе, всплывают и все старые эпитеты о «пэре-предателе» и добавляются новые – «скандальная жизнь», один из «самых ярых сторонников Гитлера», «высший нацистский чиновник» и «осужденный нацист».

После смерти Карла Эдуарда его потомство разделилось во мнениях о том, что делать. Некоторые ушли в частную жизнь. Его дочь Сибилла стала матерью короля Швеции. Его вдова, бывшая герцогиня Виктория Аделаида, дожила до 1970 года. Но его пятый ребенок Фридрих Йозиас (1918–1998) решил возродить претензии своего покойного отца, а сын Фридриха Йозиаса Андреас фон Саксен-Кобург-Готский (р. 1943 г.) возглавил линию, идущую от герцога Олбани. Результат недолгого военного брака, самопровозглашенный «принц Андреас» являлся внуком Альберта и Виктории. 23 мая 2009 года в Кобурге его наследник принц Хубертус женился на Келли Родестведт.

Используя различные стратегии, другие члены клана Саксен-Кобург-Готских преуспели больше, чем неудачливый Карл Эдуард. Например, одна ветвь в 1878 году взошла на престол Болгарии. Их последний представитель, болгарский царь Симеон (р. 1937 г.), начал свое правление в 1943 году в возрасте 6 лет, но через пару лет был изгнан поддерживаемыми Советским Союзом коммунистами, которые застрелили его дядю-регента и упразднили монархию. Он жил в Испании, окончил кадетскую школу армии США и преуспел в бизнесе. Затем, когда коммунистический режим в Болгарии рухнул, он переосмыслил себя, сформировал демократическую политическую партию и в 2001–2005 годах был премьер-министром Болгарии под невероятным именем – Сакскобургготский.

Другие ветви семьи пытались выжить, скрывая свою идентичность. Например, Саксен-Кобург-Готские из Бельгии просто перестали использовать свою фамилию, справедливо полагая, что ее скоро забудут. Их британские родственники, напротив, приступили к тщательно продуманной стратегии сокрытия, выстраивая смесь юридических уловок, управления имиджем и исторической пропаганды. Они неоднократно меняли свою фамилию прокламациями или актами парламента, успешно маскируя тот факт, что иначе свадьба Виндзор-Маунтбеттен 1947 года была бы союзом Саксен-Кобург-Готской и Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургской династий. Отец невесты, как видно выше, сменил фамилию до ее рождения и, взойдя на престол, сменил свое имя с Альберта, или Берти, на Георга. Жених принял англизированную форму имени своей матери. Будущая королева, конечно, не могла долго оставаться «миссис Маунтбеттен», поэтому после замужества ее фамилию снова изменили на Виндзор (несмотря на недовольство ее мужа), а в 1960 году, для блага детей, она была изменена на Маунтбеттен-Виндзор. Помимо всего этого, королевские особы оттачивали английский акцент высшего класса, погрузились в патриотическую и благотворительную деятельность, не говорили на публике по-немецки, уклонялись от неудобных вопросов, избегали своих немецких родственников и в ходе продолжительной кампании генеалогических фокусов изменили свое генеалогическое древо до неузнаваемости. Большинство их подданных не знают, что леди Диана Спенсер

Таким образом, притворство является неотъемлемой частью королевского существования, хотя некоторые могут назвать это адаптивностью. Альберт и Виктория прекрасно поняли бы это, поскольку у обоих были досадные родственники, от которых следовало отстраниться. Они также знали бы (с тех пор как эта операция началась в их собственное время), что королевские генеалоги могут достичь замечательных результатов с помощью творческого искажения и вульгарная подделка не нужна. Умелым использованием английских форм, акцентом на титулах, а не на фамилиях и прежде всего селективной фильтрацией нежелательных родословных преданные хирурги генеалогического древа изменяли доминирующий привкус своего продукта. Несомненно, руководствуясь лучшими патриотическими мотивами, они убедили ничего не подозревающую общественность, что самые близкие родовые связи британской королевской семьи восходят к английским и шотландским монархам вплоть до Вильгельма Завоевателя и далее. В процессе они отодвинули на второй план гораздо более тесные связи королевской семьи с Ганноверами, Теками, Бранденбург-Ансбахами, Брауншвейг-Вольфенбюттелями, Вюртембергерами и Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургами. Если бы только правда была известна, степень родства между Маунтбеттен-Виндзорами и Норманнами, Плантагенетами, Тюдорами и Стюартами стала бы почти астрономически далекой.

Любому, кто хочет восстановить основную родственную группу британской королевы и ее супруга, достаточно перечислить родителей и дедушек и бабушек их предков. Помимо Боуз-Лайонов, Кавендиш-Бентинки, Смитов (из Блендон-Холл), Барнаби и Романовых, они быстро обнаружат, что теснее всего они связаны с Ангальт-Цербстами, Альтенбергами, Барби-Мюлингенами, Баттенбергами, Брауншвейг-Люнебергами, Кастель-Кастельсами, Кастель-Рейнлингенсами, Дона-Шлобиттенами, Эрбах-Эрбахами, Эрбах-Шенбергами, Эберсдорфами, Гессенами, Гессен-Дармштадтами, Гессен-Касселями, Гессен-Филиппсталями, Гогенцоллернами, Гольштейн-Готторпами, Юлих-Клеве-Бергсами, Киз-Рейдесами, Лендорфами, Лейнинген-Дагсбургами, Липпами, Мекленбург-Стрелицами, Нассау-Узингенами, Нассау-Вейльбергами, Нойбергами, Эттинген-Эттингенами, Пфальц-Циммернами, Ройсс фон Эберсдорфами, Саксен-Альтенбергами, Саксен-Кобург-Заальфельдами, Саксен-Эйзенахами, Саксен-Готами, Саксен-Хильдебургхаузенами, Саксен-Лауэнбергами, Саксен-Веймарами, Саксен-Вейсенфельсами, Сайн-Витгенштейнами, фон Шлибенами, Шенбург-Глаухаузами, Шварцбург-Рудольфштадтами, Шварцбург-Зондерхаузенами, Сольмс-Лаубахами, Сольмс-Зонненвальде и Поушами, Штольберг-Гедернами, Вальдеками, Вальдек-Айзенбергами, Веттинами и трижды с Саксен-Кобург-Готами.

Ничто из этого, как нам спешат добавить, не подразумевает, что немцы – это нежелательные родственники. Международное сватовство никак не может быть сведено к такой грубой формуле. Что это действительно показывает, в немалой степени благодаря Альберту и Виктории, так это то, что британское общественное мнение на протяжении большей части XIX века имело явно прогерманские симпатии, однако, благодаря двум мировым войнам, на протяжении большей части XX века их определенно сменили германофобские антипатии. Чтобы проложить путь выживания через минное поле этих меняющихся предрассудков, королевская семья Великобритании решила притвориться, что является тем, чем не была и не является. Возможно, покойная принцесса Диана была ближе к истине, чем думала, когда сожалела, что «вышла замуж за представителя немецкой семьи». Принц Альберт, конечно, никогда не испытывал подобных сожалений.

Глава 12

Монтенегро

Королевство Черной Горы

1910–1918 гг.

28 июня 2006 года Черногорию приняли в Организацию Объединенных Наций. Она стала 192-м членом ООН и вторым государством, принятым в XXI веке. Первым была принята Швейцария – в 2002 году. Но ситуация более запутанная, поскольку в период с 1992 по 2002 год Черногория входила в состав Союзной Республики Югославия, пока эта федерация не сменила свое название на Сербия и Черногория. Однако она по крайней мере на один важный шаг опередила своего соседа, самопровозглашенную Республику Косово, которая объявила о своей независимости 17 февраля 2008 года, но не получила полного международного признания.

Установление государственного суверенитета – сложное дело. Для практических целей политическое образование может обрести независимость собственными силами, но для того, чтобы пользоваться суверенным статусом в международном праве, оно должно быть признано другими. Аналогично, признанное государство может de facto прекратить функционировать, но de jure его исчезновение не становится фактом, пока не будет признано на международном уровне. В XXI веке международным органом, который обычно подтверждает полный суверенитет государства-кандидата, принимая его в члены или вычеркивая его из списка, является Организация Объединенных Наций. Процедуры ООН требуют, чтобы членство предоставлялось или отзывалось решением Генеральной Ассамблеи, действующей по рекомендациям Совета Безопасности. Черногория сделала это и вместе с пятью другими постъюгославскими республиками с нетерпением стала ждать более светлого будущего, чем то, которое видело его последнее поколение.

Население Черногории составляло на тот момент 620 000 человек, проживающих на территории 5332 квадратные мили. Как и в соседних Боснии и Албании, население традиционно разделено по религиозному признаку, хотя пропорции различаются. Согласно последней переписи (2003 г.), три четверти составляют православные христиане. Остальные являются либо католиками, живущими в основном на побережье, либо мусульманами. Все говорят на диалекте одного и того же языка, который по-разному обозначается – как сербский, сербохорватский или черногорский. В качестве письменной формы в Черногории используется либо измененная форма кириллицы, либо латиница.

После расчленения Югославии в 1990-х годах и последующего давления на Сербию Черногория больше не находится в тени своего надменного сербского соседа. В стране началась своего рода демократизация, пустила корни рыночная экономика. Был создан полноценный дипломатический корпус. Черногорские представительства существуют в ООН в Нью-Йорке, в ЕС в Брюсселе, в Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) в Вене, во всех других постъюгославских республиках, в Святом престоле и в дюжине крупных столиц на всех континентах, включая Великобританию и Соединенные Штаты.

Профессионально развивается туризм. В Черногорию можно добраться на автомобиле, по железной дороге, по морю и по воздуху. Открыты пограничные переходы с Сербией, Хорватией, Боснией и Герцеговиной, Албанией и совсем недавно с Косово (которое Черногория признала в октябре 2008 года). Автобусная линия Autosaobracaj связывает хорватский Дубровник с Герцег-Нови. Железнодорожное сообщение идет из Подгорицы в Бар, регулярный паром ходит в Бар из итальянского Бари, а в Подгорице и Тивате функционируют два международных аэропорта. Рейсы в большинство европейских столиц обеспечивают два национальных перевозчика – Montenegro Airlines и Adria Airways. Хорошо зарекомендовавший себя хорватский аэропорт в Дубровнике находится всего в 20 милях от границы. Черногория больше не является далекой и недоступной. Описания этой «жемчужины Адриатики» в туристических брошюрах и на веб-сайтах изобилуют превосходными степенями:

«Море, озера, каньоны, горы позволяют каждому выбрать лучший способ насладиться качественным отдыхом. За один день путешественник может выпить кофе на одном из многочисленных пляжей Будванской ривьеры, пообедать под пение птиц на озере Скардар и поужинать у камина на склонах горы Дурмитор…

Бурная история… оставила после себя бесценные сокровища в виде многочисленных исторических памятников по всей этой гордой стране. Синее море с бесконечными пляжами, беспокойные воды чистых рек и

Черногория – экологическое государство… Большое количество солнечных дней в летние месяцы и большое количество снега зимой определяют два наиболее развитых вида туризма… Следуя мировым тенденциям, Черногория развивает и экстремальные виды спорта, которыми также могут наслаждаться туристы».

Настоятельно рекомендуется сплав по реке Тара в национальном парке Дурмитор.

Две внутренние столицы Черногории: Подгорица и Цетинье – конкурируют за посетителей, но основные направления для отдыхающих находятся на побережье, где их побалуют потрясающей природной красотой и историческим очарованием. Улцинь может похвастаться «самым длинным песчаным пляжем на Адриатике». Котор является объектом всемирного наследия ЮНЕСКО. В Петроваче можно увидеть следы пребывания римлян и венецианцев. Остров-отель Свети-Стефан, соединенный с материком дамбой, гордится длинным списком знаменитых гостей от Софи Лорен и принцессы Маргарет до Элизабет Тейлор, Ричарда Бёртона, Юрия Гагарина, Альберто Моравиа, Сидни Пуатье, президента Внешней Монголии и Вилли Брандта. После реконструкции его номера в монастырском стиле в сочетании с современной роскошью стоят от 770 фунтов стерлингов за ночь. В порту Бар стоит турецкая крепость Хадж-Нехадж и замок короля Николы.

Подгорица – крупнейший город страны с населением 135 000 человек и является современной столицей. Он расположен недалеко от места доисторического иллирийского поселения, а в Средние века развивался как торговый центр. Во время Второй мировой войны город сровняли с землей, и его наиболее динамичный рост пришелся на период послевоенной индустриализации, когда он был переименован в Титоград. Цетинье по размеру составляет самое большее одну десятую Подгорицы, но это исторический и религиозный центр страны. Основанный в XV веке у подножия впечатляющей горы Ловчен, он обеспечивал надежное убежище от османской власти, распространявшейся из внутренних районов, и венецианской власти, господствовавшей на побережье. Благодаря своей долгой истории сопротивления он получил прозвище «сербская Спарта». Среди его главных памятников – Цетинский монастырь, отель Локанда и Дом бильярда (1838 г.) – бывший королевский дворец, в котором находится главный символ европеизации XIX века – бильярдная. Многочисленные железные перила в Цетине были отлиты из захваченных османских пушек.

Однако не все в Черногории так же прозрачно, как кристально чистые воды Адриатики. Экономика скрывает некоторые очень мутные секторы, граждане продолжают мучиться фундаментальной проблемой идентичности, а политическая система – определенно путинская.

Одним из самых веских аргументов в пользу выхода Черногории из Югославии была защита экономики от безудержной гиперинфляции, которая в 1994 году достигла рекордного уровня в 313 миллионов процентов в месяц. Поэтому в 1999 году динар заменили немецкой маркой, а в 2002-м немецкая марка была заменена на евро. Тогда Черногория, по мнению информированных комментаторов, уже готовилась к отделению. Тем не менее экономика восстанавливалась с трудом. Она поддерживалась повсеместной контрабандой, широко распространенным отмыванием денег и сомнительными иностранными инвесторами, которые нашли там безопасное убежище для своей деятельности. В международном списке из 179 стран по индексу коррупции Черногория занимает 85-е место.

Основа проблемы идентичности заключается в вопросе о том, действительно ли черногорцы являются сербами. В переписи 2003 года только 270 000, или 43 %, заявили, что являются этническими черногорцами, тогда как 200 000, или 32 %, предпочли считать себя сербами. Было проведено несколько опросов, и проценты сильно колебались в зависимости от задаваемых вопросов: по мнению одного эмигрантского сайта, черногорцы составляют 62 % населения, а сербы – всего 9 %. Различие основано не столько на религиозном аспекте, сколько на отношении к сербскому государству и к крайне политизированной Сербской православной церкви, которая настаивает на том, что все ее приверженцы являются сербами, нравится им это или нет. В 1993 году, когда первый референдум о независимости проводился в обстановке, где доминировала Сербия Слободана Милошевича и его кампания по силовому поддержанию югославского единства, голосование, как и следовало ожидать, привело к преобладанию сербов. Но это также спровоцировало появление отколовшейся Черногорской православной церкви, которая отвергает автоматическую ассоциацию своих членов с сербской идентичностью и которая была восстановлена после перерыва в 75 лет. Это показало, что сильное недовольство сербским господством сохранялось, и не только в политической сфере. В 2006 году, когда был проведен второй референдум после свержения Милошевича, большинство проголосовало за независимость, правда, со скромным перевесом – 55,5 % за и 44,5 % против.

В течение всего этого периода на политической сцене Черногории доминировала одна партия и один человек. Этой партией была Демократическая социалистическая партия Черногории (ДСПМ), реконструированное продолжение черногорского отделения старой Лиги югославских коммунистов Тито, а этим человеком был Мило Джуканович (р. 1962 г.), лидер партии и яркий пример бывшего коммуниста, который знал, как адаптироваться к посткоммунистической эпохе. Бывший баскетболист Джуканович обладал высоким ростом, лицом кинозвезды и красноречием опытного популиста. Впервые он приобрел известность как близкий соратник Милошевича, который помог ему провести в Сербии «антибюрократическую революцию» и устранить старую гвардию партии. Затем он оттеснил своих коллег и в 1991 году в возрасте 29 лет вступил в первый из своих шести сроков на пост премьер-министра. За исключением четырехлетнего перерыва с 1998 по 2002 год, когда он был президентом, его премьерство продолжалось до декабря 2010 года. В середине 1990-х годов он разошелся с Милошевичем из-за Дейтонских соглашений, которые считал слишком примирительными, и на рубеже веков постепенно встал на путь независимости. Джуканович ушел с поста премьер-министра в конце первого десятилетия XXI века, уступив его своему заместителю Игорю Лукшичу, но сохранил ключевой пост председателя ДСПМ. Говорят, что он сосредоточился на продвижении заявки Черногории на вступление в Европейский союз. В любом случае из политики он не ушел.

Как говорят, власть черногорской политической элиты основана на взаимопроникающем союзе между правящей партией и членами бывших югославских служб безопасности. Их богатство, безусловно, связано с рядом контролируемых соответствующими семьями банков и предприятий, таких как Capital Invest, Primary Invest и Select Investment. Во время боснийского и косовского кризисов Джуканович пользовался солидной международной репутацией, особенно среди американских представителей, но она временно пошла под откос, когда итальянская полиция выдвинула против него обвинения в предполагаемых связях с мафией и Каморрой. С тех пор обвинения были сняты. Джукановича описывают как «того марксиста, который держит у себя на столе фотографию Маргарет Тэтчер» и как «самого умного человека на Балканах».

Подобно всем кандидатам на членство в ЕС, Черногория столкнулась с длительным процессом проверок и переговоров. Официальное заявление было подано в 2008 году, а статус кандидата предоставлен в декабре 2010 года. Когда в следующем, новом году начались переговоры, команда ЕС в Брюсселе опубликовала оценку шансов Черногории на соответствие критериям 35

Лицей Людовика Великого – одна из самых престижных школ для мальчиков во Франции. Когда-то он был иезуитским колледжем, но, получив королевское покровительство Людовика XIV, сменил название. Однако по-прежнему стоит в самом сердце Парижа, в Латинском квартале, на улице Сен-Жак в окружении священных зданий Сорбонны и Коллеж де Франс. Его выпускники, называемые magnoludoviciens, вызывают зависть из-за их успехов при поступлении в элитные grandes écoles. Среди них – ряд самых известных имен французской культуры и политики от Мольера и Вольтера до президентов Помпиду, Жискар д'Эстена и Ширака. Кроме того, среди них есть несколько отпрысков видных иностранных фамилий, которые были отправлены в Париж получить международно известное и признанное образование.

Один из них, Никола Мирков Петрович-Негош (1841–1921), учился в этом лицее во второй половине 1850-х годов. Он был балканским князем из страны, которую большинство его одноклассников вряд ли смогли бы найти на карте, наследником почти легендарной линии наследственных князей-епископов – vladikas, традиционно соблюдавших обет безбрачия и передававших свои суверенные титулы племянникам. Он был воспитан в догматах Сербской православной церкви, обучен как боевым искусствам, так и поэзии и не очень подходил для своей академической теплицы. Он, несомненно, считал себя сербом и принадлежал к династии, которая открыто говорила о восстановлении «царства Стефана Душана», разрушенного турками-османами почти 500 лет назад. Как и все его соотечественники, он вырос с верой в то, что победа Османов над сербами в битве на Косовом поле в 1389 году была величайшей катастрофой в мировой истории. Теперь он жил в эпоху, когда Османская империя стала «больным человеком Европы». Сербия, Греция и Румыния уже освободились от ее хватки. Возникали надежды, что скоро и другие последуют их примеру.

В 1860 году, когда раздался зов его страны, князю Николе исполнилось всего 19 лет. Его дядя Данило I был убит. Времени заканчивать бакалавриат не было. Вчерашний студиоз поспешил в Марсель, сел на корабль и отплыл домой, чтобы стать коронованным главой государства, чье будущее казалось настолько же неопределенным, насколько неясным было и прошлое.

Črnagora – «земля Черной Горы», как называют ее местные жители, лежала внутри Адриатического побережья, зажатая между Боснией и Албанией. Она получила свое название от темного, покрытого соснами массива горы Ловчен (5653 фута), которая возвышается к западу от Цетинье. Когда в период долгого правления принца Николы страна впервые попала в заголовки газет, викторианская пресса часто переводила кириллическую форму названия как Цернагора. В настоящее время она известна миру в основном под старым венецианским названием Монтенегро. Ее общая площадь меньше, чем у Уэльса или Коннектикута. Плодородный ландшафт северного региона резко контрастирует с бесплодными кальциевыми горами центра и юга, известными как Brda – Нагорье. На момент воцарения князя не имевшая выхода к морю Черногория была отделена от Адриатики длинной прибрежной полосой, называемой местными жителями Primore, а остальными – Albania veneziana.

В далеком прошлом княжеством-епископством Черногории правили ненаследственные священнослужители. В 1696 году семья князя Николы установила право наследственной преемственности, и Никола был седьмым в линии Петровичей-Негошей. Однако в 1852 году его дядя и непосредственный предшественник секуляризировал государство, отделив его от Православной церкви, и изменил титул правителя с «князя-епископа» на «князя». Это означало, что обязанности Николы стали полностью нецерковными и что главенство в церкви больше не подразумевало главенства в княжестве.

Черногорское общество строилось на основании традиционной системы племен или кланов, которые начиная с XVI века вели борьбу против османского господства. Кланы с презрением относились к любому внешнему управлению и налогообложению. Они также культивировали неподражаемый черногорский кодекс рыцарства под общим лозунгом «Cojstvo i Junastvo» («Человечность и храбрость»), который характеризовал идеалы этого воинственного народа. Вендетты и наследственная вражда были неотъемлемой частью их образа жизни.

В теории определить различие между племенами и кланами просто, но на практике сделать это не так легко. По сути, кланы являлись патрилинейными родственными группами, похожими на те, которые есть в Шотландии, и каждая из которых заявляла о своем происхождении от исторического или легендарного предка. Например, Петровичи, что означает «сыны Петра», было названием клана князя Николы. Некоторые из крупных кланов делились на подкланы, использовавшие свои отдельные имена. Мужчинам и женщинам из одного клана запрещалось вступать в брак. Племена, напротив, были более крупными группами, состоящими из всех кланов, населяющих определенную территорию. Каждое из них проводило регулярные собрания – zbory в традиционно обозначенных деревнях, где обсуждались вопросы, представлявшие общий интерес, и избирались вожди племени. Например, племя Негуши, к которому принадлежал клан Петровичей, взяло себе название от деревни, где оно проводило свои племенные сборы. В районах, населенных одним кланом, племя и клан были неразличимы. При жизни князя Николы в Старой Черногории в прилегающих горах и на побережье обитало около тридцати племен.

После того как в XVI веке племена освободили самые отдаленные горные районы от османов, вокруг власти православного митрополита Цетинье начало формироваться протонациональное движение. Это движение, отчасти религиозное, отчасти политическое, привело к возникновению независимого княжества vladikas. Такова, по крайней мере, романтическая версия истории, которая была популярной во времена князя Николы. Более поздние историки стали более осторожными в отношении деклараций о «вековой свободе» страны. Теперь они рисуют картину, в которой княжество действительно пользовалось большой степенью самоуправления, но только в тесной связи с османами. Как и везде на Балканах, Высокая Порта была готова установить особые правила

Таким образом, статус Черногории в 1860 году можно описать в лучшем случае как спорный. В глазах внешнего мира она по-прежнему являлась неотъемлемой частью Османской империи. Но поскольку в течение почти двух столетий обладала самоуправлением во главе со своими князьями-епископами, все большее число ее жителей начинало думать о ней как о независимом суверенном государстве. В эпоху Рисорджименто, которая расцветала прямо напротив, по ту сторону Адриатики, не только они одни вынашивали националистические идеи. С другой стороны, благодаря православным связям Российская империя начала действовать так, будто Черногория являлась своего рода ее неформальным протекторатом. Главной целью князя Николы во время его правления было получение полного международного признания независимости от обоих гигантов, которую он и многие из его подданных считали своим правом по рождению.

Жгучее чувство национальной миссии, владевшее Николой, поддерживалось романтической литературой того времени, и в частности трудами последнего из церковных владык Петара II Петровича-Негоша (пр. 1830–1851 гг.), человека, которого он мог знать до отъезда в Париж. Сочинение князя-епископа Петара «Gorski Vijenac» («Горный венец») считается жемчужиной сербской поэзии, а некоторые считают его основным двигателем того, что называют «славянской фабрикой мифотворчества». Это, безусловно, было произведение, имевшее большую популярность, которое в XIX веке помогло закрепить сербскую идентичность. Опубликованное в 1847 году, оно состоит из 2819 эпических стихов, восхваляющих борьбу народа за свободу и описывающих культурное взаимодействие черногорских племен с османскими мусульманами и переживавшими период упадка венецианцами. Оно сосредоточено на периоде начала XVIII века, когда значительное число черногорцев обратилось в ислам и выживание христианских славян считалось находящимся под угрозой. Петар побуждал своих соотечественников бороться за свои традиции, если они не хотят увидеть их гибель:

…После бури небо становится яснее;

Душа становится спокойной после боли печали;

Песня становится радостной после пролитых слез.

О, если бы мои глаза могли открыться, чтобы увидеть,

Как наша родина возвращает себе все, что было утрачено,

Как корона царя Лазаря ярко сияет перед моими глазами

И Милош возвращается к своим сербским родственникам.

Тогда моя душа была бы по-настоящему довольна,

Как мирное утро в разгар весны,

Когда ветры с моря и самые темные облака

Спят спокойно над вздымающимися волнами…

Пусть борьба продолжается без передышки,

Пусть она принесет то, что люди считали невозможным.

Пусть Ад и Дьявол поглотят нас всех.

Цветы вырастут и украсят наши могилы,

Ради тех, кто еще придет…

Позже поэзию Петара сочли подстрекательской и обвинили в разжигании конфликта между христианами и мусульманами. Но в свое время она воодушевляла слабую христианскую общину, которая чувствовала себя угнетенной мощной османской и мусульманской бюрократией.

В любом случае черногорцы столкнулись с трудной задачей. В конце XIX века они со всех сторон были окружены более сильными соседями. В 1862 году, когда отец молодого князя князь Мирко повел армию в соседнюю Герцеговину, чтобы помочь христианским повстанцам, его поход закончился поражением и карательным миром. С 1878 года Босния и Герцеговина находились под властью Австрии, но и Санджак Нови-Пазар, и Албания (к которой относилось прибрежное Primore) оставались неотъемлемыми частями Османской империи. Стратегическая обстановка была напряженной.

Поэтому в течение пятнадцати лет, ожидая более благоприятных международных обстоятельств, князь Никола посвящал свои мысли внутренним реформам в духе Петара II, который был предан не только поэзии, но и конституционализму и народному образованию. Считавшийся отцом своего народа, он был похоронен на самой вершине горы Ловчен. Князь Никола направил свои реформы дальше. Он передал некоторые из своих прерогатив сенату, инициировал программу всеобщего начального образования и при значительной помощи со стороны России (которую он с готовностью принял) реструктурировал и перевооружил армию.

Много усилий было вложено в связи с мировой общественностью, в рамках которых состоялся ряд зарубежных поездок. В 1867 году Никола вернулся в Париж, чтобы встретиться с Наполеоном III, а на следующий год посетил Санкт-Петербург, Берлин и Вену. Как поборник православия, он пользовался благосклонностью Романовых, которые отправляли в Цетинье военные миссии и поставки и обогатили собственную династию притоком черногорских невест.

К 1876 году Никола почувствовал себя достаточно сильным, чтобы объявить войну османам и совместно с Сербией вести то, что было равносильно войне за независимость. Как и его отец, он лично вел свои войска в бой. Поначалу успехи были скудными, но, когда русская армия открыла фронт на Черном море, османам пришлось отвести свои войска, чтобы защитить Болгарию, и у черногорцев появилась возможность отвоевать свое побережье. Их восхвалял британский премьер-министр Уильям Гладстон, который называл их «кучкой героев… чья храбрость превосходит храбрость древних эллинов при Фермопилах и Марафоне». В 1878 году на Берлинском конгрессе, созванном в связи с окончанием русско-турецкой войны, они были вознаграждены декларацией Великих держав о суверенном статусе Черногории[192]. Ее границы расширились, и князь Никола объявил, что поражение на Косовом поле отомщено. Дата принятия Берлинской декларации, 13 июля, была объявлена Национальным днем Черногории.

Забота Гладстона о Черногории вытекала из его давнего крестового похода[193] в защиту славянских и христианских подданных Османской империи и была естественным продолжением его осуждения «болгарских ужасов». В 1877 году он написал научную, но весьма романтичную статью об истории Черногории, подчеркивая ее многовековое сопротивление и «почетное чувство благодарности», которое должны испытывать к ней западные нации. «Среди сербских земель, – писал он о XV веке, – было процветающее княжество Зета»:

«Оно получило свое название от ручья, который течет на юг… к озеру Скутари. Оно включало территорию, ныне известную как Черногория, или Цернагора, вместе с морской границей… и прекрасными богатыми равнинами, окружающими неровные очертания негостеприимной горы. Земля за землей уступали, но Зета всегда стояла твердо. Наконец в 1478 году на юге было захвачено Скутари, а в 1483-м… Герцеговина на севере покорилась османам. Черногорский герой тех лет Иван Черноевич обратился к венецианцам за помощью, которую он часто им оказывал, но получил отказ. Вслед за этим он и его люди покинули солнечные края, в которых они нежились около 700 лет, чтобы искать на скалах и среди обрывов гарантии двух самых драгоценных для человечества даров – своей веры и своей свободы. Для них, как и для помаков Болгарии и боснийских беков, открытой оставалась возможность купить путем подчинения унизительный мир. Перед ними, как и перед другими, лежала trinoda necessitas: альтернатива – смерть, рабство или Коран. Но они не

Гладстон был особенно впечатлен тем фактом, что, бежав во внутренние горы в 1484 году, всего через семь лет после того, как Кэкстон выпустил в Англии первую книгу, черногорцы везли с собой печатный станок. Что более печально, он отметил у них две нецивилизованные практики: публичную демонстрацию отрубленных турецких голов и нанесение увечий пленным. Первое отмели, поскольку незадолго до этого британское правительство сделало то же самое с мятежниками-якобитами, но последнее не нашло оправдания.

Не желая оказаться превзойденным, современник Гладстона, Альфред, лорд Теннисон, написал сонет:

Они поднялись туда, где парит их суверенный орел,

Они хранят веру и свободу на высоте,

Чистые, скромные, дикие, вооруженные днем и ночью

Против турка, который не может их одолеть.

И красный от крови полумесяц отступает в бою

Перед их бесстрашными сотнями, которые бегут

Тысячами вниз по скалам и через долины.

О, самый маленький из народов, ты воздвиг каменный престол свободы,

И твои сыны-герои в течение пяти веков отражают

Бессчетные турецкие орды.

Великая ты, Черная гора!

С тех пор, как твои скалы разгоняют тучи и останавливают бури,

Мир не видел таких славных и могучих горцев.

* * *

Политический статус князя Черногории, благодаря гласности, созданной его зарубежными турами, мог только расти. В 1891 году он посетил османского султана, который пусть неявно и неформально, но отказался от всех прав на свою бывшую провинцию. В 1896 году он присутствовал на коронации царя Николая II в Санкт-Петербурге, а по пути домой удостоился высшей чести – выпил послеобеденный чай с королевой Викторией в Виндзорском замке. В соответствии с другими прогрессивными монархами он готовил конституцию, ввел национальную валюту – perper и продвигал идею национальной церкви.

В июне 1903 года королевский двор Черногории сотрясал кризис в соседней Сербии. Король Сербии Александр I Обренович нанес подданным большое оскорбление своими волюнтаристскими актами, такими как приостановка действия конституции на полчаса, чтобы уволить некоторых неугодных сенаторов, и женитьба на простолюдинке, которую он, вопреки яростной критике, недавно сделал королевой Драгой. Затем возник спор по поводу назначения наследника. Король Александр склонялся к тому, чтобы выбрать брата королевы Драги, альтернативой которому выступал 24-летний князь Мирко Черногорский, второй сын князя Николы, женатый на внучке Александра Константиновича Старшего и Анны Обренович. Высшие сербские военные были настолько возмущены, что замыслили убийство короля, и 11 июля в Белграде Александр и Драга были застрелены, их тела изуродованы и выпотрошены. Затем убийцы отвергли князя Мирко, выбрав вместо него изгнанного сербского князя Петара Карагеоргиевича. Король Петар I, которым он стал (пр. 1903–1921 гг.) во время своего изгнания, жил в Цетинье и был женат на старшей дочери Николы Зорке. Он был мягким либеральным человеком, который перевел на сербский язык труды Джона Стюарта Милля. Тем не менее в отношения между дворами Цетинье и Белграда проникли страх и подозрения.

В феврале 1904 года на Дальнем Востоке разразился русско-японский конфликт, и князь Никола почувствовал себя обязанным объявить войну Японии в поддержку царя. Несколько сотен черногорцев отправились в Маньчжурию, чтобы присоединиться к русским. Среди них был крестник принца, доктор Анто Гвозденович (1853–1935), который дослужился до генерала в русской, а затем во французской армиях. Боевые действия прекратилась, но никаких шагов для прекращения состояния войны между Черногорией и Японией не последовало.

В 1904 году была реорганизована традиционная система племен и кланов. Были созданы четыре nahija – провинции, или капитанства, племена распределились между ними, и каждая провинция получила своего назначенного государством старейшину. Князь Никола готовил почву для введения более современных государственных структур.

В 1905 году Черногория стала конституционной монархией, приняв сложную конституцию из 222 статей, в значительной степени смоделированную по образцу сербской.

Справочник британского министерства иностранных дел для описания ее положений использовал сербскую терминологию:

«Князь продолжал представлять государство во всех его внешних сношениях; законом наследования было объявлено первородство по мужской линии; сенат был сохранен; страна делились на департаменты (oblasti), округа (capitanie) и коммуны (opshtine); часть Хартии составляли свободная пресса, бесплатное обязательное начальное образование, Государственный совет из шести членов и Счетная палата из шести членов. Национальное собрание из 62 депутатов (Narodna Skupshtina), частично избираемых всеобщим голосованием, частично состоящих из назначенцев князя по должности, должно было собираться ежегодно 31 октября… Депутатами могли стать мужчины в возрасте от 30 лет, которым полагалось ежегодно платить 15 крон налога».

Первые всеобщие выборы состоялись в ноябре того же года. Никаких зарегистрированных политических партий не существовало, депутаты в основном представляли местные или племенные интересы, а рекомендации Национального собрания требовали одобрения князя.

Однако после 1907 года возникли зачатки двух партий. Одна, Naradna Stranka (NS, Народная партия), была основана Андрией Радовичем (1872–1947), инженером, получившим образование в Италии, который стремился ввести более современную и демократическую систему. Другая – Истинная народная партия (PNS) – «Правые», была создана самим князем Николой, которого возмутил вызов, брошенный его прерогативам. Радович продержался на посту премьер-министра неполный год и оказался в тюрьме, ненадолго. Тем не менее в 1913 году его Народная партия одержала убедительную победу, и он вернулся в фавор. Перспективы конституционной эволюции улучшались.

В 1910 году Черногория отпраздновала золотой юбилей своего князя. Двор Санкт-Петербурга пожаловал ему почетное звание фельдмаршала, и, как и подобало случаю, Национальное собрание обратилось к нему с просьбой принять титул короля, который он любезно принял. Представители Великих держав аплодировали, и в День провозглашения, 28 августа 1910 года (15 августа по ст. ст.), Черногория заняла свое место среди королевств Европы.

Параллельным шагом стал указ об объявлении Православной церкви Черногории

Официальная фотография королевской семьи в День провозглашения запечатлела клан Петровичей-Негошей на пике успеха. Джентльмены одеты в разнообразную экзотическую военную форму; дамы – в официальных платьях из белого шелка до щиколоток и в шляпах с широкими полями. Король Никола в национальном костюме сидит в центре рядом с почтенной королевой Миленой, дочерью землевладельца, которая вышла за него замуж, когда ей было всего 13 лет. Они окружены своими семью выжившими дочерями, тремя сыновьями, одним внуком и сонмом их супругов. Их старшего зятя, Петара I Сербского, нет, но трое других, включая короля Италии Витторио Эммануэля III, присутствуют. Их пятый ребенок, наследный принц Данило (1871–1939), стоит в середине заднего ряда; их 21-летний внук, наследный принц Александр Сербский, возлежит на переднем плане.

Летом 1911 года американский репортер, который искал сенсацию о текущем албанском кризисе, вдруг услышал о любви короля Николы к поэзии и драме и, заявив, что он литературный критик из Нью-Йорка, взял у него интервью в «Доме бильярда». Рядом на границе вспыхнули бои, но «Никита» не собирался упускать возможность обсудить литературу. «Нет тщеславия столь глубокого, – отметил репортер, – как тщеславие авторства».

«Вскоре ко мне присоединился король – красивый крепкий старый джентльмен, которому исполнилось 70, с морщинистым лицом, крупным ртом и хорошим лбом. Густые усы придавали живописность его массивному лицу, освещенному проницательными и довольно добрыми глазами… Никита, казалось, не замечал своих министров… Он погрузился в литературу, [говоря] на безупречном французском – языке французского профессора… Он коснулся Ламартина и восхвалял Шатобриана. От поэзии мы перешли к драме.

– Да, – сказал король, – я сам писал пьесы. Самая известная, поставленная здесь в Королевском театре, это драма под названием „Императрица Балкан“. Героиню предложила моя жена.

Я ничего не знал об „Императрице…“, но мне показалось, что будет вежливым спросить, не хотел бы король, чтобы произведение было поставлено во Франции, Англии или Америке. Этот вопрос, казалось, мгновенно превратил Никиту из правителя храброй беспокойной страны в автора… Он дал мне копию своей пьесы на черногорском языке (который напоминает сербский или русский). Он также одарил меня своей фотографией с автографом.

Находясь теперь в хорошем расположении духа, он довольно спонтанно выразил мне свое мнение о надвигающемся кризисе. К своему огорчению, я обнаружил, что он решил пока избегать войны и отказаться от албанского дела».

Балканские войны – войны за освобождение от Османской империи, осложненные конфликтами между освобожденными странами, – разразились на следующий год, и вопреки намерениям короля Черногории оказалась в котле закручивающихся конфликтов, в которых инициативой всегда владели более сильные стороны. Король Никола бросился в драку вместе с Сербией. Но у него по-прежнему оставались лирические иностранные поклонники.

Первая Балканская война, 1912 года, в которой против османов выступило несколько государств – но первый выстрел сделала Черногория, – положила конец вековому господству Османской империи. Вторая Балканская война, 1913 года, в которой 10 000 черногорских солдат были отправлены на болгарский фронт, закончилась тем, что Черногория получила общую границу с Сербией. Но она также привела к спорам с Великими державами. Король Никола вопреки западным советам захватил албанский порт Шкодер (Скутари) и вывел свои войска только после громких протестов Австрии. Вена рассматривала Черногорию как российский суррогат.

Как только был объявлен мир, пьеса короля Николы Balkanska Carica, как по команде, была опубликована в Лондоне в английском переводе. На титульном листе был подписанный портрет автора:

ИМПЕРАТРИЦА БАЛКАН: ДРАМА В ТРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

НИКОЛАЯ I ПЕТРОВИЧА-НЕГОША

КОРОЛЯ ЧЕРНОГОРИИ

Адаптировано с сербского…

Лондон

(Эвели Нэш)

1913

Тексту предшествовало подробное «Описание персонажей», один или два из которых были вполне узнаваемы:

«КНЯЗЬ ИВАН, правитель Черногории, 70 лет – величавый старик, воин, суровый, но добросердечный правитель.

КНЯЗЬ ГЕОРГИЙ, наследник престола, 26 лет – молодой, сильный, спокойного нрава, очень вежливый и добрый.

КНЯЗЬ СТАНКО, второй сын, 24 года – сильный и очень амбициозный, энергичный, бесстрашный и мужественный, но с переменчивым настроением, легко поддающийся внушению.

ВОЕВОДА ДЕХАН, 65 лет – старый, но хорошо переносит свой возраст, будучи полным жизни, великий герой и воин, но не тщеславный.

ВОЕВОДА ПЕРУН, гость принца Ивана, 60 лет.

ДАНИЦА, дочь Перуна, 20 лет – твердый характер и очень патриотичная. Влюблена в Станко, полна отваги, очень решительная, но с приятными манерами.

ИБРАГИМ АГА, посланник султана, 50 лет – невысокого или среднего роста, смуглая желтоватая кожа и хитрый взгляд. Любитель говорить комплименты, но очень лживый по натуре».

Время действия указано как «конец XV века». Американец, который привез оригинальный текст в Лондон, считал, что королевской драме не хватает «образного очарования». «Мне не очень хотелось адаптировать пьесу для Бродвея, – писал он. – Она была написана хорошим стихом под влиянием Шиллера, [но] лишена „ударной энергии“… Она могла бы стать основой для хорошей музыкальной комедии». К сожалению, именно музыкальная комедия была тем жанром, в котором европейцы и американцы по-прежнему видели Черногорию:

«В короле Николае чувствовался дух Средневековья: настойчивое желание вести свои войска в бой, отправлять правосудие под древним деревом и награждать себя и своих друзей великолепными медалями… Его столица Цетинье была всего лишь большой деревней, Банк Черногории – небольшим коттеджем, а Гранд-отель – пансионатом… Новый дворец [короля] больше походил на немецкий пансион, где королевские дети делали домашнее задание в народных костюмах… а сам король сидел на крыльце и ждал посетителей. Франц Легар использовал Черногорию в качестве места действия для своей „Веселой вдовы“».

Оперетта Легара, впервые исполненная в Вене в декабре 1905 года, стала сенсацией в годы перед Первой мировой войной. С 1907 по 1910 год в одном только Лондоне ее сыграли почти 800 раз. В либретто место действия едва замаскировано названием «Понтеведро», а его столица – Летинь. Послом Понтеведро является барон Зета, его первый секретарь – граф Данило, а его помощник – Негус. «Песня

История Черногории хорошо проиллюстрирована на ее ранних почтовых марках. Надписи на марках первого выпуска, сделанного черногорской почтой в 1874 году, были исключительно кириллическими и изображали голову князя Николы. Памятный выпуск 1893 года был посвящен 400-летию старейшей сохранившейся черногорской печатной книги, а другой, в 1896 году, – 200-летию наследственного государства владык. В выпуске 1910 года отображена коронация. За ним последовал выпуск стандартного дизайна с изображением короля в традиционном королевском головном уборе. Он был последним.

Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево произошло в августе 1914 года в 30 милях от границы Черногории, и боевые действия начались с нападения Австрии на Сербию. Черногорцы поспешили поддержать сербское сопротивление, объявив войну Австрии, после чего оказались втянутыми в долгий ожесточенный конфликт. Они, как и сербы, надеялись получить изрядные куски адриатического побережья и Северной Албании. Им действительно официально обещали важные приобретения, включая Дубровник, во время переговоров, предшествовавших Лондонскому договору (1915 г.), который вовлек Италию в войну на стороне союзников. Но исход боев оказался менее благоприятным. В 1916–1917 годах сербская армия была вынуждена отступить, совершив долгий переход через горы в Албанию, и в итоге нашла убежище на острове Корфу. Когда австрийцы ринулись вперед, Черногория оказалась в особенно бедственном положении. В январе 1916 года в битве при Мойковаце черногорская армия принесла большие жертвы, чтобы дать возможность своим сербским союзникам бежать, но их собственная страна попала в руки врага, и короля Николу убедили отправиться в изгнание во Францию. Он оставил свое королевство в столь же двусмысленном, сколь и опасном положении. После сложных переговоров он достиг соглашения с Веной, согласно которому королевская администрация и власть кланов сохранялись, но под общим контролем австрийского командующего. Эти переговоры, в свою очередь, спровоцировали не только непреднамеренную капитуляцию черногорской армии, но и ожесточенный раскол внутри черногорского правительства в изгнании. Андрия Радович, который еще некоторое время был премьер-министром, навсегда разошелся с королем. Изгнанный монарх быстро терял контроль над своей судьбой.

В оставшиеся годы войны, по мере того как австрийская власть ослабевала, усиливалось политическое брожение. Одна часть черногорского общественного мнения была обращена к югославской идее, схеме, согласно которой все южные славяне – сербы, черногорцы, хорваты, словенцы и македонцы – объединятся, чтобы сформировать общее государство. Другая часть уделяла больше внимания пансербской идее, предполагавшей, что существующее королевство Сербия должно быть расширено, чтобы принять всех этнических сербов, включая тех, кто живет в Боснии, Черногории, Косово и Македонии. Важно, что, хотя концепции объединенной Югославии и «Великой Сербии» имели своих энтузиастов, они вовсе не были несовместимыми. Таково было мнение Андрии Радовича. В результате этот политик, обладавший самыми обширными связями, вступил в контакт с изгнанным правительством Сербии и договорился с ним во имя общего дела.

Между тем более широкий дипломатический контекст тоже претерпевал изменения. В 1914 году интересы Черногории защищали Россия и ее союзник Франция. Однако после Лондонского договора в это уравнение вошла Италия, а король Никола, как и Радович, разделил итальянское стремление к территориальной реконструкции Адриатического региона. Затем в 1917 году большевистская революция выбила Россию с шахматной доски, французы сблизились с Сербией, а итальянские планы относительно Адриатики потеряли поддержку Запада. Американцы, в частности, выступали против Лондонского договора, который они считали коварным примером старой тайной дипломатии. Король Никола терял своих друзей на международной арене. По словам очевидца, «австрийская оккупация не была жестокой», по крайней мере на первом этапе. «Ни один ребенок не был убит, ни одна женщина не была изнасилована». Однако вскоре дела ухудшились. Капитуляция черногорской армии вызвала смятение, а изгнанное правительство подавало противоречивые сигналы. Так, например, оно выпустило декларацию, в которой говорилось, что соглашение с австрийцами было заключено только для того, чтобы выиграть время, что король призывал к сопротивлению и что никто не имел права вести переговоры о перемирии, не говоря уже о заключении мира. В результате многие из верных подданных короля не знали, должны они сотрудничать с оккупационными властями или нет. В качестве меры предосторожности австрийцы приказали интернировать всех взрослых мужчин. Это вызвало акты неповиновения, которые, в свою очередь, спровоцировали репрессии. Австрийских солдат перестреляли, а преступников повесили. Хуже всего было то, что рушилось единство кланов. Начались стычки одних черногорцев с другими. По мере того как международный конфликт подходил к концу, надвигалась гражданская война.

Из-за австрийской оккупации и изгнания короля Николы Черногория не сыграла большой роли в быстро движущихся, но плохо скоординированных планах по созданию объединенного государства Югославии. Главным действующим лицом в этом начинании стал далматский хорват Анте Трумбич (1864–1938), некоторое время занимавший пост мэра Сплита, расположенного дальше от Котора по Адриатическому побережью. Созданный в Лондоне, Югославский комитет Трумбича тесно сотрудничал с ученым Р.У. Сетоном-Уотсоном и его журналом New Europe, но в 1917–1918 годах он занимался решением ключевой задачи поиска подходящих сербских партнеров, чтобы обойти альтернативный проект «Великая Сербия». 17 июля 1917 года совместно со скользким сербским политиком Николой Пашичем (1845–1926), бывшим мэром Белграда, Трумбич подписал Корфскую декларацию, предусматривавшую создание Королевства сербов, хорватов и словенцев. В декларации будущей правящей династией был назван дом Карагеоргиевичей, но о Черногории даже не упоминалось. Это выглядело зловеще. К тому же Пашич показал себя совершенно ненадежным. Сетон-Уотсон говорил о нем: «Старик меняет свое мнение каждые несколько часов, и ему нельзя верить даже пять минут, ни его честному слову, ни чему-либо еще». Пашич вскоре сообщил, что Корфская декларация была мимолетным увлечением, а он еще в июле 1918 года уделял внимание исключительно пансербским устремлениям. «Сербия, – туманно заявил он Трумбичу, – на международном уровне представляет нашу нацию с тремя названиями».

После Корфской декларации Радович появился в Швейцарии, где он основал Центральный черногорский комитет национального воссоединения. Степень его поддержки невозможно оценить, но следует отметить, что нация, которую он стремился воссоединить, не ограничивалась Черногорией. Это была нация всех сербов, где бы они ни жили. На практике он проводил кампанию против восстановления Черногории.

Внутри Черногории царила неразбериха. Связь с изгнанным королем была фактически утрачена. Радио в Черногории не было, телефоны контролировались австрийцами, а неграмотное большинство населения не могло понять смысл тех редких иностранных газет, которым удавалось проскользнуть мимо

Последние две недели войны вызвали самую большую неразбериху. 28 октября 1918 года Австро-Венгерская империя рухнула, император Карл отошел от власти, и австрийские оккупационные силы ушли из Черногории. Во всех крупных городах умирающей империи – в Вене и Будапеште, в Загребе и Любляне, в Праге, Лемберге и Сараево – возникали национальные комитеты, требовавшие образования новых государств. Затем 4 ноября в Берлине вспыхнула революция. Кайзер отрекся от престола, немецкие войска на Западном фронте отступили, а Центральные державы, которые всего шесть месяцев назад казались непобедимыми, трещали по швам. Западные союзники, «для которых победа стала неожиданностью», вышли триумфаторами. 11 ноября они продиктовали условия перемирия и объявили, что всеобщая мирная конференция состоится в Париже 31 января. Черногорцы были не единственными, кто задавался вопросом, что принесут быстро развивающиеся события.

В самом конце Великой войны, в промежутке между перемирием и началом мирной конференции, Черногория подверглась жесточайшему удару. Война, по-видимому, была выиграна. Страна освобождалась от власти Центральных держав. Как один из победивших союзников, она с нетерпением ждала получения заслуженных наград. Однако возник совершенно другой сценарий. Спешно созванное заседание Великого национального собрания, назвавшее себя Скупщиной, проголосовало за союз с зарождающимся югославским королевством. Исполнительная власть немедленно перешла в Белград. Король Никола потерял свой трон. Его королевство, сербская Спарта, которой было всего восемь лет, было брошено в пропасть, как спартанский ребенок, и обречено умереть в младенчестве. Это было единственное государство из числа союзников, которое исчезло с карты.

Последовательность событий, в результате которых Черногория утратила свою государственность, заслуживает более подробного рассмотрения. В конце концов стандартная процедура для оккупированной союзной страны предусматривала восстановление государства и его территории, как только была обеспечена победа. Например, Бельгию, которая в период с 1914 по 1918 год была оккупирована Германией, по окончании военных действий целиком и полностью вернули бельгийскому королю и его правительству. Альберт I 22 ноября 1918 года, за два дня до созыва Великого национального собрания Черногории, с триумфом вернулся в Брюссель. Декларации союзников согласованно ставили Черногорию в один ряд с Бельгией и Сербией, как страну, которой было гарантировано восстановление. По какой причине Черногория в 1918 году стала другой?

После распада Австро-Венгрии в октябре 1918 года на территориях, которые были оккупированы королевской и императорской армиями, образовался вакуум. В Черногории не было предусмотрено упорядоченной передачи власти, а у черногорской армии не было времени на восстановление. После капитуляции в январе 1916 года одни из ее подразделений сдали оружие австрийцам и были распущены, другие покинули страну и служили под сербским командованием. Теоретически все балканские союзники подчинялись французскому генералу Франше д'Эспере, находившемуся в далеких Салониках. Западная часть Балканского театра военных действий была поручена его заместителю, генералу Венелю. Однако он вряд ли мог осущестлять непосредственный контроль, и для черногорского захолустья не нашлось достаточных военных ресурсов. Прибрежный регион оказался под контролем французских, британских и итальянских частей, доставленных морем. Гористый внутренний район отдали под контроль сербской армии, единственной значимой сухопутной силы в регионе, в то время как восточные приграничные местности заняли сербские «нерегулярные» войска. Короче говоря, в течение нескольких недель как до, так и после перемирия никакого организованного черногорского военного формирования для защиты интересов Черногории не существовало.

Позиции черногорской монархии определенно ослабели. Действия короля Николы во время войны вызвали волну критики. Одни осуждали его за переговоры с врагом, другие – за дезертирство и предательство сербов, а третьи за то, что он «вел себя как деспот», или за то, что жил на субсидии союзников. Он рассорился с целым рядом политиков, и призывы к отречению исходили от его собственного окружения. Однако в стране не велось согласованной кампании за его смещение, а тем более за упразднение самого института монархии. На рассмотрении по-прежнему оставалась сделка с сербскими родственниками. Определенную меру политической симпатии к королю можно обнаружить в неожиданном месте. Черногорец Милован Джилас (1911–1995), позже – один из товарищей, а еще позже – из узников Тито, так вспоминал этот эпизод из своего детства. «На самом деле предательства не было, – писал он. – Что мог сделать [король]?.. [Он] не предавал сербов. Если он кого-то и предал – а он это сделал, – так это черногорскую армию и черногорское государство».

Что касается отношений между домом Петровичей-Негошей и домом Карагеоргиевичей, то общественности об этом мало что было известно. Короли Черногории и Сербии были пожилыми, оба были вынуждены отправиться в изгнание: Никола – в Антибу, Петар – на Корфу, и оба надеялись на скоординированную политику. Ключевой фигурой стал наследный принц Александр Сербский, внук Николы. Он уже являлся действующим сербским регентом и явно отличался амбициозностью. В 1915 году в Лондоне он стал первым человеком, который заговорил о «нашем югославском народе», хотя такие настроения не обязательно указывали на его недоброжелательность к деду. Крайне непрактичная схема, предложенная Радовичем, предполагала, что черногорская и сербская династии будут править Югославией совместно, и Петровичи с Карагеоргиевичами будут занимать трон по очереди. Эту идею никто не принимал всерьез.

Изоляцию Черногории усиливала напряженность в соседней Албании, которая стала предметом острых международных разногласий. В конце 1918 года сербская армия опустошила большую часть Северной Албании, разрушив более 150 деревень в долине реки Дрин. Разграбления поощрялись французами, желавшими, чтобы послевоенная Сербия была сильной, и вынашивавшими план по расчленению Албании. Чтобы подорвать слабое правительство в Тиране, они разожгли восстание католического клана Мирдитов, который должен был объявить свое горное убежище независимой республикой. Далеко в Париже комитет, где доминировали французы, объявил, что Албания должна быть разделена (в соответствии с положениями Лондонского договора). В то же время Соединенные Штаты признали независимость Албании и приняли албанского посла в Вашингтоне. Этот сложный спор отвлек внимание от событий в других местах.

Внутри Черногории формировались два противоборствующих политических лагеря, однако не было создано форума, на котором они могли бы конкурировать. Пансербский лагерь, вдохновленный Радовичем, настаивал на объединении с Сербией и на создании югославского государства под руководством Белграда. Его участники заявляли, что довоенная конституция Черногории утратила силу, и стремились достичь своей цели, навязывая собственные односторонние процедуры, – классический случай самопровозглашенных демократов, слишком нетерпеливых для следования демократическим процедурам. Противостоявший им лагерь роялистов стремился сначала восстановить королевство Черногорию,

Есть смысл процитировать параграф 11 из «14 пунктов» президента Вильсона от апреля 1917 года, которые получили поддержку Великобритании и Франции и которые, согласно широко распространенному мнению, воплощали руководящие принципы союзной политики. «Румыния, Сербия и Черногория должны быть освобождены [от иностранного присутствия], – говорилось в нем, – оккупированная территория восстановлена, Сербии предоставлен свободный и безопасный доступ к морю, а отношения Балканских государств друг с другом определены путем дружественных консультаций». Далее: «Политической и экономической независимости и территориальной целостности Балканских государств должны быть обеспечены международные гарантии». Из этого становится ясно, что лидеры союзников намеревались восстановить государственность всех своих балканских союзников и закрепить ее договором.

Однако в ситуации ноября 1918 года не было и речи о «дружественных консультациях» или равных политических условиях. Сербская армия, которая вошла в пустоту, оставленную австрийцами, оказала поддержку пансербской черногорской группе, которая немедленно создала так называемый Национальный совет и Временный исполнительный комитет для организации выборов в Великое национальное собрание. План был разработан Радовичем. Политический класс страны в целом не имел возможности конкурировать на равных условиях. Король и правительство по-прежнему оставались за границей. В их распоряжении не было ни собственных войск, ни армии чиновников, и реальное влияние их сторонников за пределами Цетинье было минимальным. 12 ноября, на следующий день после перемирия, король Никола из своего французского убежища издал указ о созыве черногорского парламента – Скупщины, но верные ему подданные не имели возможности его реализовать.

До сих пор по поводу совместного югославского проекта не возникало никаких принципиальных разногласий. Сербы, хорваты, словенцы, боснийцы и черногорцы – все прочувствовали на себе тяжесть австрийского правления или оккупации, и все видели выгоды будущего сотрудничества. Югославское государство соответствовало целям западных союзников, которые видели в нем желанную замену австрийскому влиянию, а малые страны были в восторге. Сам король Никола выразил готовность присоединиться. Он, без сомнения, думал о федеративном югославском государстве, созданном по образцу Германской империи, в котором несколько правящих монархов сохраняли свои короны. Но это был вопрос, по которому, безусловно, требовались «дружеские консультации».

Таким образом, у черногорцев имелись причины для беспокойства. Оставалось неясным, как может быть полностью восстановлена территория Черногории и как будет реализован югославский проект. Разногласия постоянно витали в воздухе; пессимисты могли впасть в отчаяние. Тем не менее они с большим облегчением услышали, что перемирие объявлено и что Черногория признана одним из победивших союзников. В таких обстоятельствах малые нации, естественно, склонны полагаться на добрую волю великих держав. Черногория, казалось, была не в таком плачевном состоянии, как Венгрия или Болгария, которые поддержали не ту сторону.

Сербы, напротив, с самого начала почувствовали несколько основных препятствий. Для них существенное значение имело время. Если они хотели реализовать свою мечту о государстве, в котором Сербия будет играть такую же доминирующую роль, какую Пруссия играла в Германии, им нужно было действовать быстро. В частности, им нужно было опередить своих главных партнеров и соперников, хорватов, которые еще не избавились от прежних австро-венгерских институциональных структур. Исход мирной конференции и ее обсуждения оказались неопределенными. Позиции сербской делегации были бы гораздо сильней, если бы предварительные договоренности, которых желала Сербия, были согласованы заранее.

В не меньшей степени сербов беспокоило будущее ее монархии. Резонно было бы ожидать, что монархисты Сербии и Черногории будут действовать заодно, хотя бы для того, чтобы держать на расстоянии республиканцев. В конце концов, король Сербии Петар I был зятем короля Николы, жил в Цетинье и имел очень похожее воспитание. Он тоже получил образование во Франции, был выпускником военной академии в Сен-Сир и во время Франко-прусской войны служил офицером (как «Пьер Кара») во французской армии. Оба монарха были одного возраста, имели одинаковые взгляды и в целом очень много общего. Но в этом-то и заключалась проблема. В Белграде нашлись генералы и придворные, которые считали дом Петровичей-Негошей опасным соперником. В 1903 году они возвели короля Петара на трон путем кровавого военного переворота и боялись, что нечто подобное может повториться снова. Более того, их король был болен и уступил свои прерогативы сыну, рожденному в Черногории. В гонке за трон Югославии – в Словении или Хорватии королей не было – черногорская династия являлась единственным серьезным конкурентом сербов.

Кроме того, Сербия была страной, не имевшей выхода к морю. Существовало четыре возможных направления, в которых мог быть спроектирован обещанный ей «выход к морю»: через хорватскую территорию на северо-западе, через албанскую на юго-западе, через греческую на юге или напрямую через Черногорию. Греция и Хорватия были достаточно сильны, чтобы сопротивляться. В Албании царил хаос. Черногория представляла собой самый легкий вариант.

К концу октября 1918 года застопорившийся югославский проект внезапно ожил. 29 октября в хорватском Загребе появился другой Национальный комитет, который без предупреждения объявил о создании государства словенцев, хорватов и сербов. Его президент доктор Антон Корошец был словенцем, принимавшим активное участие в имперском рейхсрате в Вене, а вице-президентами были хорват и серб из Хорватии. Предполагаемая территория государства состояла исключительно из земель умирающей империи Габсбургов. Под сербами в его названии подразумевались жители Боснии и Герцеговины, а не Сербии или Черногории. Тем не менее его появление открывало возможности, которые изгнанное правительство Сербии не могло игнорировать. Никола Пашич сразу увидел шанс построить Великую Сербию в рамках еще большей Югославии и стал стремиться как можно скорее встретиться с политиками из Загреба. Корошец также стремился вести дела с Пашичем, потому что перед ним маячил конфликт с Италией из-за Адриатического побережья от Триеста до Дубровника. (В последнем отчаянном акте австро-венгерской драмы Корошецу был передан контроль над всем Королевским и Императорским флотом.)

В итоговой Женевской конференции приняли участие Пашич, Корошец и Трумбич, представлявшие соответственно правительство Сербии, Национальный совет из Загреба и Югославский комитет, но без уполномоченных представителей Черногории. 6 ноября, спустя четыре напряженных дня, было достигнуто соглашение, по которому недавно объявленное государство словенцев, хорватов и сербов будет объединено с королевством Сербией. Расширенный Национальный совет был признан временным правительством объединенного государства, в то время как в Загребе и Белграде продолжили функционировать параллельные министерства. Слегка измененное название нового образования должно было звучать как Королевство сербов, хорватов и словенцев.

Таким образом, у Сербии были самые веские мотивы для немедленной ликвидации Черногории, и шанс использовать эту бесценную возможность представился еще до официального окончания войны. Выбранный курс действий, принятый молниеносно, заключался в том, чтобы привести всех

Две недели начиная с 10 ноября отвелись на избирательную кампанию, которая была отмечена и омрачена волной клеветы и инсинуаций в отношении Петровича. Брошюры и статьи в прессе раздували враждебные слухи. Отношения отсутствующего короля Николы с Габсбургами описывались как эгоистические и непатриотичные. Поговаривали, что он накопил огромное личное состояние в [неуказанных] британских банках. Митинги ограничили всего семью днями (в Цетинье – тремя днями). Сербская армия получила приказ арестовывать всех «агитаторов» и не допустить возвращения черногорских изгнанников. Совет послушных епископов объявил о воссоединении черногорской и сербской православных церквей.

В этом срежиссированном сценарии результат «плебисцита» был полностью предсказуем. Среди избранных 168 делегатов подавляющее большинство составляли просербские белые, и 24 ноября состоялось первое заседание Великого национального собрания. Через два дня, во время второй сессии собрания был принят «Решающий документ», гласивший, во-первых, что «сербский народ Черногории разделяет одну кровь, язык, религию и традиции с народом Сербии» и, во-вторых, объединение Черногории с Сербией предлагает «единственно возможный путь спасения нашего народа». Любые дебаты исключались.

Затем были приняты четыре резолюции:

«1. Свергнуть короля Николу I Петровича-Негоша и его династию;

2. Объединить Черногорию и Сербию в одно государство под властью [сербской] династии Карагеоргиевичей и в таком объединенном виде… присоединиться к общей метрополии… сербов, хорватов и словенцев;

3. Избрать Исполнительный комитет из пяти человек для управления всеми мероприятиями до завершения объединения;

4. Информировать бывшего короля, его правительство, союзные державы и все неприсоединившиеся государства об этом решении».

Из 168 делегатов 160 выразили свое согласие. «С сербскими войсками наготове, – пишет один беспристрастный историк, – национальное собрание, по-видимому состоявшее только из тех, кто придерживался правильных взглядов, поспешно проголосовало за низложение своего короля и объединение с Сербией».

Тогдашние описания Подгорицкого собрания не слишком хорошо отзываются о его участниках:

«Они курили, разговаривали, кричали, как в кафе. Резолюции были объявлены принятыми единогласно. Любому, кто пытался возражать, заткнули рот. Высказывались возражения, что некоторые присутствующие, даже из самого Цетинье, не являлись избранными депутатами. Но никакого слушания добиться не удалось. Некоторых албанцев насильно отправили представлять округ Печ, хотя они тщетно протестовали, что не желают принимать участие в сессии. Все это происходило под тенью штыков».

Протесты не имели значения, и, после того как голосование было зафиксировано, участники собрания оказались больше не нужны. 1 декабря назначенный сербами Черногорский совет пригласил сербского регента, князя Александра, принять власть, и Черногория была присоединена к Сербии королевским указом. Александр уже принял дополнительный пост регента в Королевстве Югославия. 4 декабря в Белграде немощный Петар I был провозглашен королем сербов, хорватов и словенцев и в последний раз появился на публике. Его новый титул не упоминал Черногорию. Сербские югославские власти разорвали отношения с королем Николой, заверив союзные державы, что ликвидация его королевства произошла в результате демократического выбора подданных.

Ответная реакция не заставила себя долго ждать. Роялисты зеленые – zelenasi обратились к генералу Венелу с просьбой отменить резолюции Подгорицы и поддержать свободные выборы. 24 декабря, в канун Рождества, в Цетинье вспыхнули бои. Роялисты, уже названные мятежниками, понесли потери убитыми и ранеными. Во время краткого визита в Цетинье генерал Венел призвал к прекращению огня, приказав мятежникам (но не сербской армии) сложить оружие. Фактически Черногорию умиротворили еще до того, как мирная конференция в Париже начала свою работу.

Король Никола и его министры все еще могли использовать свое посольство в Париже, помимо королевской резиденции в Антибе и офисов в Нейи-сюр-Сен и Бордо, где находился черногорский военный лагерь. Они обращались ко всем и каждому, умоляя уважать независимость Черногории. Вудро Вильсон, Дэвид Ллойд Джордж и президент Пуанкаре лично заверили короля, что все они понимают его позицию. Он публично призвал своих подданных отказаться от насилия. Но никакой практической помощи не последовало. Письма короля лидерам союзников обычно оставались без ответа, а если на них отвечали, то это были высокопарные, но унизительно уклончивые ответы. 24 ноября 1918 года, в день низложения короля, Пуанкаре написал: «Ваше величество может быть уверено, что правительство [Французской] Республики… не поддастся ни на какие попытки, направленные на то, чтобы навязать что-либо народу Черногории и отрицать его законные стремления». Президент Вильсон ответил только через два месяца: «Скоро черногорскому народу будет предоставлена хорошая возможность свободно выразить свое мнение о политической форме своего будущего правительства».

7 января 1919 года, в православное Рождество, зеленые начали более решительное восстание. Их безрассудство быстро переросло в гражданскую войну, которая разделила традиционные племена. Сербская армия провела жестокие репрессии, спровоцировав ответные репрессии. Обе стороны совершали зверства: дом Андрии Радовича в Мартиничах был сожжен мародерами, его мать похитили, а отца расстреляли. Но силы зеленых не могли сравниться с сербской огневой мощью. «Их дома сжигали. Их грабили и избивали. Женщинам засовывали в юбки кошек, и кошек избивали палками. Солдаты садились на спины старикам и заставляли их переносить себя через ручьи. Они нападали на девушек. Имущество, честь и прошлое – все было растоптано». От черногорских солдат требовали принести новую присягу на верность королю Петару I. Тех, кто отказывался, арестовывали. Сербские тюрьмы были полны заключенных черногорцев.

Мирная конференция оказалась для Черногории катастрофой. В отсутствие России из-за большевистской революции королевство Николы осталось без друзей. Место, зарезервированное для представителя страны, пустовало. В объяснении, предложенном Высшим советом 13 января 1919 года, говорилось, что «место не может быть занято, пока не прояснится политическая ситуация в стране». Югославская делегация, которую возглавляли Трумбич и Пашич, напротив, без труда заняла свои места. Их сопровождал Андрия Радович, глава их черногорской секции, и они практически беспрепятственно смогли донести свои взгляды до конференции. Их рекламные материалы, включая книгу Радовича, были переведены и широко распространены, значительно превосходя по количеству прочерногорские предложения. Представитель короля Николы генерал Гвозденович был приглашен выступить перед Высшим советом только один раз, 6 марта,

Несмотря на сохраняющуюся международную обеспокоенность, весь 1919 год прошел без каких-либо значимых обсуждений Черногории. Британское правительство отправило видного дипломата, графа де Салиса, чтобы он провел расследование на месте. Ирландский землевладелец и граф Священной Римской империи сэр Джон де Салис-Соглио (1864–1939) занимал на Балканах различные должности, включая должность британского посланника в Цетинье в 1911–1916 годах. В сентябре он представил свой доклад в министерство иностранных дел, но министр иностранных дел лорд Керзон сообщил парламенту, что его публикация невозможна. Вопросы поднимались как в палате общин, так и в палате лордов, но безрезультатно. Распространились слухи, что де Салис исчез, что его спас британский военный корабль или что его жизнь находится в опасности. Парламентский обзор, подготовленный майором Темперли, должным образом проинформировал палату общин, что ничего ненадлежащего не произошло. Однако росло ощущение, что британское правительство знало гораздо больше, чем готово было признать. После окончания основных сессий мирной конференции министерство иностранных дел Великобритании опубликовало все руководства, которые оно ранее подготовило для своих чиновников и дипломатов. Номер 20 из этой серии был посвящен Черногории. Его 82 страницы содержали обширную информацию по истории, географии и социально-экономическим условиям, но о событиях с 1913 года – всего несколько строк:

«Поскольку два сербских государства соседствуют, контакт с Сербией привел черногорцев к сравнениям не в пользу их собственной страны, и в 1917 году по инициативе бывшего премьер-министра М.А. Радовича возникло публичное движение за отречение короля Николы с целью объединить две страны под властью династии Карагеоргиевичей. Конференция югославских делегатов, состоявшаяся в Женеве в 1918 году, обсудила отношения Черногории с новым югославским государством, и специально созванная скупщина низложила короля и объявила о присоединении… Это решение, однако, было оспорено на конституционных основаниях».

Это резюме легко могло быть написано в Белграде. Неспособность отличить Великое национальное собрание от конституционной скупщины, которая так и не собралась, была принципиально обманчивой.

В 1920–1921 годах Великобритания, Франция и Соединенные Штаты один за другим отозвали своих представителей при черногорском правительстве в изгнании. Они решили, что министры короля утратили способность влиять на события, и, поскольку по всей Сербии проводились новые выборы, приняли точку зрения, что народу Черногории предоставлена возможность участвовать в демократической процедуре. К этому времени у них сформировались глубокие разногласия с итальянским правительством, которое выражало недовольство по поводу урегулирования на Адриатике и считало себя, как и Черногорию, жертвой бессердечности союзников. Американской прессе и, в меньшей степени, итальянцам было предоставлено право с большим опозданием раскрыть миру некоторые существенные подробности. В начале апреля 1920 года газета New York Times опубликовала сенсационную статью под названием «Сербы арестовали де Салиса»:

«Париж, 2 апреля. Граф де Салис, бывший британский министр в Черногории и специальный посланник в Ватикане… был арестован и заключен в тюрьму сербами во время выполнения миссии по расследованию ситуации в Черногории, которое он вел по заданию своего правительства. Эта информация содержится в заявлении, сделанном министром иностранных дел Черногории королю Николаю, который сейчас находится в Париже… В заявлении утверждается, что в отчете [графа] значилось, что сербская армия, „которая захватила Черногорию после перемирия, терроризировала население“ [и что] царство террора продолжается. В заключение высказана жалоба, что „Европа в курсе происходящего в Черногории, но остается равнодушной“, а президент Вильсон, этот „великий защитник малых наций, упорно игнорирует информацию“».

В то же время премьер-министр Италии Бономи заявил своему парламенту: «Черногорский вопрос не обсуждался державами, а положение дел, созданное Сербией, никогда не получало международной санкции». Королева Черногории попросила о встрече с Ллойд Джорджем, когда он посетил Канны. В просьбе было отказано. Державы оказали своему бывшему союзнику холодный прием. Содержание доклада де Салиса не было раскрыто, хотя теперь историки знают, насколько он был убийственным. Помимо всего прочего, Черногория была «оккупирована сильной сербской армией», черногорские чиновники заменены сербами, выборы в Собрание в Подгорице были незаконными, тюрьмы переполнены, а жители ненавидели новый режим.

Тем временем сербская армия начала ежегодную серию экспедиций в горы, чтобы поймать «мятежников». Варварские акты множились. Деревни сжигались. За головы беглецов были назначены награды в 100 000 динаров. Местных жителей избивали или подкупали, чтобы они становились информаторами, а заключенных подвергали пыткам и казням. Белградская пресса не стеснялась публиковать ужасные фотографии. Канадский штабной офицер, проживавший на Балканах, дал показания: «Я знаю случай некоего Булатовича, прозванного Полковником, попавшего в руки сербов. Этого несчастного человека вешали три раза… В последний момент веревку перерезали, не давая ему умереть сразу… После этого ему сломали руки и ноги. Наконец, когда он был еще жив, они сняли с него кожу, как со зверя». Сообщения из Черногории зафиксировали 6000 сожженных домов и еще больше разграбленных. Ущерб, причиненный сербской армией, превысил ущерб, нанесенный австрийской оккупацией, и оценивался в 723 миллиона франков. Более 5000 черногорских мирных жителей томились в сербских лагерях для интернированных. Другой канадец, который управлял военным госпиталем в Дульчиньо (Ulcinj), в июле 1920 года написал британскому правительству, что его благотворительная организация больше не может выполнять свою работу. «Сербы проделали все грязные трюки, которые смогли придумать, – писал он. – Черногорцев не так много, и через год не останется ни одного». В довершение всего сербское правительство приняло закон «О защите государства», разрешающий силам безопасности использовать любые средства, которые им заблагорассудится.

Из-за продолжающихся протестов британское правительство потребовало дополнительного расследования. В середине 1920 года были заказаны дополнительные отчеты, а для наблюдения за выборами в Черногорию отправили майора Темперли и профессионального дипломата Рональда Брайса. Ни тот ни другой не обнаружили серьезных нарушений. Брайс пришел к выводу, (a) что новые выборы прошли удовлетворительно и (b) что народ Черногории выступает за югославское государство. Темперли с ним согласился. Они не сообщили, что сербское правительство проверяло всех кандидатов на выборах и что членство в югославском государстве не являлось предметом обсуждения. Одно дело – выступать за образование Югославии, совсем другое – быть обманутым и скованным вступлением в Югославию без возможности обсудить условия. Со своей стороны правительство Черногории в изгнании обратилось в Верховный союзный совет с просьбой о создании комиссии по расследованию.

К этому времени, отчаявшись в союзе с Великобританией и Францией, король Никола и его министры возложили свою последнюю надежду на добросовестность Соединенных Штатов.

«Принимая во внимание все вышеизложенные факты, королевское правительство Черногории не может поверить, что правительство Соединенных Штатов – самой цивилизованной страны в мире – рассматривает акт [, ведущий к] разрыву дипломатических отношений с Черногорией. Такие действия не только способствуют преступным намерениям Белграда, но и игнорируют все принципы международной морали и справедливости. Соединенные Штаты будут виновны в несоблюдении данного ими слова и несоблюдении суверенитета Черногории».

Король Черногории Никола умер 1 марта 1921 года в Антибе в возрасте 80 лет и был похоронен в Сан-Ремо. 21 октября следующего года был разыгран, по-видимому, последний акт подчинения, когда вдова Николы, королева Милена, распустила черногорское правительство в изгнании и освободила министров от присяги на верность, отстранившись, таким образом, от единственного центра, вокруг которого могло объединиться роялистское дело. Ее решение было опубликовано в New York Times под заголовком «Уйти из Черногории»:

«Рим получил известие о том, что черногорское правительство прекратило свое существование… Королева Милена признала несвоевременность присвоения названия „правительство“ группой министров, которые больше не имеют никакой власти… Горстка оставшихся военных… согласилась на роспуск… Акт королевы Милены… знаменует собой уход одного из самых интересных маленьких государств Европы и снимает с Верховного совета и Лиги Наций бремя, ставшее одним из их самых тяжелых… Маловероятно, что агитация за независимую Черногорию будет продолжена».

К тому времени бывшее королевство теряло даже свое название. После включения его в новую централизованную Сербию сербские чиновники все чаще использовали наименование Banovina Zetska – Регион Зеты, название, официально принятое в 1929 году. Черногорская конституция вместе с властью племен и кланов была сметена.

Со смертью Николы дом Петровичей-Негошей лишился влияния. Его наследник, князь Данило, отказался от своих прав в пользу своего кузена, короля Александра. Брат Данилы, князь Мирко, умер раньше их отца, а следующий в очереди, сын князя Мирко Михайло, был мальчиком 13 лет. Надежды на скорое восстановление не было. Со временем Михайло, который учился в Англии, принял роль претендента, и генерала Гвозденовича назначили регентом.

Вслед за этим Лига черногорских эмигрантов опубликовала брошюру под названием Le Plus Grand Crime de la Guerre Mondiale («Величайшее преступление мировой войны»). Подзаголовок гласил: La Tentative d'escamoter un état allié («Попытка уничтожить государство-союзника»). Страницы книги состояли сплошь из цитат государственных деятелей союзников:

«Великобритания будет энергично продолжать вести войну до тех пор, пока Бельгия, Сербия и Черногория не будут восстановлены». Герберт Асквит, 10 января 1916 года.

«Восстановление Бельгии, Сербии и Черногории» – таким был ответ Дэвида Ллойд Джорджа на вопрос немецкой делегации на мирной конференции относительно условий мира, 16 апреля 1919 года.

«Вопрос о Черногории будет обсуждаться не в Палланце [во время югославско-итальянских переговоров], а позднее всеми державами». Бонар Лоу, лидер британской Консервативной партии, 11 мая 1920 года.

«Единственная вина Черногории заключается в том, что она участвовала в войне и верила обещаниям своих союзников». К. Тревес, итальянский социалист.

«Преступление Германии против Бельгии не так велико, как преступление, совершенное Сербией… против Черногории. Первое из этих преступлений было исправлено, второе было поддержано союзными державами». Гуго Мовинкель, норвежский министр, август 1920 года.

Однако финальный занавес еще не полностью опустился. В период с апреля по май 1922 года делегаты 34 стран собрались на Генуэзской конференции, чтобы обсудить послевоенное восстановление Восточной Европы. Конференция шла к бесплодному тупику, но один из пунктов ее повестки касался работы Межсоюзнической комиссии по репарациям, и обсуждение показало, что доля репараций Черногории так и не была выплачена. Хотя этот аргумент звучал абсурдно, комиссия удержала 2 миллиона долларов, собранные и причитающиеся Черногории, потому что «она, очевидно, не знает, кому их платить». Это событие дало повод для дальнейших протестов от имени Черногории. Габриэле д'Аннунцио, пламенный итальянский националист и «первый дуче», произнес страстную речь, а доктор Чотч, все еще именуемый министром иностранных дел Черногории, представил официальное обращение к каждой из делегаций:

«В своей ноте от 1 ноября 1920 года Верховному союзному совету и Лиге Наций правительство Черногории… просило назначить международную комиссию по расследованию… преступлений и правонарушений, совершенных… против черногорского народа. К сожалению, этот крик отчаяния… не нашел отклика, на который, как мы надеялись, вдохновит его справедливость.

Народ и правительство Черногории твердо верят, что высокая ассамблея представителей наций, собравшихся в Генуе, не проигнорирует страдания черногорского народа и неслыханное варварство, жертвой которого он является.

Таким образом, от имени черногорского правительства я имею честь просить Международную конференцию соизволить учредить комиссию по расследованию [указанных] преступлений и правонарушений…»

«Прошение Черногории» сопровождалась грудами документов, подробно описывающих сербские зверства. Насколько известно, оно не удостоилось никакого ответа, и никакое расследование так и не было проведено. The New York Times, которая упорно занималась этой историей, сказала последнее слово, опубликовав 16 апреля 1922 года длинную статью и пересказав события последних четырех лет. Заголовок гласил: «Уничтожение нации».

Теперь во внешнем мире у Черногории осталось мало друзей, и они были разобщены. Один из них, англичанин, который когда-то был наставником сыновей короля Николы, написал в 1924 году резкую отповедь, обличающую союзные державы не меньше, чем Сербию. Она начинается сценой в самом сердце Лондона:

«На стенах верхней части парадной лестницы министерства иностранных дел в Уайтхолле висело несколько декоративных панелей в честь наших союзников в Великой войне. Центральная панель, названная BRITANNIA PACIFICATRIX, изображает всех союзников, включая Черногорию как отдельное государство. Британия изображена приветствующей своих верных товарищей по оружию. Одни из них – Франция, Италия, Америка и Япония – изображены в виде победоносных фигур, другие, которые сильно пострадали, – Бельгия, Румыния, Сербия, Черногория, – представлены скорбящими и с кровоточащими ранами. Официальное описание панели содержит следующие слова: „Сербия обнимает Черногорию“».

В течение следующих 87 лет бывшие подданные королевства Черногории жили своей жизнью как граждане Югославии. В межвоенный период они были интегрированы в Сербию в составе Королевства сербов, хорватов и словенцев. Во время Второй мировой войны они пережили жестокую оккупацию, сначала итальянскими фашистами, а затем немецкими нацистами. В послевоенной, коммунистической Югославии их страна

Наследие короля Николы было немалым. Во-первых, он оставил дюжину сыновей и дочерей, которые, благодаря многочисленным стратегическим бракам, сыграли значительную роль в балканской и православной политике, и его запомнили как «тестя Европы». (Его дочь Елена, будучи королевой Италии, во время режима Муссолини оказала некоторое влияние на попытку оси восстановить черногорское государство.) Во-вторых, он оставил значительное поэтическое и литературное наследие, которое теперь является частью стандартного сербохорватского репертуара. Наибольшая ирония, возможно, заключена в том, что своими ранними произведениями и заявлениями он много сделал для укрепления пансербского национализма, раздувая пламя романтической исключительности, но не ведая, на что способно это пламя. Его собственная карьера была разрушена делом, которое он когда-то поощрял.

После того как пал коммунистический режим Тито, снова появилась возможность почтить память короля Николы. В 1989 году его тело и тело королевы Милены (которая умерла в Кап-д'Антибе через два года после своего мужа) были доставлены из Сан-Ремо и перезахоронены в часовне Купиро в Цетинье. Бывший королевский дворец вновь открылся как королевский музей. Вскоре после этого была восстановлена Черногорская православная церковь, которую спонсировал Никола. В 1997 году пожилой архиепископ Михайло Цетиньский, в изгнании работавший архивариусом королевы Елены Итальянской, занял должность митрополита Черногории, тем самым бросив вызов иерархии Сербской православной церкви. Его соперником был архиепископ Амфилохий, митрополит Черногории и Приморья, который попал в заголовки газет, назвав премьер-министра Джукановича «языческим королем». Архиепископ Михайло завоевал приверженность, вероятно, 30 % верующих.

Во время ужасных югославских войн 1990-х годов Черногория поддерживала возглавляемую сербами Югославию дольше, чем любая другая республика. Не менее трети офицеров югославской армии были черногорцами, как и большое число должностных лиц и партийных лидеров в центральной администрации Югославии. Черногорские силы участвовали в нападениях на хорватский Дубровник и на мусульманские районы Боснии. И Слободан Милошевич, и Желько Ражнатович, военный лидер, известный как Аркан, были сербами черногорского происхождения, так же как и бывший лидер боснийских сербов Радован Караджич.

Однако с 1997 года Коммунистическая партия Черногории, которая оставалась у власти во время войн, раскололась на фракции, выступающие за Милошевича и против него, и более сильная антифракция постепенно дистанцировалась от Белграда. В своем последнем коротком проявлении Югославская федерация приняла двуединую форму, в которой Сербии и Черногории был предоставлен равный голос во внешней и оборонной политике. Такого рода соглашение, возможно, приняли бы король Никола и его министры.

Недовольство Черногории Сербией заметно возросло в 1999 году во время операции «Благородная наковальня» – бомбардировочной кампании НАТО, начатой для защиты соседнего Косово, тогдашней провинции Сербии, которая, как мы видели, объявила о своей независимости в 2008 году. Косовские беженцы хлынули через границу. Планировщики НАТО нацелились на черногорские порты и коммуникации, и сопутствующие жертвы были вызваны тем, что бомбы падали на мирные деревни. Черногория дорого платила за связь с сербами, выгода от которой быстро уменьшалась.

После того как в октябре 2000 года в Сербии был свергнут Слободан Милошевич, черногорское руководство стало открыто говорить о своих стремлениях к согласованному разводу. Подготовка заняла время, но 22 мая 2006 года, после почти 90-летней задержки, был проведен решающий референдум. Движение за независимость едва набрало необходимое большинство голосов, хотя наблюдатели ЕС повысили порог с 50 до 55 %, так что отрыв в 0,5 % был более весомым, чем может показаться. Черногория вступила в Организацию Объединенных Наций и Совет Европы. Суверенное государство, исчезнувшее в 1918 году, было восстановлено.

В период, предшествовавший референдуму, правительство премьер-министра Джукановича систематически продвигало все символы отдельной идентичности Черногории. Помимо поддержки Черногорской православной церкви, оно переименовало официальный язык страны. В школьной программе уроки сербского языка были заменены на уроки родного языка, а кафедра сербского языка и литературы университета стала кафедрой сербских, черногорских, боснийских и хорватских исследований. В 2004 году в ответ на повторное введение в Сербии старого королевского гимна дома Караджорджевич был введен новый государственный гимн. С тех пор черногорцы поют «Oj svijetla majska zoro» («О, светлый майский рассвет»), напоминающий о завоевании, Косово.

Наконец 12 декабря 2005 года премьер-министр открыл долгожданную статую в просторном парке Подгорицы. «Черногория, – сказал Джуканович, – была, есть и должна быть другом всех наций, особенно южных славян. Но никогда больше [она не станет] чьим-то другом во вред себе». Представитель оппозиции назвал это событие «актом диктатора по его личному продвижению». Тем не менее его приветствовал князь Никола II Петрович (р. 1941 г.), архитектор, проживающий в Париже, и сын покойного князя Михайло. На статуе король Никола изображен верхом и в той же национальной одежде, которая была на нем в День провозглашения в 1910 году.

III

Теория и практика государственного суверенитета – сложный предмет. Мало кто будет отрицать, что разрушение признанного государства посредством иностранного вмешательства является незаконным. Можно провести параллель со смертью людей. Если мужчина или женщина умирают от старости или болезни, событие может вызывать сожаление, но его нельзя морально осудить. Однако если потеря жизни происходит из-за действия или бездействия других, она автоматически классифицируется как преступление – непредумышленное убийство или преднамеренное лишение жизни.

Что касается суверенных государств, то решающее значение имеет более широкий контекст. Мало кто будет выступать против идеи, что существует наднациональный порядок и что поведение суверенных государств подчиняется коллективным правилам и санкциям. Таковы, в конце концов, основы международного права. Таким образом, провал в случае Черногории не ограничивался фактом распада государства из-за иностранного мошенничества и насилия: это был в равной степени провал того, что сейчас называют «международным сообществом». Черногория была членом военного соглашения, и, когда война закончилась, ее юридическая правосубъектность оставалась нетронутой. Вопрос о том, была ли она официально ликвидирована решениями Парижской мирной конференции, открыт для обсуждения. По причинам, которые трудно определить, судьба Черногории полностью выпала из международной повестки дня.

Королевство короля Николы прекратило существование до того, как правовая основа государственного суверенитета была укреплена Доктриной Эстрады 1930 года и Конвенцией Монтевидео 1933 года, где излагались принципы суверенного равенства и невмешательства. Она, безусловно, соответствовала четырем критериям суверенитета Монтевидео, а именно – постоянное население, определенная территория, признанное правительство и способность вступать во внешние отношения. Но в 1918–1921 годах, когда союзным державам, а затем Лиге Наций пришлось иметь дело с многочисленными случаями спорного суверенитета, ни один из этих принципов не был установлен формально. Например, Аландские острова возражали против автоматического включения их в состав Финляндии, которая недавно объявила о своей независимости. Говорящие на шведском аландцы составляли 90 % населения и требовали права остаться в составе Швеции. Шведское правительство

Еще один спор – в Албании – был урегулирован не столь мирно. Сербская армия предприняла дальнейшее наступление в попытке предвосхитить исход, но ее наступление помогло союзным державам разрешить свои разногласия совершенно противоположным образом, чем хотели сербы. В ноябре 1921 года декретом Союзной конференции послов была признана независимость Албании, и с небольшими изменениями были подтверждены границы 1913 года.

Возникает вопрос: почему Черногория не могла извлечь выгоду из аналогичного арбитража? И мирная конференция, и Лига Наций знали о проблеме, но не приняли никаких мер. Оправдание Лиги, возможно, было чисто техническим: после включения в состав Сербии черногорцы стали меньшинством, а у Лиги было правило, согласно которому претензии меньшинств должны были поддерживаться «метрополией» претендентов. Швеция поддержала Аландские острова, но Сербия, очевидно, не собиралась поддерживать жалобу Черногории на Сербию.

Можно только предположить, что Верховный совет на мирной конференции был поражен фатальным «синдромом дружественного союзника». Черногорию избегали по той же причине, по которой избегали Ирландскую республику или Корсику. Лидеры союзников поспешили встать на защиту жертв побежденного врага, но у них не было ни воли, ни смелости расследовать несправедливости, совершенные их собственными главными партнерами. Например, в какой-то момент президент Вильсон согласился встретиться с корсиканской делегацией, не понимая, что Корсика является частью метрополии Франции. Получив выговор от Клемансо, он отменил встречу, заявив своему секретарю: «Я не могу вмешиваться во внутренние дела дружественного союзника». Ллойд Джордж взорвался. «Я надеюсь, что ваше превосходительство применит то же правило к Ирландии, – сказал он, – которая, как мне не нужно напоминать вам, все еще является частью Великобритании… В конце концов, разве мы не ваш союзник?» – «Соратник, – кисло ответил президент, – не союзник».

На протяжении десятилетий оценки объединения Черногории с Сербией сильно различались. Межвоенные сербские ученые считали это совершенно естественным событием. Югославские ученые эпохи Тито, находившиеся под сильным влиянием коммунистической идеологии, не проявляли симпатии к почившей монархии. Однако теперь, когда возродилась независимая Черногория, по-видимому, возникает новый исторический консенсус. Учебник, опубликованный в Подгорице в 2006 году, и научная монография представляют интерпретации, которые во многом совпадают с некогда одиноким голосом автора Martyred Nation[194].

Возникает соблазн спросить: обращались ли союзники или самоназванные благодетели с какими-либо другими европейскими государствами так же отвратительно, как с Черногорией? Аншлюс Австрии с Германией в 1938 году, спланированный Адольфом Гитлером, является очевидным кандидатом.

Удивительные параллели можно наблюдать во время югославских войн 1990-х годов. Милитаристская Сербия, поглотившая Черногорию в 1918 году, похоже, возродилась в милитаристской Сербии Слободана Милошевича. И снова бесстыдные интриги и вмешательство в дела соседей, развертывание военной силы и убийственные репрессии против «мятежников» стали повесткой дня. И снова большинство западных лидеров стояли в стороне в бессильном смущении. Югославия разваливалась на фоне худшей волны бандитизма и крючкотворства, чем та, что сопровождала ее рождение. К счастью, после многих лет кровопролития и заламывания рук западные державы в итоге преодолели свои запреты. Миротворческие силы были отправлены в Боснию и Косово, и воюющие стороны были доставлены за стол переговоров в Дейтоне, штат Огайо. Югославская армия под руководством сербов была сдержана, Югославия подвергнута избирательной бомбардировке НАТО, а Милошевич в конечном счете предстал перед международным трибуналом по обвинению в военных преступлениях[195].

Интересно, что мог бы сделать со всем этим король Никола, если бы он или его преемники вернулись, чтобы побывать в Доме бильярда или погреться на залитых солнцем зубчатых стенах Бара. Никола принадлежал к поколению, для которого «серб» и «черногорец» были почти взаимозаменяемыми терминами и для которого врагом почти всегда был чужак – обычно турок или австриец. Знакомый с племенными распрями, он вряд ли мог себе представить масштаб братоубийственной резни, которую югославы учинили против югославов в 1918–1921, в 1941–1945 и в 1991–1995 годах. Более того, Никола был свергнут не республиканцами, а соратниками-монархистами, а его память была восстановлена бывшим коммунистом. Поэтому он мог бы сделать вывод, что ни монархия, ни республиканизм, который получил неоспоримое лидерство в Югославии во время Второй мировой войны, не были непременно добродетельными. Единственным истинным руководством к человеческому поведению, возможно, является древний черногорский кодекс «Человечности и храбрости». В этом духе черногорцы всех убеждений по-прежнему могут насаждаться духоподъемной песней, которую сочинил сам король Никола:

Onamo, 'namo… za brda ona

Milošev, kažu, prebiva grob!

Onamo pokoj dobiću duši

Kad Srbin više ne bude rob!

Там, далеко… за холмами,

Говорят, лежит Милош в своей могиле!

Туда стремится моя душа за вечным покоем,

Когда серб больше не будет рабом!

Глава 13

Русин[196]

Однодневная республика

15 марта 1939 г.

Ruthenia звучит отдаленно похоже на Ruritania[197], или, вернее, на причудливую смесь Ruritania и Slovenia. В отличие от вымышленного королевства, придуманного викторианским романистом Энтони Хоупом для «Узника Зенды», это, конечно, реальное место. Ruritania никогда не исчезала, потому что никогда не существовала. В отличие от нее Ruthenia, как и Slovenia, во времена Хоупа принадлежала Австро-Венгерской империи и в официальной венгерской терминологии называлась Karpatalya. После Первой мировой войны она была присоединена к Чехословакии как Podkarpatsko или Sub-Carpathian Ruthenia, а после Второй – к Советскому Союзу. Потом она стала составлять Закарпатскую область Украины. В настоящее время предпочтительное название региона на английском языке – Carpatho-Ukraine. Самый крупный город и самый западный на Украине, Ужгород, находится очень близко к границе Словакии и, следовательно, Европейского союза. Добраться туда из Западной Европы можно, проехав на восток из Чешской Республики или совершив авиарейс в Ужгород из Праги, Варшавы или Киева.

Доминирующая этническая группа в Карпатской Украине называет себя русинами, или рутенами. Под властью венгров до 1918 года их часто называли Ukro-Rusyns, или венгерскими русинами. Они являются небольшой ветвью гораздо более крупной восточнославянской группы, которая включает белорусов и украинцев, которые когда-то называли себя одним и тем же именем (см. гл. 5 и 9), но от которых карпато-русины считали себя отличными[198]. До 1945 года их родина на солнечных южных склонах центральных Карпатских гор никогда не входила в одно государство с Беларусью или Украиной, и различная историческая среда

Почему стоит посетить Закарпатье? Это не просто осмотр старинного замка Ужгорода или беззаботная прогулка по пешеходному мосту через реку Уж, или посещение местного фестиваля блинов – ответ Закарпатья на Марди Гра. Для кого-то это может означать поиск следов уважаемой еврейской yeshivah, которая когда-то процветала в Хусте. Но для большинства это в основном заинтересованность в доказательстве того, что эта маленькая часть мира существует.

В начале XX века русины Закарпатья обладали сильным чувством национального самосознания, подкрепленным активной эмигрантской общиной в Соединенных Штатах. Их идентичность была тесно связана с греко-католической церковью, основанной в королевстве Венгрия после Ужгородской унии 1646 года. Но влияние церкви было подорвано присутствием русофильских и православных элементов, а позже, в 1920-х годах, коммунистов[199]. Политические устремления русинов не могли реализоваться из-за безразличия великих держав и присутствия среди них венгерского, словацкого, румынского, немецкого и еврейского меньшинств.

Два десятилетия Карпатской Украины[200] в межвоенной Республике Чехословакия не были счастливыми. Правительство в Праге постоянно откладывало действия по своему обязательству предоставить Podkarpatsko широкую автономию, как того требовал Сен-Жерменский договор (1919 г.), который формально упразднил Австро-Венгерскую империю. Население в количестве 814 000 человек (1938 г.), из которых около 15 % были евреями, страдало от самого низкого уровня жизни в стране. На политику влияли препирательства провенгерских, прогерманских и просоветских группировок[201]. После Мюнхенской конференции в сентябре 1938 года, когда значительные части Богемии (Чехословакии) были переданы[202] нацистской Германии и переименованы в Судетскую область, бессилие центрального правительства вызвало смятение. Дела еще больше ухудшились в ноябре, когда немецкие арбитры на так называемых Венских арбитражах заставили как словацких, так и русинских делегатов уступить часть своей территории Венгрии. Podkarpatsko потеряло большую часть земли, которая включала Ужгород и Мукачево.

Тем не менее 22 ноября 1938 года Прага в отчаянной попытке удержать целостность государства предоставила Словакии и Подкарпатской Руси долгожданную автономию. В Хусте (Huszt) был создан областной исполнительный совет, который возглавил преподобный Августин Волошин[203] (1874–1945), греко-католический священник и бывший профессор математики, двадцать лет назад возглавлявший комитет, который рекомендовал вхождение этой территории в Чехословакию. Планировалось проведение областной ассамблеи. Сечевая гвардия – националистическое[204] военизированное формирование получило официальное признание.

Однако эти договоренности только усилили напряженность. Словаки, в частности, чувствовали себя в опасности перед лицом дальнейших венгерских посягательств и были готовы добиваться независимого статуса под защитой Германии. Русины оказались самым беспомощным звеном в конце цепи. Словацкая независимость полностью отрезала бы их от Праги. У них не было особого энтузиазма по поводу присоединения к Польше. Польско-украинские отношения были не самыми лучшими. И хотя у некоторых существовала определенная симпатия к теоретической концепции Великой Украины, на практике они не желали присоединяться к Советскому Союзу. Чтобы иметь хоть какой-то шанс на выживание, единственным разумным курсом действий Подкарпатской Руси было бы провозгласить независимость.

Вспышка произошла в 5:00 (утра) 15 марта 1939 года, когда немецкая армия вошла во внутреннюю часть Чехословакии, оккупировала Прагу и провозгласила Богемию и Моравию протекторатом рейха. Гитлер ссылался на значительные гражданские беспорядки (созданными нацистами) как на угрозу безопасности Германии. Словацкий лидер отец Тисо, предупрежденный благодаря недавней встрече с фюрером, уже объявил об отделении Словакии. Лидеры русинов, с которыми никто не консультировался и которые были полностью изолированы, решили, что у них нет другого выбора, кроме как последовать примеру словаков.

Поэтому в тот же день была провозглашена республика Карпатская Украина. Ее правительство должны были возглавлять преподобный Волошин в качестве президента и Юлиан Ревай как премьер-министр. В ее конституции говорилось, что верховной властью должен обладать демократически избранный сейм. Государственным языком должен был стать украинский. Флаг – состоять из двух сине-желтых горизонтальных полос. Все эти меры должны вступить в действие немедленно. Слова национального гимна «Ще не вмерла Украина», заимствованные из польского, были уместно вызывающими. Поскольку Ужгород был оккупирован Венгрией, столицей государства должен был стать Хуст.

Этническое насилие мгновенно перекинулось из Словакии на Карпатскую Украину. У сечевой гвардии возникли конфликты как с застрявшими там гарнизонами чехословацкой армии, так и со словацкими и венгерскими нерегулярными войсками на границах. Трехсторонние стычки были в самом разгаре, когда днем пришли неожиданные известия. Венгерская армия, осудив гражданские беспорядки, пересекла границу с юга.

Благодаря своей близости к Венгрии и Румынии в Хусте оказалось на удивление много иностранцев. Из Германии прибыла внушительная немецкая делегация, которая убедила немецких крестьян из некоторых близлежащих деревень прийти в город и помахать флагами со свастикой. Помимо них там были пожилая американская миссионерка миссис Мак-Кормик с мужем и некий польский фотограф. Было по крайней мере двое британцев, один из которых, депутат парламента и военачальник Уэджвуд-Бенн, не говорил ни на одном из местных языков и ушел, но перед этим было слышно (по словам другого англичанина), как он сказал кому-то на латыни: «Adolfus Hitler bonus vir!»[205]

Писатель-путешественник Майкл Уинч утверждал, что проводил там исследования. Он ожидал, что сечевики вступят в схватку с полицией и армией. Впоследствии он представил рассказ очевидца событий, которые наблюдал их из окна своей гостиницы. Его стоит процитировать подробно:

«За 24 часа мы успели пожить в трех разных государствах. Мы проснулись в Чехословацкой республике. К вечеру Карпатская Украина стала свободной страной. На следующий день пришли венгры… В четверть седьмого утра во вторник [15 марта] меня разбудил стук во дворе. Сначала я подумал, что они выбивают ковры… Вскочив, я выглянул из окна… и нырнул прямо под кровать. В арке на задворках стоял мальчик с дымящимся револьвером в руке. Раздавались выстрелы, а с другой стороны слышалось „тра-та-та“ пулемета.

Затем я понял, что чешские жандармы и военные наконец начали

Внезапно раздался ужасающий звук бьющегося стекла, и в окнах просвистел ливень пуль… Мы все лежали ничком на холодном цементном полу, но портье подкрался и осторожно открыл дверь. Все глаза были устремлены в медленно расширявшийся проем. На пороге неподвижно лежали две ноги. Я подумал, что их обладатель мертв. Затем… из комнаты выполз мужчина, за ним двое других. Это были словаки, водители грузовиков…

Примерно через полчаса прибыл посланник от [отца-президента] Волошина и приказал сечевикам сдаться. Он сказал, что венгры воспользовались внутренними раздорами, чтобы возобновить свои притязания… и все должны объединиться, чтобы не пустить их…

Площадь… по-прежнему оставалась абсолютно пустой. Все тяжелые железные ставни были опущены… Единственными живыми существами в поле зрения были лошадь, запряженная в пустую повозку… и солдат, выглядевший очень комично, когда он присел на корочки за бензоколонкой и прикрыл соседнее окно своей винтовкой… В гостинице нервы у всех были на пределе. Маленький официант нашел спасение в выпивке. „Чехи – свиньи, поляки – свиньи!“ – слышал я его крик… В ресторане царил хаос: никакой мебели, зеркала разбиты, занавески сорваны, стены изрешечены пулями, повсюду грязь и бумага…

Внезапно жизнь вернулась в нормальное русло. Через несколько минут я увидел крестьянина из Апезы с вязанкой ковров на плече, которые он продавал на улице, и еврея с курицей под мышкой, которую он нес к кошерному забойщику. Гостиница снаружи [была] вся в выбоинах и почернела… В казармах Сечи были выбиты все окна…

Чешское правление продлилось недолго. В час дня по радио объявили, что Словакия провозгласила независимость. Это неизбежно означало конец Чехословацкого государства, и будущее Карпатской Украины повисло на волоске… Днем Совет министров решил, что последует примеру Словакии. Так что убийство 40 человек утром оказалось напрасным…

Около 6:30, под падающим снегом, мы все собрались у здания правительства, чтобы услышать провозглашение независимости. Присутствовало [около] 700 человек… Премьер-министр отец Волошин, писатель-патриот Гренджа-Донский и другие уполномоченные лица выступали с балкона. Было объявлено о новом кабмине… Никто не выходил на демонстрацию, никто не пел, никто даже не издал патриотический клич за новую Республику. Даже после речей особого энтузиазма не наблюдалось. Жандармы… охраняли двери, а чешские солдаты… готовясь к эвакуации, непрерывно прокладывали себе путь сквозь толпу… Люди, казалось, оцепенели в замешательстве.

О германской защите в речах не упоминалось. Волошин все еще был полон надежд, но ответ на телеграмму, отправленную Гитлеру в полночь с понедельника на вторник, с просьбой признать Карпатскую Украину немецким протекторатом до сих пор не пришел… Мы легли спать в свободной Украине».

На следующее утро, 16 марта, республика еще существовала:

«В наше последнее утро в Хусте нас разбудили сечевики, марширующие по улице и поющие патриотические песни. Их освободили из тюрьмы, перевооружили, и они должны были взять на себя оборону и охрану порядка в стране. Чехи… отступали по полной программе. Вниз по лестнице несли коробки; мебель, велосипеды и людей грузили в грузовики. Маленький мальчик с огромной белой свиньей на веревке, привязанной за заднюю ногу, ждал, когда его подвезут.

Украинцы наконец стали свободным народом. Над каждым домом развевался желто-синий флаг. Синий и желтый цвета были в каждой петлице, на каждой лошади, на каждом столике в кафе. Даже евреи в ужасе рисовали синие и желтые полосы на своих витринах. Первое заседание сейма, так долго откладывавшееся, должно было состояться в тот же день. Если не считать правительства, то мы, казалось, были единственными людьми в городе, кто знал о венгерском наступлении. Но где немецкие самолеты?..

Поскольку будущее страны было решено, и Маккормики, и мы сами чувствовали, что нет причин задерживаться дольше».

Таким образом, англичане и американцы решили эвакуироваться:

«Но каким маршрутом нам следует уехать?.. Мы загрузили пятнадцать единиц багажа в мою машину, а Маккормиков и еще пять единиц багажа втиснули в такси, водителю которого мы щедро заплатили…

Когда мы в полдень выехали из [Хуста], все жандармы исчезли. Улицы контролировались сечевиками и немецкими колонистами [со] свастиками… Мы чувствовали себя так, словно оставляем на убой беспомощных детей.

В Севлусе, примерно в 15 милях к западу от Хуста, мы обнаружили совсем другую картину. Ни одного флага, все магазины закрыты. Я предположил, что, возможно, было бы неплохо узнать у местного коменданта [о] ситуации на границе. Мы пошли в… штаб пограничной охраны. В конце концов… мы обнаружили [коменданта] через дорогу. Остатки чешской армии должны были эвакуироваться из города через десять минут, сказал он, а венгры были всего в трех километрах.

– Я полагаю, мы сможем проехать нормально? – спросила миссис Маккормик.

– Вы, конечно, можете делать все, что хотите, – сказал он, – но прислушайтеь!

С дороги доносилось равномерное стрекотание пулемета.

– Нам придется вернуться, – сказал я.

– О, нет, все будет в порядке, – возразила миссис Маккормик, – мы американцы, в нас никто не будет стрелять.

Мы поспешили обратно, загнали свои машины в сад [польского] консульства, где нам дали кофе и ликеры… пока снаружи шел бой. Было много шума, но… никто, казалось, не был убит. С веранды мы услышали команду: „Вперед, парни!“ и увидели первых „нерегулярных“ венгров с винтовками, висевшими через плечо на кусках веревки. Они перелезали через забор…

Затем появилась венгерская армия. Большинство были старыми вояками, некоторые – с ниспадающими усами. Они ехали на старых автомобилях, большинство из которых были [реквизированы]… Местное население – в большинстве своем венгры – поспешно демонстрировало им импровизированное приветствие. Здесь нашлось так же много припрятанных венгерских флагов… как в Хусте украинских…

Как только войска прошли, адвокат из дома напротив выскочил и повесил на свою дверь венгерскую табличку. Он сказал, что за последние двадцать лет он менял ее в пятый раз.

После того как [венгерский] полковник пришел и выпил херес с [польским] консулом, мы продолжили свой путь. Мы ехали в автомобилях, зарегистрированных Украиной, но никто даже не остановил нас и не задал вопросов».

Венгерские войска неуклонно продвигались вперед, разгоняя всю оппозицию и арестовывая как чехословацких, так и карпатско-украинских чиновников. Днем радио Будапешта объявило, что после двадцати одного года разлуки Karpatalya воссоединилась с родиной. Гитлер тайно санкционировал акцию. К вечеру все было кончено. Венгры захватили Хуст. Большинство русинских лидеров бежали в Румынию. Сечь продолжала сражаться в горах. Сотни людей были убиты

Эти события, хотя и включали военные действия, значительное число жертв, вторжение в государство – член Лиги Наций и подавление демократического правительства, вполне могли бы считаться прелюдией ко Второй мировой войне. Увы, они очень редко упоминаются.

Подкарпатская Русь пережила большую часть войны под венгерским правлением в относительном спокойствии. Но в 1944 году долгожданное прибытие нацистов проложило путь для последней крупной операции холокоста и уничтожения всего еврейского населения. Приход Красной армии, в свою очередь, означал катастрофу для венгров, многие из которых были депортированы в ГУЛАГ. Чехословацкая делегация, которая надеялась, что Советы откажутся от контроля, появилась ненадолго, но быстро уехала. Преподобный Волошин, который тихо провел войну, занимаясь преподаванием в Праге, был доставлен в Москву и расстрелян[206].

Последовали пятьдесят лет советского молчания. В 1991 году Закарпатье вновь появилось[207] как район независимой Украины, в 2002 году преподобный Волошин был официально провозглашен героем Украины. В октябре 2008 года православный священник из Ужгорода, игумен Дмитрий Сидор, собрал группу русофилов для безопасности обладателей российских паспортов (точно так же, как их коллеги в Южной Осетии), и они публично объявили о восстановлении Республики Подкарпатская Русь. И снова мир не обратил на это никакого внимания.

III

В глазах большинства западных людей не может быть ничего более руританского, чем история однодневной республики Карпатская Украина. Все необходимые ингредиенты присутствуют: крошечная восточноевропейская страна, сварливая смесь неизвестных этнических групп, масса почти непроизносимых имен на незнакомых языках, варево «фанатичных национализмов» и трагикомический результат, в котором следует винить только руританцев.

Эти взгляды на Восточную Европу много раз всплывали в мышлении западных интеллектуалов. Они являются частью широко распространенного, но часто невысказанного предположения о превосходстве Запада. Они подразумеваются в нескольких влиятельных теориях экономической истории, таких как теории Иммануила Валлерстайна или Роберта Бреннера, и явно выражены в работах по политологии Ганса Кона, Эрнеста Геллнера и Джона Пламенаца. В одном из своих избранных отрывков Пламенац противопоставляет здоровый «гражданский национализм» западных стран предположительно нездоровому национализму их восточных коллег. Западный национализм, утверждает Пламенац, был «культурно хорошо оснащен». «У них были языки, адаптированные… к прогрессивной цивилизации. У них были университеты и школы… импортирующие навыки, ценимые этой цивилизацией. У них были… философы, ученые, художники и поэты… с мировой репутацией. У них были медицинские, юридические и другие профессии… с высокими стандартами». Иными словами, их изначально либеральные взгляды предположительно родились из высшего образования и культуры.

Из этого можно сделать вывод, что в Восточной Европе не было современных языков, школ или университетов (как в Праге или Кракове), ученых (как Коперник) или поэтов (как Пушкин) и, несмотря на адвоката Севлуса, который бросился менять свою табличку, никаких профессионалов. «То, что я называю восточным национализмом, процветало среди славян, а также в Азии, Африке… и Латинской Америке, – объясняет Пламенац. – Я не мог назвать его неевропейским и посчитал лучшим назвать его восточным, потому что он впервые появился к востоку от Западной Европы». Другими словами, изначально нелиберальные взгляды Восточной Европы предположительно произошли от более низкой культуры. Возможно, не так важно, что сам Пламенац, хотя и стал преподавателем Оксфорда, родился в черногорском Цетинье и был сыном премьер-министра короля Николы в изгнании (см. гл. 12). Подобный дух осуждения пронизывает этнические оскорбления и шутки, используемые писателем-фантастом Айзеком Азимовым, который обычно переводил их в руританский контекст, не упоминая названия ни одной реальной страны. Известная игра по разрешению конфликтов «Экваториальное киберпространство» использует в качестве базовой модели для своих конфликтов крайне националистическую страну под названием Руритания.

Критическое измерение в этих ложных сценариях можно найти в укоренившейся снисходительности к поведению великих держав и западных стран в целом. Любую группу руританцев можно выставить на посмешище, если не делать необходимых сравнений. В случае распада Чехословакии, например, не лишним будет спросить, как начался кризис. Следует ли осуждать дикий национализм восточноевропейцев и восхвалять умеренный гражданский национализм Адольфа Гитлера (который с самого начала разжег конфликт и подстрекал других следовать его примеру)? В более широком контексте украинской политики следует ли выдвигать на первый план мелкие беззакония мелких партий, в то время как массовые убийства в Советской Украине будут обойдены молчанием?

Вопросы того же рода можно задать и о международной дипломатии. Достаточно легко указать на заслуживающие порицания ошибки у разных там чехов, поляков, венгров, словаков и русинов. Тем не менее все они, являясь наиболее заинтересованными сторонами, были исключены из Мюнхенской конференции, как и Советы. Следовательно, основная ответственность лежала на тех, кто присвоил себе решения – в частности, на Адольфе Гитлере – хозяине и на Невилле Чемберлене – британском премьер-министре и главном госте. Вот контекст, в рамках которого можно провести некоторые показательные сравнения. Можно ли серьезно предполагать, что виды национализма, предпочитаемые Гитлером или Муссолини, следует характеризовать как гражданские или либеральные? Осмелится ли кто-нибудь сказать, что Юлиан Ревай и преподобный Волошин были эгоистичными, провинциальными и близорукими политиками, в отличие от щедрого, широко мыслящего и дальновидного государственного деятеля с Даунинг-стрит? Все суждения о несчастной республике Карпатская Украина должны начинаться с того факта, что русинское руководство отчаянно пыталось справиться с последствиями политики, которая была делом не их рук.

К счастью, «руританский синдром» теперь стал общепризнанным феноменом в интеллектуальном дискурсе и является предметом многочисленных исследований и анализов. Такие термины, как «империализм воображения» или «нарративная колонизация», придуманы учеными, исследующими ментальные карты Европы и «ориенталистские дискурсы инаковости». Балканизация – это стереотип, имеющий немногим большую обоснованность, чем Erewhon, Eothen или Dracula-Land. Он безвреден, пока остается в сфере шуток или оперетты. Тем не менее «для… продвинутых представителей европейских мультикультурных идеалов [все еще] возможно, – пишет один возмущенный ученый, – писать об албанцах, хорватах, сербах, болгарах и румынах с открытой обобщенной снисходительностью, которая ужаснула бы, если бы ее применили к сомалийцам или народу Заира». Nota bene: карпато-русины даже не попадают в список ущемленных[208].

Глава 14

Эйре[209]

Невероятный темп отступления короны с 1916 г.

По всем отзывам, визит принца Альберта в Дублин имел

До недавнего времени Ирландия вызывала повсеместное уважение как крепость демократического республиканизма и модель процветания, построенного собственными руками. Этот республиканский Давид сделал свой выстрел в имперского британского Голиафа и сбежал. Теперь Ирландия является суверенным членом как Организации Объединенных Наций, так и Европейского союза. Ее республиканский имидж силен. Глава государства, uachtaran – президент Республики, избирается прямым голосованием на семь лет, срок, возобновляемый один раз. Двухпалатный парламент – Oireachtas состоит из сената с 60 членами и нижней палаты – Dáil, 166 членов которой избираются по системе пропорционального представительства и единого передаваемого голоса. Taoiseach – премьер-министр назначается президентом по представлению парламента. Столица Республики – Baile Atha Cliath (Дублин), официальные языки – ирландский гэльский и английский. На ее гербе изображена золотая арфа на темносинем поле, ее флаг – зелено-бело-оранжевый триколор. Национальный гимн «Amhrán na bhFiann» («Песня солдата») неизменно исполняется на гэльском языке:

Sinne Fianna Fáil

Atá fá gheall ag Éirinn,

Buidhean dar sluagh tar ruinn do ráinig

Chughainn…[210]

Официальное использование гэльского языка, который перестал быть языком повседневной речи, является неотъемлемой частью государственного этоса. Ирландцы не понимают значительную его часть, но англичане не могут вообще понять ни слова.

Те, кто приезжает в Дублин, на каждом шагу видят свидетельства демократических и республиканских традиций Ирландии. Замок, основанный королем Джоном и когда-то бывший резиденцией английской колониальной власти, стал использоваться для президентских приемов и инаугураций. В Лейнстер-Хаус, в прошлом дворце герцогов Фицджеральдов Лейнстеров, проходят заседания Dáil. Здание Банка Ирландии, стоящее напротив Тринити-колледжа, до 1800 года принадлежало парламенту королевства. Главная улица города названа в честь Дэниела О'Коннелла Освободителя (1775–1847), который боролся за католическую эмансипацию. На ней находится старое отделение Главпочтамта, где в 1916 году была впервые провозглашена Ирландская Республика, а на ее северном конце расположен Сад памяти, посвященный «всем, кто отдал свою жизнь за дело свободы Ирландии».

Мэншн-Хаус, дом лорд-мэра, где в 1919 году Республика была провозглашена во второй раз, расположен через реку на Доусон-стрит, недалеко от парка Сент-Стивенс-Грин. Парк видел ожесточенные бои во времена Пасхального восстания и запал в сердца людей, потому что обе стороны прекратили стрелять, чтобы дать покормиться уткам в пруду. Теперь здесь находится памятник самой почитаемой женщине-революционерке Ирландии графине Констанс Маркевич (1868–1927), которая сражалась там как солдат. Бронзовый бюст установлен на каменном постаменте с надписью: «КОНСТАНС МАРКЕВИЧ, МАЙОР ИРЛАНДСКОЙ ГРАЖДАНСКОЙ АРМИИ, 1916».

Территория Республики, около 27 450 квадратных миль, разделена на двадцать шесть графств (с 1999 года Республика не претендует на шесть графств британской Северной Ирландии). Ее площадь меньше, чем Англия и Шотландия, но почти в четыре раза больше, чем Уэльс. Остров образует неправильный прямоугольник, западное побережье которого представляет собой самый западный бастион Европы со стороны Атлантического океана.

Население Республики, составляющее 4,442 миллиона (2008 г.), значительно ниже самых высоких исторических показателей. В 1800 году в Ирландии проживало около 8 миллионов жителей, что не намного меньше тогдашнего общего населения Англии, насчитывавшего около 10 миллионов, соотношение 1:1,25. Во многом из-за голода, эмиграции и отсутствия модернизации и индустриализации к 1900 году соотношение сократилось до 1:12.

Политическая система Ирландии пережила большие потрясения, прежде чем обрела стабильность. Две основные политические партии берут свое начало в 1920-х годах. Fianna Fail, «Солдаты судьбы», когда-то партия Имона де Валеры (1882–1975), «отца Республики», часто доминировала, формируя правительство в течение 60 из 80 лет существования государства, в последний раз с 1997 по февраль 2011 года. Соперничающая Fine Gael, «Клан гэлов», иначе – Объединенная Ирландская партия, которая также может похвастаться республиканскими корнями, обычно возглавляла оппозицию. Ее «отцом» являлся соперник де Валеры Майкл Коллинз. Существуют еще три партии. Лейбористская – имеет схожий профиль со своей тезкой в Великобритании; экологическая Партия зеленых, основанная в 1981 году, вошедшая в правительство с Fianna Fail в 2007 году, и «Шинн Фейн» (Sinn Fein, что означает «только наши») – старейшая из ирландских республиканских группировок.

Ирландская Республика пережила беспрецедентный уровень экономического роста в конце XX и начале XXI века. Благодаря инвестициям в образование и современные технологии, а также членству в Европейском союзе с 1960-х годов она добилась значительных успехов. ВВП Ирландии на душу населения рос десятилетие за десятилетием, пока в начале XXI века она не обогнала Соединенное Королевство. Какое-то время граждане Ирландии занимали первое место в мировом индексе качества жизни. Только с приходом глобальной рецессии 2008–2009 годов «Кельтский тигр» (названный так в 1994 году) споткнулся, а вместе с ним и репутация политической элиты. За пределами того, что слышал принц Альберт, в Дублине говорили о неэффективном руководстве и «культуре клиенелизма, кумовства и коррупции».

Официальная ирландская версия ирландской истории построена вокруг трехчастной схемы периодизации. За двумя или тремя тысячелетиями эры древней кельтской свободы, простирающейся от доисторических времен до XII века н. э., следует эра иностранного господства (1171–1916), а затем – эра национального освобождения, которая продолжается. (Освобождение не считается полным, поскольку территория Республики не охватывает весь остров Ирландия.) Современные ученые могут отвергнуть эту схему, как политически мотивированную и архаичную по сравнению с их собственными продвинутыми исследованиями, но академические истории не являются последним словом ни в одной стране.

Эра древней кельтской свободы Ирландии по любым стандартам является одним из чудес европейской истории. Гэльскоязычная нация, находящаяся в безопасности в своей окруженной морем крепости, управлялась бардами и племенными вождями, среди которых верховную власть осуществляла длинная череда ard ri, «высших королей». Списки ирландских королей, составленные средневековыми монахами, содержат около двухсот имен, самые ранние из которых, такие как Slaine (1934–1933 до н. э.) или Bres (1897–1890 до н. э.), являются явно мифическими, а точные даты – продуктом чистых догадок. Последние имена, такие как Муирхертах Мак-Лохлейн (ум. 1166 г. н. э.) или Руайдре Уа Чобар (ум. 1186 г.),

Эпоха иностранного господства, которая длилась более 700 лет, условно делится на три подпериода. В первый, под названием «Господство над Ирландией (1171–1541)», короли Англии правили как сюзерены, но не аннексировали страну. Второй, известный как «Королевство Ирландия (1541–1801)», начался Актом Генриха VIII о короне Ирландии и завершился Наполеоновскими войнами. В это время английские монархи (с 1707 г. – британские монархи) правили параллельно обоими королевствами, объединенными личной унией. Во время третьего подпериода, который назывался «Британская Ирландия» (с 1801 г.), страна представляла собой «Другой остров Джона Буля», интегрированный в расширенное Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии. Предполагая, что британское правление в Ирландии может быть признано законным – чего пуристы не принимают, – республиканская версия утверждает, что оно закончилось в 1916–1918 годах. В глазах непримиримых юнионистов оно никогда не заканчивалось.

Официальные описания иногда обходят стороной ряд эпизодов, которые большинство ирландцев предпочли бы исключить. В одном из них фигурирует Плантация Ольстера – протестантская колония, в основном состоявшая из шотландских пресвитерианцев, основанная в Северной Ирландии в начале XVII века (точно в ту же эпоху, когда отцы-пилигримы основали похожие колонии в Северной Америке). Другие прискорбные эпизоды, произошедшие из-за религиозных конфликтов, включают повторное завоевание Ирландии Оливером Кромвелем в 1649–1652 годах и победу протестантских сил под началом Вильгельма Оранского в битве на реке Бойн в 1689 году. Тем не менее ирландцы не проявляют особых признаков того, что они забыли о страданиях своих предков. Так, живо вспоминаются зверства Кромвеля, осада Дрохеды или дискриминационные антикатолические уголовные законы, введенные после 1691 года.

Однако последние десятилетия Королевства Ирландия обычно воспринимаются благосклонно. В эпоху американской Войны за независимость на передний план вышла Ирландская патриотическая партия, требовавшая отмены уголовных законов, стремившаяся разделить равные с англичанами традиции свободы и установить конституционную автономию. Ее лидером был Генри Граттан (1746–1820), член англо-ирландской протестантской элиты, который работал над эмансипацией католического большинства. «Патриоты Ирландии, – заявил Джордж Вашингтон в 1788 году, – ваше дело идентично моему». В 1782 году Граттан убедил британское правительство предоставить самоуправление ирландскому парламенту в Дублине – отныне «парламенту Граттана» – и отказаться от многих механизмов британского контроля, за исключением короны и представителя короны, вице-короля. Его политика, которую подражатели называли Гомрулем, можно в целом определить лозунгом «[Ирландский] канал запрещает союз, океан запрещает разделение». Она потерпела крах из-за страхов Лондона, вызванных Французской революцией и восстанием «Объединенных ирландцев» в 1798 году. Но ее долго помнили как эксперимент, опередивший свое время.

Таким образом, XIX век часто рассматривается ирландцами как время, когда иностранное угнетение вернулось с новой силой. Первая фаза жизни в Соединенном Королевстве была ознаменована кампанией О'Коннелла за свободу вероисповедания и права Римско-католической церкви, вторая – великим национальным пробуждением, которое произошло во многих европейских странах. Корни движения лежали в осознании того, что в течение десятилетий после Великого голода 1846–1849 годов жизненная сила традиционной ирландской культуры истекала кровью на протяжении поколений и что только согласованные усилия могут предотвратить превращение страны в «Западную Британию», как это пропагандировало британское чиновничество. Результатом стал взрыв интереса к национальной истории, гэльскому языку, кельтским мифам, ирландской литературе и народной музыке. Героями были не мятежники или солдаты, а поэты, такие как Брайан Мерриман (1749–1805), ученые, такие как Джеймс Хардиман (1782–1855) или Сэмюэль Фергюсон (1810–1855), и писатели, такие как Уильям Карлтон (1794–1869). Их работа нашла свое воплощение в гэльском возрождении конца века.

Наиболее типичным видом деятельности для этого движения был сбор, распространение и написание популярных песен. И самым влиятельным его членом был великий поэт-песенник Томас Мур (1779–1852), друг Байрона и Шелли и автор «Мальчика-менестреля», «Встречи вод», «Последней розы лета» и многих других. Вдохновленный примером Мура, хлынул настоящий поток текстов и мелодий. Почти все песни, которые должны были появиться в истории Ирландии XX века, были написаны до Первой мировой войны. Среди них были «A Nation Once Again» (1854), «The Wearing of the Green» (1864), «God Save Ireland» (1867), «The Soldier's Song» (1907), «Danny Boy» (1913) и «Let Erin Remember» Томаса Мура.

Пусть Эрин помнит дни былые,

Когда ее предали неверные сыновья,

Когда Малахия носил золотой ошейник,

Который он отвоевал у гордого захватчика,

Когда ее короли, развернув зеленые знамена,

Вели рыцарей Красной Ветви в опасность,

Когда изумрудная жемчужина западного мира

Была вправлена в корону чужеземца.

Лишенные музыкального слуха историки могут отвергнуть эти песни и их тексты, как жалкие вирши. Если так, то они, вероятно, игнорируют реальную точку входа в настроение и дух некоторых важных исторических моментов. Ирландские интеллектуалы тоже имели тенденцию выказывать пренебрежение, хотя, возможно, они просто завидовали непреходящей популярности Тома Мура. Однако все согласились бы, что «этот чужак» был королем Англии.

Таким образом, в ирландской истории монархия фигурировала в разные периоды и в разных обличьях. Исконные высшие короли древней Ирландии были исторической реальностью, которой современные ирландцы чрезвычайно гордятся. Средневековые хозяева Ирландии были для практических целей английскими королями под другим названием. Королевство Ирландия, которое Генрих VIII навечно завещал своим наследникам и преемникам, являлось развивающейся политикой, и отдельные части ее наследия сохраняются до сих пор. Британские монархи XIX века правили скорбящей Ирландией, измученной смертью и отъездом миллионов. Королева Виктория с 1864 по 1900 год посетила Дублин четыре раза, Эдуард VII и Георг V в 1904 и 1911 годах только по одному разу соответственно. При таких обстоятельствах желание жителей угодить гостям, не поступаясь своими принципами, могло оказаться забавным. Когда Эдуард VII посетил католическую семинарию в Мейнуте, то обнаружил, что здания украшены не красным, белым и синим – цветами королевских скачек. Когда он въехал в юго-западную деревню Тулли со своим кортежем открытых Panhards и Cadillac, его встретила группа всадников на пони, державших баннер «ДРУГ НАШЕГО ПАПЫ».

По мере приближения XIX века основной упор ирландской политики был сделан на борьбу за самоуправление, то есть за автономное самоуправление под властью британской короны. Задачей минимум являлось восстановление институтов, подобных тем, что существовали в досоюзном королевстве. Этот период навсегда

Демократическая стратегия Парнелла затмила все прочие ирландские политические тенденции. Революционное республиканское движение, безусловно, существовало. Ирландское республиканское братство (ИРБ)[211], известное как фении, было основано в 1858 году людьми с сильными ирландско-американскими связями. В 1867 году они организовали восстание, потерпевшее неудачу, но спорадические акты насилия продолжали совершаться. Однако к концу века их крошечное тайное общество было признано маргинальным по отношению к основной массе населения.

При жизни Парнелла новые силы в ирландское общество вдохнула Римско-католическая церковь, авторитет которой достиг беспрецедентных высот. Она больше не была покровительницей обездоленной и голодающей нации, которой служило угнетенное духовенство, а проявила себя как главная сила в образовании, социальной защите и государственном строительстве. Ее четыре архиепархии и тысяча приходов задавали основные направления деятельности. Их поддерживали самые разные религиозные ордена и светские организации, такие как древний орден хибернианцев (первоначально основанный в XVI веке) и орден Рыцарей Колумбануса (1915 г.). Ирландская церковь была глубоко консервативна по своему характеру, она сохраняла и пропагандировала многие традиционные обычаи, такие как поклонение реликвиям, почитание святых и почитание Девы Марии. Для нее идея прогресса заключалась в принятии спонсируемых Ватиканом культов, таких как культ Непорочного зачатия или Священного сердца Иисуса. Когда в 1879 году было признано, что Богородица лично явилась в Ноке, графство Голуэй, особая миссия церкви в глазах ирландского народа была подтверждена.

Как и ожидалось, древнюю христианскую традицию Ирландии обогащали ее столь же сильные музыкальные наклонности, что принесло множество плодов, и не в последнюю очередь в гимнологии. Однако самый известный из ирландских гимнов медленно принимал свою окончательную форму. Гэльские слова «Rop tú mo Baile» приписываются монаху VI века Даллану Форгейлу, а народная мелодия «Slane» названа в честь битвы той же эпохи. Они существовали отдельно, пока в 1905 году Мэри Бирн не перевела гэльский на английский, в 1912 году Элеанор Халл не облекла перевод в стихотворную форму и в гимне 1927 года эти стихи не соединились с мелодией. Английская версия стала всемирно любимой среди певцов гимнов и была многократно переведена обратно на современный гэльский язык:

О, дай Тебя видеть, мой Бог и Господь!

Не знает иного ни дух мой, ни плоть.

Бог воинств небесных, мой щит и мой гимн,

Во сне мое сердце да будет Твоим.

Ты Сам будь Отцом мне, а я Тебе сын,

Ты – всем для меня, я – всецело Твоим.

Сам стань моим словом, молитвой моей

Ты в сердце моем до скончания дней.

Всего в Вестминстерский парламент было внесено четыре законопроекта о самоуправлении: в 1886, 1892, 1912 и 1920 годах. Третий проект был критическим, поскольку Ирландская партия удерживала равновесие в Вестминстере. Столкнувшись с яростным сопротивлением со стороны ольстерских юнионистов, закон начал свое прохождение через парламент в апреле 1912 года при поддержке либерального правительства Герберта Асквита. После трехкратного отклонения он прошел палату лордов, получил королевское одобрение и стал частью британского законодательства как Закон о правительстве Ирландии от 18 сентября 1914 года. Согласно широко распространенному мнению, был найден подходящий компромисс и реализована мечта Парнелла. Приостановка действия этого закона из-за начала Великой войны не вызвала ожидаемого возмущения, а военные заботы разрядили надвигающуюся конфронтацию между вооруженными ольстерскими добровольцами в Белфасте и их коллегами, ирландскими добровольцами в Дублине. В 1914–1918 годах в британских войсках служили сотни тысяч ирландцев, около 50 000 из них отдали свою жизнь.

Учитывая, что должно было произойти в течение нескольких месяцев, уместно спросить об отношении ирландцев к короне. Любопытно, но информация по этому вопросу не так легкодоступна. В статье «Ирландия в XX веке» на официальном сайте ирландского правительства нет вообще ни одного упоминания о монархии. Еще более странно, что выдающийся ирландский историк, наиболее тесно связанный с этим периодом, тоже мало что может сказать. Глава под названием «Новый национализм», охватывающая годы между смертью Парнелла и Первой мировой войной, в ставшем стандартным изложении Роя Фостера, не содержит ни одной фразы о республиканизме. В ней имеются лишь две мимолетные ссылки на ИРБ в контексте его соперничества с Гэльской лигой. По его мнению, важными вопросами были культурный национализм, гэльский язык, земельный вопрос, социалистическое движение, противодействие Англо-бурской войне, англофобия и антипротестантские настроения, но, по-видимому, не монархия. Это, безусловно, следует признать упущением. Для королей и королев в то время королевские владения и корона, как и всегда, играли важную роль в политических дебатах.

Однако политика не может объяснить всего. Годы борьбы за гомруль были в равной степени годами, когда и Британия, и Америка были охвачены всеобщим увлечением ирландскими песнями. Звездным событием стал тенор Джон Маккормак (1884–1945), оперный певец, который выходил на концертную сцену. Его фирменной песней была «The Wearing of the Green», слова которой относились к «Объединенным ирландцам» 1798 года:

Слыхал ли это, Падди? Твердят со всех сторон:

Теперь у нас в Ирландии Трилистник запрещен!

День Патрика, как дивный сон, придется нам забыть —

Нам гадский запретил закон зеленое носить.

И ничто не могло сравниться с успехом песни, источавшей сплошное удовольствие:

В улыбке глаз ирландских

Предвестие весны,

В самом ирландском смехе

Слышны ангелов

Коль веселы ирландцы,

Цветет планета вся,

Улыбки ж глаз ирландок

В плен заберут тебя.

Эти улыбки не ограничивались коренными ирландцами. Часть Ирландии в ту эпоху являлась привилегией британской элиты, игровой площадкой высших слуг короны. Некоторые из них вспоминали те безмятежные предвоенные дни как самые счастливые в своей жизни. Одни из самых запоминающихся мемуаров были написаны будущим британским премьер-министром:

«Мой отец поехал в Ирландию в качестве секретаря своего отца, [которого] мистер Дизраэли назначил лордом-наместником… Мы жили в доме под названием „Маленькая ложа“ в двух шагах от вице-королевской [резиденции]. Здесь я провел почти три года своего детства… Я помню, как в 1878 году мой дед, вице-король, открывал статую лорда Гофа. Большая черная толпа, алые солдаты на лошадях… старый герцог – грозный дедушка, громко разговаривал с толпой. Я даже помню фразу, которую он использовал: „И сокрушительным залпом он разбил вражескую линию“. Я хорошо понимал… что слово „залп“ означает то, что так часто делали с громкими хлопами солдаты в черных мундирах в парке Феникс, куда меня водили на утренние прогулки…

В один из этих годов мы посетили Эмо-парк, резиденцию лорда Портарлингтона, которого мне представили как своего рода дядю… Центральная точка в моих воспоминаниях – высокая белая каменная башня… [которую] взорвал Оливер Кромвель. Я определенно понимал, что он взорвал много всякого разного и потому был великим человеком.

Моя няня, миссис Эверест, нервничала из-за фениев. Я понял, что это злые люди… Однажды, когда я ехал на своем ослике, нам показалось, что мы видим приближающуюся длинную темную процессию фениев. Теперь я уверен, что это [была] стрелковая бригада… Но мы все очень встревожились, особенно ослик, который выражал свое беспокойство, брыкаясь. Я упал на землю и получил сотрясение мозга. Это было мое первое знакомство с ирландской политикой!

Именно в „Маленькой ложе“ меня впервые испугало Образование. Было объявлено о приближении зловещей фигуры, именуемой Гувернантка… Миссис Эверест достала книгу под названием „Чтение без слез“, но в моем случае она, безусловно, не оправдала своего названия… [Когда] Гувернантка должна была прибыть, я сделал то, что в подобных обстоятельствах делали многие угнетенные народы, – я отправился в лес. Я спрятался в густом кустарнике… который окружал „Маленькую ложу“…

Моя мать не принимала участия в этом насилии… На фото, сделанных в Ирландии, она предстает в амазонке, облегающей, как кожа, и часто живописно заляпанной грязью. Они с моим отцом постоянно ездили охотиться на своих больших лошадях… [Она] всегда казалась мне сказочной принцессой, лучезарным существом, обладающим безграничными богатствами и властью… Она сияла для меня, как Вечерняя звезда».

Любой, кто проведет несколько беззаботных часов в Феникс-парке, найдет множество достопримечательностей, которые так восхищали еще юного Уинстона Черчилля. Древнее стадо ланей пасется на зеленых лугах парка, широкие открытые пространства, где лорд и леди Рэндольф пришпоривали своих скакунов, по-прежнему приветствуют наездников. Пушистая долина, Народный сад и Дублинский зоопарк также на месте, как и руины форта Бастион (1611 г.) и памятный знак (1864 г.) знаменитому дублинцу, герцогу Веллингтону, который (вероятно) родился по адресу: 24 Upper Merrion Street.

Другие достопримечательности либо изменились, либо исчезли. Вице-королевская ложа теперь Aras an Uachtarain – официальная резиденция ирландского президента. Маленькая ложа называется Ratra House в память о первом президенте Республики Дугласе Хайде, который умер там, и кустарник вокруг нее по-прежнему цветет. Посетителям даже рассказывают о призраке маленького мальчика, который бродит по парку в поисках своего дедушки. Резиденция Дирфилда, бывший дом главного секретаря Ирландии, теперь является резиденцией посла США, а средневековый замок Эшдаун, отремонтированный, стал туристическим центром. Там можно купить прохладительные напитки, сувениры и путеводители. Например, можно узнать, что название парка не имеет ничего общего с фениксами, а является искажением гэльского названия fionn uisce, что означает «чистая вода». Можно также прочитать, как 6 мая 1882 года в Фенис-парке группой фениев, называвших себя Ирландские национальные непобедимые, были зарезаны два крупных британских чиновника – лорд Фредерик Кавендиш, главный секретарь, и Томас Генри Берк (1829–1882), постоянный секретарь, высший государственный служащий того времени. Берк был католиком из Голуэя, но нападавшие называли его «замковой крысой». Тремя годами ранее он встретил своего юного соседа, Уинстона Черчилля, и подарил ему игрушечный барабан. И эта смерть, и барабан упоминаются в «Моей ранней жизни»[212]. Статуи лорда Карлайла и фельдмаршала Гофа – последний был открыт «грозным дедушкой» – стояли в парке до 1920-х годов.

Зачистка британских статуй в Дублине зашла достаточно далеко, но, к счастью, не была завершена. Помимо Карлайла и Гофа, националисты убрали адмирала Нельсона с О'Коннелл-стрит, короля Вильгельма III с Колледж-Грин и саму королеву Викторию с Меррион-сквер. Однако были сделаны интересные исключения. Одна статуя королевы, которая когда-то занимала почетное место перед Лейнстер-Хаус, была перенесена в сторону Дойла[213], на Лейнстер-Лоун, и находится там в компании различных республиканцев и националистов. Королева Виктория неоднократно просила, чтобы эту статую – в память об Альберте, не из Монако, а из Саксен-Кобург-Готы – установили там, что и было сделано в 1908 году, через семь лет после ее смерти. С тех пор Ирландия стала центральным игроком в историческом процессе, который без излишней гиперболы или ощущения предвкушения можно описать как распад Соединенного Королевства. Процессу, семена которого были едва заметны в начале XX века, суждено было проявиться через пятнадцать лет после смерти королевы Виктории и развиваться дальше в течение оставшейся части века среди попеременных пульсаций центробежных и центростремительных сил. В ходе деволюции начала XXI века он достиг нового значимого этапа, но даже в Ирландии он так и далек от своей конечной точки.

Если у истории современной Ирландии и есть начало, то это Пасхальное восстание 24 апреля 1916 года. В ходе акции, рассчитанной на то, чтобы использовать военные проблемы Великобритании, несколько сотен ирландских патриотов-повстанцев взяли штурмом Главное почтовое отделение в Дублине, подняли республиканские флаги и провозгласили Ирландскую Республику:

POBLACHT NA HÉIREANN

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ИРЛАНДСКОЙ

РЕСПУБЛИКИ НАРОДУ ИРЛАНДИИ

Ирландцы и ирландки. Во имя Бога и ушедших поколений, от которых она ведет свою древнюю традицию государственности, Ирландия в нашем лице зовет своих детей под свои знамена во имя свободы.

Бои с британскими войсками длились семь дней. Выжившие повстанцы были окружены, а их лидеров отправили под суд за измену. Девяносто человек приговорили к смерти. Пятнадцать из них, включая семерых подписавших Прокламацию республики – Кларк, Мак-Диармид, Мак-Донаг, Кейнт, Пирс,

Снимите окровавленную повязку с ирландского лба;

Мы сражались и проливали кровь за Ирландию и не будем

уклоняться от этого сейчас.

Мы держались в борьбе, в ответ на ее зов,

И за то, что мы стремились освободить ее, нас поставили к стенке.

В те же годы значительное ирландское присутствие в британской армии было подчеркнуто самой известной из всех походных песен Великой войны. Батальон рейнджеров Коннахта пел ее, когда они маршировали из Кале на фронт. Записанная Джоном Маккормаком, она быстро стала хитом:

Долог путь до Типперэри,

Но пройду хоть целый свет;

Долог путь до Типперэри,

К той, кого милее нет!

До свиданья, Пикадилли,

Лестер-сквер, прощай,

Долог путь – путь до Типперэри,

Но лишь там для сердца рай.

Неторопливый ритм идеально подходит для того, чтобы качаться в унисон. Мелодия убедительна. А горько-сладкие слова совсем не воинственны. Типперэри теперь известен миллионам людей по всему миру, которые иначе не знали бы, где он находится.

Поскольку Британия сосредоточила все свои ресурсы и внимание на военных усилиях, отношения в Ирландии накалились. После восстания Шинн Фейн и ее секретное военное крыло IRB привлекли гораздо больше сторонников, чем до него. Они утверждали, что британцы отказываются от гомруля, а не просто откладывают его, что британское правительство обязано юнионистскому лобби и что ирландским патриотам придется бороться за свои права. В октябре 1917 года съезд Шинн Фейна открыто выступил за «международное признание Ирландии как независимой Ирландской Республики». Амнистированный де Валера стал председателем партии.

Юнионисты, со своей стороны, были преданы целостности Соединенного Королевства и считали Шинн Фейн и им подобных кучкой мятежников. Такие люди, как сэр Эдвард Карсон, протестантский адвокат из Дублина, который обрушился на Оскара Уайльда, или друг Черчилля Ф.Э. Смит, позже граф Биркенхед, считали британское законодательство единственным источником легитимности. Они размахивали флагами Союза и почитали добровольцев Ольстера, которые были убиты на Западном фронте. За редким исключением, они являлись сторонниками протестантского господства. И англо-ирландский землевладельческий класс, и пресвитерианцы Ольстера были воинственными протестантскими меньшинствами в преимущественно католической стране.

Песни, под которые маршировали юнионисты, использовали богатый древний репертуар. В качестве главного героя неизменно выступает «король Билли», то есть Вильгельм III Оранский (ум. 1694 г.), а в качестве главного злодея – папа римский:

Сыновья, чьи отцы с Вильгельмом истекали кровью,

Потомки могущественных мертвецов,

Когда папские тираны бежали

И эта прекрасная земля осталась свободной.

Не поддавайтесь теперь папскому коварству,

Доверяйте им меньше всего, когда они больше всего улыбаются.

Солнце – труд хитрого птицелова.

И сохраняйте свою свободу!

Сектантский пыл, охвативший лоялистов и юнионистов, почти не изменился с XVII века.

В 1917–1918 годах британское правительство организовало многопартийный съезд, на котором безрезультатно обсуждалось введение гомруля. Затем, в начале 1918 года, оно попыталось привести Ирландию в соответствие с Великобританией, введя воинскую повинность. Объективно политика выглядела беспристрастной и на самом деле никогда не применялась. Но в хрупком ирландском контексте она стала камнем, который вызвал оползень, разжигая страсти, которые иначе могли бы утихнуть. Почти все объединились против нее – церковь, профсоюзы, парнеллитовская ирландская парламентская партия и местные советы. Вслед за этим премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж совершил роковую ошибку, пригрозив отложить гомруль «до тех пор, пока состояние Ирландии не сделает его возможным».

Новая глава открылась с окончанием Великой войны. На всеобщих выборах в декабре 1918 года Ллойд Джордж давил на поддержку лозунга «сжать Германию до скрипа». Но в Ирландии на вершину повестки дня поднялись требования полной независимости, которые вытеснили другие заботы. Из 105 избранных ирландских депутатов 73 принадлежали к Шинн Фейну. Они быстро отвернулись от Вестминстера, и 21 января 1919 года те из них, кто не находился в британских тюрьмах, собрались в Круглом зале Дублинского дворца как отдельный дойл – парламент. Папский граф Джордж Планкетт (1851–1948), отец трех осужденных сыновей, и Эойн (Джон) Макнил (1867–1945), военачальник и историк Средневековья, поддерживали порядок. Ассамблея проголосовала за разрыв связей с Великобританией, и Республика Ирландия была провозглашена во второй раз, на гэльском языке, будто Соединенного Королевства не существовало. Главой исполнительной власти назначили Имона де Валеру, а из различных военизированных подразделений, включая ИРБ, были сформированы вооруженные силы Республики – Ирландская республиканская армия (ИРА). Ассамблея подготовила инструкции для послов, направляемых на мирную конференцию в Париже, и «Обращение к свободным нациям мира». Сессия продлилась не более полутора часов.

Британская пресса с недоверием наблюдала за происходящим. Журналисты, как и многие участники, были настроены недоброжелательно:

«Здесь присутствовало 28 членов парламента от Шинн Фейна… Но по меньшей мере две тысячи других находились в импровизированной галерее для посетителей. Еще несколько тысяч ждали снаружи, но сильный отряд добровольцев Шинн Фейна держал эффективную и иногда довольно нелепую оборону. Конечно, было бы оскорбительно для национального духа вести дебаты Национальной ассамблеи на языке Сассенахов, и результатом стал самоотверженный указ, который заставил некоторых членов совсем замолчать, а других даже перейти на чистый французский. Это было очень тихое и довольно высокопарное Национальное собрание. Вероятно, девять десятых из тех, кто там был, не понимали, что говорится, и, когда заранее проинструктированные стали кричать „ура“, спикер перешел на английский, чтобы сказать им, что правила парламента этого не допускают. В Мэншн-Хаус, который гостеприимно принимает всех, кто пришел, нашли место для скамей и, отгородив их веревкой от [остальной комнаты], организовали палату».

В 1919–1920 годах массовая кампания гражданского неповиновения поставила британскую администрацию в Ирландии на колени. Налоги не платились, правительственные учреждения бойкотировались, докеры отказывались заниматься поставками для британской армии, приказы из Лондона оставались без внимания. Но достичь официального признания оказалось более сложным делом. Британское правительство не желало признавать государство внутри государства и убедило зарубежные страны последовать его примеру. Представители Ирландской Республики, которые отправились на мирную конференцию в Париже, не были допущены. Ленин, который получил от Ирландии заем для

Первый враждебный акт против британских сил произошел 21 января 1919 года, когда пара одиноких стрелков убила нескольких офицеров Королевской ирландской полиции (RIC) в Типперэри. Британское правительство отреагировало сдержанно, просто обозначив на юго-западе Особую военную зону. Дойл тоже не спешил объявлять войну. Большинство лидеров ИРА предпочитали партизанскую тактику, как у южноафриканских буров, которыми они очень восхищались, а меньшинство во главе с Артуром Гриффитом предпочитало пассивное сопротивление. Тем не менее насилие распространялось. Рейды ИРА спровоцировали репрессалии со стороны RIC. Сотни полицейских были расстреляны, десятки загородных домов, принадлежащих англо-ирландским землевладельцам, сожжены. К лету необъявленный вооруженный конфликт, называемый по-разному – англо-ирландской войной или войной за независимость Ирландии, уже по-настоящему разгорелся.

В 1920 году британское правительство потеряло терпение. Не желая развертывать регулярную британскую армию, которая корчилась в муках демобилизации, оно сформировало два печально известных вспомогательных формирования, чтобы поставить мятежников на место. Одно из них – резервные силы RIC, повсеместно известные по цвету униформы как черно-пегие. Они набирались из закаленных ветеранов войны, получали 10 шиллингов в день и были освобождены от обычной военной дисциплины. Другой, вспомогательный дивизион RIC, под названием Auxies, набирался исключительно из бывших офицеров британской армии. Вместе они жгли, грабили и убивали по всей Ирландии. Обычные суды были приостановлены, а субсидии нелоялистским округам прекращены. Осенью Вестминстер принял новые законы. Закон о восстановлении порядка в Ирландии (1920 г.) предусматривал военное положение, интернирование и смертные приговоры без суда. В декабре Закон о правительстве Ирландии (1920 г.), принятый под давлением юнионистов, попытался ограничить распространение заразы, разделив остров на две части: Южную Ирландию, состоящую из двадцати шести графств, и Северную Ирландию, включающую оставшиеся шесть. Каждая должна была иметь свою собственную ассамблею. Вопреки намерениям, раздел оказался постоянным.

Первые годы военного противостояния с британцами привели ИРА на пик ее популярности. Не имея сопоставимой огневой мощи, ее лидеры избегали открытого боя с профессиональными британскими войсками и были заслуженно осуждены как террористы. Но, продолжая свои атаки и оставаясь на поле боя, они создали тупик, в котором британцы начали пересматривать свою политику. Злодеяния черно-пегих с каждым днем укрепляли ирландское дело:

Они прожгли себе путь через Мюнстер,

Затем подвергли Лейнстер пыткам.

Через Коннахт и через Ольстер

Маршировали люди в коричневом и черном.

Они расстреливали жен и детей,

По их мнению, героически, но

Черно-пегие, как молния, бежали

От винтовок ИРА!

Зимой 1920/21 года кровопролитие усилилось. Худшие эпизоды произошли в Белфасте, где толпы лоялистов без разбора атаковали католические анклавы. Созданию военизированных B-specials для поддержки ольстерской полиции воспрепятствовала католическое духовенство, но лишь немногие протестантские лидеры публично порицали насилие лоялистов.

В деле достижения перемирия сотрудничали три человека. Генерал Смэтс, южноафриканский победитель буров, предложил королю Георгу V, чтобы тот произнес «речь о примирении в Ирландии». Эту идею подхватил Ллойд Джордж, который убедил сопротивляющийся кабинет министров подчиниться. Речь короля, произнесенная в Белфасте 22 июня 1921 года, призвала всех ирландцев «остановиться, протянуть руку терпения и примирения, простить и забыть и присоединиться к созданию для любимой ими страны новой эры мира, довольства и доброй воли». Слова оценили как соответствующие общественному настроению. 11 июля 1921 года перемирие вступило в силу. Силы короны и их воинственные противники сражались друг с другом, по-видимому, до упора.

В этот момент Имон де Валера достиг первой вершины в своей долгой карьере, характеризующейся последовательными взлетами и падениями. Родившийся в Соединенных Штатах сын матери-ирландки и, предположительно, отца-кубинца, он вырос в Ирландии у своих родственников по материнской линии, выучил гэльский язык и получил квалификацию учителя. Получивший из-за своего роста прозвище Длинный Парень, де Валера среди своих товарищей, придерживавшихся различных конституционных взглядов, отличался тем, что был принципиальным республиканцем. Американское гражданство спасло его от казни после Пасхального восстания, и, будучи одним из немногих выживших из первоначального руководства, он приобрел известность. В 1917–1919 годах он поднялся с должности председателя Шинн Фейна до должности председателя Dáil Éireann (парламента) и príomh aire – премьер-министра.

Однако в течение всего 1920 года príomh aire отсутствовал, исчезнув из Дублина, чтобы собирать средства в Соединенных Штатах. В результате он уступил своим заместителям, в частности Майклу Коллинзу, Большому парню, некогда главе IRB и еще одному, выжившему после восстания, и Артуру Гриффиту, одному из основателей Шинн Фейна. На удивление, умеренный Гриффит уже давно выступал за «решение с помощью двух королевств», существовавшее до 1801 года, пропагандируя идею двуединой англо-ирландской монархии наподобие Австро-Венгрии. У этих лидеров не было общего плана относительно характера будущего государства.

Через три дня после заключения перемирия Имон де Валера отправился на Даунинг-стрит, чтобы выяснить мнение Ллойд Джорджа, и там произошла бесподобная сцена. Де Валера привык думать об угнетателях Ирландии как об англичанах. Он не рассчитывал, что его британский противник будет и кельтом, и носителем валлийского языка. Он зачитал свою декларацию на вымученном гэльском, затем вручил Ллойд Джорджу перевод на английский. «Валлийский волшебник» подыграл ему. «Так как же по-гэльски называется ваше государство?» – спросил он. «Saorstat» («Свободное государство»), – услышал он в ответ. «Понятно, – сказал Ллойд Джордж. – Я не услышал в вашей речи гэльского слова „республика“». Затем он пустился в длинную дискуссию на валлийском языке со своим личным секретарем Т.Дж. Джонсом. Смущенный де Валера не понимал их. В конце концов, вернувшись на английский, Ллойд Джордж нанес сокрушительный удар. «У нас, кельтов, нет слова для обозначения понятия „республика“, – заявил он, – потому что у нас ее никогда не было». Если этот рассказ отражает хотя бы часть правды, де Валера уже понял, что одно из его ключевых требований – признание Ирландской Республики – вряд ли будет выполнено. Тем не менее, вернувшись в Дублин, он убедил дойл провозгласить его президентом республики. Он бросал вызов не только британцам, но и многим ирландским коллегам.

Вскоре началась работа над англо-ирландским договором. Его основными целями были разработка нового политического порядка для Южной Ирландии и определение ее границы с Ольстером, который должен был получить право на отделение. Ирландскую делегацию на переговорах возглавлял Артур Гриффит, которому помогали Майкл Коллинз и другие, поселившиеся по адресу: улица Ханса Кресена, 44 в Кенсингтоне. Его секретарем был английский романист и поклонник гибернации Эрскин Чайлдерс. Пока переговорщики вели борьбу в Лондоне, убийства в Ирландии продолжались. Они закончились только после того, как британцы пригрозили возобновить полномасштабную войну. Предполагалось, что ратификация пройдет в трех местах – в дойле

Однако решающее значение имели детали. Согласно договору, Ирландское свободное государство должно было принять форму конституционной монархии, а не республики. Оно должно было стать похожим на уже существующие доминионы, такие как Канада или Австралия. Тем самым оно получало больше, чем давал довоенный Закон о самоуправлении, и обещало только самоуправление в составе Соединенного Королевства. Вместе с тем король оставался главой государства, пусть и другого, и в Дублине его должен был представлять генерал-губернатор. Законодательная палата, избираемая всеобщим избирательным правом, должна была представлять своего кандидата на пост премьер-министра для одобрения генерал-губернатором. Национальным гимном, как и прежде, должен был остаться «Боже, храни короля». Эти договоренности явились плодом неохотного компромисса между жесткой линией Британии, которая защищала права короны, и первоначальными требованиями ирландцев, надеявшихся сохранить республику. Они должны были вступить в силу 6 декабря.

Реакция на договор оказалась тройственной. Во-первых, юнионисты Северной Ирландии поспешили воспользоваться своим правом на отделение. На первых всеобщих провинциальных выборах в мае 1921 года они получили 66 % голосов. Второе голосование было срежиссировано для получения заранее определенного результата. Депутат сэр Джеймс Крейг, бывший организатор «волонтеров Ольстера», сел на ночной паром из Белфаста, имея при себе верноподданническую петицию, адресованную королю. Вся операция заняла не больше месяца, и шесть из девяти исторических графств Ольстера заняли позицию, от которой они с тех пор никогда не отступали. Во-вторых, Ирландское Свободное государство подало заявку на членство в Лиге Наций. В-третьих, политики в Дублине, которые, казалось, достигли большей части своих целей, вступили в смертельный спор.

Англо-ирландский договор был ратифицирован в дойле всего 64 голосами против 57. Проигравшие противники договора наотрез отказались признать этот результат. Де Валера ушел в отставку и начал произносить провокационные речи об «ирландцах, идущих вброд по ирландской крови». Майкл Коллинз, который вел войну против британцев, но подписал договор, подвергся критике как ренегат. Чтобы доказать свои патриотические немерения, он предпринял неудачную атаку на Ольстер в первой из так называемых «пограничных войн», прежде чем вступить в вооруженный конфликт со своими «непримиримыми» ирландскими противниками. Таким образом, 1922 год стал годом гражданской войны. Сторонники Свободного государства и их армия противостояли остаткам ИРА и подвергались таким же партизанским нападениям, которые ранее пережили британцы. Еще до того, как договор вступил в силу, Коллинз был убит в перестрелке. Он утверждал, что завоевал «свободу, чтобы завоевать свободу», и в итоге оказался прав. В том же году от сердечного приступа умер Артур Гриффит. Но силы, выступавшие за договор, одержали верх, и Свободное государство начало свой полет, как и предполагалось. Королем остался Георг V, первым генерал-губернатором стал юрист и бывший член вестминстерского парламента Тим Хили (1855–1931), в свое время приговоренный к смертной казни У.Т. Косгрейв (1880–1965) стал первым taoiseach[214]. Один из лидеров Свободного государства сказал: «Мы были, вероятно, самыми консервативно настроенными революционерами из всех в истории».

Главная причина гражданской войны заключалась в решении пожертвовать республикой. Трагедия была тем страшнее, что «страна в целом была гораздо более решительно настроена в пользу договора, чем преданный идее республики дойл». В этой связи Рой Фостер укоризненно писал об «одержимости короной». Дело в том, что короной были одержимы две противоборствующие группы: ирландские ультрареспубликанцы и британский истеблишмент. Конституционно англо-ирландское урегулирование вводило систему, которая была чем-то средним между забытым проектом самоуправления и полным суверенитетом. Больше всего новое государство напоминало отдельное, но зависимое королевство Ирландия, упраздненное в 1801 году, чтобы уступить место союзу в рамках Соединенного Королевства.

В заключительной фазе гражданской войны, которая продолжалась до конца весны 1923 года, раздраженные министры Свободного государства приняли беспощадные меры по борьбе с насилием. Став хозяевами собственного законодательства, они ввели Закон о чрезвычайных полномочиях, санкционировавшиий массовые казни. До того как боевые действия прекратились, силы Свободного государства убили больше бойцов ИРА, чем когда-либо убили британцы. Среди жертв был и Эрскин Чайлдерс. Де Валеру, осудившего договор и восхвалявшего «легион арьергарда», арестовали и отправили в тюрьму.

Неудивительно, что большинство песен, рожденных Ирландской гражданской войной, исходили от побежденных республиканцев. Сторонники Свободного государства, хотя и победили, не имели повода для ликования. Песня «Мученики Драмбо» оплакивает одну партию казненных, в то время как сатирическая песня «Ирландское Свободное государство», «которая одолела красно-бело-синих», ярко отражает горечь республиканцев. Но ничто не оскорбило республиканцев больше, чем принятие Свободным государством зелено-бело-золотого триколора почившей республики:

Снимите его с мачты, ирландские предатели,

Этот флаг наш, республиканский.

Он не может принадлежать Свободному государству,

Потому что вы навлекли на него только позор.

Почему бы не оставить ее тем, кто готов

Поддерживать его в войне и в мире,

Людям, которые намерены убивать,

Пока не прекратится тирания Англии?

Вы убили наших храбрых Лиама и Рори,

Вы убили молодых Ричарда и Джо.

Вы обагрили свои руки их кровью,

Выполняя работу врага.

Англо-ирландская война, англо-ирландский договор и ирландская гражданская война, вместе взятые, изменили облик Южной Ирландии. После 1919 года большое количество англо-ирландских землевладельцев, опоры британского правления, покинули свои поместья и уже не вернулись. После 1922 года договор предусматривал упорядоченный уход или отставку британских чиновников, которым Свободное государство выплачивало компенсацию. Выжившие после братоубийственной бойни остались в состоянии глубокой травмы, на исцеление которой ушли десятилетия.

Сэр Чарльз Вильерс Стэнфорд умер в марте 1924 года в Кембридже, где был профессором музыки почти сорок лет. Он был музыкантом высочайшего ранга и как дирижер, и как композитор, и его вклад, в особенности в церковную хоровую музыку, вошел в стандартный репертуар. Но помимо этого, профессор выпустил длинную серию сборников ирландских народных песен и композиций, вдохновленных ирландцами, потому что был ирландцем, родившимся в Дублине, и никогда не забывал своих корней. Среди его сочинений – комическая опера «Шеймус О'Брайен», шесть оркестровых ирландских рапсодий, ирландские фантазии, шесть ирландских эскизов для скрипки, «интермеццо на тему Лондондерри Эйр» для органа, «Limmerich ohne Woerte», изданный под псевдонимом Карел Дрофнатски, и три цикла песен для голоса и фортепиано: «Песни из Лейнстера», «Шесть песен из долин Антрима» и «Ирландская идиллия»:

В летнее время я

И кладу дернину сушить,

Южный ветер и песня жаворонка

И солнце высоко в небе.

Я складываю из нее дерновый стог

От времени снега;

Черный мороз, шторм с севера.

Не все ли равно, какие ветры могут дуть?

Теперь здесь зима, разожги огонь,

И позволь себе запереть дверь.

Ветер по горам,

И сквозняк по полу…

Я вижу себя босоногим ребенком,

Я вижу себя юношей,

Когда золото на кусте дрока

Было всем золотом, которое у меня было.

Мне снятся прекрасные старые сны

О днях, которые были давно,

Когда ветер завывает, наступает ночь

И тлеют угли.

Стэнфорд был свидетелем глубокого взаимопроникновения английской и ирландской жизни в своем поколении.

Трудно представить, чтобы Ирландскому Свободному государству достались худшее начало и более острые проблемы на многих фронтах. Казна была практически пустой. В самой природе монархии Свободного государства царила неразбериха. Некоторые источники называют Георга V и его двух сыновей – Эдуарда VIII и Георга VI – «королями Ирландии». В свете последующей практики Содружества это выглядит логично. Но документы того времени не содержат такого титула. В действительности взаимоотношения между Свободным государством и его монархом оставались (возможно, преднамеренно) на удивление неоднозначными. Статья 4 договора устанавливала присягу на верность, которую должны были принести все члены дойла, обязывая их «быть верными его величеству королю Георгу V… в силу общего гражданства Ирландии с Великобританией… и ее членства в Британском Содружестве наций».

Так называемый национальный гимн также порождал проблемы. «Боже, храни короля» является королевским, а не национальным гимном, и в нем нигде не упоминается страна, монарха которой просят спасти. Но что еще серьезнее, слова были такими же, как в Британии. В результате у многих ирландцев они застревали в горле. И хотя на официальных мероприятиях оркестры Свободного государства добросовестно играли мелодию гимна, ее часто встречали либо каменным молчанием, либо ответными скандированиями. Носители гэльского обычно пели «Песнь солдата». Другие предпочитали любимую песню времен Гражданской войны в США, спетую на зажигательную мелодию «Марш, марш, марш!»:

«Боже, храни Ирландию», – говорили герои,

«Боже, храни Ирландию», – говорили все они.

Не важно, на эшафоте мы умрем

Или на поле битвы,

О, какая разница, когда мы падем за Эрин, дорогая.

С самого начала Свободное государство было тесно связано с Римско-католической церковью, которая после исхода англо-ирландских протестантов пользовалась симпатиями 93 % населения. Поддержав Парнелла и законопроект о самоуправлении, церковь формально осудила насилие Ирландской республиканской армии, и после гражданской войны она оказалась единственным учреждением, обладавшим ресурсами для помощи обедневшему правительству в области образования, здравоохранения и социальных реформ. Большинство школ управлялись католическими орденами, настаивавшими на католическом обучении. В 1924 году были запрещены разводы, продажа контрацептивов стала незаконной, аборты – недоступными. После 1930 года большинство ирландских больниц финансировались за счет тотализатора, билеты на который регулярно распространялись священниками и монахинями, а Евхаристический конгресс 1932 года рассматривался как государственное мероприятие. Высказывались предположения, что утрата королевского ритуала сделала людей более восприимчивыми к ритуалам религиозным. Оспорить авторитарный этос ирландской церкви было нелегко. На практике церковный Индекс запрещенных книг функционировал как система государственной цензуры. Ольстерские протестанты всегда считали, что «гомруль означает правление Рима», и нельзя сказать, чтобы первые годы Свободного государства опровергли это утверждение.

Тем не менее в течение оставшейся части 1920-х годов две части Ирландии пришли к непростому перемирию, с помощью которого удалось избежать открытого конфликта. На Севере, который был более индустриальным, конкуренция за работу в вялой послевоенной экономике привела к росту безработицы и явной дискриминации католиков на ключевых предприятиях, таких как верфи Белфаста. Правительственный план введения нерелигиозного образования был заблокирован противодействием со стороны и протестантов, и католиков. На юге, где более половины населения по-прежнему работало на земле, правительство взяло курс на максимизацию сельскохозяйственной торговли, особенно с Великобританией, и на борьбу с бедностью. Гэльское образование представляло собой еще один приоритет, который отвечал требованиям культурного национализма. «Преследование ирландского языка являлось непременной точкой отсчета независимого этоса». В то же время были приняты меры по укреплению демократической стабильности вокруг дойла, армии Свободного государства и невооруженной полиции – Garda Slochana. Когда Имон де Валера вновь вышел из заключения, чтобы в 1926 году основать Фианна Фейл, обещая продвигать республиканизм через институты Свободного государства, он снова расколол движение Шинн Фейн. После этого от республиканцев, все еще настроенных на вооруженную борьбу, осталась лишь жалкая кучка.

Несмотря на давние связи Римско-католической церкви с ирландским национализмом, никакого привилегированного статуса ей предоставлено не было. Некоторые католические политики исповедовали антиклерикальные тенденции, как многие католические священники в то же время сторонились ИРА. В любом случае британские хранители договора, заинтересованные в господстве протестантов, не желали видеть на пороге Британии теократическое государство. Поэтому лидерам Свободного государства приходилось быть осторожными. Taoiseach Косгрейв выражал неизменную преданность своей страны папству, но более радикальные сторонники католического контроля были разочарованы. Засевшая в самой глубине напряженность между церковью и государством в Ирландии не проявлялась более полувека.

С некоторой задержкой британское правительство отреагировало на раздел Ирландии, приняв Закон о королевских и парламентских титулах (1927 г.). С момента своей довоенной коронации Георг V использовал формулу «король Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, доминионов и других царств за морями». Теперь начальная часть его титула была изменена на «король Великобритании, Ирландии, доминионов и…». Замена первого «и» запятой недвусмысленно указывала, что Ирландия признана как отдельное королевство. Впоследствии королю посоветовали, чтобы кандидатуру следующего генерал-губернатора представляло не британское, а ирландское правительство. На Имперской конференции 1926 года, когда впервые обсуждались структуры Британского содружества, Ирландское Свободное государство было указано среди составляющих его доминионов наряду с Австралией, Канадой, Новой Зеландией и Южной Африкой. Косгрейв участвовал в ней без видимых возражений.

1930-е годы стали свидетелями возрождения идеи республики. Членство в Содружестве не давало Свободному государству никаких заметных преимуществ, и по мере углубления Великой депрессии социально-экономические проблемы в Ирландии нарастали. После пятилетней подготовки Фианны Фейл де Валерой, опираясь на прореспубликанские симпатии, ушедшие в подполье после гражданской войны, она победила на выборах 1932 года и сформировала радикальное правительство. Для своего партийного гимна она взяла мелодию и двуязычные слова, которые исполнялись перед главным почтамтом в 1916 году. Изначально слова «Amhrán na bhFiann» были на английском:

Сыны гэлов!

Долгожданный день наступает;

Сомкнутые ряды Иннисфейла

Заставят тирана дрожать.

Наши костры сейчас догорают;

Видите на востоке серебристое сияние,

Там поджидает саксонский враг,

Так что пойте солдатскую песню.

Де Валера вступил в должность вскоре после того, как Вестминстерский статут 1931 года отнял у Британии право принимать законы для доминионов. В результате он смог использовать легалистскую «тактику салями», чтобы вырезать неугодные кусочки из конституции Свободного государства. Первой была ссылка на англо-ирландский договор. Затем, в последующих поправках, он отменил или ограничил сенат, генерал-губернаторство и апелляции к Тайному совету. Если не объявлять войну, британцы были беспомощны. Второй генерал-губернатор Джеймс Макнил (1928–1932) был настолько раздражен, что досрочно ушел в отставку, а третьему, Дональду Бакли (1932–1936), де Валера просто сказал вести себя сдержанно, фактически нейтрализовав его намеком на приостановку оплаты ирландским правительством аренды его роскошной резиденции. За все время своего пребывания в должности Бакли лишь один раз выполнил свою официальную функцию – когда приветствовал французского посла.

Главная возможность для более масштабных изменений появилась из-за кризиса британской монархии. В январе 1936 года старый король Георг V умер, разорвав нить преемственности с прежними временами. Его преемником стал плейбой Эдуард VIII, чья связь с разведенной американкой возмутила католическую Ирландию не меньше, чем Британию. Подготовка к светской коронации разрушила священные чары, которые долгое время культивировали монархисты. Де Валера воспользовался этой возможностью, чтобы отменить в Ирландии присягу на верность, а посредством Закона о внешних сношениях (1936 г.) отказать Великобритании в праве контролировать иностранные дела Ирландии. Он также лично уведомил нового короля, что его правительство намерено заменить конституцию Свободного государства. Парализованное кризисом отречения, британское правительство едва заметило, что происходит.

В декабре 1936 года имел место любопытный монархический инцидент. 10-го числа Эдуард VIII отрекся от престола, и его решение было немедленно подтверждено вестминстерским парламентом. Но дойл в Дублине не смог последовать его примеру до 12-го числа. Это означало, что в течение целого дня – 11 декабря 1936 года – герцог Виндзорский сохранял свой статус короля в Ирландии (если не короля Ирландии), не будучи сувереном Соединенного Королевства.

Такова была прелюдия к самому смелому шагу де Валеры. В 1937 году он внес в дойл законопроект, предлагающий отменить конституцию 1922 года. Свободное государство должно было исчезнуть. Вместо него был выдвинут проект Bunreacht па hEireann – «Конституции Ирландии». Гэльская версия ее преамбулы и 50 статей должна была считаться окончательной, а официальное название государства предполагалось изменить на ёire. Генерал-губернатора должен был заменить uachtaran – президент, а верховной властью должна была стать воля народа. 1 июля 1937 года проект был принят всенародным плебисцитом.

Официально британское правительство в Лондоне еще не приняло эти изменения, но они были признаны монархией неявно, когда в мае 1937 года Георг VI был коронован как король Великобритании и Северной Ирландии. Однако, поскольку Ирландия не вышла из Содружества и поскольку притязания короля на правление «доминионами» не были изменены, Британия и Ирландия признавали некоторую остаточную и чисто теоретическую роль короны.

Bunreacht породил множество неприятных недоразумений. Преамбула, например, была сформулирована так: «Во имя Святейшей Троицы… к которой должны быть обращены все действия людей и государств». Это вызвало дикие обвинения в том, что текст в целом дискриминирует некатоликов.

В действительности религиозная свобода вместе с правами всех христианских конфессий и еврейской общины были гарантированы, а упоминание об «особом положении Святой Католической, Римской, Апостольской Церкви», будучи намеренно почтительным по тону, не предусматривало практических действий. Первый президент Ирландии Дуглас Хайд (1860–1949), основатель Гэльской лиги, получивший известность благодаря тому, что за сорок лет до этого прочитал лекцию «О необходимости деанглизации ирландского народа», был протестантом. Де Валера сопротивлялся настойчивым требованиям придать католицизму статус государственной религии и в таких вопросах, как развод или роль женщин, просто следовал социальному тренду своего времени.

Статья 2 Bunreacht подтвердила концепцию национальной территории, охватывающей весь остров Ирландия, как в Акте 1542 года. Это вызвало вопли протеста в Белфасте, где утверждалось, что этим отрицается существование Северной Ирландии. Однако в статье 3 конкретно говорилось, что ёire будет управлять двадцатью шестью графствами и больше ничем. Самым безумным было обвинение в том, что Bunreacht 1937 года создал Ирландскую «республику». Остро сознавая болезненную чувствительность 1920-х годов, де Валера не нуждался в инструкциях по этому вопросу. Ни «республика» на английском языке, ни какой-либо гэльский эквивалент не были упомянуты. Он давно уже усвоил преимущества конструктивного запутывания.

В этот же период де Валера был чрезвычайно активен в Лиге Наций. В 1936 году его речь о «провале Лиги» подчеркнула эгоизм великих держав и их пренебрежительное отношение к малым странам. Это помогло ему стать президентом Лиги и укрепило его позиции в отношениях с Великобританией. В 1938 году Ирландия преуспела в прекращении англоирландской торговой войны и возвращении трех «договорных портов» – острова Спайк, Берехейвена и Лох-Суилли, которые Королевский флот оккупировал с 1922 года. Она продвигалась к полному суверенитету.

Во время Второй мировой войны Ирландия немедленно объявила чрезвычайное положение, сопровождавшееся строгим нейтралитетом. Введение чрезвычайного положения было объяснено необходимостью сдерживать ИРА, которая имела традиционные прогерманские симпатии и которая совершила несколько антиправительственных взрывов. (Доказательства сотрудничества де Валеры с британской разведкой по этому вопросу появятся намного позже.) Политика нейтралитета была продиктована искренним стремлением избежать обязательств либо перед Британией, либо перед Германией. Опрометчивая дерзость де Валеры вызвала страшный гнев в Лондоне, поскольку британское правительство предполагало, что все доминионы автоматически встанут на сторону Британии. Позиция Британии по-прежнему оставалась в значительной степени имперской, и, поскольку ирландские гавани были крайне необходимы для кампании против немецких подводных лодок, возникла реальная опасность, что британские войка их снова оккупируют. Черчилль поначалу пытался соблазнить де Валеру, поманив его перспективой воссоединения Ирландии. Когда это не удалось, он сдержал свою ярость. Он знал, сколько проблем вызвал ирландский вопрос всего двадцать лет назад. В любом случае ресурсы Великобритании были безнадежно перегружены. Но Eire не искушала судьбу, сближаясь с Третьим рейхом. Действительно, когда нацистская звезда угасла, разведданные были переданы британцам. Тем не менее дерзкий, если не сказать ничем не оправданный, жест де Валеры в апреле 1945 года, когда он посетил посольство Германии в Дублине, чтобы выразить свои соболезнования в связи с кончиной Адольфа Гитлера, выходил за общепринятые рамки протокола. Несмотря на свои американские корни, он не сделал никаких аналогичных жестов по поводу смерти президента Рузвельта.

После войны Ирландия могла ожидать британского возмездия. Однако лейбористское правительство Клемента

Таким образом, к 1948 году, отменив после некоторой задержки чрезвычайное положение, межпартийная коалиция Джона Костелло, сменившая де Валеру, почувствовала себя довольно уверенно, чтобы инициировать окончательный разрыв с Великобританией, а британское правительство чувствовало достаточное раскаяние, чтобы смириться с неизбежным.

18 апреля в дойле был представлен Закон об Ирландской республике. В пяти кратких статьях содержались переименование государства, отмена Закона о внешних сношениях (1936 г.), передача исполнительной власти президенту, официальный выход из Содружества и дата завершения работы дойла ровно через год. Наконец-то после тридцати трех лет борьбы республиканец де Валера, пусть и не находившийся у власти, одержал победу. На вопрос о том, в чем была его самая большая ошибка, он признался: «Выступить против договора». Фостер называет его «старым политическим шаманом». В новых условиях его ожидали еще два президентских срока.

Тем временем правила Британского Содружества были изменены так, чтобы избежать автоматического исключения республик. Но Ирландия не пожелала этим воспользоваться, после чего правительство Эттли внесло Закон об Ирландии (1949 г.), который признавал республику и подтверждал независимый статус Северной Ирландии. Британцы изо всех сил старались не задевать огромное количество ирландцев, которые жили и работали в Великобритании.

Тем не менее неуклюжая формулировка Закона об Ирландии посеяла семена будущего конфликта. Один пункт странным образом гласил, что «Ирландия не должна рассматриваться как иностранное государство для целей любого закона». Другой утверждал, что статус-кво Северной Ирландии не может быть изменен без явно выраженного согласия парламента в Стормонте, фактически предоставляя юнионистам право вето на все реформы. Это создавало впечатление, что британское правительство отнимает левой рукой то, что только что предоставило правой, и в глазах многих обеспечило точку сплочения, вокруг которой могла снова подняться почти несуществующая ИРА. С этого момента подпольная ИРА вернулась к фундаменталистскому принципу республиканизма, который заклеймил ее как изгоя и на Юге, и на Севере.

Эта же статья лежала в основе давней ссоры между Британией и главой государства ёire. Согласно Bunreacht 1937 года, официальный титул главы государства на английском языке звучал как «президент ёire». Но британские чиновники отказывались его использовать, и все предложения следовать ему вежливо отклонялись в течение десятилетий. Когда в начале нового правления Конференция Содружества 1953 года решила урегулировать это дело, Ирландия уже не являлась членом Содружества. Королева Елизавета II стала королевой Канады и королевой Австралии, но не королевой Ирландии. Хотя ирландцы сыграли выдающуюся роль в создании гуманитарной сущности империи и Содружества, их представители не участвовали в постимперском клубе. Вместо этого они излили свой энтузиазм на год Марии (1954 г.)[215] – ультра-католическое событие, которое диссонировало с преобладающими настроениями в Британии.

В 1962 году обнаружилась удивительная правовая аномалия. В рамках весенней «законодательной уборки» в Вестминстере выявили, что первоначальный Акт о короне Ирландии (1542 г.) по-прежнему присутствовал в статутных книгах. Его оставили нетронутым в 1801 году, когда Королевство Ирландия предположительно было упразднено, и в 1921–1922 годах, когда Ирландское Свободное государство отделилось от Соединенного Королевства. Среди прочего Акт Генриха VIII гласил, что все наследники и преемники монарха из династии Тюдоров навечно будут королями Ирландии. Для пуристов в сфере законодательства последствия выглядели поразительно. Елизавета II действительно принадлежала к наследникам и преемникам Генриха VIII. Так что если не в результате коронации, то по праву наследования она по-прежнему являлась королевой Ирландии. Акт был немедленно отменен.

Также в 1962 году подошла к концу последняя из длительных «пограничных кампаний» ИРА. Несмотря на видимость, упорные очаги ИРА продолжали существовать, и в течение шести лет она проводила серию характерных налетов на границу с Северной Ирландией. Один из таких инцидентов, бесславное нападение на казармы RUC[216] в Брукбурге, графство Фермана в Новый 1957 год, привел к гибели двух молодых людей и породил одну из самых пронзительных современных ирландских баллад. Написанная Домиником Биханом, братом драматурга Брендана, «Игра патриотов» высмеивает как Ирландскую Республику, так и британские войска:

Приходите, все молодые мятежники, и слушайте, пока я пою,

Ибо любовь к своей стране – ужасная вещь.

Она изгоняет страх со скоростью пламени

И делает нас частью патриотической игры.

Наша Ирландия слишком долго была полусвободной.

Шесть графств находятся под тиранией Джона Буля.

Но все же де Валера во многом виноват

В том, что уклонился от своей роли в патриотической игре.

И теперь, когда я лежу здесь и мое тело в дырах,

То думаю о тех предателях, которые торговались душами,

И я хотел бы, чтобы моя винтовка сделала то же самое

Тем Квислингам, которые продали игру патриотов.

Ее записал Лиам Клэнси, а в Соединенных Штатах – Боб Дилан, назвавший Клэнси «лучшим исполнителем баллад, которого я когда-либо слышал».

Тем не менее, несмотря на такие неудачи, отношения между ирландским и британским правительствами медленно, но неуклонно улучшались. Оба стремились присоединиться к Европейскому экономическому союзу и оба были отклонены генералом де Голлем. Таким образом, когда в 1972 году Республика Ирландия присоединилась к Соединенному Королевству и Дании в качестве вновь вступившего члена ЕЭС, это стало долгожданной вехой. Это был день, когда ирландские глаза действительно улыбались.

К сожалению, те же полвека в Северной Ирландии были отмечены крайней окостенелостью. Получив контроль в 1920 году, юнионистско-лоялистское большинство в шести графствах напрягало все силы, чтобы сохранить свое господство. Со временем их непримиримость привела к яростной ответной реакции отстраненного от власти меньшинства. По иронии судьбы в то самое время, когда Британия и Ирландия вступали в соседское партнерство, юнионистские и националистические общины Северной Ирландии входили в 30-летнюю межобщинную кровавую баню.

Режим, преобладавший в Северной Ирландии с 1922 по 1972 год, был основан на анахроничной смеси сектантских предрассудков, псевдодемократической манипуляции и социального угнетения. Можно утверждать, что в сегрегированном обществе он же был ответствен за оборонительные, интровертные и иногда экстремистские настроения, которые выросли на противоположной стороне сектантского разделения. Парламент провинции, заседавший в замке Стормонт, имел встроенное протестантско-юнионистское большинство, которое поддерживалось при помощи джерримендеринга[217] в пограничных избирательных округах. Премьер-министры-долгожители, особенно виконт Крейгавон (бывший сэр Джеймс Крейг) в 1922–1940 годах и лорд Брукбург в 1943–1963 годах, были образцами косности. Двенадцать депутатов Вестминстера от провинции – оплот консервативной и

Один элемент ольстерского мышления подчеркивал древнюю связь с Шотландией. Шотландские пресвитерианцы, хотя и преобладали численно, долгое время играли вторую скрипку по отношению к юнионистскому истеблишменту, который, как правило, имел в Ирландии английские землевладельческие и англиканские религиозные связи. (Демократическая юнионистская партия (DUP) преподобного Яна Пейсли в итоге возьмет верх над официальными юнионистами.) Поддерживая футбольный клуб Glasgow Rangers, ольстерцы с особым энтузиазмом пели о «руках над водой» – общей связи с Шотландией:

И эти руки над водой

Тянутся к тебе и ко мне,

За короля, за Ольстер, за Шотландию,

Помогая сохранить свободу нашего народа!

Пусть наш клич будет «Никакой сдачи!»,

Пусть никто не сомневается в нашей верности,

Протягиваясь к Красной руке Ольстера[218],

Это рука через море.

Непосредственные истоки «смут» Северной Ирландии можно проследить до конца 1960-х годов. Республиканское празднование 50-й годовщины Пасхального восстания в Белфасте, соответствовавшее проходившему с это время фестивалю в Дублине, спровоцировало публичное заявление недавно сформированных военизированных ольстерских добровольческих сил (UVF) о том, что все сторонники ИРА будут убиты. Начались первые убийства. Два года спустя Ассоциация за гражданские права Северной Ирландии (NICRA), созданная по образцу своего аналога в Соединенных Штатах, начала массовые демонстрации, призывая положить конец дискриминации в отношении католиков в сфере жилья, занятости, здравоохранения и политического представительства. Демонстранты подвергались жестоким нападениям со стороны как протестантских толп, так и RUC. Их первый митинг 27 апреля 1968 года был направлен против запрета республиканских пасхальных парадов.

В августе 1969 года Битва за Богсайд в Дерри (или Лондондерри, как его обычно называли на севере) ознаменовалась более пугающей вспышкой беспорядков. Также появилась провинциальная ИРА – Провос, отколовшаяся военизированная группа, которая обещала бороться с UVF, используя свои собственные методы. Премьер-министр Северной Ирландии того времени сэр Теренс О'Нил, более мягкий и толерантный, чем его предшественники, однажды спровоцировал скандал, посетив католическую школу и проявив сочувствие к осажденному меньшинству. Чтобы защитить их, он призвал британскую армию. Решение оказалось фатальным. Вместо того чтобы удерживать кольцо, армия заняла сторону нападавших, назвав лоялистов союзниками, а Провос – врагами. В январе 1972 года, в «кровавое воскресенье», солдаты парашютного полка расстреляли тринадцать безоружных католических демонстрантов. Последовали дальнейшие беспорядки. Британское правительство обвинило во всем правительство Северной Ирландии. Сессия парламента в Стормонте была приостановлена. Провинцию ждали три десятилетия военного положения и «прямого правления» Лондона.

Благие намерения Великобритании править беспристрастно быстро иссякли. Саннингдейлское соглашение от декабря 1973 года[219], предполагавшее разделение власти между двумя общинами, было нарушено парализующей волной забастовок лоялистов. Никаких эффективных мер против них принято не было. После этого британские власти просто пытались сдержать насилие. Армия, военная разведка и МИ–5[220] тесно сотрудничали с RUC. Новое формирование сил безопасности – Полк обороны Ольстера (UDR) в основном состоял из протестантов и был инфильтрован UVF. Провос и другие подпольные республиканские формирования были объявлены преступниками и террористами, тогда как, несмотря на их столь же жестокое поведение, ни UVF, ни Ассоциация обороны Ольстера (UDA) таковыми не считались. Политика интернирования без суда в специально построенную тюрьму Мэйз в Лонг-Кеше была направлена в основном против подозреваемых католиков, провоцируя голодовки и дальнейшее движение по спирали насилия. Не делалось ничего, чтобы обуздать марши лоялистов, а благонамеренные группы примирения, включавшие священнослужителей с обеих сторон и «людей мира», получивших Нобелевскую премию за свои усилия, были отодвинуты в сторону.

Межобщинные зверства множились, сопровождаясь непрерывным потоком убийств, репрессий, обстрелов, расстрелов, поджогов домов, избиений, похищений, коллективных наказаний, а также самой грубой брани. Белфаст был разделен на вооруженные лагеря, каждый из которых укрывался за колючей проволокой, высокими стенами и заложенными кирпичом улицами. Были части города, куда католики или протестанты не могли ступить из страха за свою жизнь. В сельской местности существовали такие районы, как Южная Арма, где британские солдаты могли появляться только на свой страх и риск. Британские СМИ уделяли много внимания конкретным возмутительным действиям, таким как убийства члена парламента Эйри Нива в 1979-м и в том же году лорда Маунтбеттена, последнего вице-короля Индии. Гораздо меньше внимания уделялось непрекращающемуся кровопролитию в отношении низших классов Белфаста. Отчаяние на националистической стороне баррикад достигло точки кипения. Когда избранный в Вестминстер активист ИРА Бобби Сэндс во время своего заключения уморил себя голодом, в тюрьме Мейз началась голодовка. Число желающих вступить в Провос резко возросло.

Североирландские «проблемы» породили новую волну менестрелей-республиканцев. Баллады и песни протеста расходились по стране, а их записи – по всему миру. «My Little Armalite» восхваляла любимое оружие Провоса, а «Fighting Men of Crossmaglen» – борьбу в Южной Арме. «The Men Behind the Wire» подчеркивала бесконечные страдания заключенных:

Бронемашины, танки и пушки

Пришли, чтобы забрать наших сыновей,

Но каждый мужчина встанет

За людей за проволокой.

Не для них судья или присяжные

Или вообще преступление.

То, что они ирландцы, делает их виновными,

Так что мы виновны все до одного.

По всему миру правда разнесется эхом,

Люди Кромвеля снова здесь.

Имя Англии снова запятнано

В глазах честных людей.

Из республики последовали новые призывы положить конец «оккупации». Язык мог бы быть и менее вежливым:

Идите домой, британские солдаты, идите домой!

У вас

Восемьсот лет мы сражались с вами без страха,

И мы будем сражаться с вами еще восемьсот.

Если вы останетесь, британские солдаты, если вы останетесь,

Вы никогда не победите ИРА.

Так что к черту ваш Юнион Джек, мы хотим вернуть нашу страну.

Мы хотим снова увидеть старую Ирландию свободной.

Но среди всей этой свирепости были слышны и более мягкие ноты. Одна из самых популярных записей той эпохи родилась как результат возрождения древней ирландской мелодии «Blind Harper» с добавлением современных слов:

Просто дай мне свою руку —

Это «tabhair dom do lamh».

Просто дай мне свою руку —

И я пойду с тобой.

Потому что мир наш —

Все море и земля.

Уничтожать или командовать,

Если ты дашь мне свою руку.

В 1970-х и 1980-х годах пение и плач продолжались без каких-либо признаков разрешения проблем.

В те же десятилетия власть Римско-католической церкви над жизнью в республике наконец начала ослабевать. Духовенство выступало против государственной программы бесплатных государственных средних школ, и предположительно потому, что она тогда конкурировала бы с программой самой церкви. Цензура и конституционный запрет на развод были сняты только в 1966 году. Изменения, внесенные Вторым Ватиканским собором, особенно в служение святой мессы на латыни, помогли подорвать положение духовенства, привыкшего к идее вечного статус-кво. Но прежде всего реформа была движима требованиями расширения прав женщин. Закон о здравоохранении (планировании семьи) 1979 года, разрешивший продажу контрацептивов по рецепту, стал знаковым, хотя в то же время он продемонстрировал силу церковного противодействия. Поддерживаемая церковью кампания «За жизнь» боролась со своим противником, кампанией «За выбор», по поводу абортов, регулярно вынося предписания против фактических и потенциальных нарушителей. Эти мелкие стычки скрывали вулкан, готовый извергнуться. В 1984–1985 годах на поверхность вышел первый из бесконечной череды сексуальных скандалов. Семинаристы колледжа Мейнут публично обвинили своего преподобного главу в хищнических гомосексуальных наклонностях. В графстве Оффали незамужняя 15-летняя школьница умерла страшной смертью, рожая в одиночку на пляже, а в графстве Клэр местный священник был найден избитым до смерти при подозрительных обстоятельствах. Шаг за шагом пресса набиралась смелости, официальные опровержения теряли доверие, и правда просачивалась наружу. На протяжении XX века, вопреки их собственному учению, все уровни католического духовенства участвовали во всех видах сексуальных злоупотреблений – от тайного сожительства и отцовства до изнасилований, растления, избиений и эксплуатации несовершеннолетних. Национальная полиция была соучастницей в сокрытии преступлений духовенства. Репутация церкви упала, ее связь с государством ослабела, а имидж страны оказался запятнан.

Оглядываясь назад, можно увидеть, что визит папы Иоанна Павла II в 1979 году, когда более трети населения республики собралось, чтобы поприветствовать его в парке Феникс, ознаменовал собой высшую точку традиционных ирландских взглядов и практик. 90 % населения по-прежнему посещали мессу по крайней мере раз в неделю. В последующие десятилетия произошли многочисленные постепенные изменения, которые, по мнению некоторых наблюдателей, привели к социальной революции, особенно в области общественной и частной морали, положения женщин, отношений церкви и государства, снижения почтения к власти и возросшего понимания Севера. «Первые два десятилетия XX века принесли Ирландии независимость, – писал историк из Оксфорда, – но последние два – социальную революцию, последствия которой, вероятно, были еще более далеко идущими».

В 1990-х годах заголовки вестей из Ирландии поместили эти моральные потрясения в республике рядом с политическим тупиком на Севере и признаками исторического экономического разворота. Президентские выборы 1990 года в республике выиграла активистка движения «За выбор» Мэри Робинсон. После одного срока она ушла, став комиссаром ООН по правам человека, и уступила место другой женщине с похожими взглядами – Мэри Макалис. В 1992 году ужасное «Дело X», в котором генеральный прокурор республики предпринял шаги по судебному преследованию девушки-подростка, ставшей жертвой изнасилования, спровоцировало национальный референдум о праве на информацию об абортах. Поражение церкви по этому относительно незначительному вопросу окончательно подорвало ее диктаторские претензии.

На Севере осажденная ИРА перенаправила свою кампанию на материковую часть Великобритании. В 1984 году взрыв в Брайтоне едва не убил британского премьер-министра Маргарет Тэтчер. Жуткие теракты произошли в лондонском квартале Кэнэри-Уорф и в Манчестере. Но затем в дело вступила параллельная политика под лозунгом «Пуля и урна для голосования». В то время как Провос упорствовал – он считал это необходимым – в противопоставлении насилия насилию, политическое крыло Шинн Фейна стремилось извлечь выгоду из открытой политики. Создателем ее был Джерри Адамс (Геаройд Макадхайм, р. 1948 г.), внук и правнук фениев, активист NICRA, бывший заключенный и убийца, оставшийся в живых, предположительно бывший командир ИРА, а с 1983 года президент Шинн Фейна. Чтобы избежать судебного преследования, Адамс лицемерно утверждал, что его партия полностью независима от террористов Провоса. Однако его стратегия оказалась плодотворной. Главные националисты встали на путь общественных дискуссий, рассматривая возможность примирения. В решающей декларации Даунинг-стрит от 15 декабря 1993 года премьер-министр Джон Мейджор присоединился к taoiseach Республики, подтвердив, что североирландский вопрос должен быть решен исключительно ирландцами Севера и Юга. Британское правительство дистанцировалось от боевых действий. Последовало первое из череды прекращений огня. Все это происходило на фоне беспрецедентного подъема в экономике республики. Никогда прежде на памяти живущих Дублин не был более благополучным и процветающим, чем Белфаст.

В конце 1990-х годов спорадическое насилие возобновилось. Но когда число погибших превысило 3500 человек, везде наступила усталость от смертей. Эмиссар президента США, сенатор Джордж Митчелл, вдохнул жизнь в предварительные переговоры. Словесная война не утихала. Самый громогласный трибун в Северной Ирландии охарактеризовал папу как антихриста, назвал Джерри Адамса «собутыльником дьявола», президента Макализ – «бесчестной», а королеву – «попугаем». Но перспективы мира улучшались.

Белфастское соглашение от апреля 1998 года, известное также под названием Соглашение Страстной пятницы, было, несомненно, очень важным, хотя и неоднозначным, достижением. Для одних оно стало всего лишь «Саннингдейлом для тугодумов», для других – образцовой моделью для всех длительных «мирных процессов». Оно было подписано премьер-министром Тони Блэром от Соединенного Королевства, премьер-министром Берти Ахерном от Республики Ирландии и всеми партиями Северной Ирландии, кроме демократических юнионистов. Вынесенное на референдум как на Севере, так и в Республике, оно получило одобрение 71 % и 84 % соответственно. Из его восемнадцати положений ключевой пункт обязывал все подписавшие стороны добиваться своих целей «мирными демократическими средствами». Отныне группы и отдельные лица могли свободно работать ради как воссоединения Ирландии, так и сохранения Соединенного Королевства, но не с оружием или бомбами

Однако самая непосредственная реакция была ужасающей. 15 августа 1998 года, за четыре месяца до вступления Соглашения в силу, в городе Оме взорвали автомобиль, в результате чего 29 человек погибли, 300 получили увечья. Так диссидентская группа, называющая себя «Настоящая ИРА», продемонстрировала свое несогласие. В том же году Нобелевская премия мира была присуждена одновременно лидерам двух умеренных партий Северной Ирландии. Дэвид Тримбл из ольстерской Юнионистской партии и Джон Хьюм из Социал-демократической лейбористской партии (СДЛП) избегали агрессивных элементов в соответствующих юнионистских и националистических общинах и были признаны миротворцами.

В День перемирия 1998 года президент Макалис присоединилась к королеве Елизавете II в символическом акте примирения на хребте Мессин недалеко от Ипра в Бельгии. В июне 1917 года Мессин стал местом битвы, где 20 000 ирландских солдат – протестанты из 6-й Ольстерской дивизии и католики из 16-й ирландской дивизии – бок о бок пролили кровь на британской службе. Теперь, после восьмидесяти лет молчания, две женщины стояли лицом к закату и отдавали дань уважения павшим. После церемонии они открыли Ирландскую башню мира.

Тем не менее прошли годы, прежде чем некоторые из основных положений Соглашения принесли плоды. Создание правительственного исполнительного органа из всех партий, избранных в Ассамблею Северной Ирландии, стало возможным благодаря готовности Шинн Фейн отложить свои идеологические возражения и pro tempore сотрудничать с этим учреждением, которое в итоге отвечало перед британской короной. Первая попытка под руководством Дэвида Тримбла в качестве первого министра потерпела неудачу из-за медленного прогресса в разоружении военизированных формирований. Недостатки были устранены Сент-Эндрюсским соглашением 2006 года, и в мае следующего года этот исполнительный орган наконец приступил к делу. Голоса смещались от умеренного центра к двум крайностям, но не в ущерб сотрудничеству. Теперь грозный Ян Пейсли из Демократической юнионистской партии, ставший более сдержанным в своих публичных заявлениях, и Мартин Макгиннесс из Шинн Фейна, когда-то заклятые враги, стали первым министром и заместителем первого министра соответственно.

Другие элементы двигались быстрее. По Соглашению Страстной пятницы Республика отказалась от своих конституционных претензий на шесть округов. Совет министров Север – Юг и потенциально важный британско-ирландский Совет островов начали работу. Британские военные базы были закрыты. Началась реформа полицейской системы, а комиссии по правам человека, равным возможностям и парадам приступили к работе.

Как и каждый предыдущий шаг, Соглашение Страстной пятницы вызвало новую песенную волну. Одной из тем стала надежда на примирение:

На разбитых улицах Белфаста

Разве вы не слышите, как плачут люди?

Ибо им долго отказывали в справедливости,

И их плач наполняет небо.

Но ветры перемен поют,

Принося надежду из темного отчаяния.

Наступает день справедливости.

Вы можете почувствовать это в воздухе.

Есть время смеяться,

И время плакать,

И время сеять,

И время жать,

Время любить брата своего

И время прекратить ненависть.

Если вы видите семена справедливости,

То пожнете плоды мира.

Одновременно всемирная служба BBC без всяких скрытых причин провела конкурс на самую популярную песню в мире. Победителя вряд ли можно было предугадать. Им стала превзошедшая национальный гимн Индии «Vande Mataram», очень старая ирландская песня:

Когда огонь отрочества пылал в моей крови,

Я читал о древних свободных людях,

За Грецию и Рим храбро стояли

Триста и три человека.

И тогда я молился, чтобы я успел увидеть,

Как наши оковы разорвутся надвое,

И Ирландия, долго бывшая провинцией,

Станет снова страной.

Снова страной,

И Ирландия, долго бывшая провинцией,

Станет снова страной.

Можно предположить, что в 2002 году навыки голосования по электронной почте у ирландских экспатриантов все еще превосходили навыки среднестатистического индийца.

В то десятилетие, когда Северная Ирландия залечивала свои раны, Республика разжигала огонь катастрофы иного рода. Экономический бум вскружил ирландцам голову. Люди говорили: «Мы богаче немцев» и чувствовали, что могут тратить деньги, как воду. Застройщики запускали грандиозные проекты, потребители накапливали горы долгов, тратясь на роскошные дома, зарубежные отпуска и дорогие автомобили, а безответственные банкиры раздавали чрезмерные кредиты, не думая о завтрашнем дне. Политики действовали так, будто эта вечеринка никогда не кончится. «Бум становится все более бумным», – хихикал Берти Ахерн в 2006 году. «Мы вели себя как нищий, выигравший в лотерею», – сказал кто-то другой. Такое поведение казалось тем более предосудительным, что оно совпало с расследованиями и докладами, в которых всесторонне разоблачались пороки католической церкви. В конце концов ведущий ирландский комментатор, предвидя катастрофу, описал свою страну как «корабль дураков».

Дэмиен Демпси передал настроение нации в песне:

Жадный, жадный, жадный, жадный, жадный,

Такой жадный, жадный, жадный, жадный, жадный.

Теперь говорят, что кельтский тигр[221] в моем родном городе

Приносит драгоценности и короны, поднимает вас с земли,

Но кельтский тигр делает две вещи:

Он приносит вам удачу или съедает вас на ужин.

Это история о двух городах на берегу трилистника[222].

Пожалуйста, сэр, можно мне еще,

Потому что, если вы бедны, вас наверняка съедят.

Теперь я знаю, что у бедных больше вкуса, чем у богатых,

Теперь я знаю, что у бедных больше вкуса, чем у богатых.

Услышьте рев тигра – я хочу больше,

Услышьте рев тигра, я хочу больше, больше, больше.

Бедствия республики совпали с «выздоровлением» Севера. Конечно, никто не мог притворяться, что ирландский вопрос достиг окончательного разрешения. В Ольстере оставались очаги напряженности. Различные меньшинства все еще находились в боевой готовности. Оранжисты маршировали, а протестующие по-прежнему пытались преградить им путь. Диссиденты из ИРА продолжали планировать свои «зрелищные» мероприятия и взрывали бомбы. Образ мысли менялся медленно. Однако возврат к крупномасштабному кровопролитию был маловероятен, и наблюдался отчетливый сдвиг в отношении к болезненным темам истории Ирландии. «Если раньше наша история характеризовалась разграблением прошлого, чтобы разделить и противопоставить нас друг другу, – сказал ирландский президент в своей лондонской лекции, – то наше будущее несет

В самом британском правительстве наступил период изменения взглядов. Расследование событий «кровавого воскресенья», проведенное Сэвиллом в июне 2010 года, решительно отвергло более раннюю попытку обеления действий британской армии, сделанную в отчете Уиджери, и осудило убийства как «незаконные и неоправданные». Это разрушило представление, что во всем можно обвинять Провос. Новый премьер-министр Дэвид Кэмерон принес в палате общин безоговорочные извинения, а председатель официальных юнионистов (Юнионистская партия Ольстера, UUP), когда-то являвшихся основой британского контроля в Ольстере, ушел в отставку. В 2010 году голоса за UUP упали с 46 % в 1974 году до 15 %. Первый министр провинции Питер Робинсон из DUP оказался втянут в сокрушительный скандал. Времена менялись. Город Дерри/Лондондерри, где в 1972 году произошли первые убийства, был выбран городом культуры Великобритании.

Тем временем республика все глубже погружалась в трясину. Хотя финансовый пузырь лопнул в 2008 году в соответствии с глобальной рецессией, самые серьезные последствия проявились не сразу. Правительство Фианны Фейл взяло на себя долги двух обанкротившихся банков – Англоирландского и банка Ольстер и сделало вид, что проблема решена. Весной 2010 года, когда Греция была вынуждена принять спасение от ЕС, министры в Дублине по-прежнему высмеивали предположения, что Ирландии, возможно, придется последовать ее примеру. Но самокритика уже проникла в публичные дебаты. «Мы очень нарциссичны, – посетовала одна женщина, – мы считали, что наш бум лучше, чем у кого-либо еще». Вернулась и рефлексия в отношении морали. «Люди потеряли интерес к иному миру, – заметил настоятель аббатства Гленстал, – поскольку они были так успешны в этом». Правительство все отрицало, пока в ноябре его не настигла реальность. Инспекторы из Комиссии ЕС и МВФ прилетели, чтобы проверить финансовое состояние Ирландии. Их изыскания завершились пакетом мер спасения на 85 миллиардов евро, который обязал Республику ввести режим жесткой экономии и повысить налоги, но, несмотря на это, социальные проблемы были обеспечены ей на десятилетия вперед. Кельтский тигр если и не умер, то был повержен. Республика оказалась в реанимации, страна улыбок стала страной горя, а имидж храброго первопроходца испарился.

За экономическим крахом быстро последовал политический. Taoiseach Брайан Коуэн объявил о своей скорой отставке, репутация его правительства была разбита вдребезги. Всего за пять лет позиция Ирландии в рейтинге индекса качества жизни упала с 5-го места в мире на 41-е, на 16 позиций ниже Великобритании. Внутренняя иммиграция прекратилась, а исходящая эмиграция возобновилась со скоростью 1000 человек в неделю. Безработица росла. Народный гнев достиг апогея. На всеобщих выборах, перенесенных на 25 февраля 2011 года, люди массово проголосовали за перемены. Фианна Фейл была разгромлена избирателями, ее представительство в дойле упало с 70 мест до 16. Ее партнер по коалиции, Партия зеленых, была уничтожена. Победу одержала Файн Гэл, увеличившая число своих мест с 51 до 68. Ее лидер Энда Кенни поспешил сформировать кабинет. Лейбористская партия почти удвоила свое представительство – с 20 до 35, а крошечная поддержка Шинн Фейна увеличилась более чем втрое – с 4 мест до 13. Джерри Адамс, который оставил свое кресло в Вестминстере, возглавил борьбу в графстве Лаут, ближайшей к Белфасту части страны. Он заявил о своем намерении в течение пяти лет стать президентом республики. Упадок Шинн Фейна был остановлен, но «крепость демократического республиканизма», которую он когда-то основал, выглядела явно потрепанной. Имон де Валера «перевернулся в своей могиле».

Роман Джеймса Джойса «Улисс» (1922 г.) был завершен в год провозглашения Ирландского Свободного государства. Один из его персонажей говорит: «История – это кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться». Несмотря на то что прошло больше ста лет, это чувство по-прежнему находит отклик в сердцах людей. Ночной кошмар Британии увековечивается ирландским вопросом, по-прежнему висящим, как гиря, на шее Лондона. Кошмар республики питается стыдом за то, что так много достижений было растрачено, а кошмар принципиальных республиканцев – их неспособностью завоевать поддержку большинства. В Северной Ирландии последний кошмар закончился, но люди проснулись в очевидном тупике.

Таким образом, когда над горизонтом замаячило столетие Пасхального восстания, все главные участники цепи конфликтов – британцы, ирландцы, юнионисты и республиканцы – были должным образом укрощены, и каждому пришлось смирить свою гордыню. Длительное отступление британского правления в Ирландии замедлилось до едва заметного отползания. Британская королева, которая все еще правила шестью ирландскими графствами, приняла приглашение посетить Дублин с первым официальным королевским визитом со времен визита ее деда в 1911 году. Юнионисты держались за свой уголок острова, но только разделяя власть. Националисты и республиканцы, в чьих глазах страна была свободна только на три четверти, топтались на месте, считая, что она на их стороне. Монархия в Ирландии еще не исчезла окончательно. Но она достигла момента, заставляющего вспомнить знаменитые последние слова короля Ирландии. В 1685 году, лежа на смертном одре, Карл II, который был в равной степени королем Англии и королем Шотландии, извинился за «неподходящее время для умирания».

III

То, что Соединенное Королевство рухнет, – предрешенный вывод. Раньше или позже все государства рушатся, а ветхие асимметричные династические объединения более уязвимы, чем сплоченные национальные государства. Однако как и когда – тайна будущего.

Исчерпывающее исследование многих столпов, на которых строилась британская власть и престиж, – от монархии, Королевского флота и империи до протестантского господства, промышленной революции, парламента и фунта стерлингов, – показало, что все они без исключения пребывают в упадке. Одни уже прекратили свое существование, другие заметно скукожились или ослабели, и это предполагает, что последний акт может наступить скорее раньше, чем позже.

Ничто не подразумевает, что конец обязательно будет насильственным, некоторые политические организмы распадаются тихо. Все это означает, что существующие структуры однажды исчезнут и будут заменены чем-то другим.

В британской истории Нового времени борющиеся силы централизации и децентрализации приходили и уходили, как морские приливы и отливы. Законопроект

Вторая мировая война оживила центр, но за ней снова последовала центробежная волна. Выход Ирландии из Содружества в 1949 году стал частью всеобщего отступления от империи, а начало беспорядков в Северной Ирландии в 1969 году совпало с фазой, когда ШНП и Plaid Cymru получили свои первые места в Вестминстере, где они присоединились к ольстерским юнионистам в спектре региональных партий. Как и полвека назад, когда Констанс Маркевич была избрана первой британской женщиной-депутатом, Шинн Фейн отказалась принести присягу короне, чтобы занять выигранные ею места. Но когда в 1979 году британское правительство отказалось проводить референдумы о передаче полномочий в Шотландии и Уэльсе, ситуация уже изменилась, и за поражением сторонников передачи полномочий последовали двадцать лет передышки.

В 1990-х годах требования со стороны «регионов Великобритании» неумолимо возросли снова, и сразу после своей победы на всеобщих выборах в 1997 году Scotto-Brits из новых лейбористов предложили децентрализованный парламент и правительство в Эдинбурге для Шотландии, децентрализованную Ассамблею и исполнительную власть в Кардиффе для Уэльса и предложения по аналогичным механизмам децентрализации для Северной Ирландии. В обстоятельствах, заставивших их остро осознать электоральную угрозу Шотландской лейбористской партии со стороны ШНП, они объединились под руководством покойного Джона Смита, депутата от Северного Ланаркшира и лидера Лейбористской партии в 1992–1994 годах. Они гораздо лучше, чем любые английские политики, понимали, что взаимодействие политики Вестминстера с политикой новых «региональных центров» становилось ключевой чертой системы в целом. При Тони Блэре в 1997–2007 и Гордоне Брауне в 2007–2010 годах они остались верны своим принципам деволюции, но не предпринимали никаких шагов ни для применения их к регионам Англии, ни для создания децентрализованного английского законодательного органа. Их колебания оставили политическую архитектуру Соединенного Королевства в начале XXI века изначально несбалансированной. У Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии не может развиться чувства равенства со своим сверхмогущественным английским партнером, а у англичан мало стимулов для разрешения этой встроенной нестабильности. Королевство не слишком хорошо подготовлено к следующему повороту событий, поскольку недовольство растет, а солидарность подрывается.

Введение самоуправления, несомненно, снижает центробежное давление и дает время для повторной консолидации. Но история других империй, которые решили децентрализоваться – как Австро-Венгрия после 1867 года, – в равной степени доказывает, что жизнь в автономных провинциях обеспечивает школу для сепаратистов, которые видят со своей автономии шаг к национальной независимости. (До 1916 года, как мы наблюдали, Артур Гриффит настаивал на австро-венгерском решении в Ирландии.) Британский случай интересен тем, что объединенное государство всегда содержало в себе три принципиально неанглийские нации, тектонические плиты которых давно дрейфовали прочь от центрального контроля Лондона. В вопросах деволюции возможно затишье, но оно не будет длиться вечно. События 1998 года все еще слишком близки, чтобы увидеть, сохранится ли деволюция, которая имеет второе значение – дегенерация, в следующем поколении. Время всегда является самым трудным измерением для определения.

Ирландия сыграла ключевую роль на первом этапе распада Соединенного Королевства в 1919–1922 годах, и она, несомненно, еще сыграет свою роль на последующих этапах. Она отделилась при далеко не идеальных обстоятельствах, когда уверенность в Британской империи еще была сильна. Она приняла статус доминиона в Содружестве как трамплин для прыжка к желанному берегу и опровергла множество неблагоприятных прогнозов. Она выстояла и в свое время достигла намеченной цели. Маленький мальчик из маленькой ложи[223] дожил до того, чтобы увидеть, как она проходила большинство остановок на своем пути – от Республики к Свободному государству, от Свободного государства обратно к Республике и от члена Содружества к кандидату в члены Европейского экономического сообщества. «Мы всегда находили ирландцев немного странными, – заметил однажды Черчилль, несомненно, с усмешкой. – Они отказываются быть англичанами». Нынешнее финансовое положение Ирландии плохое – говорят, хуже, чем у Соединенного Королевства, – но вряд ли оно окажется смертельным, учитывая поддержку, предоставляемую ЕС. Если предположить, что республика восстановится, она снова будет готова помочь любому, кто задумает последовать ее примеру. Пока существенным новым фактором является подъем националистов на Севере и их растущее влияние на республику. На всеобщих британских выборах 2010 года совокупный результат юнионистских партий (DUP плюс UUP) оказался ниже, чем у объединенных антиюнионистских партий (Шинн Фейн плюс СДЛП). Джерри Адамс готовился представить себя не только как лидера демократического большинства на Севере, но и как единственного настоящего поборника республиканизма на острове в целом.

Однако строительство британского государства и нации происходило поэтапно в течение многих лет, и его деконструкция, как можно ожидать, будет происходить аналогичным образом – в виде длительного процесса, включающего последовательные шатания, затишья и обвалы. Это будет зависеть также от дальнейшего здоровья и силы Европейского союза. Потенциальные сепаратисты в Великобритании воодушевлены существованием европейского дома, где они могут найти убежище. Однако после подписания Лиссабонского договора ЕС стал менее открытым для новичков, чем раньше, и далеко не факт, что он продолжит дрейфовать в своей нынешней громоздкой и неэффективной форме. Ближайшее будущее может определить гонка между Соединенным Королевством и ЕС, в которой кто-то из них одержит верх, что приведет к серьезному кризису.

Еще одним элементом драмы неизбежно станет судьба монархии. Соединенное Королевство было монархическим государством с самого начала, и ослабление или упразднение монархии обязательно будет иметь далеко идущие последствия. Однако большинство аналитиков не заходят дальше старых споров между конституционной монархией и республиканизмом. Совсем недавно монархисты, по-видимому, взяли верх, утверждая, что современная монархия – далеко не враг демократии, что она добавляет стабильности и легитимности демократическим институтам, с которыми сотрудничает. Один известный эксперт написал книгу «О королевской власти», но обнаружил, что теряет веру в свои первоначальные республиканские симпатии. Широко распространена критика отдельных королевских особ, как и первородства, и исключения католиков, но она не затрагивает самого существования монархии. Британский республиканизм остается слабым. В 1983 году появилась группа, ведущая кампанию под названием «Республика», и у нее часто вежливо просят комментариев. В 2003 году

Однако опросы – не лучший инструмент для долгосрочных предсказаний, и в любом случае будущее монархии и потенциальный распад британского государства – это очень разные вещи. Если по какой-то случайности республиканцы победят, то перестроят правительственный аппарат и изменят название государства – возможно, на Объединенная Британская Республика, – но первичные элементы территории, населения и состава государства останутся нетронутыми. Другое дело, если Соединенное Королевство распадется и породит ряд новых суверенных образований на базе своих составных частей. В таком случае монарх будет поставлен перед выбором между тем, чтобы изящно удалиться или продолжить службу в урезанных обстоятельствах. Несложно представить небольшую группу стоических, несгибаемых королевских особ, цепляющихся за трон и, стиснув зубы, с благородным смирением наблюдающих, как рушится вокруг них королевство. То, что капитан идет ко дну вместе со своим кораблем, является давней и почитаемой британской традицией.

Тем не менее судьба монархии имеет второстепенное значение, если она вообще имеет отношение к более глубокой проблеме выживания государства. Соединенное Королевство столкнется с распадом независимо от того, продолжит им править король/королева или нет. Комбинации будущих политических обвалов, перечисленных в наиболее вероятной последовательности, многочисленны и предлагают множество альтернативных сценариев. Первый шаг почти наверняка сделает Шотландия, хотя она еще не готова к этому. Но с 2009 года ШНП удерживает бразды правления в Эдинбурге и открыто выступает за отделение. Электоральный триумф в мае 2011 года укрепил ее позиции, но дальнейший успех зависит от большого числа неизвестных. Даже если ей удастся организовать референдум о независимости Шотландии, маловероятно, что она добьется успеха с первой попытки. В 1980-х годах она приобрела огромную поддержку благодаря враждебной позиции правого режима госпожи Тэтчер, и, если Вестминстер вернется к тэтчеровской политике, можно предсказать аналогичный эффект. В настоящее время дела усложнились формированием в 2010 году британского коалиционного правительства консерваторов и либеральных демократов, которое было менее резким, чем могла бы быть администрация одних тори. В частности, либеральным демократам еще предстоит доказать, смогут ли они спасти базу поддержки в Шотландии. Если они потерпят неудачу, британское правительство впервые будет зависеть почти исключительно от английского представительства.

Как бы то ни было, долгосрочные тенденции достаточно ясны. Английское негодование против «периферии» наверняка раздуется во времена жесткой экономии, усиливая поддержку специально ориентированных на англичан организаций, таких как «Кампания за английский парламент» или «Английская лига обороны» на правом фланге. Это негодование, как и шотландский национализм, станет решающим при изгнании шотландцев из Союза. Что именно вызовет разрыв, можно только гадать, но проблемы евро порождают угрожающие перспективы. Если бы за спасением Ирландии в 2010 году, которое стоило 85 миллиардов евро, последовала более дорогостоящая чрезвычайная ситуация в гораздо более крупной стране, такой как Испания или Италия, можно предположить, что британское правительство отказалось бы вносить свой вклад, и в последовавшей за этим ссоре разумно было бы ожидать, что группа английских евроскептиков воспользуется возможностью потребовать выхода Великобритании из ЕС. Такое требование может стать спичкой, которая подожжет бочку. Шотландские, валлийские и ирландские еврофилы придут ярость. Если бы ШНП провела свой референдум в тот момент, когда голосование за независимость Шотландии представили в терминах выхода из Соединенного Королевства, то сохранения в ЕС, шансы ШНП на победу значительно возросли бы. Если бы они победили, Акт о союзе был бы отменен и Шотландия заняла бы свое место рядом с Ирландией в качестве суверенного члена ЕС, а Соединенное Королевство, каким мы его знаем, престало бы существовать. Можно придумать и другие пути ухода Шотландии.

Когда Шотландия уйдет, удрученная Англия – разочарованная, ослабленная и лишенная своих претензий на великодержавность – останется в компании двух гораздо меньших зависимых территорий. В результате дискомфорт резко возрастет. Автономный Уэльс будет конкурировать с автономной Северной Ирландией, чтобы сделать следующий шаг. Временные рамки оценить сложно, но за десять – двадцать лет политическая эволюция в Ольстере может продвинуться дальше, чем в Уэльсе. На протяжении XX века юнионисты Ольстера могли позволить себе быть непримиримыми, поскольку у них было местное демократическое большинство. В XXI веке на них будет давить растущее демографическое преимущество католической и националистической общины. Как они отреагируют? Протестантские наследники Эдварда Карсона и Яна Пейсли никогда не станут добровольно входить в состав Ирландской Республики, но им придется идти на компромисс. И поскольку они давно считают Шотландию своей родиной, то вполне могут искать спасения через некую форму партнерства «по ту сторону воды» и прыгнут туда прежде, чем их подтолкнут. Со всех сторон потребуются сложные корректировки: ирландские графства, возможно, придется перераспределить, а сектантскую чувствительность успокоить. Свою роль могут сыграть европейские посредники. Но поколение, выросшее в мире, будет напрягать все силы, чтобы избежать возвращения к проблемам. И как только англо-шотландский союз будет разорван, условия для поиска общей судьбы Белфаста, Дублина и Эдинбурга значительно улучшатся.

После этого Уэльс останется один на один с Англией. Трудно представить более благоприятные обстоятельства для обострения политических инстинктов валлийцев, для требований Кардиффа о дальнейшей деволюции и для всестороннего сближения между «валлийским Уэльсом» и Южным Уэльсом. Англичане будут падать духом, и уход Красного дракона станет лишь вопросом времени. Валлийцы, которые когда-то были первыми британцами, в итоге станут последними из британцев.

Если монархия каким-либо образом продолжит функционировать, ей придется переприспосабливать свои титулы к каждому последующему сдвигу. Если Шотландия уйдет из Соединенного Королевства, слово «Великобритания» будет исключено из королевского титула, который, возможно, изменится на неологизм «короли (или королевы) Англии, Уэльса и Северной Ирландии». Когда уйдет Северная Ирландия, титул может вернуться к «королям (или королевам) Англии и Уэльса», как в 1536 году при Генрихе VIII. Если монарх все еще будет на посту, когда уйдет Уэльс, он или она снова станет «королем (или королевой) Англии». Это титул, который, как полагают многие введенные в заблуждение английские подданные, был актуален на протяжении всего времени. Конечно, он не будет применяться, если в то же время будет объявлена

Как всегда, когда политическое сообщество распадается, остаются собрания песен и эмоции, которые эти песни воплощают. Ключевой эмоцией будет ностальгия, тоскливое чувство, вызванное потерей и болью от разлуки с домом. Нет ничего более ностальгического, чем слова и завораживающая мелодия самой знаменитой (заслуженно) ирландской песни:

Мой мальчик Денни, слышен зов повсюду,

В родных долинах и на склонах гор.

Иди, я ждать тебя покорно буду,

Настанет осень в моем сердце с этих пор.

Когда вернешься – снежной ли зимою

Или цветенья летнею порой —

В жару и стужу, буду я с тобою,

Мой милый Денни, мальчик Денни дорогой.

Как ни странно, эти слова, пропитанные «кельтской меланхолией», были написаны англичанином. Мелодия, несравненная «Londonderry Air», классифицируется как традиционная ирландская.

Глава 15

СССР

Акт окончательного исчезновения[224]

1924[225] –1991 гг.

Эстония попадает в заголовки мировых новостей лишь спорадически. Это произошло в 1994 году, когда ночью в Финском заливе затонул морской паром, унеся жизни почти тысячи человек, и это произошло снова в апреле 2007 года. В последнем случае правительство Эстонии приказало перенести военный мемориал из центра столицы на пригородное кладбище. Результатом стали жестокие беспорядки, за которыми последовал странный эпизод, который некоторые комментаторы назвали «третьей в мире кибервойной», организованной, или так казалось, крупнейшим соседом страны. Крошечная блоха каким-то образом разозлила очень большого медведя.

В 2004 году Эстония вступила в Европейский союз. Одно из десяти новых государств-членов, она была одной из трех стран, которые входили в Советский Союз. Ее вступление существенно расширило границу ЕС с Россией, которая впервые возникла к северу от Санкт-Петербурга, второго города России, в 1995 году в результате вступления в ЕС Финляндии.

Эстония, площадью 17 370 квадратных миль, является по размеру двадцатым из нынешних государств – членов ЕС, больше Дании, но меньше Словакии. По численности населения – с 1,3 миллиона жителей – она занимает 24-е место, между Кипром и Словенией. Ее культура и история наиболее близки к культуре и истории ее северного соседа, Финляндии, от которой она отделена заливом Балтийского моря. Ее самоназвание, как видно на ее почтовых марках, – Eesti, которое происходит от скандинавского названия, данного народам Восточной Балтики, которое встречается еще у Тацита.

Эстонский язык принадлежит к финно-угорской группе. Кроме финского, у него нет близких языковых родственников в Европе (языки других его географических соседей – шведский, латышский и русский – являются индоевропейскими). Он обязан своим происхождением доисторической миграции из Западной Сибири, где до сих пор сохранились другие угорские народы. Его звуковая система характеризуется необычной тройной градацией длины фонем – короткой, длинной и сверхдлинной. Его морфология, как и у турецкого или венгерского, «агглютинативная», что означает, что простые словесные единицы часто «склеиваются», образуя длинные соединения. Его орфография была адаптирована с XVII века к латинскому алфавиту. У него есть три основных диалекта – один связан с Таллином, другой – с Тарту и третий, называемый Kirderraniku, основан на северо-восточном побережье. Окончательная амальгама почти полностью непонятна внешнему миру. Первое предложение Всеобщей декларации прав человека на эстонском языке гласит: «Köik inimesed sünnivad vabadena ja vördsetena oma väärikuselt ja öigustelt» («Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах»).

Ее столица Таллин является балтийским портовым городом с населением около 400 000 человек. Название города, как обычно объясняют, восходит к словам «Taani-linna» – «датский замок» и отражает тот факт, что он долгое время находился под властью иностранных мореплавателей, в то время как эстонцы жили в основном во внутренних районах. (На протяжении большей части своей долгой истории он был наиболее известен под своим немецким, шведским, русским и датским названием Ревель.) В городе есть три отдельных квартала. Toompea, или Domberg – Соборный холм, первоначально сформировался вокруг средневековой крепости, построенной в 1219 году. Нижний город теснится вокруг портовой зоны, а внешние пригороды развивались в XIX и XX веках, когда сельские эстонцы переезжали в город, чтобы работать на расширявшихся промышленных предприятиях. Этнический состав горожан (на 2007 г.) указывает на то, что 54,9 % составляют эстонцы и 42 % – славяне, в основном русские. Эти цифры сильно отличаются от данных периода непосредственно перед 1940 годом, когда в городе было мало русских, но много немцев.

Приехать в Эстонию легко: по воздуху в Таллин, на пароме из Хельсинки, по железным или автомобильным дорогам. Страна стала чем-то вроде Мекки для любящих путешествия. Туристические брошюры рекомендуют сочетание осмотра достопримечательностей в Таллине и Тарту и общения с природой в многочисленных лесах, озерах и на островах. Замок Тоомпеа, церковь Тоомкирик (Домский собор) и средневековые валы возглавляют список достопримечательностей Таллина. Летний эстонский певческий фестиваль является большой приманкой Тарту, который также является университетским городом. Всего в 30 милях к востоку от Таллина вдоль побережья тянется национальный парк Лахемаа. По лесам бродят медведи, лоси, кабаны и волки. Ловля северной щуки, угря или наблюдение за птицами на обширном берегу Чудского озера предполагают необычные впечатления. Прогулки по пляжу в Пирите или Пярну могут быть захватывающими.

Прогулка по Соборному холму в Таллине открывает множество слоев истории. Когда-то самый северный член Ганзейского союза, город прошел через фазы правления Дании, Тевтонского ордена, Швеции и с 1721 года Российской империи. 66 башен сильно укрепленных стен показывают, как сменявшие друг друга губернаторы ценили свою добычу. Стройный шпиль собора Святого Олафа, когда-то самого высокого в Европе, относится к периоду позднего Средневековья до прихода лютеранства. Тем не менее на вершине холма доминирует русская православная церковь Святого Александра Невского, которая затмевает лютеранский собор и которая была завершена в последние годы царского правления.

В январе 2009 года Таллин был назван одним из семи лучших в мире «интеллектуальных сообществ». Тем не менее гости Эстонии сталкиваются и с сильной привязанностью населения к народной культуре и чувством, что земля и люди едины. Нация, которая веками жила на краю цивилизации и не имела собственного названия, кроме maarahvas, что означает «местные», была глубоко проникнута вековой борьбой за выживание и идентичность. До XIX века было мало письменной литературы, и, как и в Финляндии, движение национального пробуждения было начато писателями, которые собирали устные легенды и транспонировали их в современные имитации того, что они воображали древней поэзией. В Финляндии эту задачу

«Kalevipoeg» Крейцвальда считается в Эстонии национальным эпосом. В нем о приключениях гиганта Сойни рассказывается в 19 000 стихах и 20 песнях, которые для посторонних звучат тарабарщиной:

Sõua, laulik, lausa suuga,

Sõua laululaevakesta,

Pajataja paadikesta —

Sõua neid senna kaldale,

Kuhu kotkad kuldasõnu,

Kaarnad hõbekuulutusi,

Luiked vaskseid luaastusi

Vanast ajast varistanud,

Muiste päivist pillutanud…

По традиции Калев и его супруга Линда считались прародителями современной нации, и их история рассказывается каждому эстонскому ребенку:

«Калев предсказал Линде славу и величие [их] последнего сына, указав на [Сойни], еще не родившегося, как на своего наследника, и вскоре после этого опасно заболел.

Тогда Линда взяла свою брошь, впряла ее в нитки и послала ольхового жука… молить о помощи Луну. Но Луна только печально посмотрела на него…

Снова Линда впряла брошь в нитки и послала жука… до Золотой горы, где он встретил вечернюю звезду, но та также отказалась отвечать.

В следующий раз жук пошел другим путем, через широкие пустоши и густые еловые леса, пока не встретил… восходящее солнце. [А] в четвертом путешествии [он] встретил ветряного мага, старого прорицателя из Суоми, самого великого некроманта. Но они в один голос ответили, что… то, что побелело от лунного света… никогда не сможет снова расцвести. И прежде чем жук вернулся из своего бесплодного путешествия, могущественный Калев испустил дух.

Линда сидела, рыдая, у его постели без еды и питья семь дней и семь ночей, а затем начала готовить [его] к погребению. Сначала она омыла его своими слезами, затем соленой водой из моря, дождевой водой из облаков и, наконец, водой из источника. Затем пригладила его волосы пальцами, расчесала их серебряной щеткой и скрепила золотым гребнем… Она надела на него шелковую рубашку, атласный саван и мантию, стянутую серебряным поясом. Она сама вырыла ему могилу, тридцать локтей под дерном, и вскоре из нее выросла трава и цветы.

Из могилы проросли травы,

И зелень из пригорка;

Из росистых трав мертвеца,

Из его щек выросли румяные цветы,

Из его глаз выросли колокольчики,

Золотые цветочки из век…

Линда оплакивала Калева три месяца и больше…

Она насыпала на его могилу груду камней,

которые образовали холм, где сейчас стоит собор [Таллина]…

Верхнее озеро в Таллине, как говорили, образовалось из слез Линды».

После триумфа Красной армии в 1944–1945 годах, как и все другие освобожденные страны, Эстония была покрыта рядом памятников, восхваляющих советские достижения. Один из крупнейших советских монументов стоит на берегу моря в Пирите, где когда-то располагалась советская база подводных лодок. Другой, близлежащий мемориал Maarja-mäe, представляет собой комплекс из бетона и железа, окружающий высокий обелиск. В 1960 году был добавлен дополнительный шпиль в память о русских солдатах, погибших в 1918 году. Третий монумент, известный как Pronkssбdur – «Бронзовый солдат», статуя солдата с опущенной головой – стоял в центре Таллина перед простой стеной из доломитового камня. В апреле 2007 года его перенесли на военное кладбище к советским военным захоронениям.

Советские власти тратили значительные деньги и энергию и на восстановление памятников, включая дворец Екатерины Великой в Кадриорге.

Как бывшая советская республика, Эстония гордится своей многопартийной парламентской демократией, введенной после конституционного референдума 1992 года, и своей рыночной экономикой. Премьер-министр Андрус Ансип (р. 1956 г.), глава Партии реформ и бывший мэр Тарту, руководил коалиционным правительством с 2005 по 2014 год. Тоомас Хендрик Ильвес (р. 1953 г.), родившийся в Швеции и получивший образование в США, бывший министр иностранных дел, был президентом в 2006–2016 годах. Индекс трансформации Бертельсманна поставил Эстонию на первое место из пятнадцати постсоветских республик в своем среднем взвешенном показателе всесторонних политических, экономических и социальных показателей. Стратегия эстонского правительства основана на членстве в двух международных организациях – Европейском союзе и НАТО. В первый день Нового, 2011 года Эстония стала 17-м членом еврозоны. Крона перестала циркулировать, обмениваясь на евро. «Эстония слишком мала, – сказал министр финансов, – чтобы позволить себе роскошь полной независимости».

Формально царская империя «всея Руси», которая достигла своего конца в феврале 1917 года, была создана Петром Великим в 1721 году. Но империя Петра продлила и расширила политический и территориальный комплекс, который был собран ранее великими князьями, или царями, Московии. «Собирание земель» вокруг Москвы – длительный процесс, и начался он в XV веке[226]. Российская имперская столица, Санкт-Петербург, была основана в 1703 году.

В феврале 1917 года царь был свергнут, его самодержавный режим заменило Временное правительство, возглавляемое эсером Александром Керенским, которое, в свою очередь, в октябре было свергнуто большевиками Ленина. Через месяц в России началась Гражданская война. В 1922 году большевики призвали к миру и признанию национальных прав всех народов, генеральным секретарем правящей большевистской партии стал Иосиф Сталин, который начал политику «социализма в одной стране». Его целью было наращивать политическую, экономическую и военную мощь России. В соответствии с партийной доктриной разные республики объединялись в федеративный союз. Новое федеративное государство получило название Союз Советских Социалистических Республик, сокращенно СССР. Москва стала двойной столицей – как Советского Союза, так и Советской России, РСФСР.

В 1929 году[227] Сталин запустил ускоренную программу пятилетних планов и коллективизации сельского хозяйства, в результате СССР превратился из отсталой, в основном крестьянской страны в современную державу со значительным промышленным и военным потенциалом.

В июле 1940 года Прибалтийские государства – Латвия, Литва и Эстония – вошли в состав Советского Союза, став советскими социалистическими республиками.

До немецкого вторжения Красная армия подготовила эстонских офицеров, сформировала эстонские полки, создала эстонское отделение Военно-политического отдела. Две советские дивизии – 180-я и 182-я – были по составу в основном эстонскими, как и 8-й и 22-й территориальные стрелковые корпуса. Они были отозваны по мере продвижения вермахта. Несколько старших эстонских офицеров, таких как генерал-майор Яан Круус, перешли на

После занятия немцами Эстонии истинная природа нацистского режима быстро стала очевидной. В Тарту был открыт концентрационный лагерь, и прошла волна арестов и казней. Уничтожена еврейская община Эстонии, были созданы центры уничтожения для импортированных чешских и немецких евреев. Массово убивали советских военнопленных.

Не может быть никаких сомнений, что Советский Союз был крупнейшим воюющим государством во Второй мировой войне и что он закончил войну как главная держава-победитель. Советский Союз выдержал массированное нападение, продолжая сражаться, несмотря ни на что, маневрируя на обширных пространствах фронта, эвакуируя промышленность и жертвуя колоссальным количеством людей. Немецкие захватчики были отброшены от Москвы, остановлены в осажденном Ленинграде и сокрушительно разбиты под Сталинградом. В июле 1943 года Красная армия под Курском уничтожила крупнейшие танковые силы Германии и стала неумолимо оттеснять вермахт. Пошла американская помощь по ленд-лизу, и год спустя русские дошли до довоенной советской границы. Советы двигались настолько быстрее союзников, что ими была захвачена и вся Восточная Европа, и взят штурмом Берлин без западной помощи. К маю 1945 года Сталин одержал полную победу и СССР стал одной из двух мировых сверхдержав.

После войны Советский Союз оставался однопартийным государством и объединением союзных и автономных республик. На протяжении холодной войны он не только был самой большой страной в мире территориально, но и обладал самым многочисленным в мире ядерным арсеналом и огромным набором морских, воздушных, наземных и ракетных сил. После запуска космического корабля «Спутник» в 1957 году казалось, что он также набирает преимущество в науке и технологиях. Он выглядел совершенно непобедимым.

После смерти Сталина в 1953 году, во время «оттепели» под руководством Никиты Хрущева и в 1970-х годах при Леониде Брежневе была достигнута разрядка международной напряженности – ни Соединенные Штаты, ни СССР не выигрывали гонку вооружений.

В культурном плане советские власти целенаправленно спонсировали в Эстонии мероприятия, которые, несомненно, были полезными. Государственное образование обеспечивало всеобщую грамотность, при этом эстонский оставался в школах основным языком обучения, хотя русский преподавался во всех школах ЭССР как обязательный второй язык. В литературе, несмотря на продвижение великих русских классиков, расцвели местные писатели. Сентиментальный и непротиворечивый Оскар Лутс (1887–1953), автор «Кеваде» («Весна», 1913 г.), начав публиковаться в царские времена, и теперь оставался популярным. Исторический романист Яан Кроос (1920–2007) получил звание народного писателя ЭССР. Его любимая тема – противопоставление эстонских крестьян баронам балтийских немцев. Поощрялось искусство, особенно кино, музыка, танцы и опера, и государство спонсировало внушительные площадки. Бас-баритон Георг Отс (1920–1975), один из самых известных оперных певцов Советского Союза, неизменно включал в свой репертуар эстонские песни.

Когда в марте 1985 года молодой, динамичный и приветливый Михаил Горбачев вышел на мировую сцену в качестве нового генерального секретаря советской Коммунистической партии, никто не думал, что приближаются похороны Советского Союза. Горбачев пришел, чтобы спасти СССР, а не похоронить его. Западные политики и западная общественность были очарованы им. Его решимость положить конец холодной войне, естественно, воспринималась хорошо, а лозунги гласности (часто ошибочно принимаемые за «открытость») и перестройки («реконструкции») получили всеобщее одобрение.

Оглядываясь назад, можно увидеть, что Горбачев плохо подходил на роль спасителя Советского Союза, и можно говорить, что гигантское государство он разрушил по ошибке. Часть республик выразили желание выйти из состава СССР, другие колебались. Советский блок распался, а Берлинская стена рухнула. В августе 1991 года, когда Горбачев попытался смягчить условия Союзного договора (который определял роль республик, входивших в состав СССР), его собственные коллеги организовали неудавшийся переворот против него. Его политический кредит был исчерпан. Борис Ельцин, лидер РСФСР, возглавил движение за признание независимости советских республик и, по сути, за прекращение советской истории.

Когда Горбачев впервые появился у власти, никто в советских республиках не думал о национальной независимости, все разговоры касались реформы советской системы, но не ее замены. Но основные заботы Горбачева были сосредоточены не на внутренних структурах Советского государства. В 1987 году празднование 70-й годовщины Октябрьской революции было организовано со всем обычным советским размахом, и все предполагали, что подобные годовщины продолжатся и в обозримом будущем. Даже когда были объявлены гласность и перестройка, они не были представлены как направление на радикальные перемены.

Первой, в марте 1990 года, вышла из Союза ССР Литва, следом, в мае, Латвия и Эстония. Прибалтийские независимые государства были признаны Исландией, ООН и Россией Ельцина, даже когда СССР теоретически еще существовал, но уже рухнул на смертный одр. В декабре 1991 года «единственное дитя Ленина» сдалось.

III

Советский Союз был крупным политиком на мировой арене большую часть XX века. Со дня своего создания и до дня распада он был больше, чем любое другое территориальное государство на земном шаре, и его огромные размеры придавали ему и огромное геополитическое значение. Но он оказал еще большее влияние как по идеологическим, так и по военным причинам. В 1920-х и 1930-х годах как «первое в мире социалистическое государство» он бросил самый серьезный вызов правящему международному порядку, в котором доминировали западные державы. Благодаря своей ошеломляющей победе во Второй мировой войне он прошел четыре десятилетия как одна из всего лишь двух мировых сверхдержав, соперничая с Соединенными Штатами за лидерство и влияя на блок государств, содержащий почти треть человечества.

Падению Советского Союза способствовали многие факторы, но ни один из них сам по себе не дает достаточного объяснения.

Некоторые бывшие советские республики присоединились к Содружеству Независимых Государств (СНГ), объединению под руководством России. Другие предпочти членство как в НАТО, так и в Европейском союзе.

Некоторые американские аналитики, занятые соперничеством с Советским Союзом, предполагали, что у возглавляемой США капиталистической демократии отныне не будет крупных конкурентов, что они достигли «конца истории». Другие пришли к выводу, что XXI век станет «американским веком». Все это сомнительно. Можно было бы также утверждать, как это сделал один проницательный историк в 1988 году, что американская мощь прошла свой пик, что лидерство США было растрачено неоконсервативной администрацией или что новый век возвещает восхождение новых держав, таких как Китай, Индия и Бразилия. Геополитика мира менялась с «биполярной» на полигональную.

В любом случае переконфигурированная карта земного шара выявила ряд непредвиденных закономерностей. Например, Европейский союз, который был формализован Маастрихтским договором в декабре 1991 года, экспоненциально расширился. К 2007 году в него входило 27 государств с населением более 500 миллионов человек. По ВВП и численности населения он далеко превзошел все, чем мог похвастаться бывший Советский Союз.

В то же время, поскольку бывшие советские республики в Средней Азии оказались богатыми нефтью, то были втянуты в новую версию

Уместное замечание высказал Владимир Путин, второй президент России. В 2005 году он сказал, что «распад Советского Союза был величайшей геополитической катастрофой века».

В один день Советский Союз еще был, а на следующий день его уже не стало. Вопреки желаниям своих сторонников и усилиям своих защитников, он совершил акт окончательного исчезновения из мировой истории.

КАК УМИРАЮТ ГОСУДАРСТВА

Странная смерть Советского Союза, сыгравшая немалую роль в поворотах мысли, которые легли в основу настоящих исследований, предполагает, что стоит попытаться разработать типологию «исчезнувших царств». Очевидно, что политические образования исчезают по разным причинам, и, возможно, важно задаться вопросом: следуют ли их исчезновения определенным закономерностям? Историков не устраивает идея случайной причинности, поэтому желателен какой-то анализ, каким бы предварительным он ни был.

Политические патологии можно наблюдать в бесконечном количестве обликов. Но тема здесь не «революция», не «смена режима» и не «системный крах». Революция и смена режима относятся к событиям, когда общественный строй или правительство свергаются, но территория и население государства остаются нетронутыми. «Системный крах» касается политических организмов, которые теряют способность эффективно функционировать, но не обязательно полностью разрушаются. Их можно сравнить с автомобилем, который сломался, но еще не списан. Это краткое исследование посвящено более радикальному явлению – прекращению существования государства.

Политические философы, чьи известные нам размышления начались в Древней Греции, думали о государственности на протяжении тысячелетий, хотя упадок государства редко был в центре их внимания. Описывая государство как «творение природы», а человека как «политическое животное», Аристотель, помимо прочего, подразумевает, что государства, как и другие естественные формы жизни, могут быть подвержены циклу рождения и смерти. Томас Гоббс, хотя и интересовался в основном возникновением и существованием государств, был более откровенен в отношении их упадка. В «Левиафане» он подробно разъяснил «внутренние болезни», которые ведут к «распаду содружества». Конечным фактором является война: «Когда в войне (внешней или внутренней) враги одерживают окончательную победу, тогда содружество РАСПАДАЕТСЯ, так как… лояльность подданных больше не обеспечивает их защиту». В конце концов, «ничто, созданное смертными, не может быть бессмертным». Руссо в своем «Общественном договоре» пришел к такому же выводу. Если «Спарта и Рим погибли, – риторически вопрошал он, – то какое государство может надеяться существовать вечно?». «Политический организм, как и организм человека, начинает умирать, едва родившись, и несет в себе причины своего собственного разрушения… и при самом лучшем строении он придет к концу».

Христианские богословы и библеисты, чьи традиции почти настолько же протяженны, как и традиции философов, постоянно интересовались расцветом и закатом государств, но в меньшей степени связанными с ними вопросами причинно-следственной связи. Обычно они довольствовались объяснениями, основанными на божественном провидении или Божьем гневе. Падение Вавилона в 539 году до н. э., которое является важным историческим событием в Ветхом Завете, представлено в Откровении как метафора конца существующего мирового порядка и пришествия «Нового Иерусалима». Каждый добрый христианин слышал историю о пире Валтасара, в которой пророк Даниил расшифровал надпись на стене: «MENE, MENE, TEKEL UPHARSIN…» – «Бог исчислил царство твое и положил конец ему. Ты взвешен на весах и найден очень легким». И мало кто не знает слов ангела, который воскликнул «сильно, громким голосом: „Пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице, ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы!“». Старейший отец церкви святой Августин из Гиппона (354–430) изложил эти вопросы в своем «Граде Божьем». Вся человеческая история, пишет он, состоит из противостояния civitas hominis – мира человека и civitas Dei – божественного мира духа. Уход первого – необходимая прелюдия к торжеству второго. Выдающийся христианский богослов святой Фома Аквинский (ок. 1225–1274) доминировал в католической мысли вплоть до Нового времени. В своей «Summa Theologica» он отнес политические вопросы, такие как рождение и распад государств, к сфере универсального, или естественного, права, отделив их от божественного закона и открыв для общих нетеологических дискуссий, в которых могли участвовать все. Протестантские реформаторы создали свои собственные школы политико-теологической науки. В Англии Томас Кромвель в своей преамбуле к «Акту о супрематии» Генриха VIII изо всех сил отрицал связь между королевской властью и традиционным католическим учением, изобретая новую схему английской истории, соответствующую этому учению. В Германии учение Мартина Лютера о двух королевствах стало новым взглядом на старую тему святого Августина о Граде Божьем.

В XIX веке анархисты, такие как Прудон или Бакунин, считая, что любое государство вредно, первыми постулировали, что «уничтожение государства» действительно допустимо. Марксисты рассуждали в похожем ключе, хотя и с другими целями. Сам Маркс отрицал, что стремился к «полному уничтожению государства». «Отмирание государства», которое описывал Энгельс, должно было произойти лишь на поздней стадии, когда будут устранены источники классовых конфликтов. Но Ленин в своей работе «Государство и революция» (1917 г.) открыто призывал к «уничтожению буржуазного государства» как прелюдии к «диктатуре пролетариата».

В XX веке юристы-международники исследовали эту тему по-своему и своими методами. Определяющим термином, который они выбрали для этого в английском языке, было «умирание государств» (extinction of states). Один из последних участников дискуссии утверждает, что в мире, где больше не существует terra nulla («ничьей земли»), исчезновение ранее существовавших государств является предпосылкой для создания новых.

Ученые-политологи пришли в эту область сравнительно недавно. Их отличительной чертой слишком часто является пространная аргументация, приводящая к ослепительно очевидным выводам. Поэтому отрадно видеть, что английский термин «State Death» («смерть государства»), на котором они, похоже, остановились, нехарактерно лаконичен. Их подход, который в значительной степени зависит от факторного моделирования и сравнения тематических исследований, тесно связан с анализом территориальных споров и конфликтов, предшествовавших началу войн. Однако их аргументы имели бы больший вес, если бы они не так сильно опирались на данные, полученные в рамках упрощенного проекта «Корреляты войны» (COW). К отчаянию каждого историка, COW принимает 1816 год за произвольную точку отсчета истории, использует заведомо недостоверные определения государственного суверенитета и, по-видимому (в исследованиях, написанных в XXI веке), до сих пор не включает в свои некрологи СССР. То, что был сделан призыв к пересмотру данных COW, обнадеживает.

Не так давно появилась еще одна область исследований под названием «Несостоявшиеся государства». Этот термин явно неверен, поскольку соответствующие образования хотя и немощны, но еще не достигли международного кладбища. Вероятно, их следует называть «несостоятельными государствами» и

Здесь важна лексика, и терминологическое разрастание свидетельствует о печальном положении, поскольку современные ученые демонстрируют мало способности к согласованию своей практики с соседними дисциплинами. Если «распад государства» был достаточно хорош для Гоббса и Локка (а также для французских философов), возникает вопрос: почему простые смертные должны его игнорировать? В итоге, помимо «распада», теперь приходится волноваться о «разрушении», «увядании», «вымирании», «истечении», «смерти», «крахе» и, без сомнения, о многом другом. Вспоминается попугай, который был «скончавшимся», «ушедшим», «истекшим», «одеревеневшим», «умершим», «лишенным жизни», «слетевшим с ветки», «присоединившимся к чертовому невидимому хору» и «фактически бывшим попугаем». Точно так же здесь акцент делается на прошедшем времени и на бывшем государстве. В этой связи термин «исчезнувшие государства» снова набирает популярность. Один веб-сайт перечисляет не менее 207 исчезнувших государств в прошлом Европы, что является явно заниженной оценкой.

Когда-то считалось необходимым рассматривать только две категории распада: одну – вызванную внешней силой, другую – внутренними неполадками. На языке Гоббса «внешняя война» противопоставлялась «внутренним болезням». Джон Локк придерживался аналогичной линии в своих «Двух трактатах о гражданском правлении». Сказав, что «вторжение иностранных сил» являлось «обычным и почти единственным способом, посредством которого [государство] распадается», он продолжает: «Помимо такого свержения извне, государства распадаются изнутри», а затем объясняет обстоятельства, при которых это происходит.

Международные юристы также предпочитали двойную схему, различая добровольное и недобровольное исчезновение. Добровольное было проиллюстрировано на Британских островах, когда «королевства Англия, Шотландия и Ирландия прекратили свое существование», чтобы создать Соединенное Королевство. Примером недобровольного исчезновения является Речь Посполитая, уничтоженная в 1795 году.

В настоящее время большинство ученых согласятся, что имеют место и внешние, и внутренние, и добровольные, и недобровольные факторы и что двойные схемы больше недостаточны. Среди примеров, рассмотренных в этой книге, по-видимому, действуют как минимум пять механизмов: взрыв, завоевание, слияние, ликвидация и «детская смертность».

О Советском Союзе часто говорят, что он «взорвался». Эта метафора вполне может быть взята из области астрономии, где звезды и другие небесные тела, часто крупные и, казалось бы, твердые, взрываются сами по себе и распадаются на атомы. Это предполагает, что может присутствовать внешнее давление, но суть события заключается в катастрофическом сбое в центре: создается вакуум, составные части разъединяются, и целое разрушается. Подобная катастрофа произошла в Москве осенью 1991 года. Следовательно, взрыв следует считать формой смерти по естественным причинам.

Научные попытки объяснить распад СССР можно разделить на столько же линий, сколько специалистов их разрабатывают. Советологи часто указывают на экономические недостатки. Одни подчеркивают идеологическую черную дыру, созданную решением Горбачева положить конец холодной войне, которая лишила первое социалистическое государство raison d'être[228], другие – восстание национальностей, которое привело к роковой схеме реформирования Союзного договора и к неудавшемуся августовскому путчу 1991 года. Каждый из этих пунктов имеет свои достоинства. Но более сложные вопросы возникают в связи с загадкой, почему сложная машина партии и государства оказалась не способна отреагировать. Здесь мы вступаем в непостижимую сферу непреднамеренных последствий гласности и перестройки.

Югославская федерация, которая распадалась поэтапно в период с 1991 по 2006 год, продемонстрировала много схожих черт с СССР. Власть утекала из Белграда, как и из Москвы, поскольку каждая из республик федерации игнорировала указания центра. Однако в Югославии центральные государственные институты сплотились и развернули из контролируемого сербами центра длительные арьергардные бои, чтобы обуздать сепаратистские устремления своих соседей. Однако со временем жестокая кампания Сербии по спасению федерации военными средствами усилила уже действовавшие центробежные силы. Чем больше свирепствовал Милошевич, тем больше отчуждались входящие в состав федерации республики, включая в итоге самого верного партнера Сербии Черногорию. В этом случае получается, что «взрыв» может быть не самым подходящим определением.

Австро-Венгерская империя, распавшаяся в 1918 году, представляется еще одним примером «взрыва». В этом случае внешнее давление было более очевидным из-за военных операций Первой мировой войны. Тем не менее империя пережила бои невредимой, но в конце войны пала жертвой катастрофического краха имперской власти. После подписания мира на Восточном фронте в марте 1918 года центральная часть империи больше не находилась под угрозой масштабного «вооруженного вторжения». Конфликт на итальянском фронте, хотя и был интенсивным, носил, по сути, региональный характер. Но в последующие месяцы Габсбурги и их чиновники утратили способность управлять. К октябрю императорская власть уже не действовала, и различные провинции империи принимали собственные меры. Галиция, например, не восставала. Она была просто оставлена бессильной Веной, осажденной австро-германскими республиканцами. Затем, лишившись всякого руководства посреди всеобщего хаоса, распалась.

Как заметил Локк, «вторжение иностранной силы» является наиболее частой причиной гибели государства. Королевство Тулуза, Бургундские штаты, Византийская империя, Речь Посполитая и Пруссия (как часть Третьего рейха) были уничтожены завоеванием. Однако завоеватели не всегда уничтожают своих побежденных противников. Как византийский, так и польский примеры показывают, что свою роль наряду с намерениями завоевателя играют здоровье и сила завоеванной страны. Например, к 1453 году некогда могущественная Византийская империя сократилась до размеров крошечного города-государства, прежде чем была разгромлена последней осадой. До 1795 года польско-литовское государство пережило столетие посягательств, изнурительных неладов и внутренних геморрагий, прежде чем столкнулась с войнами, приведшими к разделам. В результате возникает вопрос: что было главной причиной его гибели – слабость государства или злоба врагов? Здесь момент истины наступает, лишь когда покоренное государство лежит ниц перед завоевателем и принимается решение о помиловании или уничтожении. Мудрецы эпохи Просвещения высмеивали бессилие Речи Посполитой. Пациент, несомненно, был болен, но сама по себе эта болезнь не имела решающего значения. Ключ к разгадке кроется в осознании того, что соседи Речи Посполитой планировали убить свою жертву и захватить ее имущество. «Польша-Литва стала жертвой политической вивисекции путем ампутации и, в конце концов, полного расчленения, и единственным оправданием было то, что пациент плохо себя чувствовал», – писал Норман Дэвис.

На языке коронера результат можно описать как «смерть от неестественных причин».

Таким образом, завоевание не обязательно является прелюдией к уничтожению, хотя часто может быть таковым. Катон мог воскликнуть: «Delenda est Carthago!» («Карфаген должен быть разрушен!»), но этому убеждению не обязательно следовать. В случае с Пруссией, которая, хотя и вошла в состав Германии, в 1945 году еще существовала, и союзные державы ждали почти два года,

Очевидно, играют свою роль и геополитические факторы. Некоторые государства, такие как Швеция XVIII века или Испания XIX века, могут прийти в упадок и деградировать до такой степени, что станут легкой добычей для потенциальных агрессоров. Они выживают, потому что никто не удосуживается их прикончить. Государствам, занимающим более уязвимые позиции, такая удача не выпадает. Ведущий ученый, занимающийся теорией «смерти государства», уделяет особое внимание этому механизму.

Многие политические организмы начинают свою жизнь посредством объединения ранее существовавших единиц. Степень интеграции, достигаемая такими объединениями, сильно различается. Династические государства особенно подвержены синдрому «коллекционера». Королевство-графство Арагон было одним из таких примеров, пятое королевство Бургундия – другим, а Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии – третьим. По той же причине, если процесс пойдет в обратном направлении, вероятность распада объединения на исходные единицы может оказаться весьма высокой. Такие операции лучше всего описываются как «слияние» и «разделение».

Королевство Сардинию (1718–1861) следует считать династической амальгамой par excellence. Четыре его основных составляющих – Савойя, Пьемонт, Ницца и Сардиния – были собраны Casa Savoia так же, как в наши дни транснациональные корпорации собирают портфель брендов и компаний. После Наполеоновских войн у этих частей осталось мало общего, за исключением общего подчинения правящему дому. Поэтому в 1860-х годах, когда Рисорджименто достигло своего апогея, династия приняла осознанное решение избавиться от части своего «портфеля», связанной с Савойей и Ниццей, чтобы освободить площадку для новой «корпорации», имя которой – Королевство Италия. Бренд «Сардиния» вместе с Савойей был принесен в жертву, поскольку они оказались несовместимы с новым «бизнес-планом» династии.

Однако политические династии используют различные стратегии, среди которых наиболее важным, пожалуй, является брак наследников и наследниц. Более того, поскольку патриархальные культуры обычно настаивают на автоматическом присоединении активов жены к активам мужа, владения наследницы суверена после брака обычно теряли самостоятельную идентичность, как это произошло в случаях Ядвиги Польской в 1385 году или Марии Бургундской в 1477-м. На практике многое зависело от условий, согласованных во время брачных переговоров или договоров о наследовании, что приводило к появлению различных вариантов урегулирования. Британцы лучше всего знакомы с различиями между соглашением о личной унии «Англии и Уэльса» и Шотландии в 1603 году после смерти Елизаветы I, а также с соглашениями о конституционном союзе Англии и Шотландии 1707 года и Великобритании и Ирландии 1801-го.

В этом отношении особенно интересен случай арагонской короны. Двуединое государство впервые возникло в 1137 году, благодаря брачному контракту, заключенному от имени наследницы Арагона и наследника графства Барселоны. Формально, спустя более трех веков, в 1469 году Арагон и Каталония все еще оставались отдельными образованиями, когда будущий король-граф Фердинанд Арагонский женился на инфанте Изабелле, наследнице Кастилии. Таким же было и королевство Валенсия. Эти три территории, будучи включенными в состав королевства Испании, оставались юридически и административно обособленными в течение почти 250 лет после этого судьбоносного брака. Арагонская корона окончательно исчезла только после Утрехтского договора 1713 года. К тому времени Испания боролась с решением сложных вопросов преемственности династий Бурбонов и Габсбургов, ни одна из которых не была известна в далекие времена королевы Петрониллы и графа Рамона Беренгера.

Ликвидация – это хорошо изученная концепция в корпоративном праве, и нет никаких веских причин, почему она не может применяться по аналогии к конкретным обстоятельствам, когда существование государственного образования – «политической компании» – намеренно прекращается. Самый яркий пример, который приходит на ум, это случай, когда в 1993 году лидеры двух частей Чехословакии достигли соглашения о своем «бархатном разводе» по обоюдному согласию. С тех пор и Чешская и Словацкая Республики заняли свои места в Европейском союзе в качестве суверенных государств и добрых соседей.

Конечно, самый сложный вопрос: определить, какие ликвидации действительно происходят на основании консенсуса, а какие – нет. Многие из них таковыми не являются. В ноябре 1918 года тщательно отобранное Великое национальное собрание, которое позволило Сербии захватить и ликвидировать королевство Черногорию внешне демократическими средствами, можно считать классическим примером политического театра, возглавляемого гангстерами. Союзные державы, увы, оказались не очень ловкими и проницательными в выявлении негодяев. Они, конечно же, позволили черногорскому вопросу пройти мимо Парижской мирной конференции, возможно, потому, что у них не было средств сдерживать своенравных союзников, таких как Сербия. По крайней мере, один британский государственный деятель, будущий лауреат Нобелевской премии мира и член учредительной комиссии Лиги Наций, похоже, видел, что происходит. Лорд Роберт Сесил (1864–1958) охарактеризовал сербских делегатов мирной конференции как «банду бесчестных и кровожадных интриганов». С другой стороны, за шесть месяцев до японского вторжения в Маньчжурию в 1931 году Сесил имел несчастье сказать совету Лиги: «Вряд ли когда-либо был период в мировой истории, когда война была менее вероятна, чем сейчас». Даже у проницательных государственных деятелей случаются моменты доверчивости.

Ирландские республиканцы утверждали, что их республика была ликвидирована англо-ирландским договором 1921 года, то есть как «самоубийство по принуждению». По их мнению, договор был недействителен, поскольку ирландских делегатов запугали и заставили подчиниться угрозами полномасштабной войны. И они не ошибались, полагая, что запугивание имело место. Сторонники Свободного государства и их друзья, напротив, уверяли, что содержание договора было не столь радикальным и что обвинение в «ликвидации республики» скрывало более сложную реальность. Факты на их стороне. Несмотря на то что под давлением от названия и формы («республика») действительно пришлось отказаться, сущность отдельного, самоуправляемого Ирландского государства была сохранена. В любом случае договор не воссоединил Ирландию с Соединенным Королевством и стал основой, на которой впоследствии была создана Ирландская Республика.

Остается категория, которую, за неимением более точного определения, можно назвать политическим аналогом детской смертности. Чтобы выжить, новорожденным государствам необходимо обладать набором жизнеспособных внутренних органов, включая функционирующую исполнительную власть, силы обороны, налоговую систему и дипломатическую службу. Если у них нет ни одного из этого, то и нет средств для поддержания автономного существования, и они погибают прежде, чем научатся дышать и развиваться. «Республика одного дня» в Закарпатье прекрасно иллюстрирует этот тезис. Поскольку ее исполнительный орган не сделал ничего, кроме провозглашения своей независимости, можно сказать, что она была мертворожденной.

Другие молодые государства погибают после непродолжительной борьбы. Ни одно государство не является таким уязвимым, как государство в самые первые дни своего

Успешная государственность, по сути, является редким благословением. Она требует здоровья и энергии, удачи, доброжелательных соседей и целеустремленности, способствующих росту и достижению зрелости. Все самые известные политические образования в истории прошли это испытание младенчества, и многие дожили до глубокой старости. Те, кто не выдержал, погибли, не оставив следа. В хрониках политических обществ, как и в человеческой жизни в целом, это было нормой с незапамятных времен.

Со времен древних греков и, без сомнения, еще раньше смерть монарха влекла за собой пышные похороны, торжественную речь, погребение или сожжение на костре, эпитафию на надгробии и некролог. Предание Алариха водам Бузенто было лишь особым вариантом обычной практики. Англосаксы и викинги часто хоронили своего вождя на его корабле, чтобы отметить конец его правления и начало нового путешествия либо в Валгаллу, либо на Небеса:

Скильд был еще сильным человеком, когда пришло его время

и он перешел под опеку Господа нашего.

Его воинский отряд исполнил его повеление,

когда он установил закон среди датчан.

Они вытащили его из морской пучины,

вождя, которого они почитали и который правил ими.

Корабль с круглым носом вошел в гавань,

весь покрытый льдом, с натянутыми канатами.

Они уложили своего возлюбленного господина на корабль,

посередине, у мачты,

великого дарителя колец… Сокровища свалили

на него: оно должно было уплыть далеко,

туда, где властвует океан…

И они установили золотой штандарт

высоко над его головой и позволили ему плыть

по воле ветра и прилива, оплакивая его

и скорбя о своей потере. Никто не может сказать,

ни мудрец, ни опытный ветеран

не знает наверняка, кто спас этот груз.

Как правило, гибель государственного корабля не была обставлена так торжественно, хотя иногда писался красивый некролог. Уильям Вордсворт оплакивал кончину государства[229] гораздо более древнего, чем королевство Этрурия, но тоже одного из тех, которые были уничтожены по прихоти Наполеона:

Она страшила некогда Восток

И охраняла Запад: дочь Свободы

И первенец ее, она сквозь годы

Блюла себя и свой высокий рок.

И пояс девства стан ее облек!

Ни соблазнитель, ни прямой насильник

Не смели погасить ее светильник.

Венчался с нею лишь морской поток.

Венеция! И вдруг былая слава

Исчезла и былая мощь прошла —

И над тобою грянула расправа,

И все твои великие дела —

Всего лишь тень… Но тень столь величава,

Что не ее, а взор нам застит мгла.

Примечания

They told me, Heraclitus – музыкальная композиция Чарльза Вильерса Стенфорда на стихи Уильяма Джонсона Кори.(Здесь и далее, если не указано иначе, примеч. пер.)

По описанию Сенеки, философ всякий раз, как выходил из дома и видел вокруг себя много скверно живущих и гибнущих людей, начинал плакать и жалеть всех.

60-летнего.

TLS– Times Literary Supplement, еженедельное литературное обозрение, приложение к «Таймс».

Городок(нем.).

Административный центр(фр.).

Площадка для игры в петанк(фр.).

Петанк – провансальский национальный вид спорта, бросание шаров.(Примеч. ред.)

Страна Вуглезьен(фр.).

West(англ.)– запад.

Пикты – союз кельтоязычных народов, живших на северо-востоке современной Шотландии во времена позднего железного века и раннего Средневековья.

Гиберния – латинское название Ирландии.

Гостеприимство(англ.).

«Книга времен».

Готские короли(лат.).

Федераты(лат.).

Католическая.

Август фон Платен (1796–1835) «Гробница в Бузенто».

Лоуленд – низинная часть Шотландии.

Хайленд – Шотландское высокогорье.

Эйре(гэльск.)– самоназвание Ирландии.

Римскость(лат.).

Она же Клайд.(Примеч. ред.)

Самоназвание валлийцев.

Койрех, король Алауны.

Гильдас Премудрый (ок. 500–570) – святой, первый британский историк, монах.

Дукс Беллорум(лат.)– здесь: князь войны, как называли короля Артура.

Скалы Тинтагель расположены на побережье Северного Корнуолла. Некоторые авторы утверждают, что король Артур родился в замке, расположенном в этих местах.

Замок Артура(лат.).

Ионские монахи – ирландские монахи, которые жили в монастыре на острове Иона (традиция в рамках «кельтского христианства», в отличие от римского).

Денло – территория в северо-восточной части Англии, отличавшаяся особыми правовой и социальной системами, унаследованными от норвежских и датских викингов.

Образ жизни(лат.).

Вильгельм Завоеватель.

Гэлтахт – территории Шотландии, где говорят на гэльском.

Марка– административная единица в Средневековье в Европе, от средневерхненемецкого Marke – граница, пограничная область.(Примеч. ред.)

1813 кв. км.

329,8 м.

Такой ужасный и кровавый план исполнила Брунехильда во Франции(лат.).

Лотарь I – старший сын Людовика Благочестивого, сына Карла Великого.

Сырец, почва, виноградник(фр.).

Великие виноградники(фр.).

Королевство Прованс(фр.).

Пенинскими Альпами… и Сен-Марисом(лат.).

Борьба за инвеституру – конфронтация между папским престолом и престолом Священной Римской империи.

Barraclough, Origins of Modern Germany, p. 146.

Филиóкве– добавление к латинскому тексту Никео-Константинопольского Символа веры, сделанное в VII в. Западной (Римской) церковью в догмате о Троице: об исхождении Святого Духа не только от Бога Отца, но и «от Отца и Сына».

Филипп I Руврский – граф Артуа, граф-палатин Бургундии с 1347 г., герцог Бургундии с 1350 г. и граф Оверни и Булони с 1360 г.

Ancien régime – публицистический и историографический термин, характеризующий политический и социально-экономический режим, существовавший во Франции до Великой французской революции.

El Contado Franco – то же самое, что Франш-Конте, но на испанском языке.

Мужчины и женщины из Франш-Конте.

Посетите королевский замок – твердыню Эфемерного королевства(фр.).

Вернейшая(лат.).

Королевский дворец(фр.).

Минимы, минимиты, пауланы – католический нищенствующий монашеский орден.

Натуральное сладкое вино.

Меритксель – место в Андорре.

Фуэрос – особые права, привилегии.

«Песнь о Роланде».

Во время войны 1066 г. кастильцев с наваррцами.

Как считается, несправедливо.

1092–1094 гг.

«Рекомендации для сочинения песен трубадурами».

Бог любви(фр.).

«Правила трубадуров».

Общий свод законов в государствах Пиренейского полуострова.

Августова дорога.(Примеч. ред.)

Сосуществование.

Мудехар – мавр, оставшийся вассалом христианских властителей.

Здесь покоится слуга Божий Гарсиас Хименес, первый король Арагона, который расширил церковь Святого Иоанна, и там он был похоронен, когда закончил свою жизнь(лат.).

Здесь лежит Эксимина, жена Родригеса, Сида(лат.).

Пешеходные улицы(исп.).

Верфи(каталон.).

Тайфа – маленькое королевство.

Чудо мира(лат.).

Имелся в виду faro – маяк, стоявший на острове со стороны Мессинского пролива.

Ахейское княжество – государство крестоносцев, возникшее через год после окончания Четвертого крестового похода 1202–1204 гг. на территории современной Греции.

Королевство Майорка.

«Книга о рыцарском ордене»(каталанск.).

«Краткое искусство».

«Общее искусство».

«Бланкерна».

Альмогавары – легкая пехота Арагона.

Церемонный(лат.).

Кинжал(исп.).

Против его величества(фр.).

По праву [своей] жены(лат.).

Добродетель(ит.).

Титулярный король – термин, используемый для обозначения монархического титула, который имеет историческое значение, но не сопровождается действительной властью или правом управления народом.

Обращенные(исп.).

«Короли Арагона и их деяния».

Перес организовал убийство дона Эсковедо, личного секретаря сводного брата короля Хуана Австрийского.

Беспорядки вспыхнули, поскольку инквизиция объявила Переса еретиком и перевела в свою тюрьму, что было воспринято как нарушение Fueros.

На самом деле в ходе восстания власть захватила местная элита, которая обратилась за помощью к Людовику XIII и заключила с ним соглашение о вводе войск.

Арагонская хота(исп.).

Песня написана в 1968 г. На каталанском языке слово «столб» – estaca созвучно слову etat – «государство» и является аллегорией франкизма.

Славяне, как и балты, жили в районе южного побережья Балтики в Среднем Поднепровье, Полесье, Висло-Одерском регионе (польский лингвист, славист Т. Лер-Сплавиньский, Тадеуш, его последователи и др.), Северо-Восточном Прикарпатье (немецкий лингвист Ю. Удольф и др.), Среднем Подунавье (О.Н. Трубачев) и др., а германцы – на территории Северной Германии и современных Дании, Норвегии и Швеции.

Великое княжество Литовское.

Русское слово «литовцы» как обозначение национальной принадлежности появилось в XIX в. Жителей ВКЛ называли литвины часто без учета их этнической принадлежности.

Хронология действительно важна, поскольку славянские поселения в районе современной Москвы возникли во 2-й половине I в. н. э.

Ни одного археологического подтверждения существования скандинавских фортов на территории Руси нет (в отличие от Англии и Франции), как нет и других материальных свидетельств их постоянного проживания (жилищ, захоронений и т. д.) и в целом признаков скандинавского влияния на русскую жизнь. (Цветков С.Э. «Русская история»). То, что варяги, которых призвали новгородцы, были скандинавами, как минимум не доказано.

100

В районе Новгорода найдено только одно предположительно скандинавское захоронение, что опровергает эту версию.

101

Поселение в Самбате появилось еще в V в. и было основано не варягами, а протоболгарами – полиэтнической группой кочевых народов.

102

Пальтескья – это Полоцк. Согласно данным археологических

103

На древнескандинавском «хольм» – остров (а вовсе не «новый»), славянское слово «гард» вообще непонятно как прилипло к скандинавской основе, и в целом Хольмгард никак не Новгород. Летопись говорит, что ремесленный и торговый центр, удачно расположенный в центре большой речной системы, был основан ильменскими словенами. Напротив этого поселения, на западном берегу Волхва, расположился Людин, основанный кривичами. Недалеко от него раскинулся финно-угорский Неревский поселок. Территориальное и политическое объединение поселений и стало Новым городом. Позднее местная знать пригласила князя «из заморья», заключив с ним договор о сборе дани. Этот ход позволял им выйти из-под власти Хазарского каганата. Но княжеская резиденция находилась за городской чертой, что подчеркивало независимость новгородцев и ограничение княжеских полномочий. Все это делает версию об основании Великого Новгорода Рюриком несостоятельной.

104

Не булгар (которые говорили на тюркском языке и писать кириллицей не могли), а первого Болгарского царства, образованного славянскими, булгарскими и фракийскими племенами.

105

Очередные домыслы.

106

Литвины и литовцы – это не одно и то же. В летописях литвинами называют и древлян, и князя Рогволда, и пр.

107

Как и все остальные русские княжества того времени.

108

Превосходный(фр.).

109

С 1299 г. резиденцией митрополитов Киевских и всея Руси стал Владимир, а в 1325 г. митрополит переехал в Москву. Митрополит подчинялся только Константинополю. В Киеве в то время сидел митрополит Галицкий, который общерусским авторитетом не являлся.

110

Автор произвольно интерпретирует и искажает события. Идея «Москва – Третий Рим» возникла в XVI в. при великом князе Василии III.

111

Ислам стал государственной религией Золотой Орды с 1320 г.

112

Все наоборот. С 1448 г. Русская церковь с центром в Москве стала фактически автокефальной, а Русская церковь с центром в Киеве осталась в юрисдикции Константинопольского патриархата. Причиной, которая привела к самостоятельному избранию митрополита в Москве, стала уния, подписанная в начале 1439 г. представителями восточных православных церквей и Римской церкви и утвержденная императором Иоанном VIII Палеологом. Результатом унии стал отход от православных канонов.

113

Автор опять не прав. Концепция «Москва – Третий Рим» была сформулирована монахом псковского Елеазарова монастыря Филофеем в посланиях 1523–1524 гг. дьяку Михаилу Мисюрю-Мунехину и великому князю Московскому Василию III. А собирание русских земель ни в каком «оправдании» не нуждалось.

114

В ответ на нежелание предков белорусов принять чужую веру в 1436 г. на территории ВКЛ вводится инквизиция. Противников католицизма преследуют. Православным христианам для совершения обрядов крещения, венчания и погребения необходимо было брать разрешение у ксендзов и т. д.

115

Постоянная тяга западнорусского населения Литовского княжества к Москве была отмечена даже папским нунцием Якубом Пизоном в 1514 г.

116

По оценкам экспертов, силы были примерно равны и составляли по 12 000 человек с каждой стороны. На стороне Острожского были не только литовские и польские войска, но и множество европейских наемников.

117

По современным оценкам, потери составляли до 5000 человек.

118

Народное ополчение(фр.).

119

Вероятно, имеется в виду битва при Чашниках (на Улле), которая произошла 26–27 января 1564 г. в ходе Русско-литовской (Ливонской) войны.

120

Под влиянием Габсбургов папа Пий IV не разрешил развод.

121

Пытаясь сгладить неравноправный характер Люблинской унии, автор создает путаницу. Антипольские настроения шляхты ВКЛ никуда не делись и проявились в разработке Третьего статута ВКЛ. Статут фактически игнорировал положения Люблинской унии, поэтому представители от Польского королевства препятствовали его утверждению на общем сейме Речи Посполитой. И только Жигимонт III Ваза в 1588 г. личным указом утвердил статут.

122

Собор созвали по поручению римского папы.

123

Для униатов.

124

В 1617 г. Кунцевич рукоположен в епископы, стал епископом-коадъютором Полоцкой епархии, с 1618-го – правящим архиепископом. При поддержке властей Речи Посполитой возглавил в своей епархии гонения на православных.

125

Переяславская рада.

126

В 1794 г. вспыхнуло восстание, в ходе которого польские «ополченцы» устроили кровавую резню, убив многих русских солдат в Великий четверг пасхальной недели. Декабрист Александр Бестужев-Марлинский так описывал ужасы восстания: «Тысячи русских были вырезаны тогда. Сонные и безоружные, в домах, которые они полагали дружескими. Вооруженная чернь, под предводительством шляхтичей, собиралась в толпы и с грозными кликами устремлялась всюду, где знали и чаяли москалей. Захваченные врасплох, рассеянно, иные в постелях, другие в сборах к празднику, иные на пути к костелам, они не могли ни защищаться, ни бежать и падали под бесславными ударами». Российская императрица отреагировала, отправив Суворова подавлять бунт. Мятежников не слишком испугало многотысячное русское войско. Прежде они выдержали атаку прусских отрядов, а потому считали, что сумеют обороняться в течение многих месяцев. Перед штурмом Александр Васильевич дал свои наставления солдатам: «В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать».

127

Черта оседлости относилась не к евреям как к национальности, а к иудеям по вероисповеданию. Крещеные евреи могли жить где угодно.

128

Под «широкими слоями» автор, видимо, подразумевает поляков и полонизированную шляхту, поскольку когда Екатерина II присоединила к России Белоруссию и правобережную Малороссию, то с удивлением обнаружила там холопов – православных и униатов, говорящих на диалектах русского языка, и дворян – исключительно поляков-католиков.

129

Автор искажает историю. 12 (24) февраля 1839 г. в Софийском соборе Полоцка открылся собор. На нем, кроме Иосифа Семашко, присутствовали еще два российских униатских епископа – Василий Лужинский и Антоний Зубко, а также представители приходского духовенства и мирян. Собор провозгласил отмену решений Брестского собора 1596 г. (Брестская уния).

130

Восстание было польское, и его целью было воссоздание польской Речи

131

И он появился в составе Временного государственного совета, созданного в 1917 г. немецкой администрацией на оккупированной части Польши. Но потом, с обозначившимся в ходе войны перевесом Антанты, вышел из него и был заключен в Магдебургскую крепость.

132

Видимо, поэтому один из его первых конфликтов был с самопровозглашенной Западно-Украинской народной республикой. Пилсудский выступал за расчленение России и создание польского Междуморья (от моря до моря).

133

Не так. В Российской империи существовали губернии белорусские – Смоленская, Могилевская и Минская, национальный состав которых подразумевал белорусов, великорусов, поляков и евреев общей численностью 7 300 000.

134

Наверное, поэтому жители Минска по собственной инициативе в 1901 г. поставили памятник царю-освободителю Александру II.

135

Видимо, имеется в виду иврит.

136

Сметона Антанас – один из руководителей и организаторов военного государственного переворота 17 декабря 1926 г., устранившего власть левоцентристской коалиции. Распустил парламент и установил авторитарный режим, сохранявшийся до 1940 г.

137

C августа 1940 по май 1941 г. уголовному и политическому преследованию в Литве было подвергнуто в общей сложности не более 4000 человек: арестованы ключевые командиры и около 300 офицеров, состоявших в профашистском Фронте литовских активистов. За весь период с 1940 по 1952 г. депортировано 131 600 человек. Во время немецкой оккупации погибло 370 000 жителей Литвы, в том числе 190 000 литовских евреев.

138

Читай: на польский язык.

139

Отсылка к стихотворению У.Б. Йейтса «Византия».

140

Европейская культурная столица(тур.).

141

Великая схизма – церковный раскол, произошедший в 1054 г.

142

У.Б. Йейтс. «Византия».

143

Чистая доска(лат.).

144

«Хроника земли Прусской».

145

Акт об инкорпорации принял жителей прусских земель в качестве подданных, присоединил Пруссию к Польскому королевству и предоставил им широкую автономию.

146

Необходимое условие(лат.).

147

Junker – юнкер, буквально Jung Herr, «молодой господин». Это изначально разговорное словосочетание стало обозначать целый социальный класс. Его представители часто имели корни в средневековой немецкой аристократии. В ранний период новой истории они были сосредоточены в Бранденбурге-Пруссии, откуда позже мигрировали во все провинции Гогенцоллернов.(Примеч. авт.)

148

Свободный от законов(лат.).

149

Маленький немецкий(нем.).

150

«Железное королевство: взлет и падение Пруссии».

151

Искусный прием(фр.).

152

На самом деле Николай II несколько раз предлагал Вильгельму II различные варианты мирного разрешения конфликта, начиная от специально созванной для предотвращения войны конференции в Гааге и заканчивая честным словом, что войска не произведут ни одного выстрела, пока ситуацию можно спасти мирным путем. Однако Вильгельм был непреклонен и выставил ультиматум: либо прекращение мобилизации, либо война. На ответ давалось всего несколько часов.

153

На самом деле к осени 1919 г. наступление Польши на востоке вышло далеко за этнические границы. Польское правительство стремилось к воссозданию «Великой Польши» – от моря до моря, в границах Речи Посполитой 1772 г. 12–13 декабря 1919 г. на заседании Верховного совета Антанты, где обсуждался вопрос о дальнейшей политике в отношении Советской России, французский премьер-министр Ж. Клемансо предложил сделать главную ставку на Польшу, натравив ее на большевиков. Для этого он призвал оказать Польше военную и финансовую помощь. Французского премьер-министра поддержал его британский коллега Д. Ллойд Джордж и представитель США Д. Дэвис.

154

Концепция «жизненного пространства».

155

Этот орден ныне известен как Орден святейшего благовещения. Его девиз можно воспринимать по-разному: как латинское слово fert – «он понес», как «Христос понес наши грехи» или как скрытое послание, например, FORTITUDE EIUS RHODUM TULIT, которое относится к завоеванию Родоса Амадеем III, или FOEDERE ET RELIGIONE TENEMUR – «Мы объединены конституцией и религией».(Примеч. авт.)

156

Дареному коню(ит.).

157

Старые режимы(фр.).

158

В 1849–1861 гг. он – король Пьемонта и Сардинии, в 1861–1878 гг. – король Италии.(Примеч. ред.)

159

Государственный переворот(фр.).

160

Материковые территории(ит.).

161

Дело было сделано(фр.).

162

Хороший(ит.).

163

Вы, дерьмовые итальянцы!(ит.)

164

4807 м.

165

Савойская лига(фр.).

166

Талергоф – концентрационный лагерь, созданный властями Австро-Венгерской империи в первые дни Первой мировой войны. Располагался в песчаной долине у подножия Альп, возле Граца, главного города провинции Штрия. Один из первых концентрационных лагерей в мировой истории XX в. и первый в Европе. Сюда были депортированы жители Галиции и Буковины – русины и симпатизирующие или заподозренные в симпатии к Российской империи.

167

Живец.

168

Наиболее известен приветственными письмами: в 1941 г. к Гитлеру при вступлении германских войск, в 1944 г. к Сталину в связи со вступлением советских войск на территорию Западной Украины.

169

Это не соответствует истине. М. Грушевский не работал, а учился в Петербурге и поначалу работал в Киеве, но в 1894 г. уехал во Львов (Лемберг), где возглавлял кафедру всеобщей истории, и стал там публиковаться. В 1914 г. вернулся в Киев.

170

В 1918 г. была ликвидирована политическая автономия края – Галицкий краевой сейм и краевой выдел (местный бюджет) были отменены. В сфере образования от 16 августа 1919 г. введен запрет на обучение в университетах Львова для украинской молодежи, которая приняла польское гражданство, но не отбыла военной службы в польской армии.

171

Западная Украина голодала точно так же, что, кстати, дезавуирует миф о голодоморе, намеренно устроенном большевиками. В 1932 г., по сообщениям польских газет, на Гуцульщине голодали 88,6 %

172

Лозунг «Евреев на Мадагаскар!» ходил в межвоенной Польше на государственном уровне. Посол Польши в Германии Липский заявлял, что если план будет реализован, то «мы поставим ему [Гитлеру] прекрасный памятник в Варшаве».

173

То, что СССР вернул себе в 1939 г., являлось исторической территорией Литвы, Украины и Белоруссии, которую поляки захватили в ходе войны 1920 г. Более того, после войны Польша получила две трети Восточной Пруссии.

174

Это не соответствует истине. В 1943 г. в г. Сарны Ровенской обл. представители германских властей и ОУН(б) провели совещание по вопросам организации совместных действий. В результате переговоров руководство УПА обязалось вести борьбу с советскими партизанами, охранять железные дороги, мосты и другие важные объекты, поддерживать мероприятия германских оккупационных властей, а те, в свою очередь, помогать УПА оружием, боеприпасами, медикаментами и др.

175

Камера редкостей(нем.).

176

Кабинет курьезов(фр.).

177

Автор создает путаницу. Русины/лемки – группа восточнославянского населения, которая компактно проживает в некоторых странах Восточной Европы и не относится к украинцам.

178

«Элиза Бонапарт в окружении художников Флоренции»(фр.).

179

Канова Антонио (1757–1822) – итальянский скульптор.(Примеч. ред.)

180

«Элиза в Полимнии».

181

К сожалению, автор умолчал, что 31 марта 1814 г. русские войска во главе с императором Александром I взяли Париж.

182

В других источниках утверждается, что этих денег он так и не получил.

183

Домой(фр.).

184

Я тоже(фр.).

185

Словцом «Комбронна» было не «смерть».

186

Merde (дерьмо) – одно из самых распространенных ругательств на французском языке.(Примеч. ред.)

187

Самозванцы(фр.).

188

Незваные гости(ит.).

189

Провести жизнь с тобой(нем.).

190

Цивильный лист – часть государственного бюджета, которая предоставляется в личное распоряжение правящего монарха.

191

Единая нормативная база.

192

Автор фальсифицирует. «Вознагражены» они были не по желанию Великих держав (и не потому, что их любил Гладстон), а потому, что Россия выиграла войну. В целом отношение Англии лучше всего характеризует ее участие в Крымской войне на стороне турок.

193

Словесного (!).

194

Дивайн А.Истерзанная нация, призыв к Черногории. Лондон, 1924.(Примеч. авт.)

195

Но вместо суда его просто убили.

196

Русин – этноним слова «Русь». Территорию, о которой пойдет речь, правильнее назвать Подкарпатская Русь (так именовалась в Чехословакии), или Республика Карпатская Украина (именно она просуществовала один день), или Закарпатская область Украины (при СССР).

197

Руритания – вымышленная страна, расположенная в Центральной Европе как место действия приключенческой трилогии романов английского писателя Энтони Хоупа и ставшее нарицательным обозначением типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления.(Примеч. ред.)

198

Один из первых идеологов национального возрождения народа Карпатской Руси, Александр Духнович, считал, что именно карпатские русины и есть тот самый древнерусский этнос, от которого произошли три восточнославянских современных народа: русские, украинцы и белорусы. Схожего мнения придерживался Ключевский.

199

Автор ошибается. Наоборот: изначально русины были православными, но многовековая изоляция и давление католицизма изменили их веру, хотя они сохранили византийскую литургию.

200

Автор ошибается. Тогда это была Podkarpatsko – Подкарпатская Русь.

201

Опасаясь национального подъема русинов, правительство Чехословакии делало ставку на их украинизацию, считая ее шагом к дальнейшей денационализации.

202

С согласия Англии и Франции.

203

Будучи русином, что он подчеркивал в молодости, Волошин, чтобы угодить Праге, стал украинофилом.

204

Украинское.

205

«Адольф Гитлер – хороший человек!»

206

Автор ошибается. В 1945 г. Волошин был отправлен в Бутырскую тюрьму, где вскоре умер от сердечного приступа.

207

Автор упустил из виду существование Закарпатской области в составе Украинской ССР.

208

В новой «свободной» Украине (как, впрочем, и в СССР) русины не имеют никаких прав как этническое меньшинство, не говоря уже об автономии.

209

Эйре – самоназвание Ирландии.(Примеч. ред.)

210

Споемте песню, песнь солдат,

Ведь реет наше знамя.

В очах у нас огни горят

Костров и звезд над нами.

211

ИРБ– тайная организация, основанная в Ирландии в 1858 г. с целью создания независимой демократической республики и просуществовавшая до 1924 г.

212

Вероятно, имеется в виду автобиография У. Черчилля, известная в США как «Бродячая комиссия: моя ранняя жизнь», вышедшая в 1930 г.(Примеч. ред.)

213

Дойл(Dell,ирл.) – нижняя палата ирландского парламента.

214

Премьер-министр.

215

Энцикликой Fulgens corona папа Пий XII приказал провозгласить 1954 г. годом Марии в столетие определения догмата о непорочном зачатии Девы Марии.(Примеч. ред.)

216

Royal Ulster Constabulary – Королевская полиция Ольстера.(Примеч. ред.)

217

Джерримендеринг – произвольная демаркация избирательных округов с целью искусственного изменения соотношения политических сил.

218

Красная рука Ольстера – геральдический символ, обозначающий одну из четырех провинций Ирландии, Ольстер, и ассоциируемый с рукой Лабрайда Краснорукого, сына Нуаду, бога солнца. Одна же из легенд о происхождении этого символа гласит: двое людей состязались за право

219

Саннингдейлское соглашение было подписано 9 декабря 1973 г. в Саннингдейле – это попытка британского и ирландского правительств создать в Северной Ирландии исполнительную власть с разделением полномочий и трансграничный Совет Ирландии. Однако уже в мае 1974 г. противодействие профсоюзов, насилие и всеобщая забастовка привели к краху соглашения.

220

МИ–5 – британская контрразведка.(Примеч. ред.)

221

Кельтский тигр – экономический термин, возникший от образного названия «экономические тигры» (то есть обозначающий резкий рост экономики) и относящийся к периоду быстрого экономического роста Ирландии с середины 1990-х до конца первого десятилетия 2000-х гг.(Примеч. ред.)

222

Трилистник – национальная эмблема Ирландии, символизирует, по христианской традиции, Святую Троицу и связан с покровителем Ирландии святым Патриком.(Примеч. ред.)

223

Имеется в виду масонская ложа.(Примеч. ред.)

224

О распаде СССР сказано в этой главе совсем немного, и все является повтором хорошо известных мантр периода 1990-х гг. Непонятно, почему автор сделал упор на Эстонию.

225

Автор ошибается. СССР был образован в 1922 г.(Примеч. ред.)

226

Автор ошибается. Объединение Руси, или «собирание русских земель», началось в XIV в.(Примеч. ред.)

227

В 1928 г.(Примеч. ред.)

228

Смысл существования(фр.).

229

Имеется в виду его стихотворение «На ликвидацию Венецианской республики», 1802 г.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге