Наталия Васильевна Ермакова

Тогда взрослели рано

Часть первая. Эвакуация. Дорога

Наталия Ермакова, Сергей Штильман

Мы признательны Александру Мальгину, щедро поделившемуся с нами архивными материалами об истории эвакуации в село Юровка Лебедянского детского дома и жизни в Зауралье в годы Великой Отечественной войны.

Благодарим Томилу Михайловну Ильенко, первого читателя этой повести, за благожелательную критику и полезные советы.

Авторы

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2026 году подведены итоги уже десятого Конкурса.

За эти годы на Конкурс поступило более 4000 рукописей: повестей, рассказов, стихотворных произведений. Лауреатами стали 136 участников, издано более 85 книг с их работами.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Тьма крадётся на бархатных лапах,

Сны тревожные сверлят висок…

Поезда – всё на запад, на запад,

Ну а этот идет на восток.

За душой ни гроша, ни полушки.

Что там дальше: эдем или ад?

Всё теплушки, теплушки, теплушки

И буржуек удушливый чад.

На рассвете снимается табор,

Не бывает спокойствия впрок.

Танки, пушки – на запад, на запад,

А детей – на восток, на восток…[1]

Натягивать поверх двух байковых рубашек два свитера Пашке Елисееву было непросто. Но он, кряхтя и потея, всё же смог с этим справиться и стал похож на бочонок. Особой стройностью Пашка и так не отличался, а теперь, в этом своем наряде, и подавно.

Причина, почему он так вырядился, была проста: так мама велела. Впрочем, это было вполне разумно: и тепло, и меньше вещей в багаже на вокзал тащить.

Октябрь 1941 года выдался довольно холодным. В Москве уже несколько раз шел снег. Вот и сегодня, 23 октября, в городе чувствовалось приближение зимы.

Пашка смотрел на себя в зеркало в прихожей и хмурился. А после того как надел зимнее пальто, руки его перестали сгибаться.

Входная дверь распахнулась, в квартиру вошла старшая сестра Пашки – Надя. Она раскраснелась от быстрого бега по холоду. Бросила взгляд на брата:

– Тебя в таком виде на огород надо – ворон пугать!

– Лучше на себя посмотри! – буркнул Пашка, но пальто всё же снял.

В прихожую вышла мама, Елена Константиновна.

– Ну что? Попрощалась с папой? – спросила она дочь.

– Нет. Не догнала.

– Зато со своим Юркой ненаглядным повидалась! Молодец! – язвительно вставил Надин брат.

– Отстань! – Надя ушла в свою комнату, нарочито громко хлопнув дверью.

Юркой звали первого хулигана на Чистиках, Чистых прудах, и жил он в соседнем с Елисеевыми доме. Пашка никак не мог понять: и что сестра нашла в этом Юрке Панкратове?!

…Надо сказать, что идея всё бросить и ехать из Москвы за Урал, в село Юро́вка, мальчишке не нравилась совсем. Но так решил перед уходом на фронт отец.

Да, конечно, летом в Зауралье, к родителям отца, они ездили почти каждый год. Там было здо́рово: лес, грибы и ягоды; овцы, куры. Река Крутишка, озёра, купание, рыбалка, друзья-приятели. Красота! А зимой – что там делать, спрашивается? Снежки солить?

…Сестра лежала на своей кровати в их с братом комнате, уткнувшись в подушку. Мальчишка посмотрел вокруг, и у него даже слезы на глаза навернулись. Уцелеет ли их дом? Будет ли куда возвращаться после эвакуации? Да и вернутся ли они сюда когда-нибудь?

Он вынул из ящика стола два небольших альбома для рисования, несколько чистых тетрадей (учебный год в школах Москвы в 1941 году так и не начался) и коробку простых карандашей; всё это сложил в вещмешок. С весны Пашка стал ходить в кружок рисования при Доме пионеров. Мальчишке нравилось рисовать, да и учитель считал, что у него неплохо получается. Но тут началась война, и кружок закрыли.

Вспомнив об этом, Пашка вздохнул. Взял

Бомбежки, которые начались в Москве 21 июля, продолжались вплоть до сегодняшнего дня. Сопровождались они воздушными тревогами по ночам, когда спросонья нужно было быстро одеваться и бежать по темным улицам в бомбоубежище. Пашку даже передернуло от этих воспоминаний.

Все же отец плохого не посоветует. Надо ехать в село, к дедушке Ивану и бабушке Глаше.

Еще вечером мама собрала продукты в дорогу. Насушила сухарей. Сварила картошку, достала несколько банок с консервами. Консервы берегли на черный день.

Вещей набралось прилично. Летом им обычно на всех хватало одного чемодана и вещмешка. А тут!.. Папа сказал: «Война скоро не закончится. Быстрой победы не получится. И бомбить Москву долго еще будут». Еще про бандитов сказал, которые по квартирам начнут ходить, людей грабить. Правда, к этому утверждению отца мальчишка отнесся скептически: а милиция-то на что?

…Пашка сам не заметил, как зачитался «Островом сокровищ». Просто утонул в нем: «Пиастры! Пиастры!» Отвлекся только тогда, когда в комнату заглянула мама:

– Паша! Поезд ждать не будет!

Делать было нечего. Пришлось поставить любимую книгу на место и собираться дальше: складывать носки, майки и прочее в вещмешок.

– А ты чего разлеглась?! Хочешь, чтобы мы из-за тебя опоздали?! – гневно посмотрев на дочь, сказала Елена Константиновна и вышла из комнаты.

– Езжайте куда хотите, а я останусь! – Надя вскочила с кровати и вытряхнула вещи из своей сумки на кровать.

– Опять ты за свое! Вчера при папе талдычила: «Не поеду! Не поеду!» – Пашка очень похоже передразнил сестру. – Сегодня снова завела свою шарманку!

– Сказала – останусь, – топнула ногой Надя, – значит, останусь! Это мой город. Почему я должна из него куда-то уезжать?

– Ага! Так тебя одну здесь и оставили! Лишь бы показать свой характер!

Хотя Пашка спорил с сестрой, но в глубине души завидовал ее настойчивости. Сам же он считал, что родителей не переубедишь; поэтому проще и легче смириться и сделать то, что велят.

– А ты всё поддакиваешь! Маменькин сынок! – огрызнулась Надя. – Сиди и молчи в тряпочку! В двух свитерах…

Вот это презрительное «маменькин сынок» больно ужалило Пашку. Он хотел было ответить, но тут в комнату вернулась мама. После короткой, но шумной перепалки с ней Надя, смахивая слезы, все же начала увязывать в узел теплые вещи.

Наконец сборы были закончены. Присели на дорожку, взяли пожитки и поехали на Казанский вокзал. Чемодан и вещмешок нес Пашка, а узел – теплые вещи, увязанные в одеяло, – мама с Надей.

Еще в метро, на станции «Комсомольская», мальчишка обратил внимание на то, как много вокруг людей с узлами и чемоданами. Особенно это бросалось в глаза на эскалаторе, который двигался вверх. А на площади и перед зданием вокзала была уже настоящая давка. Пашка даже рот открыл от изумления.

Мама схватила его за руку:

– Паша, закрой рот, а то ворона влетит! И от меня чтобы ни на шаг! Понял?

Он кивнул. И правда, затолкают – найди ее тогда.

И вдруг, уже на платформе, Надя рванула в сторону:

– Юра!

Хорошо, Елена Константиновна вовремя успела схватить дочь за пальто – у мамы рука крепкая. А то ищи-свищи! Разумеется, это был не Юрка. Так, кто-то похожий на него, в такой же кепке. Дурацкой.

Тут как раз поезд подошел. И началось!..

Народ на платформе пришел в движение. И хотя к самому краю многие подходить боялись, несколько пассажиров из-за толкучки все же свалились на пути. Благо их вовремя успели вытащить.

Поезд подползал не торопясь, пыхтя и поскрипывая товарными вагонами-теплушками. Когда дверь вагона, около которого стояли Елисеевы, со скрежетом отъехала в сторону, поток людей хлынул внутрь. Пашка оказался в числе первых. Он, как и договаривались с мамой, сразу занял место на нарах в дальнем углу.

Тем временем мама и Надя с трудом втиснулись в теплушку. В сутолоке и суете они не сразу заметили, что их вещи, увязанные в одеяло, остались на платформе. А ведь именно они должны были согревать семью во время долгого пути, этим одеялом им предстояло укрываться. Как быть? Надя среагировала молниеносно: она спрыгнула на платформу, подхватила узел и стала заталкивать его в дверь.

Но тут поезд неожиданно тронулся. Мама с трудом протиснулась к двери, крикнула:

– Надя, держись!

Девушка схватилась за край дверного проема, коснулась пальцами маминой руки – и неожиданно отпустила ее.

Поезд между тем начал набирать скорость. Надя бежала рядом с открытой дверью. Мама, встретившись с ней глазами, все поняла, закричала:

– Надя, не смей! Слышишь?!

То ли приказной тон ввел девушку в ступор, то ли решение ее не было спонтанным, но она внезапно остановилась, продолжая смотреть на проносящиеся мимо нее вагоны.

Елену Константиновну охватила паника. Первую мысль – спрыгнуть, пока не поздно, – она отогнала сразу же: в поезде остался Паша, без нее он пропадет в пути.

«Надя, Надя! Что ж ты со мной делаешь?!» – в отчаянии ломала она руки.

Пробиваясь в середину вагона в поисках сына, Елена споткнулась о тот самый злосчастный узел, за которым дочь спрыгнула на платформу: глаза ее еще не привыкли к полумраку, царящему в теплушке. В сердцах пнула вещи: «Да пропади они пропадом!»

А вот и Паша! Слава богу, на месте!

В вагоне стоял шум и гам. Человек тридцать пытались обустроиться в небольшом замкнутом пространстве. Пожилая баба, в телогрейке и в валенках, с орущим младенцем на руках, кричала:

– Чей ребенок?

Елена Константиновна спросила:

– Не ваш?

Та замотала головой.

– Граждане, чей ребенок?!

Никто не отозвался.

– Куда ж мне его теперя? Его ж кормить надо! Ишь орет, старается. Синий уж весь! – причитала баба.

– Это мой братик! – раздался вдруг детский голосок. Бабу теребил за рукав мальчик лет шести с чемоданом в руке. Он заглянул в сверток: – Это братик мой, Валерик. А меня Васей звать.

– А где ваша мама? – оживилась старушка.

– Не знаю!

Елена еще раз обвела глазами вагон, крикнула, перекрывая шум и стук колес:

– Граждане, чьи это дети?

– Отстала их мать. Не успела сесть! – отозвалась одна из пассажирок. – Видела я ее с этими двумя мальцами на перроне.

– На-ка вот! – Баба сунула сверток с ребенком

Та прижала к себе младенца. Она и представить себе не могла весь ужас матери, которая осталась там, на платформе Казанского вокзала.

– Что же мне с вами делать, ребятки?! – Елена посмотрела на Васю.

Тот пожал плечами:

– Я к маме хочу!

Валерик продолжал истошно кричать.

– Давайте я его покормлю. – К ним подошла женщина, которая ехала с двумя сыновьями: девятимесячным Славиком и тринадцатилетним Мишкой. – У меня молока много.

Елена бережно передала ей младенца, и тот с жадностью приник к груди… Васе дали кусок хлеба и картофелину.

– Вот что. – Елисеева уже приняла решение. – Нужно сообщить машинисту, чтобы высадили детей на ближайшей станции. Мать сама их найдет. Наверняка будет искать.

– Верно, пока далеко не уехали, нужно ссаживать, – поддержали ее другие пассажиры.

* * *

Высадили Васю и Валерика на первом же полустанке. На платформе их встретил дежурный, который уже сообщил о потерявшихся мальчиках в ближайший детский дом.

Поезд набирал скорость. Мама с Пашкой устроились на нарах, расстелили одеяло. Поели взятую из дома вареную картошку с солью и хлебом, запили водой из ведра, которое еще в Москве кто-то заботливо наполнил до краев.

Когда Пашка черпал кружкой воду, в ведро нырнула маленькая фарфоровая чашечка. Принадлежала она тоненькой, хрупкой, как эта чашечка, девочке с большими серыми глазами. На вид ей было лет двенадцать. Пашка улыбнулся. Девочка не обратила на него никакого внимания. Про себя Пашка стал называть ее Фарфоровой Девочкой.

Другие пассажиры тоже обустроились, как могли, и, перекусив, легли спать.

Правда, лежачих мест на всех не хватало. Договорились спать по очереди, по шесть часов. Один человек должен был постоянно дежурить у печки-буржуйки. Запаса дров должно было хватить примерно на двое суток. Но сохранять в вагоне тепло было крайне сложно: из щелей немилосердно дуло. Освещался он двумя железнодорожными свечными фонарями, которые крепились под потолком. От пола, на котором лежало сено, пахло конским навозом. Видимо, не так давно в этом вагоне перевозили лошадей.

Вечером поезд остановился: пропускали военный состав, идущий на запад, на фронт. Пассажиры теплушки начали оживленно переговариваться:

– Говорят, на станциях кипяток дают. Хорошо бы чайком погреться…

– А сколько стоять-то будем?

– Кто ж его знает? Может, час, а может, меньше.

Несколько человек спрыгнули на насыпь, припорошенную снегом: кто-то решил размяться, кто-то побежал к ближайшим кустам.

Пашка Елисеев схватил чайник и выскочил из вагона.

– Паша, стой! – крикнула мама, бросившись к двери, которую уже закрывали, чтобы не выпускать тепло.

Она выглянула в щель, однако сына и след простыл. Что делать?! Бежать за ним? Ждать здесь и помочь заскочить в вагон, если поезд тронется? Минуты для Елены растянулись в беспокойном ожидании. Вот наконец и Паша! Несколько человек протянули ему руки, помогли залезть в вагон, приняв чайник.

Почти сразу машинист дал гудок и состав тронулся. У Елены подкосились ноги. Она присела на чей-то узел.

– Вот молодец парень! Прямо герой! – слышалось со всех сторон.

А Пашка улыбался и разливал дымящийся кипяток в протянутые кружки.

И тут он увидел уже знакомую чашечку, которую держала Фарфоровая Девочка. Мальчишка аккуратно наполнил ее до краев. Девочка отошла, но продолжала с интересом смотреть на него, будто увидела впервые.

– Мам, ты чего? – Только сейчас Пашка заметил, что у матери глаза на мокром месте. – Подставляй кружку, а то остынет.

Елена, однако, не разделяла восторга пассажиров по поводу геройства сына.

– Ты не думал, что поезд может тронуться в любой момент?.. – Ее голос дрожал. Она до сих пор не могла прийти в себя от поступка дочери, места себе не находила. А теперь еще и сын…

– Ну ма-ам… – протянул Пашка, оглядываясь на пассажиров.

– Что – мам? – Она с трудом сдерживалась. – Тебе сколько лет? Тринадцать? А если бы один на станции остался, что бы ты делал?! – Елена представила, что приедет на Урал одна – без дочери, которая осталась в Москве, и без сына, отставшего от поезда на каком-то безвестном полустанке. – Чтобы больше без спроса ни на шаг от меня! Ясно?!

Она взяла Пашку за плечи, заглянула ему в глаза. Тот отвел взгляд. Мальчишке было неловко перед другими пассажирами.

– Ты меня понял? Или еще раз повторить?

– Понял, – хмуро отозвался Пашка.

Он присел на корточки и стал завязывать шнурок на ботинке. К нему подсел Мишка, сын Татьяны, той самой женщины, которая в начале пути кормила грудью Валерика.

– Слышь, давай в другой раз вдвоем побежим. Я быстро бегаю. И бидон у меня есть, с ним удобнее: вода не расплескивается.

– Лады! – обрадовался Паша, искоса поглядывая на мать – не слышит ли? – А вы куда едете?

– Пока сами толком не знаем. Куда привезут, там и слезем. А вы?

– Мы до Далматова. А потом в село к деду и бабушке. Юровка называется. Слыхал?

– Не. Это где ваще?

– За Свердловском[2], не доезжая до Челябинска. Зауралье.

– Везет вам!

– Это почему?

– Ну как же… К бабушке, к дедушке… Красота! Свой дом небось, корова с курями… А нас – куда поселят.

– Куры есть, овцы тоже, а коровы нет, – уточнил Пашка. – Тебя как зовут?

– Мишкой Матвеевым. А ты – Пашка. Слышал, как мать тебя звала.

– Ну, будем знакомы. – Они пожали друг другу руки.

Под стук колес спалось крепко. Утром Пашка проснулся от запаха гари.

Сначала он даже не понял, где находится. Мама сидела рядом, свесив ноги с нар, потирая виски пальцами. Несколько пассажиров (среди них был и Мишка, который стоял на пустом перевернутом ведре) прильнули к окошку и обменивались впечатлениями от увиденного:

– Пять вагонов подчистую сгорели! Одни головешки…

– А рельсы, гляди! Рельсы-то как покорежило!

Пашка соскочил с нар и подошел к Мишке, дернул его за рукав:

– Дай глянуть.

– Щас! – Мишка спрыгнул с ведра, уступив место приятелю.

Пашка, конечно, видел в Москве разрушенные после бомбардировок дома, но это было относительно далеко от их двора. А тут! Соседние пути, по которым шли эшелоны, представляли собой жуткую картину. Их поезд двигался медленно – и Пашка смог всё хорошо разглядеть. Рельсы были погнуты и раскиданы вместе со шпалами, повсюду стояли догоравшие или полностью сгоревшие дымящиеся вагоны, зияли глубокие воронки. Лежали тела солдат, которые так и не доехали до линии фронта.

Подошла мама:

– Слезай, сынок.

Пашка нехотя спустился с ведра.

* * *

– Паш! – Мишка присел рядом. – А вы вообще где живете?

– В Москве. Где ж еще? – Он наивно думал, что в поезде все пассажиры – москвичи.

– Как, в самой Москве? – засомневался Матвеев. – А

– Зачем мне врать? – в свою очередь удивился Пашка.

– А ты Сталина видел?

– Видел.

– Где это ты мог его видеть? – Мишка, прищурившись, смотрел на приятеля. Был уверен, что вот тут-то он наверняка привирает.

– На первомайской демонстрации, – невозмутимо продолжил Елисеев, – когда с отцом мимо Мавзолея проходили.

– Какой он, Сталин? – продолжал допытываться Матвеев, но в голосе его уже не было ноток недоверия. Да и вид у Пашки был больно бесхитростный.

– Я его толком не разглядел. Далеко было.

– Счастливый!.. – вздохнул Мишка. – А мы в нашем Калинине[3] никого не видели. Даже издали. А в Москве только вокзалы… и то на бегу…

– Ничего, – утешил его Пашка, – война закончится, увидишь.

– Когда она еще закончится. Твой-то отец на фронте?

Елисеев кивнул.

– И мой. Его еще в июле мобилизовали.

– Наш папа позавчера добровольцем ушел в народное ополчение.

– А наш уже три письма прислал. Треугольники[4]. Показать?

Мишка подошел к матери (она дремала, прижав к себе спящего Славика), что-то стал говорить ей.

– Вот еще выдумал! А потеряешь?

– Что я, маленький, что ли? Мам, ну дай! Я на минутку. Только другу покажу.

Татьяна вынула из-за пазухи три письма; сыну, однако, отдала лишь одно, которое было адресовано лично ему.

Мишка вернулся к приятелю. Тот бережно развернул треугольник и прочитал:

«Здравствуй, Михаил!

Во первых строках своего письма хочу сказать, что я жив-здоров, чего и вам желаю на долгие годы.

Хочу сообщить тебе, что я днем и ночью бил, бью и буду бить немецко-фашистских гадов, пока они не закончатся или не попросят пардону.

Учись хорошо, слушайся учителей. Помогай маме и не давай ее в обиду. Ты теперь в доме за старшего мужчину.

Еще хочу сказать, что фрицев мы обязательно побьем. Не сомневайся!

Пиши мне почаще.

Твой отец Владимир Матвеев».

Елисеев аккуратно сложил письмо, вернул его приятелю.

– Вот мы приедем к дедушке с бабушкой, а там, может, уже целых пять писем от отца. Он ведь в Юровку писать будет.

– Слушай, а у тебя есть бумага? – спросил Мишка. – Будет станция, брошу письмо в почтовый ящик. Я видел – они на станциях висят.

– Есть! Только, чур, бумагу зря не портить! – Пашка сходил за тетрадью. Один листок и карандаш протянул Мишке.

Тот пристроился писать на перевернутом ведре под свечным фонарем. От старания Мишка даже высунул язык, выводил каждую букву: сильно качало, да и видно было плохо. Особенно тщательно и разборчиво написал название войсковой части отца.

Наконец Мишка закончил письмо, сложил его треугольником и спрятал за пазуху, после чего вернулся к матери.

– Подержи Славика. – Татьяна расстелила чистую пеленку, потом взяла малыша, стала его переодевать. – Принеси-ка воды.

Мишка бросился к ведру.

А Пашка в это время достал свой альбом, простой карандаш и нарисовал то, что видел за окном: обгоревшие вагоны, искореженные рельсы, разбросанные повсюду шпалы… Погибших красноармейцев он рисовать не стал.

Баба Дуня – та самая, которая в начале пути сбагрила Елене кричащего Валерика, – дежурила у печки, над которой сушились на веревке пеленки. За расходом дров следили тщательно. Нагревалась буржуйка быстро, но точно так же быстро и остывала. Чтобы тепло сохранялось, нужно было постоянно поддерживать в ней огонь.

Старушка запихнула в печку последнее полено и с грохотом закрыла дверку:

– Всё! Дров больше нет. Только щепки остались. – Она выпрямилась, отряхнула рукавицы.

– Говорят, на станциях дрова выдают, – проинформировал старик в ватнике и треухе. – А потом догоняют и еще добавляют.

Он чем-то напоминал Елене деда Щукаря из шолоховской «Поднятой целины»: чисто внешне – бородой и усами, да к тому же и побалагурить любил. Было ему под семьдесят. Невысокий, худощавый, жилистый. Держался бодрячком. За глаза и в глаза его называли в вагоне Дед.

– Когда она еще будет, эта станция! – печально вздохнула Марфа – женщина с грудным ребенком, – поплотнее укутывая его и прижимая к себе.

– Как только, так сразу, – успокоил ее Дед.

В теплушке между тем с каждой минутой становилось холоднее. Пассажиры начали утепляться. На детей накинули поверх пальтишек пуховые платки и шали. Татьяна, мама Мишки, достала валенки с галошами. Сначала надела сама, затем позвала переобуваться сына. Тот снял ботинки и с усилием просунул ногу в валенок.

– Мам, жмут!

– Неужели так нога выросла?! – Татьяна с трудом стянула валенок с ноги сына. Проверила, нет ли в нем чего – носка, например. Нет. Пусто. – Вот те раз! В том году нарочно на вырост покупала.

– Захотела баба купить обувку на вырост, а мальчонка за год взял да и вырос, – пошутил Дед.

Елена тоже достала валенки. Они были мягкие и очень удобные. Деревенские.

А Фарфоровая Девочка сидела на нарах с журналом «Вокруг света», постукивая ногой об ногу в своих модных ботиночках. В вагоне царил полумрак, к тому же сильно качало, поэтому оставалось только рассматривать картинки. Она натянула на уши берет и подняла воротник пальто.

– Девочка, – обратилась к ней Татьяна, – какой у тебя размер обуви?

– Тридцать четвертый. А что?

– На-ка, примерь. – Матвеева протянула ей валенки сына. – Надевай-надевай! Они ведь почти новые.

– Что вы, не надо! Мне совсем не холодно.

– Любочка, примерь! – привстала с лежанки Мария Степановна, ее бабушка. – Не обижай доброго человека. Тебе ведь от чистого сердца предлагают.

Люба взяла валенки.

– Спасибо! – Она встала, прошлась по теплушке. – Великоваты. Хлябают.

Татьяна очень расстроилась.

– А ты на два носка надень. – Бабушка достала из вещмешка шерстяную пару. – Так еще теплее будет.

– Вот теперь как раз впору. Спасибо вам! – Люба подошла к Татьяне и поцеловала ее в щеку.

– Носи на здоровье! – растроганно отозвалась та. – Слава богу, пригодились!

Поезд остановился только часов через пять после того, как все дрова в печке прогорели. И не рядом с вокзалом, а на третьем пути: первые два были заняты другими составами. Вагон к этому времени успел основательно выстудиться.

– Ну, молодежь, кто за дровами побежит? – бросил клич Дед.

– Щас сгоняем! – весело крикнул Мишка и махнул Пашке: – Айда! Заодно и письмо отправлю.

Елисеев соскочил с нар.

– Паша, стоять! – Приказной тон матери так и пригвоздил мальчишку к месту. – Никуда ты не пойдешь! Хватит с меня вчерашнего!

– Мам, ты что? Холодно ведь! Замерзнем!

– Так и будешь теперь на каждой станции бегать, пока от поезда не отстанешь?

– Да мы быстро! Одна нога здесь, другая там. – Пашка посмотрел на приятеля, ожидая от него поддержки, но Мишка молчал.

– Одна нога здесь, а другая там – это если, пока лезете

Однако его черный юмор никто не оценил.

Елена побледнела:

– Ну и шуточки у вас, дедушка!

– А чего такого? Нам шутка строить и жить…

– Павел, я категорически запрещаю тебе идти! – оборвала Елена прибаутки Деда. – Слышишь?! Запрещаю! Мы не знаем, сколько времени будем стоять.

Мишка переминался с ноги на ногу у закрытой двери, боясь раньше времени напустить в вагон холод. Хотя и без того углы в теплушке заиндевели.

– Ну, есть кто смелый? – Матвеев обвел глазами пассажиров.

В их вагоне были в основном старики и старухи да несколько женщин с грудничками и маленькими детьми. Правда, ехали и молодые женщины, и несколько мальчишек шести – восьми лет. А еще один паренек, лет двенадцати, ростом чуть пониже Пашки, юркий, со странно бегающими глазами. Он ехал в эвакуацию с бабушкой.

Та называла его Витько́м и часто «угощала» подзатыльниками. Наверное, за дело. Витёк, если кто из пассажиров их теплушки доставал еду, обязательно начинал отираться рядом, выклянчивая то кусочек хлеба, то еще что-нибудь.

Никто из пассажиров не изъявлял желания бежать за дровами: отстать от поезда не хотелось никому.

– Витёк, а может, ты сгоняешь с Мишкой? – Дед пристально посмотрел на паренька.

– Не могу: я ногу подвернул.

– Миша, я с тобой! – вдруг отозвалась Фарфоровая Девочка, надевая синие варежки с вышитыми на них белыми снежинками.

Она легко спрыгнула на насыпь следом за Мишкой.

– Любочка! – ахнула ее бабушка и засеменила к двери. Она еле передвигала ноги, которые заметно отекли.

Пашка подбежал к двери, но никого не увидел: ребята уже подлезли под вагон соседнего поезда. Несколько человек вышли на улицу, каждый по своим делам, но далеко отходить не решались. А Елисеев стоял у двери как вкопанный. «Только бы они скорее вернулись! Только бы успели!» – как заклинание, повторял он про себя.

Машинист дал гудок. Поезд дернулся. Пассажиры стали поспешно возвращаться в вагон. Мария Степановна запричитала.

Сделав несколько рывков, состав остановился.

Дверь решили не закрывать: в вагоне было почти так же холодно, как и на улице, – небольшой минус. Смотрели по сторонам, с напряжением ожидая возвращения добытчиков.

Наконец из-под вагона показался Мишка с охапкой дров. Кинул их на насыпь. Потом принял из рук Любочки несколько поленьев. Она вылезла следом, тяжело дыша от волнения и быстрого бега.

Пашка протянул Любе руку, но она ее будто и не заметила. Мишка подсадил Фарфоровую Девочку в вагон, в объятия плачущей бабушки. Дрова побросали к печке другие пассажиры.

Елисеев подошел к Мишке:

– Извини, я не мог мать оставить. Моя сестра отстала от поезда. Вот мать и боится теперь…

– Всяко бывает. – Матвеев присел на нары рядом с Любой. – А ты молодец! – Он с одобрением посмотрел на девочку. – Не думал, что ты так быстро бегаешь.

– Я и сама не ожидала. Наверное, от испуга так припустила!

Их обступили пассажиры. Мишка стал рассказывать, как они добывали дрова:

– Народу там – не протолкнешься! Ну всё, думаю, не успеем. И вдруг тетка, что за порядком смотрела, увидела Любу и запричитала: «Девонька-то совсем замерзла. Синяя, как цыпленок. А худющая! Не дай бог, грохнется тут. Пропустите, граждане!» – Мишка очень похоже подражал тетке.

– «А ножки тоненькие, а жить так хочется!» – заржал Витёк, поглядывая на Любу, но никто на его глумливую фразочку внимания не обратил.

– Неужто пропустили? – всплеснула руками баба Дуня.

– Ага! А тут и я подбежал, кричу: «Давайте я помогу ей донести!»

– В засадном полку, значит, сидел. Ну прям стратег! Как есть Петька с Анкой-пулеметчицей из фильма «Чапаев»!

Все засмеялись. Люба покраснела: ей стало неловко – не любила она быть в центре внимания.

Поезд тем временем набирал ход…

Пашка сидел на полу на клочке сена и чувствовал себя таким несчастным, таким одиноким. Общаться с мамой ему совсем не хотелось. Мысли теснились в голове сплошь безрадостные, как низкие облака в пасмурный день: «Вот как теперь смотреть в глаза Фарфоровой Девочке?! А Мишка – тот вообще больше дружить со мной не станет. С трусами не дружат. Их презирают».

Отношения со сверстниками у Пашки и без того в последнее время не складывались. Он нес на своих плечах тяжкое бремя сына учительницы. Елена Константиновна преподавала в школе немецкий язык. Пашка учился там же. Какая уж тут дружба с одноклассниками! Только Пашка подходил к ребятам, как они сразу же замолкали, особенно если обсуждали какую-либо новость, или эпизод, случившийся на уроке, или какую-то проделку: а вдруг матери расскажет? Если в начальной школе мальчишка гордился тем, что его мама – учительница, то теперь – чем дальше, тем больше – тяготился этим.

Вот и сейчас он вроде бы только-только подружился с Мишкой – и нате вам, пожалуйста! – тот в его сторону уже смотреть не хочет. И Фарфоровая Девочка его, Пашку, словно не замечает. А ведь они еще даже не знают про маму-учительницу…

И тут к Пашке подсел Витёк.

– Что, не хотят с тобой разговаривать? – спросил он.

– А тебе-то какое дело?

– Так. – бегло взглянув на Елисеева, продолжил мальчишка. – Я просто подумал: плохо, когда не дружат.

– Плохо!

– А знаешь, почему?

– Ну?

– А потому, – Витёк как-то мерзко хохотнул, – что ты маменькин сынок – две сардельки вместо ног!

– Ну ты и гад! – Пашка замахнулся было на паршивца, но, взглянув на Мишку и Любу (Слышали ли они их разговор? Кажется, нет!), решил не затевать драку.

Витёк между тем, ощерив мелкие зубы и посматривая на Елисеева через плечо, – видимо, боясь, что тот бросится на него со спины, – удалился в угол вагона, где сидел со своей бабушкой.

Пашке и так было тошно, а после этого разговора – хоть из вагона выпрыгивай!

А Елена, заметив состояние сына, подойти и заговорить с ним не решалась. Что тут скажешь? Она чувствовала себя виноватой. Но кто же мог предположить, что за дровами вместо Паши вызовется идти эта хрупкая девочка?

Елена понимала, что их долгий путь на Урал, конечно, не будет таким ровным и гладким, каким бывал до войны. Тогда время остановок и прибытия поездов к пункту назначения было расписано по минутам. Сейчас трудности и неожиданности подстерегали их на каждом километре. От всего не убережешься, всё не предусмотришь. Из поезда и ей, и Паше хочешь не хочешь – выходить придется. С этим надо смириться. Добывать дрова, воду и пищу необходимо. Но никто не отменял и главную задачу – довезти сына живым и здоровым.

Надя… Надя осталась в Москве. И хотя их родной город давно перестал быть

Елисеева, как и другие пассажиры, на каждой станции с тревогой прислушивалась к новостям о положении дел на фронте. Известия приходили неутешительные. Немцы рвались к столице. Голос диктора Юрия Левитана, который читал сводки Совинформбюро, знал каждый. Слова из рупора звучали безрадостные: «отступили», «оставили», «отошли».

С 18 по 27 октября немцы взяли Малоярославец, Можайск, Наро-Фоминск, Волоколамск…

Елена вспомнила о детях, которых ссадили с поезда в самом начале пути, и ей стало жутко: найдет ли их мать?!

Подошла очередь Деда топить печку. Он привычно – сразу видно, что не впервые, – отделил от березового полена бересту, положил сверху несколько щепочек и поджег. Когда они разгорелись, сунул в буржуйку пару поленьев. Огонь весело затрещал. К теплу тут же потянулись люди, протягивая к печурке озябшие руки.

– Видали, как топить надо! И дров немного положил, и тепло сразу пошло. Тут всё дело в сноровке.

– Правду говорят: сам себя не похвалишь – никто не похвалит! – подала голос баба Дуня. – А ты что, старый, на Урал-то решил податься? Немцев, что ли, испугался?

– А что их бояться, колбасников? – охотно поддержал разговор Дед, сидя около буржуйки. – Я с ними уже воевал.

– Это когда ж ты успел? – хохотнула баба Дуня.

– Как – когда? – удивился Дед. – В империалистическую! Насмотрелся на них, налюбовался. Бывало, сидишь в окопе, слушаешь, как они в своей яме по-ихнему, по-собачьи, разговаривают: «Гав-гав! Гав-гав!» Умора! Что с них взять? Фрицы они и есть фрицы.

Пассажиры засмеялись.

– А где ж твоя старуха? – не унималась баба Дуня. – Где ты ее оставил? Небось, к молодой решил податься?

Дед посерьезнел. Открыл дверцу печки, пошуровал там палкой.

– За хлебом я пошел, – глухо, серьезным, несвойственным ему тоном заговорил старик, глядя на пламя. – Карточки отоварить. А в наш дом в Мытищах бомба как раз и попала. Только воронка здоровенная вместо дома осталась.

Баба Дуня ойкнула, закрыв рот рукой.

– Теперь вот к родне в Свердловск еду. Одному и жить, и помирать тошно, – поставил точку в этой истории Дед.

А Пашка, чтобы отвлечься от невеселых мыслей о своем одиночестве, делал наброски в альбоме: нарисовал чашку Фарфоровой Девочки; Деда, сидящего на корточках перед буржуйкой… Он пытался рисовать и других пассажиров их вагона, но люди у него пока получались плохо. А вот Дед вышел очень даже похожим: то ли удачно падал на него свет из печки, то ли еще почему. Мишка однажды заглянул в его альбом и цокнул языком: «А что! Похоже!» И Дед, которому в вагоне теплушки было дело до всего, одобрил Пашкины работы: «Красиво срисовано!»

К тому же это занятие помогало Елисееву хотя бы на время забыть о голоде, который терзал его, как и всех других пассажиров теплушки. Еды всегда не хватало.

…В вагоне постепенно налаживалась путева́я жизнь.

Много забот и хлопот требовал каждый день путешествия на восток России.

Воду для технических нужд получали из растаявшего снега. Во время остановок его черпали там, где он был почище. Черпали ведрами, тазами, бидонами – всем, что было под рукой, что захватили с собой в дорогу. Порожняя тара всегда стояла около двери, поскольку времени на раскачку обычно не было. Поезд часто останавливался, но через несколько минут, дав короткий гудок, снова трогался. Иногда стояли часами. Предугадать, сколько времени продлится стоянка, было невозможно.

Питьевую воду набирали из колонок на станциях. Там же можно было получить горячую еду. Выдавали ее строго по талонам. В каждом вагоне три-четыре пассажира собирали у всех талоны на питание, брали кастрюли-бидоны и бежали к зданию вокзала. Добытую еду делили на всех.

Пашка с Мишкой здо́рово сдружились, они часто бегали за водой, едой и дровами вместе.

Выходил из поезда и Витёк, но всегда в одиночку. Ни воды, ни дров он в вагон не приносил. На все вопросы, где его носит, мальчишка отшучивался:

– А может, у меня понос? Кормят здесь не поймешь чем!

– Ну уж извини! – отреагировал как-то на его заявление Дед. – У нас ведь тут не вагон-ресторан.

Елена немного успокоилась и постепенно смирилась с тем, что сын убегает с Мишкой.

За две недели из их вагона, к счастью, от поезда не отстал никто. Только однажды, когда состав тронулся, а до их теплушки бежать было еще далеко, Миша с Пашкой заскочили в ближайший к ним вагон. И хотя Елена видела, что ребятам помогли сесть в поезд, она до следующей станции места себе не находила. В тот день она поняла: по-другому не получится. И еще поверила: если мальчики не успеют заскочить в свой вагон, им обязательно помогут забраться на ходу в другой – не оставят, не бросят. Ведь и они не раз в подобных случаях помогали пассажирам из других вагонов.

А к Любе Пашка так и не решался подойти. Ему было очень стыдно за те дрова, которые не он, а она принесла с Мишкой. Только издалека Пашка посматривал на Фарфоровую Девочку. Заметил, с какой любовью она ухаживала за своей больной бабушкой, как возилась с малышами. Однажды засмотрелся на то, как Люба расчесывала свои густые русые волосы и заплетала их в косу. Вот только ни разу не видел, как она улыбается.

Через две недели пути, когда поезд прибыл в Казань, случилось радостное событие: впервые после отъезда из Москвы появилась возможность помыться – рядом со станцией была баня!

По цепочке, от вагона к вагону, передали информацию: «Стоянка поезда шесть часов!» На самом деле состав простоял все восемь.

За время, пока мылись, успели «прожарить» – продезинфицировать – верхнюю одежду. Тут же, в бане, женщины стирали белье. Чтобы дети, отмытые от дорожной пыли и грязи, не мешали взрослым, Елена и Пашка отвели их в вагон: Дед, который дежурил у буржуйки в этот день, по такому случаю жарко натопил печку: «Пусть народ погреется-посушится после баньки. Ради такого дела дров не жалко!» Тем более что за долгую стоянку в Казани удалось запастись дровишками. Да и продуктами.

Елена усадила детей на нары и стала рассказывать им веселые истории про похождения Колобка и других сказочных героев. Люба тоже села рядом послушать. Она раскраснелась после бани. Ее волосы были распущены. Паша невольно залюбовался ею. Очень красивая девочка! Очень! И мальчишка загадал: если Люба улыбнется, он обязательно заговорит с ней.

Эх!

И тут Пашка заметил, что на левом валенке Любы нет галоши. А без галоши валенок быстро промокнет: в их вагоне пол вечно мокрый – от растаявшего снега, от разлитой воды. Так и заболеть недолго!

Пашка вскочил, осмотрелся. Нет галоши! Открыл дверь – и в это время поезд тронулся. После секундного размышления мальчишка выпрыгнул из вагона. Никто даже понять ничего не успел, все только ахнули.

Галошу Елисеев увидел почти сразу: она лежала в снегу на насыпи. Наверняка соскочила с валенка, когда Люба залезала в теплушку. Пашка, подобрав галошу, побежал вдоль поезда, который набирал ход. Елена протянула сыну руку, помогла вскочить в вагон.

– Павел, ты что творишь, а? Какая муха тебя укусила?!

Тот молча выбил снег из галоши и протянул ее Любе. Девочка удивленно посмотрела на Пашку, потом – на свои валенки:

– Ой, Паша! А я и не заметила. – Она надела галошу и улыбнулась: – Спасибо!

Он отвел глаза в сторону и тоже улыбнулся:

– Не за что, – и отошел от нее.

«Ну что же ты? Она ведь тебе улыбнулась. Заговори с ней!» – уговаривал сам себя Елисеев, но вместо этого достал альбом и карандаш.

И тут Люба сама подошла к нему:

– А что ты рисуешь? Можно посмотреть?

Пашка протянул ей альбом. Он очень волновался, ожидая ее реакции на свои рисунки. Люба с интересом стала их рассматривать.

– Я тогда не решилась выглянуть в окно, – сказала она, остановившись на наброске с изображением искореженных рельсов и сгоревших вагонов. – Но примерно так себе всё и представляла.

Девочка перевернула страницу.

– Дед у тебя хорошо получился. И печка.

Пашка улыбнулся:

– Вообще-то людей я пока рисовать не умею.

– Ой, а это моя чашка? И моя рука?

– Хотел и лицо нарисовать, но…

– А у тебя здесь вода прямо прозрачная! Паш, как ты смог воду нарисовать? Ее же не видно! – Люба подняла на него глаза: – Какой ты все-таки молодец. – Она еще раз пролистала альбом. – А эти рисунки обязательно сохрани!

– Хочешь, я тебе подарю?

– Хочу! Вот этот. Можно?

Пашка аккуратно вырвал листок, где была изображена рука Фарфоровой Девочки с чашкой, которой она зачерпывает воду.

Весь вечер Паша с Любой разговаривали.

Она рассказывала о своих родителях. Те были хирургами, с самого начала войны отца и маму мобилизовали. Поведала о том, как провожала родителей на фронт, как они вдвоем с бабушкой остались в Москве и в конце концов решили поехать на Урал, к маминой сестре.

Мальчишке тоже было что рассказать: об отце, о сестре, которая отстала от поезда. Люба внимательно слушала, сопереживала ему. И Пашке стало удивительно легко, светло и радостно на душе.

А ночью Любиной бабушке стало плохо. Она начала задыхаться. Лекарства, которые были с собой, не помогали. О случившемся пришлось сообщить машинисту поезда.

Рано утром на станцию Сарапул за ней приехали сани, запряженные приземистой лошадкой. Дед, Пашка и Мишка вынесли больную из вагона на носилках. Люба искала свои синие варежки. Не нашла:

– Потеряла, наверно…

Времени на сборы было слишком мало, пришлось выходить из вагона без варежек. Пашка тут же, не раздумывая, протянул Любе свои:

– Держи! На память! Еще теплые!

– А как же ты?

– Если что, руки в карманы суну!

Люба попрощалась со всеми. Мальчишки помогли ей снести вещи. Фарфоровая Девочка села в сани рядом с бабушкой, взяла ее за руку. Возница тронул поводья, и лошадь медленно, словно нехотя, повезла их куда-то вдаль, мимо здания вокзала. Мальчишки стояли на платформе и махали им вслед. Потом, опустив головы, направились к вагону.

Конечно, Пашке уже не раз приходилось расставаться с пассажирами: кто-то покидал теплушку, потому что уже приехал; кто-то пересаживался на другой поезд. На одной из станций сошла Марфа – женщина с маленьким ребенком. Он простудился в дороге и сильно, надрывно кашлял. Но расставание с этими людьми не оставило в душе Пашки особого следа. А вот без Любы в их вагоне стало как-то темнее. Он с горечью думал о том, что забыл оставить девочке свой адрес. Только когда телега скрылась из виду, опомнился: «Вот болван!» Но машинист уже дал гудок, ставший таким привычным за эти дни, и состав тронулся.

В вагоне в это время случилось происшествие, которое всколыхнуло всех пассажиров. Баба Дуня, перебрав несколько раз свое нехитрое имущество, запричитала:

– Мыло украли! – Она оглядывала соседей и, чем дальше, тем больше, заходилась в крике: – Что ж вы делаете, ироды? Последнее забираете! Да штоб вам!.. – Бабка собиралась на ближайшей остановке обменять кусок хозяйственного мыла на хлеб.

– Постой, не кричи! – оборвал ее причитания Дед. – Подумай! Может, сама куда засунула? Чего на людей грешить? Передеремся еще. А нам еще ехать и ехать.

– Щас! Разбежался! – Она обвела всех ненавидящим взглядом. – У меня, окромя этого узла, ничего нет. Куда бы я могла мыло засунуть? Я намедни стала спичечные коробки́ пересчитывать. В войну мыло и спички – первое дело. Считаю-считаю. Было десять. Точно помню. Осталось восемь. Думаю: выронила где. А оно воно что. Хорёк у нас завелся.

– Интересно девки пляшут… – произнес Дед нараспев, оглядывая пассажиров теплушки.

Баба Дуня задумалась на минуту и решительно заявила:

– Обыск надо сделать!

– Вы что, сдурели? – отозвалась на предложение старухи Мишкина мать. – Кто нам дал право обыски друг у друга проводить?

– А что, я должна этим куском мыла украденного умыться и двумя коробкам и спичек утереться? – Баба Дуня стояла посреди вагона – руки в боки.

А Пашка смотрел на нее и думал: хорошо бы нарисовать старуху в этой позе, с искаженным от гнева лицом.

– Вот что, граждане соседи, – предложил свой вариант решения проблемы Дед. – Обыск сделаем сегодня вечером, если никто не признается. А у кого найдем – вон из вагона!

Наступил вечер. Никто из пассажиров пропавшее мыло бабе Дуне не вернул. И Дед предложил каждому добровольно предъявить свой багаж. Кто-то пытался возражать, но – что поделаешь! – пришлось смириться: воришку необходимо было найти. Вывернули наизнанку свои нехитрые пожитки сам Дед, Матвеевы, другие пассажиры… Наконец дошла очередь до Елисеевых. Пашка спокойно взялся за вещмешок.

Когда мыло со стуком упало на доски, мальчишка сначала глазам своим не поверил. Стоял, смотрел на неожиданную находку, переводя взгляд со старухи на мать. Та была удивлена не меньше его.

Увидев пропажу, баба Дуня остервенела. Она схватила Пашку за шиворот и завизжала:

– Выкинуть его из вагона, ворюгу! Ишь чего

Елена сначала онемела. Но довольно скоро обрела дар речи, оттолкнула бабу Дуню от сына и встала между ними:

– А зачем ему нужно было ваше мыло в свой мешок класть, если он знал, что сегодня вечером искать будут, и вываливать его перед всеми? Спрятал бы где-нибудь!

– Ты мне зубы не заговаривай! – Старуха пошла на Пашкину мать грудью. – Ишь, ученая, щенка своего защищает!

Елена, однако, была не робкого десятка. Долгие годы работы учителем и общение с великовозрастной шпаной, которой в школе всегда хватало, не прошли даром. И бабкину попытку отпихнуть ее плечом от Павла пресекла очень решительно:

– Вы мне не тыкайте, не толкайтесь и не хамите! Не мог мой сын ничего украсть! Подбросил ему кто-то это мыло.

Надеясь на сочувствие, она обвела глазами пассажиров. Но те не смотрели на нее.

– Вот что… – Дед вмешался в разговор женщин, который грозил перерасти в грандиозный скандал. – Мы тут не следователи и не прокуроры. Решили: у кого мыло найдем – высадим на ближайшей остановке. Так что собирайте свои манатки.

«Вроде бы люди интеллигентные, а ворюги», – донеслась до Елены реплика одной из пассажирок, произнесенная вполголоса, но услышанная всеми.

И хотя в теплушке было тесно, Елисеевы почувствовали, как вокруг них образовалась пустота, с ними никто не разговаривал. Ждали стоянки поезда, чтобы высадить их.

* * *

Пашка плакал в сознательном возрасте только один раз, когда умерла канарейка, жившая у них дома. Он очень любил ее. Птичка клевала зерна прямо у него с руки. Дверцу клетки не закрывали, и она летала где хотела, садилась на шкаф, на подоконники. Когда мальчишка приходил из школы домой, устраивалась у него на плече.

В этот день Пашка заплакал второй раз. Он лежал ничком на нарах, и плечи его ходили ходуном. Плакал беззвучно, кусая до крови губы.

Елена понимала, насколько плохо сыну, сидела рядом и гладила его по голове:

– Паша, я знаю, что ты ничего не брал, но нам придется пересесть в другой поезд. – А про себя подумала: «Когда еще будет этот поезд до Свердловска и сумеем ли мы в него сесть?»

Елисеевы не видели, как реагирует на Пашкины слезы Витёк. А тот наслаждался, глядя, как мучается Пашка, давясь мелким неслышным смехом. Но реакцию Витька заметил Мишка.

Утром следующего дня пассажиры теплушки проснулись от крика Мишки:

– Попался, гад!

Очнулся от дремы и Дед, сидевший на полене перед печкой и клевавший носом.

Матвеев железной хваткой держал за шиворот Витька, а тот, выпустив из рук банку тушенки, безуспешно пытался вырваться. Мишка поднял эту банку.

– На, подавись, сволочь! – Он совал банку визжащему и скулящему Витьку, а тот отпихивал ее от себя. – Жри, тебе говорят!

Дед схватил Мишку за руку:

– Полегче, парень! Чего размахался и орешь как резаный?

– Да вот, спер тушенку, гад, вон из той сумки! – Он кивнул в сторону. – А я его подкараулил.

– Подловили мы хорька. Оказался завларька! – в свойственном ему стиле прокомментировал ситуацию старик.

Кто-то из пассажиров не удержался – хохотнул: уж больно метко прищучил Витька.

Дед посмотрел на ворюгу:

– Как есть хорек! И зубы такие же мелкие и острые! И смотрит на мир как тот разбойник!

– Да ты чего, Дед? Это он сам, Мишка, мне тушенку подсунул! Жри, говорит, пока никто не видит! – начал приходить в себя Витёк.

Мишка опешил от такой наглости и выпустил из рук воротник воришки. Тот отряхнулся, пошел к своей бабке, уткнулся в ее душегрейку и тоненько заскулил по-собачьи.

– Чего вы к ребенку пристали?! – заголосила бабка. – Сиротку обижаете! Будете приставать к нему, я милицию позову!

– Ой, так это ж наша тушенка! – воскликнула молодая женщина, которая ехала с девочкой лет шести. Она лихорадочно перебирала вещи в своей сумке.

Дед отдал ей банку.

Мишка почти сразу понял, кто подставил Пашку с куском мыла, и стал выслеживать вора. Тот вышел на промысел ранним утром, убедившись, что все спят. Видимо, понадеялся, негодяй, что кражу снова можно будет свалить на Елисеева, которого к этому времени уже ссадят с поезда.

Мишка решил, что уж на этот раз он не даст Витьку выйти сухим из воды.

– А ну, вытряхивай свой мешок! – подскочил он к Витьку.

– Пошел отсюда! Ишь чего надумал! – закричала на Матвеева бабка.

Однако Мишкино предложение понравилось Деду. Он выхватил мешок из-за спины бабки и вывалил его содержимое на нары.

Сначала оттуда выпали два спичечных коробка, потом – самодельная солдатская зажигалка, сделанная из гильзы патрона крупнокалиберного пулемета, затем – черепаховый гребень, еще какая-то мелочь. И напоследок – варежки! Синие, с белыми снежинками. Любины!

Бабка осеклась, увидев все эти вещи.

– Ах ты гад! Какая же ты сволочь! – Пашка, для которого украденные Любины рукавички стали последней каплей, бросился на Витька и повалил его на пол.

Тот не ожидал такого поворота: он считал Пашку размазней и хлюпиком. Мальчишки катались по полу теплушки, дубася друг друга. Наконец Пашка, с разбитым носом и ссадиной на щеке, сел на Витька верхом и ударил его по лицу. Тот перестал сопротивляться.

– Люба из-за тебя могла бы пальцы отморозить! – кричал ему в лицо Пашка.

– Паша, не марай руки об эту дрянь! – Елена оттащила сына от хнычущего Витька.

– Так, граждане, это чья зажигалка? – Дед поднял ее вверх, чтобы все видели.

Никто зажигалку своей не признал.

– Ясно! Значит, у кого-то из солдатиков подрезал. Так вот на какой он промысел на станциях таскался. Вот какой у него был «понос»!

Дед щелкнул зажигалкой – огонек сразу вспыхнул.

– Ишь ты! Смотри-ка, работает! – Поднял над головой гребень: – А это чье имущество? Гребешок ваш? – Он показал его бабке Витька.

Та мельком взглянула на вещицу, пожала плечами:

– Да вроде бы наш…

– Это мой гребешок! – отозвалась женщина лет сорока. – Муж на день рождения подарил перед самой войной. Я уже и похоронку на него получила. – Она всхлипнула. – Память о муже… Переживала, думала, что на платформе обронила. А вон, оказывается, где он.

– Понятно! Значит, делаем полную конфиксацию!

– Конфискацию, – поправила Деда Елена.

– Что совой об пень, что пнем об сову, – невозмутимо продолжал тот. – Всё, что нажито нечестным путем, отбираем!

Показав обитателям теплушки остальные вещи, явно Витьку не принадлежащие, и установив, что они тоже ворованные, Дед бросил под ноги мальчишке его изрядно похудевший вещмешок и подвел итоги происшедшего:

– И чтоб духу вашего сегодня же здесь не было! Ясно? И в другой вагон поезда даже не пробуйте сунуться. По вагонному телеграфу о

– Ох! Люди добрые! – заголосила бабка Витька. – Пропадем мы. – Она отвесила внуку подзатыльник. Тот схватился за ушибленное место. – Сама его, паразита, накажу, чтоб впредь неповадно было. Выпорю так, что месяц на животе спать будет. Только не выгоняйте!

Она заглядывала в глаза своих спутников, но ни у кого не нашла сочувствия.

А Витёк забился в угол и злобно поглядывал на пассажиров.

– Знаешь, Паша, – остановив у сына кровь и промыв ссадины на его лице, сказала Елена, – только дикари выясняют отношения с помощью кулаков.

Пашка сидел молча.

– Воспитанные люди должны уметь отстаивать свою правоту, не прибегая к насилию. А драться и орать во всю глотку – на это ума много не надо.

Сын продолжал молчать.

– Поэтому я очень надеюсь, что ты распустил руки в первый и в последний раз. Ты понял меня?

– Понял! – ответил Пашка. – Мало я надавал этому гаду. Надо было ему все зубы пересчитать.

Часа через два поезд остановился на каком-то полустанке. Дед распахнул дверь и сделал приглашающий жест: освобождайте помещение! Проходя мимо Пашки, Витёк сквозь зубы плюнул ему под ноги. А Мишка, выскочив на платформу, смотрел вслед Витьку и его бабушке до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Эшелон продолжал свой путь на восток.

Через семь недель – бесконечно долгих, голодных и холодных – Елена Константиновна с сыном доехали из Москвы до Свердловска. Тут было уже около двадцати градусов мороза. Прибыли они утром 12 декабря. Отсюда уже и до Далматова – рукой подать. Только сначала нужно было дождаться поезда, в котором нашлось бы для них место: поезда шли переполненные.

Елисеевы со своими вещами покинули вагон. Пашка нес чемодан и вещмешок; Елена – остальное небогатое их имущество, увязанное в узел. Однако прошли они по платформе метров пятьдесят – не больше – и остановились: у рупора радиоприемника столпилось много народа. Как раз начали передавать ежедневную сводку Совинформбюро. Голос Юрия Левитана звучал торжественно, радостно – совсем не так, как в те дни, когда он объявлял об отступлении наших войск и оставленных городах:

«Внимание! Говорит Москва! В последний час!

Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы.

С шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув против Западного фронта тринадцать танковых, тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий, начали второе генеральное наступление на Москву.

Противник имел целью путем охвата и одновременного глубокого обхода флангов фронта выйти нам в тыл, окружить и занять Москву».

Люди слушали сводку с огромным вниманием, боясь пропустить хоть одно слово.

«Шестого декабря войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.

После перехода в наступление, с шестого по десятое декабря, частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов.

Теперь уже несомненно, что хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском…»

Когда диктор произнес последнюю фразу, все, кто стоял у громкоговорителя, бросились обнимать друг друга. Кричали «ура». Какого-то военного подбрасывали вверх, кто-то не мог сдержать слезы.

Это была такая радость, такая победа! Первая огромная победа с начала войны.

После того как эмоции улеглись, Пашка задал маме неудобный вопрос:

– Мам, а зачем тогда мы сюда приехали? Надька-то, выходит, хитрее и умнее нас оказалась. Сидит себе сейчас в Москве и в ус не дует. Немцев-то тю-тю – погнали!

– Паша, ну что ты такое говоришь?! – после короткого замешательства ответила Елена. – Мы едем к нашим родным, к дедушке Ване и бабушке Глаше. Им сейчас очень трудно. Понимаешь, им нужна помощь!

Подошли Мишка Матвеев и его мать со Славиком на руках.

– Слышал? – спросил приятеля Пашка.

– Еще бы! Погоним теперь фрицев. – Мишка на мгновение замешкался. – Вот что, Пашка. Нам придется здесь попрощаться. Дальше не поедем. Мама сказала, пойдем в эвакопункт – узнаем, куда нас распределят.

Пашка сбросил с плеч вещмешок, достал тетрадку и, написав простым карандашом свой адрес в Юровке, протянул листок другу.

– Ну, бывай! – Мишка засунул листочек с адресом в карман.

– Удачи вам! Смотри адрес не потеряй! И пиши почаще!

– Напишу сразу, как устроимся, – пообещал Мишка.

Вышел из вагона и Дед. Он вынул из кармана ватника зажигалку, которую обнаружил при обыске у Витька.

– Держи на память. – Он протянул ее Пашке. – Пригодится. Вещь отличная. Бензин, правда, почти весь вышел, но это беда поправимая. Прости, что, не разобравшись, чуть из вагона тебя с матерью не ссадил. Вот бы делов наделал! – Он помолчал. – И молодец, что девоньке той свои варежки отдал, по-мужски поступил. А ее рукавички возьми! – Дед протянул Пашке Любины варежки. – Вдруг доведется с ней еще встретиться, отдашь. – Он пожал Пашке руку. – Не поминай меня лихом. – Напоследок махнул рукой и направился к зданию вокзала.

А Елисеевы остались стоять на платформе.

Там же, в Свердловске, произошел один случай, который Елена и Пашка запомнили навсегда.

Может быть, мальчишка тот поскользнулся на железнодорожной платформе, может, кто-то его случайно толкнул – все шли с баулами и чемоданами, – но только парень этот, лет десяти, упал на пути и сильно ударился. Ужас был в том, что к станции на всех парах приближался воинский эшелон, который, видимо, следовал через Свердловск без остановок. Народ ахнул. Люди в оцепенении смотрели то на парнишку, который никак не мог подняться на ноги, то на приближающийся состав.

Машинист эшелона ничего не мог сделать: остановить шедший на большой скорости, тяжело груженный танками и пушками состав было невозможно.

И тут на рельсы спрыгнул молоденький – лет двадцати – солдат. Рядовой. Спрыгнул, когда до поезда оставалось не больше двухсот метров, схватил мальчонку и буквально забросил на платформу, где его подхватили пассажиры и стали приводить в чувство.

Сам же солдат выбраться не успел. По тому месту, где он только что стоял, уже шли, грохоча, вагоны с военной техникой.

Все напряженно ждали.

А поезд шел невыносимо долго. Все шел и шел, и, казалось, не было ему конца.

Но вот прогрохотал последний вагон. Люди, толкаясь, бросились к краю платформы, стараясь разглядеть: что же там, внизу?

Солдат лежал ничком между рельсами, вжавшись в дорожную щебенку, и не шевелился. Крови видно не было. Два офицера – майор и лейтенант – спрыгнули на железнодорожное полотно, перевернули солдата на спину.

– Живой!

Юношу приподняли; поддерживая, помогли сесть; стали растирать его лицо снегом, бить по щекам. Он медленно открыл глаза и удивленно огляделся.

Елена и Пашка не отрываясь смотрели на этого парня, который вот так, не раздумывая, бросился спасать незнакомого ему мальчишку.

– Ты молодец! А я вот не смог, – признался лейтенант, помогавший рядовому прийти в себя. – Смотрю на этого мальчонку, понимаю: нужно спрыгнуть, иначе ему хана, – и не могу. Представляешь? Это ж верная смерть. Как же ты решился?

– Сдуру! – улыбнулся солдат.

– И всего лишь царапинами отделался! Ну ты везучий, парень. Не иначе – в рубашке родился! – засмеялся майор, хлопая рядового по плечу.

– Вообще-то я счастливый, – улыбнулся тот. – Тонул – спасли, с лошади упал – и то хоть бы что, только синяк на лоб посадил.

– Как же ты успел между рельсами лечь?

– Не помню. Ей-богу, не помню. – Солдат надел на голову шапку-ушанку, которую протянул ему майор, и как-то растерянно, по-детски улыбнулся.

Этого солдата Пашка вспоминал долгие годы. И много раз рисовал его лицо в веснушках, съехавшую набок шапку с красной звездой и наивную, мальчишескую улыбку.

Елисеев, как и тот лейтенант, признавался себе, что не смог бы пересилить страх и спрыгнуть на пути. Не хватило бы духу.

От Свердловска до Далматова в мирное время Елисеевы доезжали на пассажирском поезде за несколько часов. Расстояние между городами – около ста семидесяти километров. По российским меркам – пустяк, когда поезда ходят по расписанию. Но в декабре 1941 года они ждали состав почти сутки. Все это время им пришлось жить в здании вокзала. Там яблоку негде было упасть от эвакуированных. Мать и сын ночевали прямо на полу, расстелив одеяло. Приходилось днем и ночью быть начеку, прислушиваясь к объявлениям из охрипшего громкоговорителя. Пашка спал, положив голову на чемодан и крепко обхватив его руками: за время их краткого пребывания в Свердловске на вокзале обворовали нескольких пассажиров.

Там же Пашка написал письмо Фарфоровой Девочке. Адрес, правда, у него получился почти как у чеховского Ваньки Жукова – «на деревню дедушке»: «Сарапул. Больница. Любе». Фамилию девочки он не знал. Мальчишка особо не надеялся, что письмо дойдет. Но… Всякое бывает. Сарапул – все же не Москва, и больниц там, как ему казалось, не так уж много.

Вес чемодана Елисеевых за время пути значительно поубавился: что-то из вещей удалось обменять на продукты во время остановок, что-то – продать. На вырученные деньги покупали еду.

Одеяло, которое захватили из дома, служило им всю дорогу верой и правдой. Без теплых вещей замерзли бы. Пашка не раз вспоминал добром Надю: не спрыгни она на платформу Казанского вокзала – им пришлось бы туго.

Но и после того, как удалось сесть в один из вагонов-теплушек поезда, следовавшего до Челябинска через Далматово, их мытарства не закончились. Последние часы, проведенные в товарном вагоне, показались им вечностью. К тому же в этой теплушке, все стены которой были покрыты инеем, не оказалось нар – и пришлось сидеть на полу, на тюке с одеждой, укрывшись одеялом. О холоде и говорить нечего! Согреться было невозможно, изо рта валил густой пар.

Елене и Пашке, когда их дорога из Москвы в Зауралье закончилась, еще долго казалось, что под ногами все ходит ходуном. Так, наверное, матросам, сошедшим на берег после долгого плавания, кажется, что земля «раскачивается» под ногами, и поэтому ходят они вразвалочку.

Только через полтора дня после прибытия в Свердловск Елисеевы оказались в Далматове, в двадцати шести километрах от которого находилось село Юровка. Здесь было еще холоднее, чем в Свердловске.

Раньше доехать до Юровки можно было на попутной полуторке[5]. Иногда, получив телеграмму, их встречал Иван Иванович, Пашкин дед. Он приезжал в Далматово на лошади с телегой. Но то было до войны…

А сейчас Пашка остался с вещами на вокзале – там все же было относительно тепло, – а Елена пошла узнать, как им добраться до конечного пункта их нелегкой дороги.

Никакого транспорта рядом со станцией не было. Только один старик на привокзальной площади возился с хомутом, похлопывая по шее свою лошаденку.

Елена бросилась к вознице:

– До Юровки довезете?

– До Юровки? Не-е, мне в другую сторону.

– Я вас очень прошу… Я заплачу́!

Проходившая мимо женщина остановилась, глядя в их сторону.

Старик сдвинул набок шапку-ушанку, почесал затылок:

– Сколько дашь?

– Десять рублей.

– Ха! Насмешила! Это мне из-за вас такой крюк всего за десять рублей?

– А сколько? – растерялась Елена.

– Двадцать пять! И помчимся с ветерком.

Елена стояла в нерешительности. У нее оставалось всего пятьдесят рублей. С пустыми руками приезжать к родителям мужа не хотелось. К тому же она чувствовала, что старик, пользуясь ситуацией, бессовестно заламывает цену.

Женщина, слышавшая их разговор, решила вмешаться:

– Слушай его больше! Гли-ко! Двадцать пять рублей, эвон куда загнул! Ты еще тыщу скажи, бессовестный! «Такой крюк.» – передразнила она старика. – Люди, видать, издалека приехали, а ты! Стыда у тебя нет, куркуль несчастный! – И повернулась к Елене: – Из Уксянки он. Тамо-ка живет. Ему как раз по пути с вами! Мимо Юровки по-любому ехать.

Женщина говорила очень быстро, не по-московски, вставляла в свою речь характерные для местного говора словечки. Елена, приезжая в Зауралье, всякий раз с удивлением вслушивалась в речь местных жителей. За год-два в Москве она успевала отвыкнуть от нее.

– Эх! Обломала ты мне всю малину! Пошто не в свое дело встряла?

Мужик сел боком в розвальни[6], причмокнул, крикнул: «Но, милая!», хлопнул по крупу лошади вожжами, и та резво взяла с места.

– Что же мне теперь делать?.. – Елена совсем расстроилась. – Пешком нам по такому морозу, да еще с поклажей, до Юровки не дойти.

– Ой, да каво ты![7] Повезло тебе, девонька: иди-ка ты на ту стороны дороги. Тамо-ка подводы стоят. В Юровку едут.

– Неужели прямо в Юровку? – воодушевилась Елена.

– Беги попросись, пока не уехали-то. Небось не откажут, найдут для вас местечко-то.

Елена побежала, спотыкаясь о шпалы. Сани-розвальни и правда стояли по другую сторону железной дороги. Воспитательницы, в основном совсем молоденькие девушки, усаживали в сани закутанных детей. Кто-то из них был обут в валенки, кто-то – во что попало. Среди детдомовцев были и совсем маленькие ребятишки – лет двух-трех – и дети постарше – лет двенадцати – четырнадцати.

– Ну в Юровку, – неохотно отозвался тот.

– Возьмете еще двух пассажиров?

– Не положено, – сказал как отрезал возница. – Не видишь: детей везем?

– Понимаете, мы с сыном сами не сможем туда добраться. Никакой транспорт в это село не ходит.

– А вам что, в саму Юровку нужно? – К Елене подошла девушка, воспитательница детского дома.

– Да, там родители мужа живут. Мы из Москвы приехали.

– А мы из Лебедяни. Знаете?

Елена развела руками.

– Про Елец и Липецк что-нибудь слышали? Это недалеко от нас. Когда немцы на Лебедянь и Елец стали наступать, нас сразу же эвакуировали. Почти два месяца сюда добирались.

– И мы больше полутора… – Елена коснулась руки воспитательницы. – Девушка, возьмите нас с собой, пожалуйста. Я вас очень прошу.

Подошла женщина постарше. По ее командному тону и уверенной походке было понятно – начальство.

– А вам, собственно, чего? – Она смерила Елисееву испытующим взглядом.

– Да вот, Ирина Сергеевна, – поспешила ответить за Елену воспитательница, – просит подвезти. Говорит, им с сыном тоже в Юровку.

– А вы кто такая? – В голосе Ирины Сергеевны слышались металлические нотки.

– Я?.. – Елена на секунду замешкалась: больно уж строго смотрела на нее начальница. – Я учительница. Мы с сыном из Москвы.

– Учительница? – Голос Ирины Сергеевны мгновенно потеплел, взгляд стал приветливым. – Дорогая моя, учителя теперь на вес золота! Я, кстати, директор детского дома. Дюжева моя фамилия.

Елена, глядя на нее, подумала о том, насколько фамилия директора соответствует и ее работе, и внешнему виду: женщина была осанистая, крепкая.

– Будем знакомы. Меня зовут Елена Константиновна Елисеева.

– А где ваш сын?

– На вокзале, с вещами.

– Так! – Дюжева обернулась к вознице: – Евгений, давай-ка быстро, помоги гражданочке принести вещи.

Возница с Еленой пошли в сторону вокзала.

Наконец двинулись в путь. Елена с Пашкой и директор детского дома ехали в санях, замыкающих обоз. С ними – пять ребятишек, совсем маленьких.

– Мы надеялись, что наш детский дом поселят в каком-нибудь городе, – начала разговор Дюжева. – Если не в Свердловске, то хотя бы в Шадринске или в Далматове. Дети ведь городские. Хоть Лебедянь, конечно, город небольшой. – Она поправила сбившийся набок платок. – Поздно приехали. В школах и в Шадринске, и в Далматове уже в три смены учатся.

– Я вас понимаю, – вздохнула Елена. – Конечно, в Юровке вам придется трудно. Ни канализации, ни водопровода, ни электричества.

– Ну этим нас не напугаешь! – улыбнулась Дюжева. – В Лебедяни тоже все удобства были во дворе. И электричество часто отключали.

– Но есть и свои плюсы, – продолжила разговор Елена, – школа двухэтажная, классы просторные. Лес. Речка есть, два озера. А люди там прекрасные, отзывчивые. Не обидят… Все друг с другом здороваются.

– У нас в Лебедяни тоже все со всеми здоровались. Пришлых сразу видно.

– Юровка – село большое. Народу тысячи полторы до войны было, – рассказывала Елена. – Сейчас, конечно, меньше. Мужчин мобилизовали.

– Нам сейчас хоть где-нибудь остановиться. Дорога вымотала ужасно. – Дюжева тяжело вздохнула.

– Ну еще бы! Столько детей! – посочувствовала ей Елисеева.

– Всю дорогу малыши плакали, маму звали. И холод терпели, и досыта не ели. Какой там досыта!.. – Она махнула рукой. – Хорошо, никто по дороге не помер: врач хорошая у нас, Ольга Васильевна. Но больных привезли, почитай, половину. Воспитательницы мои умнички – совсем девочки еще, большинству по семнадцать-восемнадцать лет, а справились.

Елена, увлекшаяся разговором с Ириной Сергеевной, не сразу заметила, что Пашка позади нее лежит на сене ничком.

– Паша! Паша, ты слышишь меня? – попыталась она растолкать сына. Тот не отзывался.

Елена перевернула его на спину – он крепко спал. Дышал глубоко и ровно. Кашель и хныканье детишек, которые ехали в санях, не мешали ему, а скрип полозьев, их плавный ход по глубокому снегу и легкое покачивание убаюкивали.

Елена приникла губами ко лбу сына – жара не было. Видимо, когда нужно было следить на вокзале за вещами, мальчишка держался, а чуть расслабился – и усталость взяла верх.

За два часа, пока ехали в Юровку, он так и не проснулся.

* * *

В первые полгода войны в Курганскую область прибыли около 30 тысяч детей. Всего в Зауралье в военные годы работали 176 детских домов и интернатов.

13 декабря 1941 года на станцию Далматово из детского дома города Лебедяни прибыли 70 человек (56 детей в возрасте от 2 до 15 лет и 14 сопровождающих). Их распределили в село Юровка.

Часть вторая. Первая зима. Хлеб из лебеды

Голодный год, пустые закрома,

На ветхой книжке штамп библиотечный…

А первая военная зима

Казалась необъятной, бесконечной.

Тяжелый год: то горе, то беда,

Пожаров дым, траншеи да воронки,

Пустые щи, и в хлебе лебеда,

И на казенных бланках похоронки.

Когда обоз с детьми приехал в Юровку, уже смеркалось. Из-за туч выглянул молодой месяц. Было очень тихо. Только в разных концах села лаяли собаки. Приятно пахло печным дымом.

Подводы остановились около клуба, куда решено было поместить лебедянский детдом. После того как всех детей отвели в помещение и вынесли из саней вещи, Елена попросила отвезти их с сыном на окраину села, на Заозёрный переулок. Там было всего несколько домов.

Пашка проснулся только тогда, когда сани подъехали к дому. Дед Иван выскочил из избы, обнял внука и невестку. Пес Трезор, узнавший Елену и Пашку, дружелюбно вилял хвостом и заливисто лаял, пытаясь встать на задние лапы и лизнуть мальчишку прямо в губы.

– А Надя-то где? – Это был первый после приветствий и объятий вопрос бабушки Глаши, когда Елена с Пашкой вошли в дом.

– В Москве осталась.

– Как – в Москве? Пошто ж ты ее одну оставила?..

– Потом расскажу, – прервала расспросы Елена.

– Ну дела – как сажа бела!.. Господи, какой худющий! Кожа да кости! – причитала Глафира Сергеевна, оглядывая внука со всех сторон. – И осунулся-то как! Да и ты – посмотри на себя – вся прозрачная стала.

– Ничего, были бы кости, а мясо нарастет, – пыталась отшучиваться Елена.

Она зачерпнула из кадки кружку воды, стала с жадностью пить. Затем устало присела на лавку.

– Нет ли писем от Николая?

– Как не быть? Есть. С месяц назад письмо пришло. И еще одно какое-то. Из Москвы. – Глафира Сергеевна повернулась к мужу: – Ваня, где письма? Ты их прятал.

Иван Иванович, только что вернувшийся с улицы (он принес охапку дров

– Слава богу, жив! – Она положила листок на стол. – Только не пишет, где воюет.

– А этого им писать не велено. Город Энск – и всё тут, – вступил в разговор Иван Иванович. – Дело известное. Военная тайна.

– Да знаю я… – Елена вернула письмо свекру. – И все-таки.

– И вот еще письмо. На твое имя. – Свекровь протянула конверт с московским штемпелем.

– От Нади?

– Не похоже. Другой почерк.

Елена распечатала конверт, стала читать:

«Здравствуйте, Елена Константиновна!

Пишет Вам Наталья, подруга вашей дочери Нади. Наверное, когда придет это письмо, Вы уже будете в Юровке.

У нас всё хорошо. Надя устроилась на работу в швейную мастерскую, получает рабочие карточки. Она молодчина, держится. Всё успевает. И сама работает, и мне помогает управляться с детьми. Что бы я без нее делала? С ее помощью мне удалось найти сыновей: Васю и Валерика. Так получилось, что, когда на вокзале садилась в поезд, я передала какой-то старушке Валерика, подсадила в вагон Васю, а поезд тронулся.

Я побежала за вагоном, но так и не смогла в него вскочить. Спасибо добрым людям, что догадались – ссадили детей, пока он от Москвы еще недалеко уехал. А так пропали бы мои мальчики.

Пишу вам в свободную минутку. У Нади таких минуток мало.

Когда сможет, обязательно Вам напишет.

Не беспокойтесь о ней! Она справится. И я ей, чем смогу, помогу.

С уважением Наталья Синицына».

Елена отложила письмо, задумалась. Потом сунула его обратно в конверт. «Вот как складывается жизнь… – размышляла она. – Как все переплетено». – И села писать мужу на фронт.

Пашка этим же вечером тоже написал письмо отцу.

– Всё, Глаша! Закончилась наша с тобой спокойная жизнь. Хотя какой там был спокой. – Дед Иван махнул рукой.

– Это ты про что, Ваня?

– Как про что? Про детдомовцев.

– Лена, вы ведь с ними ехали вместе. Что скажешь?

– Детский коллектив – это всегда проблемы. А если дети без родителей, то масса проблем. Но когда в сани садились, я заметила, как старшие помогали воспитательницам. Всё делали быстро и организованно. И директор у них – женщина толковая и опытная, мы с ней в одних санях ехали. Так что, думаю, все не так уж страшно.

– Всяко люди бают, а голод не тетка! – проронил загадочную фразу Иван Иванович. – Поживем – увидим. Повидал я на своем веку детдомовцев – на ходу подметки режут. Один на атасе стоит, чтобы не застукали, – трое тащат, что плохо лежит. Тоже всё делают быстро и организованно.

Помолчали. Каждый думал о своем.

– От кого письмо-то второе? – вдруг спохватилась бабушка Глаша.

– От Нади весточка. Пишут, всё у нее нормально. – Елена старалась быть предельно краткой.

– Ну и слава богу! – Глафира Сергеевна перекрестилась на красный угол избы, где раньше у них висела божница[8]. Она быстро, чтобы муж не заметил, вытерла глаза уголком платка.

– Ладно, хватит сырость разводить! – Дед Иван с молодости терпеть не мог женских слез. – Я, как знал, баньку сегодня истопил. Суббота все же! Собери, Глаша, нам с Пашкой, что надеть после бани. А потом вы с Леной попаритесь. Заодно и одежду вашу, в которой ехали, «прожарим».

После бани сели ужинать. Глафира Сергеевна наварила картошки в мундире, поставила на стол тарелку с солеными груздями и волнушками, ароматными и хрустящими. И таким вкусным все это показалось Пашке!

Деревенская картошка с конопляным маслом и солью не шла ни в какое сравнение с той, подгнившей, почерневшей, недоваренной, которую они ели в дороге.

– Ясное дело, со своего огорода картошечка! Одна к одной! – похвастался дед.

Он уже вскипятил самовар. Заварили чай из смородиновых листьев.

– Как же у вас тут хорошо! Прямо душой отдыхаю! – расчувствовалась Елена. – Всю дорогу на нервах. Ни одной минуты спокойной.

Пашка молча налегал на ужин. Дед Иван и баба Глаша не могли нарадоваться на внука.

– Очень вкусно! Спасибо! – Мальчишка вытер губы тыльной стороной ладони.

– Утром яичко выпьешь. Тепленькое, из-под курочки, – пообещала баба Глаша.

– Так тихо у вас тут… Отвыкли мы от тишины, – вдруг сказала Елена. – Будто и нет войны.

Дед с бабкой переглянулись. Глафира Сергеевна вздохнула, но не стала возражать невестке.

– Поели? Пора и на боковую! Поздно уже. Глаше рано утром в телятник, да и керосина в лампе на донышке, ишь чадит! – Дед прикрутил фитилек. – Того и гляди погаснет.

И у меня дел по горло. Вся конюшня, считай, на мне. Был помощник, да его на фронт отправили. Так что теперь за лошадками приглядывать и убирать в стойлах – всё я. Еще и быка приписали. Бонапартом зовут. И мерин есть. Кутузовым кличут.

А Пашка блаженно засыпа́л в своей постели в горнице.

Елисеевы жили в доме-пятистенке[9]. В нем было две комнаты: горница и жилая изба с большой русской печью.

Запахи и звуки в доме, знакомые Паше с раннего детства, убаюкивали его. Убаюкивало всё: и чистая простыня, и мягкая, уютная подушка, и пучки сушеной мяты, зверобоя и шалфея, висевшие в комнате под потолком. К тому же дед Иван от души попарил и отхлестал его в баньке березовым веником. Он был великий мастер этого дела.

«Как же здесь хорошо!» – это было последнее, о чем подумал Пашка, засыпая.

Ему приснилась их теплушка.

Он сидит на нарах вместе с Любой и Мишкой. Потрескивают дрова в буржуйке. Мишкина мама что-то напевает маленькому сыну, спящему у нее на руках. Рядом с Пашкой сидит Надя и рассматривает его рисунки, переворачивая страницы альбома.

«Ты, оказывается, хорошо рисуешь! Вот не знала!» – говорит Надя.

«А как ты здесь оказалась? Ты же осталась в Москве!» – удивляется и одновременно радуется ее появлению Пашка.

Надя прикладывает палец к губам, кивает куда-то позади себя и шепчет: «Только маме не говори, что я здесь! Она спит. Проснется – вот обрадуется…»

На следующий день в гости к Пашке пришел его друг Кольша Первушин.

– Здоро́во, Пашка! – Кольша крепко, по-мужски, стиснул руку друга. – Ребята наши привет тебе передают. Они на горке катаются.

– Спасибо! А я думал, что вы сейчас все в школе.

– Так сегодня воскресенье! Какие уроки? – удивился Кольша. – Тятька-то твой как, воюет?

– Добровольцем ушел. Броня[10] у него была, а он отказался.

– И правильно! Молодец! И мой воюет. Еще

Кольша почесал затылок, взъерошил свою и без того буйную шевелюру и, почему-то придвинувшись к Пашке поближе, понизил голос почти до шепота:

– Слушай, Паш, ты с детдомовскими вместе в поезде ехал. Что за ребята? Наши бают: бандиты.

– Не было у нас в поезде никаких детдомовцев!

– Вы же вместе с ними в обозе приехали.

– Не помню я!

– Память, что ли, отшибло? – удивился Кольша.

– Как на вокзале в Далматове сидел – помню. А дальше все – темнота. Спал я.

Кольша полез в карман.

– Посмотри, что я принес!

Он протянул другу зоску[11]. Пашка схватил ее и поднес к носу – понюхать:

– Ух ты!

Пашка уловил знакомый с раннего детства запах овечьей шерсти.

– Это мы с тятькой вместе делали перед самой войной. Свинец я сам плавил. Портки себе еще прожег. – Первушин показал заплатку чуть выше колена. – Вот… видишь? Мамка их зашила, а тятька меня за портки ремнем угостил.

– Ну все, держись, Кольша! Теперь я тебя точно в зоску обыграю!

– Это мы еще посмотрим!

– А у меня вот что есть! – Елисеев вынул из-под подушки зажигалку.

– Настоящая? – Кольша с восхищением смотрел на вещицу.

– А то какая же! Только бензин кончился.

– Дай подержать! – Мальчишка покрутил зажигалку в руках. – У кого сменял?

– Подарок! Дед, с которым мы ехали в теплушке, подарил.

Первушин зачарованно смотрел на зажигалку. Покрутил колесико, высек искру. С сожалением вернул вещицу Пашке.

В горницу заглянул дед Иван.

– Ишь ты – из гильзы научились делать! Вещь хорошая. Это тебе не кремнем огонь добывать, когда спичек нет.

– Только бензин закончился.

– Буду в Далматове, попробую раздобыть. Тут и надо-то всего ничего.

– А пойдем сыграем в зоску! – предложил Пашка другу после ухода деда.

– Да какая сейчас игра! Холодно и снега по пузо. Потеряем.

Но москвичу так хотелось испытать свою ловкость, что Кольша вынужден был согласиться.

День был морозный, солнечный. Выйдя на улицу, Пашка на мгновение даже ослеп от сверкания снежных громад.

Трезор, увидев хозяина, с радостным лаем бросился к нему. Мальчишка, наклонившись к псу, погладил его, а тот лизнул его руку и стоял, виляя хвостом.

– Какой у вас снег белый! – Пашка с радостным изумлением смотрел вокруг. – Я и забыл, что он такой бывает.

– А какой же еще?! – удивился Кольша.

– Ты бы видел снег вдоль железной дороги. Грязный, серый. И вонючий. – Елисеев зачерпнул пригоршню снега и подбросил ее вверх. Смотрел, как снежинки переливаются на солнце.

Но из этой затеи – поиграть в зоску – ничего путного не вышло. Стоило Пашке пару раз подбросить пластину ногой, обутой в валенок, – она сразу же улетела в сугроб.

– Я тебе говорил! – Кольша укоризненно посмотрел на друга. – «Пойдем поиграем! Пойдем поиграем!» Давай теперь доставай!

Пришлось лезть в высоченный сугроб – искать зоску, а потом вытряхивать снег из валенок под шуточки приятеля. Пашке очень хотелось ответить Кольше, сказать что-нибудь эдакое, но он понимал, что кругом неправ. Поэтому терпел.

Кольша решил разрядить обстановку:

– Я свои салазки на горке оставил. На них сейчас Ваньша Бояков катается. Айда туда!

– Айда! – обрадовался Пашка. – Трезор, пошли с нами!

Пса не нужно было долго уговаривать. Он, то немного отставая от ребят, то обгоняя их, побежал к горке.

Излюбленным местом, где ребята из Юровки издавна катались на санках, салазках и прочих нехитрых приспособлениях, были берега реки Крутишки. Когда Пашка с Кольшей и Трезором пришли на горку, веселье там было в полном разгаре. Ваньша Бояков, Пашкин приятель, подбежал к ним сразу же, погладил Трезора.

– Привет, Пашка! Молодец, что приехал! – И протянул ему веревку от салазок. – Всё, я домой. Мамке на ферму идти, а мне с малыми нянчиться.

Мальчишки сели на салазки – и только ветер засвистел в ушах, зашипели полозья, снег поднялся столбом. Пес, заливисто лая, бежал рядом.

– Что, здо́рово, Пашка?! – Кольша обернулся к приятелю после того, как они остановились внизу, на льду Крутишки.

– Зыко[12]! Айда еще!

Пока Елисеев тащил салазки наверх, он успел разглядеть, из чего сделаны санки у других ребят: почти все – самодельные.

Несколько мальчишек катались с ледяной горки на ногах. Этих смельчаков на горке было двое-трое. Но поразил Пашку Васёк, мальчишка лет десяти: он съезжал на каком-то ледяном блине – то на пузе, то сидя на нем.

Васёк на самом деле развивал на горке невероятную скорость. На своей нехитрой ледянке он улетал к противоположному берегу Крутишки и только там останавливался.

Заметив Пашку, к ним подошел Гриньша Овсянников, пятнадцатилетний парень, местный заводила.

– Кого я вижу, и москвич здесь! – Гриньша дружелюбно похлопал Пашку по плечу. – А сеструха-то твоя где?

– В Москве она. На работу устроилась.

– Как там Москва? Говорят, бомбят?

– Бомбят… – вздохнул Елисеев. – В подвалах и в бомбоубежищах люди прячутся. Зажигательные бомбы на крыши домов фрицы с самолетов кидают, сирена почти каждую ночь воет: «Граждане, воздушная тревога!»

Ребята побросали санки, со всех сторон обступили Пашку.

– А ты сам видел, как бомбят? Наверное, страшно? – спросил Елисеева Васёк.

– Еще бы! Идешь из бомбоубежища и видишь разрушенные дома. Обои разноцветные на стенах висят, двери открываются и закрываются, даже слышно, как скрипят и хлопают, а половину дома как ножом срезало.

Елена убиралась в горнице, когда услышала пронзительный женский крик, доносившийся с улицы. Она выглянула в окошко: голосила соседка. Сбежавшиеся из ближайших домов бабы отвели ее в дом к перепуганным детям.

– Что это она? – Елена повернулась к свекрови.

– Похоронка проклятая. У Евдокии у этой четверо мальчишек. Как теперь их ро́стить, поднимать без отца? – Баба Глаша вздохнула. – Недели две назад Дарье Локшиной пришла. Она десять дней молчала. Ни словечка. Как окаменела. Шутка ли! С тремя детьми мал мала меньше осталась. Младшенькая за полгода до войны родилась. – Глафира Сергеевна промокнула глаза платком. – А в ноябре Лукерье, что рядом с клубом живет, принесли похоронку. Они с мужем, Василием, только в мае свадьбу сыграли. Бедная почтальонша наша Клавдия Ниловна! По штампу казенному сразу понимает,чтоэто за письмо. А ничего не поделаешь…

– Да, работка у нее! Будто это она виновата, что мужиков на войне убивают! – вздохнула Елена.

– Нет-нет, Елена Константиновна! Даже не уговаривайте!

Пашка с мамой сидели в кабинете директора школы Матвея Семёновича Костюхина. Он был в полном смысле слова человеком непреклонным. Если уж что задумал, от своего решения не отступался. Хотя ему недавно исполнилось шестьдесят пять лет, выглядел он гораздо моложе. Учителем математики Костюхин был

На лбу у него был глубокий шрам – след от сабельного ранения, полученного им в марте 1919 года в бою под Уральском. Воевал он в составе легендарной 25-й стрелковой дивизии под командованием Василия Ивановича Чапаева. Любимой его присказкой была такая: «Гулял по Уралу Чапаев-герой.»[14] Когда он бывал в хорошем настроении, мурлыкал себе под нос мотивчик этой песни. По школе всегда ходил в солдатской гимнастерке и галифе. Орден Красного Знамени, полученный незадолго до ранения из рук самого́ Чапаева, не снимал никогда. Воевал он много лет – еще с империалистической. Был несколько раз тяжело ранен.

– Павел будет учиться с ребятами из детдома. Это мое окончательное решение, – тоном, не терпящим возражений, заявил директор.

Пашка, который пришел с матерью, хотел было что-то возразить, даже рот уже открыл, но Елена толкнула его в бок: дескать, помолчи!

– Ну как же так? Он же знает местных ребят, со многими дружит. Ему будет комфортнее учиться с детьми из Юровки.

– Первые полгода шестого[15] класса Павел пропустил. Понимаю: не по своей вине. Но все же пропустил. А о комфорте, уважаемая Елена Константиновна, на долгое время нам всем придется забыть.

– Он нагонит, обещаю вам! Я сама буду с ним заниматься. – Пашкина мама старалась говорить как можно убедительнее.

– Я в Москве занимался по учебникам шестого класса. Мама мне приносила.

– Занимался, говоришь? Скажи мне, как разделить дробь на дробь?

– Числитель первой дроби умножить на знаменатель второй, а знаменатель первой – на числитель второй, – без особых раздумий ответил Елисеев.

– Правильно.

Мальчишка заметно приободрился. Директор задумался.

– А теперь найди, пожалуйста, три процента от числа пятьсот двадцать.

Пашка растерянно взглянул на мать. Та отвела глаза.

– Ясно. Проценты вы с мамой еще не проходили. – Костюхин повернулся к Елене: – Вам, голубушка, предстоит работать в школе в две смены – с местными ребятами и детьми из детского дома. Преподавать, кроме немецкого языка, русский и литературу. Словесника у нас в школе нет уже больше месяца.

– А где же Клавдия Петровна?

– Умерла.

Елена тяжело вздохнула.

– Так что вам придется нагонять. И немецкого языка у нас уже полгода нет, – продолжил Матвей Семёнович. – До войны сюда раз в неделю из Уксянки Клара Генриховна приезжала. Теперь не на чем стало возить ее. Кроме «шпрехен зи дойч?»[16], «гутен морген»[17] и «хенде хох»[18] наши балбесы, думаю, вряд ли что помнят. Так что времени заниматься всеми предметами школьной программы с сыном у вас не будет.

– Может, он возьмет учебники и дома нагонит в каникулы?

– А вот учебников у нас на всех нет. Как и много другого, в том числе и тетрадей. Обещали прислать, но… когда еще дождемся?

– Этого я не знала. – Елена заметно расстроилась.

– Дети из лебедянского детского дома так же, как и ваш сын, первое полугодие пропустили. Вот пусть вместе с ними и учится. Будет в ускоренном темпе проходить все предметы. Сразу после зимних каникул милости просим.

Елисеева, однако, не спешила покидать кабинет директора.

– Что-то еще? – Костюхин посмотрел на учительницу.

– Хочу вас предупредить: я никогда не преподавала русский язык и литературу. Тем более без учебников.

– Я тоже много чего раньше не делал. Но вот приходится. И завхозом работать, и агентом по снабжению, и военным делом с учениками заниматься: маршировать, стрелять, винтовку собирать и разбирать, гранату бросать. – И скороговоркой добавил: – «Гулял по Уралу Чапаев-герой».

– Честно скажу, к этому я не была готова.

– Ничего. Справитесь. Оформляйтесь. Пообщайтесь с нашим завучем, Зинаидой Петровной. Она человек толковый и опытный. Вы наверняка с ней знакомы.

Елена кивнула.

– Кроме нас, уважаемая коллега, этих детей учить все равно некому. Учебные пособия, методички по русскому языку можете взять в седьмом кабинете на первом этаже. Клавдия Петровна успела всё приготовить к учебному году. А сейчас, – он встал, всем своим видом показывая, что разговор окончен, – извините, у меня урок. Прошу вас выйти на работу в четверг. Два дня даю на подготовку. Больше, сами понимаете, не могу.

Пашка понуро поплелся к двери.

– Павел, не вешай нос! Ты парень умный. Обязательно справишься! – приободрил мальчишку директор.

Елена Константиновна осталась в школе, а Пашка пошел знакомиться с ребятами из детдома, с которыми ему предстояло учиться в одном классе.

У колодца-журавля[19] он увидел мальчика и девочку примерно его возраста. Ребята пытались вытащить ведро из колодца за обледенелый шест, но у них ничего не получалось: шест скользил в их руках. Да и площадка вокруг колодца была очень скользкой: набирая воду, дети и жители села ее невольно проливали, а мороз в этот день завернул нешуточный.

– Вы из Лебедяни?

Ребята кивнули.

– Меня Пашкой зовут.

– Меня Дашей. А вот это мой брат. – Девочка кивнула в сторону паренька. – Мы двойняшки.

– Саша, – представился тот и, протянув руку для знакомства, с гордостью добавил: – Панфилов.

– Ваш отец генерал Панфилов?!

– Нет, мы однофамильцы, – ответила Даша, бросив укоризненный взгляд на брата. – Мы сегодня дежурные. Вот – послали за водой.

– Давайте покажу вам, как нужно!

Пашка взялся за жердь – деревянный рычаг, – с легкостью опустил его почти до земли – и полное до краев ведро показалось над колодцем.

– Видите? И никаких особых усилий. Теперь, пока я держу, нужно перехватить ведро и перелить воду.

Саша так и сделал. Но немного все же расплескал.

– Ничего. У меня тоже сразу не получалось.

– Неужели так просто? Что, и у меня получится? – засомневалась Даша.

– А ты попробуй! – усмехнулся Пашка.

Девочка взялась за рычаг; Саша ждал, когда появится ведро, чтобы перехватить его. На этот раз ему удалось это сделать.

– Спасибо тебе! – Даша запрыгала от радости, но поскользнулась и упала. Пашка помог ей подняться.

– Вы из какого класса?

– Из шестого.

– Значит, вместе учиться будем. Как вы тут устроились?

– Нормально. Уж куда лучше, чем в теплушке! – улыбнулась Даша. – А пойдем с нами, с ребятами познакомишься.

– Только воды во второе ведро дольем. А то нас засмеют, если с полупустыми вернемся! – остановил сестру Саша. – Вообще-то мы и раньше ходили за водой, но у нас в Лебедяни была колонка

В клубе еще за месяц до приезда детского дома плотники сколотили перегородки, разделив помещение на отдельные комнаты. Нашлось место и для зала. В столовой смастерили длинные столы и скамейки. От свежего дерева стало светло и празднично. В спальнях мальчиков и девочек вместо кроватей были сооружены двухъярусные нары, на которых лежали матрасы, набитые соломой. Подушек не было. Вместо них дети клали под головы вещевые мешки. Дошколят из Лебедяни разместили в бывшем медпункте.

Стоило Пашке переступить порог клуба, как он почувствовал резкий запах керосина. «Дело пахнет керосином» – невольно вспомнилась ему любимая присказка отца. Тот произносил эту фразу, когда ситуация грозила серьезными неприятностями. Но еще больше Пашку поразила куча-мала из дерущихся мальчишек восьми – двенадцати лет и то, что все они были совершенно лысыми. Он обернулся, посмотрел на Сашу и Дашу, которые раздевались у порога. Но в этот момент в их сторону полетел валенок, пущенный парнишкой лет девяти. Елисеев еле увернулся. Другой мальчишка, размахивая валенком, подскочил к Саше и, сорвав с него шапку, закричал:

– Лысый, лысый, пойди попысай!

– Уж лучше быть дураком, чем лысым, – ответил Саша Панфилов, проведя рукой по своей бритой макушке.

– Это почему? – с улыбкой спросил Пашка.

– Не так заметно!

Елисеев засмеялся:

– А почему у вас все лысые и керосином пахнет?

– Вшей у нас выводят. Врач Ольга Васильевна велела. По дороге набрались. Вот и постригли всех под машинку. А воспитательницы не хотят стричься и керосином волосы моют. Вон в той комнате. – Саша указал на одну из дверей.

Но тут с Пашки сорвали шапку. Он и не заметил, как сзади к нему развязной походкой подошел подросток лет пятнадцати со скособоченным вправо носом (кто-то, видимо, во время драки неплохо врезал нему слева) – Валька Канищев, по кличке Конь, местный заправила, второгодник, самый сильный и наглый из всех детдомовцев. По возрасту парень должен был учиться в восьмом классе, но дважды – в пятом и шестом – школьную премудрость одолеть так и не смог. Конем его назвали не из-за внешнего сходства с лошадью, а из-за фамилии. К тому же он не смеялся, а ржал, как конь.

– А кто не лысый, тот дурак! – Валька дернул Пашку за чуб.

– Смешно дураку, что нос на боку! – отпарировал тот.

– Чё?! Чё ты сказал? А ну повтори!

– Ты глухой, что ли? – поинтересовался Елисеев.

Канищев толкнул Пашку, и тот полетел на мальчишек, возившихся на полу. Валька заржал. В этот момент из спальни старших мальчиков вышла Дюжева.

– Канищев, опять драку затеял? – Ирина Сергеевна строго посмотрела на подростка.

– А чего этот лохматый здесь делает? – кивнул тот на Елисеева.

– Иди в вашей спальне порядок наводи! Устроили кавардак, – спровадила Вальку директриса.

– Павел, ты, что ли? – всматривалась она в знакомое лицо.

– Здрасьте! Можно попросить у вас машинку для стрижки волос?

– Вечером зайди. Нам сегодня еще малышей стричь.

Дюжева пошла по коридору.

– А ну встали с пола! – прикрикнула она на пацанят.

Те стали подниматься, отряхиваться.

Елисеев пошел к двери. Там его уже поджидал Канищев. Он показал кулак и пообещал:

– Ты у меня еще получишь, Лохматый!

Пашка ничего не ответил, натянул на голову шапку и вышел. Он понимал, что продолжения мужского разговора с Канищевым не избежать и что учиться в одном классе с детдомовцами ему будет ох как непросто.

А в спальне девочек между тем происходили драматичные события. Катя Мельникова, девочка лет тринадцати, рыдала, уткнувшись лицом в подушку, горько и безутешно. Голова Кати была повязана старым застиранным платком. Когда к ней подсела Даша Панфилова и, стараясь утешить, погладила по голове, платок сполз, показался стриженный под ноль затылок. Катя повернула к Даше заплаканное лицо.

– Да не убивайся ты так. Отрастут твои косы…

– Когда они еще отрастут! – сквозь слезы проговорила Катя. – Тебе хорошо: у тебя волосы на месте!

– Что я, виновата, что у меня вши не заводятся? Ну хочешь, я тоже под машинку постригусь?

– Вот еще! Даже не думай! – Мельникова села на кровати.

– А давай, я тебе свой платок подарю? У меня еще шаль есть, бабушкина.

Катя кивнула. Даша сняла с головы голубой платок и отдала его Кате.

Утром Пашка проснулся от ощущения, что кто-то пристально на него смотрит. Открыл глаза – так и есть: усатый-полосатый кот Матрос (за эти полосы он свою кличку и получил) пристроился на табуретке и не мигая смотрел на мальчишку своими зелеными разбойничьими глазами. Пашка его погладил – кот замурлыкал.

Матрос был потомственным крысоловом. Все его предки с давних пор боролись в Юровке с серыми разбойницами. Во время войны охотничьи навыки спасали кота от голода. Крыс и мышей он ловил исправно. Переходил, так сказать, на самопрокорм.

– Ишь мырга́ет[20], старается! – Бабушка Глаша заглянула в горницу, приоткрыв дверь. Она только что вернулась из телятника. – Ой, а где ж ты свои волосы-то потерял?

Пашка совсем забыл, что вчера вечером уговорил воспитательницу детского дома Свету постричь его наголо. Он вскочил с кровати, подбежал к зеркалу: «Ну и рожа!» Погримасничал и пошел умываться.

– Какой же ты смешной лысый! – Глафира Сергеевна улыбнулась. Елисеевы сидели вчетвером за столом и завтракали. – И зачем надо было под машинку стричься? Холодно ж на улице, а вошек мы у тебя бы и так всех повывели.

– Детдомовские под машинку стрижены, – объяснил Пашка. – Зачем мне от них отличаться? В одном же классе учиться будем.

– Да пусть делает что хочет! – махнула рукой Елена.

– Мама, только пусть никто в нашем классе не знает, что я твой сын.

– Думаешь, это возможно? – улыбнулась Елена.

– Нужно постараться. Иначе детдомовцы меня затюкают.

Бабушка положила на блюдечко два яйца.

– Выпейте-ка по яичку, пока тепленькие, из-под курочки!

– А себе что ж не положили?! – удивилась Елена.

– Так их всего два. Курицы-то у нас теперь только две.

Пашка проколол скорлупу с двух сторон и выпил содержимое.

– Это тебе не магазинное! – улыбнулся дед. – Не то что ваши, московские!

– Ну почему же? – возразила свекру Елена. – В Москве тоже вкусные.

– Тоже у Серёжи! – засмеялся дед Иван. – А у нас высший сорт!

– А почему у вас всего две курицы осталось? – спросил внук.

Дед с бабкой переглянулись.

– Так кормить их нечем. За трудодни[21] в этот раз совсем мало зерна выдали, – вздохнула бабушка. – Чечевицу дали, горох и зерна пару пудов. Весной петушка заведем, цыплятки пойдут. А сейчас,

– А куда овцы-то ваши делись? У вас же овцы были, – вспомнила Елена.

– Были да сплыли, – загадочно усмехнулся дед. – Всё на фронт отправляем. Всю пшеницу и рожь, даже семенную, наш колхоз сдал.

– А что же сеять весной будете? – тихо спросила Елена. Она положила яйцо обратно на тарелку.

– Обещают к посевной выдать. Эх! Где наша не пропадала! – Дед подмигнул Пашке: – На-ка вот это, попробуй!

Дед разломил лепешку, только что вынутую из печи, и протянул внуку. Тот долго с удивлением разглядывал ее.

– А почему она зеленая?

– Лебеда это зеленая и крапива. На огороде у нас растет. Неужели не помнишь?

– Так вы что, вместо хлеба лебеду едите?! – Пашка был поражен этим открытием.

– «Не то беда, что во ржи лебеда, а то беда, когда ни ржи, ни лебеды» – пословица такая! – улыбнулся дед. – Правильная пословица. И корень лопуха сушеный, и крапива, и лебеда, и мокрица – трава такая – всё в ход идет. Весной – первое дело, пока урожая нет. Прошлым летом насушили, так и зимой не пропадем.

– «Крапива да лебеда Россию спасали завсегда» – так бают, – вступила в разговор Глафира Сергеевна. – У нас детский дом из Лебедяни… – Она достала из печки чугунок, сняла с него крышку, разложила по тарелкам кашу. – Так вот. И каша эта лебедянь называется. Или, еще есть название, лебедовая каша. Из семян лебеды. Во как! Конопляное масло, каша из лебеды – они и выручают.

Бабушка Глаша встала из-за стола, пошла в горницу.

– А как же магазин? – Пашка удивленно посмотрел на деда.

– Сельмаг, что в бывшей часовне был, года полтора как закрыли. Так что надеемся теперь только на себя. Как потопаешь, так и полопаешь.

Дед собрал со стола крошки, отправил их в рот. Внук доел кашу и тщательно облизал ложку.

«Хлеб нужен фронту, как оружие!» – эта надпись часто встречалась на плакатах военных лет. После потери в начале войны аграрных регионов: Украины, а затем Кубани и в целом юга России – продовольственные запасы, а также урожай 1941 года, который мог стать рекордным, были либо уничтожены, либо достались Германии. Первое, что делали немецкие захватчики летом 1941-го, – эшелонами вывозили хлеб. А летом 1942 года урожай на юге России погиб в ходе наступления гитлеровцев на Волгу и Кавказ, где хлебные поля «вспахали» бомбы, мины и снаряды.

Пашка долго ворочался в своей постели, но заснуть не смог. Мальчишке открылся иной, совершенно новый мир, отличный от того, к которому он привык во время нескольких летних, довоенных приездов в Юровку.

Лозунг «всё для фронта, всё для победы» здесь, в селе, вдруг обрел для него свой суровый и грозный смысл. Оказывается, никуда от войны они с мамой не уехали, хотя в Зауралье не стреляли пушки и не было бомбежек.

Люди работали за трудодни, сдавали государству последнее, сами голодали, ели хлеб из сушеной крапивы и лебеды. Иначе, малой кровью, победить в этой войне было невозможно.

Первую неделю после приезда детского дома в Юровку ребятам давали возможность отоспаться, привыкнуть к новому месту. Но уже 22 декабря утро в спальне старших мальчиков началось по-армейски – с побудки.

– Через пять минут общее построение в коридоре! – с этими словами директор покинула спальню.

Сонные, еще не вполне отошедшие от сна мальчишки – все пятнадцать в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет – выстроились в коридоре. Кроме директора и воспитателей парад детдомовцев-«гвардейцев» принимал Иван Иванович Елисеев.

– Ребята, с сегодняшнего дня наш детский дом будет сам обеспечивать себя дровами. – Дюжева сделала небольшую паузу. – Запаса, который сделали для нас колхозники, осталось максимум на три дня.

Восторга это сообщение у мальчишек не вызвало.

– Нам выделили участок леса – делянку. Где она находится и как мы будем добывать дрова, вам объяснит Иван Иванович Елисеев. – Ирина Сергеевна повернулась в его сторону. – Дрова нужны для отопления не только клуба и бани, но и комнат малышей в медпункте. У них тоже дров почти не осталось.

– Парни, вы уже не дети! – начал свою речь Елисеев. – Должны понимать, что к чему. – Он оглядел свое воинство. – Догадываетесь, откуда дрова берутся?

– Из леса, вестимо, – решил показать свою осведомленность Мишка Степанов, правая рука Вальки Канищева.

– Молодец, соображаешь. Сейчас трое из вас поедут со мной в лес. Покажу вам, как пилить березы. От березы жар самый лучший.

Дед Иван придирчиво осмотрел ребят и ткнул пальцем в нескольких из них: в Вальку, Мишку и Сашу Панфилова.

– Вот эти поедут со мной. Остальные должны изготовить ко́злы, на которых будем пилить чурбаки. Пилы и топоры есть. Имущество колхозное, денег стоит. Берегите! Одни ко́злы я привез – для примера. Кольша Первушин покажет вам, как сделать такие же. Это парень наш, юровский.

– А мы что, рыжие? – возмутился Мишка Степанов. – Или козлы, чтобы делать козлы? Все спят, а мы корячиться за всех на таком холоде будем?

– Теперь, кто из вас рыжий, а кто срыжа блондинистый, не узнать. Волосы сначала должны отрасти. Так что со мной поедут те, кого я назвал! А вот эти четверо, – дед показал на других ребят, – поедут со мной во второй партии.

– А на чем поедем? На тракторе? – поинтересовался Валька Канищев.

– Ишь разбежался! На тракторе! – Дед хмыкнул. – На санях. Дровнями[22] такие сани называются. Вот тебя, дружок, в них и запряжем.

– Не-е, я не бык.

– Правильно, ты не бык, ты у нас Конь. – Мишка заржал по-лошадиному, подражая Вальке, и толкнул его в бок.

– На себя посмотри, Буратино! – Кличку Буратино Степанову дали в детдоме из-за его длинного носа.

Мальчишки засмеялись, но как-то невесело. До них стало доходить, что дело серьезное. К общему «веселью» не присоединялся только Саша Панфилов. Он слушал Дюжеву и Ивана Ивановича спокойно, по-взрослому.

– Не наше это дело – за дровами в лес ездить. Мы дети. Сироты. Нам государство должно… – посматривая на Канищева, заявил Кирюша Беззубцев, шкет лет тринадцати по кличке Кактус, подручный Вальки и Мишки. Прозвище это он получил в детдоме из-за волос, торчавших на его голове во все стороны. Кирюша был вечно всем недоволен и саботировал детдомовские мероприятия.

– Почему кто-то должен за нас горбатиться? – озвучил свою позицию Саша.

– И почему это нам все должны? У нас что, рук нет? – вмешался в разговор Юрик Ипатов.

Ипатова прозвали Мухомором, когда сразу после появления в детдоме он заболел краснухой. Недавно ему исполнилось четырнадцать. Юрик считал, что все должно быть по справедливости.

– Давай, Мухомор! Поди покажи, как

– Кто что кому должен, разберемся после войны. А отказники ни сегодня, ни завтра есть не будут. Пока не образумятся! – Ирина Сергеевна смерила Беззубцева взглядом, который не оставлял никаких сомнений: так и будет.

– Ребята, скоро начнет светать. Так что быстро завтракаем и едем в лес. – Дед Иван старался говорить спокойно и убедительно. – Еще две ездки нужно успеть сделать сегодня.

– Вам надо – вы и ехайте! – поддержал Кирюшу Мишка, нагло посматривая на Ивана Ивановича. – И Мухомора с собой возьмите. Он у нас стахановец[23]!

– А вы не имеете права! – продолжал гнуть свою линию Кирюша. – Мы жаловаться будем.

– Скатертью дорога! Приемная Калинина в Москве, на Моховой улице, работает ежедневно! – дала Кирюше справку Дюжева. – Сейчас поедешь на прием записываться или до завтра подождешь?

– На чем же мы все-таки в лес поедем? – поинтересовался Валька Канищев.

– На лошади. Звёздочку вам председатель на такое дело дает, – проинформировал Канищева Иван Иванович.

– Так это другое дело! Первым меня запишите!

Валька был парнем умным и понимал: если нельзя отвертеться от неприятного мероприятия, его нужно возглавить.

– Конь у нас первым на лошади ехать записывается! – продолжал веселиться Степанов.

– А тебе, Буратино, я сейчас нос укорочу! – Валька схватил мальчишку двумя пальцами за нос.

– Ой! Больно! Отпусти! – заорал тот.

– Разговор окончен, лесорубы! Жду вас через полчаса на улице. Всем троим взять с собой рукавицы.

С этими словами дед Иван покинул здание клуба.

Кашу, которую ребята должны были есть на завтрак, сварили заранее вечером и держали в большом чане, закутанном одеялом. Разогревать ее было не нужно, утром она была еще теплой.

Начинало светать, когда на дровнях, запряженных гнедой кобылкой Звёздочкой, поехали на делянку, которая располагалась в лесочке километрах в трех от Юровки. Кобылку так назвали из-за белой отметины на лбу. Лошадкой она была смирной и послушной.

Увидев сидящего в санях Пашку, Валька сморщился:

– Мы что, без лохматых не справимся? Кто это вообще такой?

– Мой внук Павел. – Иван Иванович подождал, пока все детдомовцы усядутся, взмахнул вожжами, крикнул: – Но, родимая!

Звёздочка послушно тронула с места.

– Мы с ним, почитай, каждое лето дрова заготавливаем. Тебе есть чему у него поучиться, – продолжал дед.

– Тоже мне учитель! – Валька был недоволен тем, что роль командира уплывала из его рук.

В телеге лежали пилы, четыре топора и ва́лочная вилка – обычные крестьянские вилы, у которых не хватало двух средних зубцов.

Заметив инструмент, Канищев заржал:

– А мы на кого, дед, на медведя собрались?

– Бери выше – на мамонта! – отшутился Иван Иванович.

– Разве они еще не вымерли?

– У вас в Лебедяни, может, и вымерли, а здесь еще бегают. Вон – смотри! – один побежал. – Дед Иван показал на зайца, который как раз перебегал им дорогу.

– Это, дед, не мамонт, а олень! – не переставал веселиться Валька.

День был солнечный, холодный (температура ночью опускалась до минус 24 градусов).

Ребята – Пашка и детдомовцы – поглядывали друг на друга, поеживались. Проехали вдоль реки Крутишки. На снежном фоне у кромки льда темнели початки рогоза и заросли ивняка.

– Всё, молодежь, слезайте. Приехали! – скомандовал Иван Иванович.

Мальчишки вылезли из саней. Снег был им почти до колен.

– И чё, мы в этих сугробах пилить будем? – Валька сплюнул и вызывающе посмотрел на деда.

– Ага. Здесь ваша делянка. Только сперва промнем дорожку на вырубку. У тебя валенки самые высокие, ты и пойдешь первым. Я за тобой. Ребята за нами.

– Мне что, больше всех надо? – огрызнулся Канищев.

– Топай и не болтай лишнего. А то мы тут все замерзнем как цуцики! – Дед Иван не был расположен вести с Валькой долгие споры.

Тот пошел в направлении, указанном старшим. Остальные потянулись следом.

– Видите березу? – Иван Иванович показал рукой. – Как раз вам по силам: не очень толстая и почти ровная.

Пашка кивнул.

– Вот вы вдвоем, – обратился дед к Саше и Мишке, – и начинайте пилить. А вы, – он указал на Пашку и Вальку, – вон ту березу валите. Которая на вас смотрит. Ну! Лес по дереву не плачет. Взялись!

Дед взял в руки валочную вилку, подошел к березе, которую должны были пилить Пашка и Валька, похлопал дерево по стволу.

– Ну, молодежь! Чего стоим скучаем? Начали! А я буду страховать, чтобы береза вам на голову не упала.

Мальчишки взялись за ручки пилы – один слева, другой справа. Канищев сразу же – с места в карьер – стал изо всех сил рвать ручку на себя. Пашке было сложно тянуть пилу в свою сторону.

– Что? Мало каши ел, Лохматый? – Канищев враждебно глядел на чужака.

– Сила есть – ума не надо! – мрачно ответил Пашка. – Не рви. Плавно на себя тяни – толку больше будет, да и тебе легче. А то еще пилу сломаем.

Здесь, на делянке, занятый привычным делом, Елисеев чувствовал себя на своей территории и держался увереннее, чем тогда, в клубе.

Дед Иван спокойно наблюдал со стороны за поединком мальчишек. Он решил до поры до времени не вмешиваться. Пашка, стиснув зубы, тянул ручку на себя, однако Валька – еще более свирепо – к себе. Наконец береза дрогнула, качнулась, слегка накренилась. Иван Иванович уперся вилкой в ствол и придал падению дерева нужное направление.

– Постерегись!

Ствол затрещал, и береза всей своей тяжестью рухнула на землю, поднимая снежную пыль.

Саша и Мишка между тем пилили вторую березу. Саша старательно тянул ручку на себя, а Мишка, делая вид, что пилит, просто держался за ручку, ехидно посматривая на Панфилова.

– Что, Буратино, нос мешает? Или комары кусают – работать не дают? – поинтересовался Саша у своего нерадивого помощника.

– Ага, Паганини! Всю грудь истоптали!

История прозвища, которым детдомовцы наградили Панфилова, была очень забавна. Как-то раз у Саши при исполнении на скрипке «Рио-Риты» оборвалась струна, и он рассказал ребятам, как гениальный итальянец, когда во время концерта порвалась струна, доиграл сложнейшую музыкальную партию без нее. Ребятам фамилия Паганини показалась смешной, вполне подходящей для клички. А дальше – всё: прозвище приклеилось к Панфилову намертво. Впрочем, кличка эта ему нравилась.

Видя, что дело у Мишки и Саши не идет, дед решил поменять ребят в парах: Сашу поставить с Пашкой, а Канищева – со Степановым.

– Будешь халтурить, Буратино, – зубы пересчитаю! – с ходу прояснил ситуацию Валька.

Пока Канищев и Степанов потели над своей березой, Пашка с Сашей стали обрубать сучки, а затем распиливать ствол на двухметровые чурбаки. Работали мальчишки быстро, охотно, изредка перекидываясь короткими

Через пару часов, когда ребята повалили и распилили три березы, а чурбаки отнесли и сложили в сани, дед Иван дал сигнал к отбою.

– Всё! Звёздочка больше не увезет. Молодежь, держись крепче! А то вниз падать больно, хоть и в снег.

Мальчишки уселись на бревна, Иван Иванович тряхнул вожжами:

– Но, родимая! Вывози!

Звёздочка, хотя и не без труда, потащила сани к Юровке.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и тени от деревьев стали короче.

– Зима!.. Крестьянин, торжествуя,

На дровнях обновляет путь;

Его лошадка, снег почуя,

Плетется рысью как-нибудь. —

продекламировал Саша Панфилов.

– А что, похоже! – одобрил Иван Иванович. – Знал Пушкин крестьянский быт, даром что был барином!

Когда дровни остановились около здания клуба, двое новеньких ко́зел уже стояли рядом с крыльцом: Кольша Первушин знал свое дело.

Бревна разгрузили, и дед Иван со следующей сменой лесорубов снова поехал на делянку. Детдомовцы сначала было заартачились: дескать, дрова уже есть! Но Иван Иванович быстро осадил их: «Дрова сырые, их еще просушивать нужно. Запас должен быть. Поехали!»

Мальчишки из первой партии пошли в клуб отогреваться. Кольша отправился с ними.

Пашка, будучи человеком воспитанным, войдя в дом, сразу же снял шапку.

– А Лохматый-то под нас косит! – В голосе Вальки звучала насмешка, даже издевка. – Гляди-ка – оболванился! – Он заржал, показывая пальцем на Елисеева. – Не примазывайся! Все равно звать тебя будем Лохматый!

– Это к тебе, что ли, я примазываюсь? Охота была!

– А то к кому же?

Саша вместе с Пашкой и Кольшей сидели около печки в спальне мальчишек и отогревали руки. Согревшись, двинулись к выходу: по этикету военного времени не полагалось оставаться в гостях на обед – объедать хозяев. Но их остановила Ирина Сергеевна:

– Мальчики, спасибо вам за помощь и прошу отобедать вместе с нами!

Как же хорошо и уютно было после работы на морозе есть вместе со всеми горячий гороховый суп! На обед выдали по куску ржаного хлеба. Пашке с Кольшей тоже досталось. Первушин, давно не евший настоящего, выпеченного в пекарне хлеба, спрятал его в карман: «С сестрами поделюсь». А Пашка смолотил свой кусок за милую душу.

Мальчишки между тем рассказывали о поездке в лес. Особенно старался Валька:

– Начали мы, значит, с Мишкой березу пилить. И вдруг… медведь! Прям на нас прет! Здоровый такой. Зубы – во! Когти – во! А рычит – за версту слышно!

– Не заливай, – перебил его Кольша. – Медведи зимой в берлогах спят.

– Так мы его пилами да топорами разбудили, – не сдавался Валька. – Тебя там не было, так что помалкивай.

– И что?! Что дальше?! – Девочки во все глаза смотрели на Вальку.

– Хорошо, у деда Ивана были с собой вилы. Я ими прям медведю в харю, а он – бежать.

– Ты, Валька, прям герой! – Катя Мельникова с восхищением смотрела на Канищева.

– Да ладно тебе… – скромно потупился Валька.

Пашка и Кольша переглянусь, прыснули от смеха, но ничего не сказали. Решили соблюдать принцип: «Не любо – не слушай, а врать не мешай!»

Потом мальчики пошли разгружать и пилить бревна, которые только что привезли из леса. Девочки собрали посуду и стали наводить порядок в столовой и в коридоре. А Иван Иванович повез на делянку третью – последнюю в этот день – партию лесорубов.

Вечером дед заправил зажигалку и протянул ее внуку:

– На, пробуй. Удалось вчера немного бензина в Далматове раздобыть.

Тот крутанул колесико – поднялось ровное пламя.

Перед сном Пашка думал о том, что сегодняшнее, более близкое знакомство с детдомовцами позволило ему кое-что понять: кого стоит сторониться, а с кем можно дружить.

«Ребята как ребята, – решил он, засыпая. – Мало отличаются от московских».

На следующий день Пашка с Кольшей снова пришли помогать детдомовцам с дровами – на этот раз без Ивана Ивановича. Они по очереди правили послушной лошадкой и опять за день сделали три ездки. Не сказать, что все прошло спокойно, организованно и гладко, но дрова в итоге были заготовлены. Оставалось только сложить их в поленницу. Из детдомовских особенно старались Панфилов, Канищев и Ипатов.

Подростки еще отогревались у печки, а Саша взял двуручную пилу, посгибал ее, словно пробуя на прочность.

– Паганини, отбой. Пилить больше нечего! – хмыкнул Юрик.

– А он так разошелся, что сейчас все столы распилит, – высказал предположение Мишка.

– Держите его, парни! Он остановиться не может! – заржал Валька.

– Да идите вы! – огрызнулся Саша.

Пашка с Кольшей с интересом наблюдали за манипуляциями Панфилова.

– Хочу вам кое-что показать. – Панфилов заговорщицки подмигнул, подошел к своей кровати и вынул из-под матраса… смычок.

– Елки зеленые! Он ща свой стручок распилит! – Мишка явно был озадачен.

– Откуда у тебя смычок? Зачем он тебе? – Пашка с любопытством смотрел на эту вещицу.

– У меня и скрипка была. Но ее по дороге сюда в поезде кто-то стащил.

Панфилов бросил взгляд на Канищева. Тот отвел глаза и сделал вид, будто увидел что-то интересное за окном.

Саша повернул пилу зубцами от себя, зажал ее коленями, взялся одной рукой за ручку, другой – за смычок и объявил:

– Русская народная песня «Ой, мороз, мороз…».

Он согнул пилу – та издала первый, еще неверный, невнятный звук. И вдруг запела – тонко и чисто.

Все, кто был в спальне, затихли, обступили музыканта.

– Во дает! – только и смог сказать Валька.

В спальню заглянула Даша. Она подошла к брату и запела:

Ой, мороз, мороз, не морозь меня,

Не морозь меня, моего коня.

Саша то сгибал, то разгибал пилу, смычком водил поперек железного полотна.

В комнату начали заходить девочки и мальчики разных возрастов. Ирина Сергеевна с воспитательницами встали у двери.

Первый куплет пропела только Даша. Но чем дальше, тем больше голосов подхватывали песню.

Саша начал осваивать пилу как музыкальный инструмент незадолго до войны, поэтому иногда фальшивил и при этом морщился. Но чистый голос сестры сглаживал ошибки, делал их почти незаметными для слушателей.

Я вернусь домой на закате дня,

Обниму жену, напою коня… —

эти слова прозвучали особенно пронзительно.

Когда последний звук растаял в воздухе, в комнате стало как-то непривычно тихо. А потом все – и взрослые, и дети – захлопали. Аплодировали даже Валька и Мишка.

Кольша Первушин был поражен и звучащей пилой, и голосом Даши. Он невольно залюбовался этой девочкой. В Юровке девчонки тоже пели на вечёрках, но так, как

Первушин подсел к Саше:

– Сколько раз пилу в руках держал, не думал, что на ней играть можно.

– Играть на всем можно.

– Как это – на всем? – изумился Кольша.

– А вот так. На всем, что звучит: на ведре, на бочке с водой или на корыте, на стиральной доске, на стаканах с водой. Даже на зубах.

Саша продемонстрировал, как можно ногтями правой руки извлекать нужные звуки из верхних зубов.

– Эта техника игры называется «зуба́рики», – пояснил он.

– А на стаканах-то как? – продолжал допытываться Кольша.

– Набираешь в каждый воду – в какой-то больше, в какой-то меньше – и стучишь по ним железной ложкой или вилкой.

– А кто тебя научил на пиле?

– Отец. А его – дед. Он у меня музыкантом был. В Московской консерватории учился по классу виолончели.

– Научишь меня? А я тебя на тальянке научу. Я много чего умею: «Амурские волны», «Ехал на ярмарку ухарь-купец…», «Валенки».

– Давай! Сядь, попробуй. Если слух есть, сможешь. Только смотри – о зубцы не поранься.

Саша показал Кольше, как держать в руке смычок и как сгибать пилу, чтобы получался звук нужной тональности. Поначалу выходило не очень. Первушин морщился от диких звуков, которые он извлекал.

– Так коты у нас под окнами весной орут, – оценил он свою игру.

Но тут раздалось звяканье еще одного «музыкального инструмента» – половника о кастрюлю – своеобразный гонг на ужин. Самый желанный и ожидаемый звук для вечно голодных детдомовцев. Ребята поспешили в столовую.

– Вот – слышишь? – Саша подмигнул приятелю. – Это тоже музыка: оратория. Называется «Хор голодных» из оперы «Отдай последнюю горбушку!».

Кольша захохотал – так понравилась ему эта шутка.

А вечером воспитательницы собрали детдомовцев, у которых родные воевали на фронте, чтобы они написали им письма и сообщили свой новый адрес.

В детском доме удалось худо-бедно наладить быт. Поездки на делянку стали делом обыденным. Юрик, парень из старших мальчишек наиболее ответственный, смекалистый и хваткий, довольно быстро усвоил, как управлять Звёздочкой – лошадкой послушной.

Местные относились к детдомовцам с сочувствием. К малышам, которых поселили в медпункте, приходили деревенские женщины – постирать, убраться. Еду для всех: и больших, и маленьких – готовили в клубе дежурные под руководством поварихи, которая приехала с детдомом из Лебедяни.

Как-то вечером в дверь кабинета директора детского дома постучали. На пороге стояли две молодые женщины: сестры Нюра и Груня Юровских.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! – Дюжева оформляла документы и сидела, склонившись над бумагами. – Вы по какому вопросу?

Инициативу взяла на себя Нюра:

– Мы вот что хотели… – Она перевела дух, сняла с головы платок. – А давайте вместе приготовим посылки для бойцов Красной армии! Скоро Новый год. Как бойцам без подарков?

Дюжева встала из-за стола, улыбнулась:

– Ну конечно! У многих наших ребят родители на фронте. Уговаривать никого не придется.

Тем же вечером Груня и Нюра пришли в клуб со своими дочерьми. Принесли пряжу, спицы.

– Главное для солдат в окопах зимой – руки-ноги не обморозить, – начала вводить ребят в курс дела Нюра. – Портянки у наших бойцов есть. Так что будем вязать варежки. Кто из вас умеет вязать?

– У-у, а я думал, главное – бить фашистов! – разочарованно протянул Никита Круглов, мальчишка лет девяти, лобастый, всегда высоко державший голову, пусть даже и стриженную под машинку. Отец у него воевал на фронте, а все остальные близкие родственники погибли во время бомбежки. Никита чудом выжил, его достали из-под развалин рухнувшего дома.

– Много ты их побьешь-то с обмороженными пальцами? – спросила Нюра.

– А ведь правда! – согласился мальчишка.

– То-то и оно! Будешь с нами вязать?

– Ты чё? В девчонки записался? – хихикнул проходивший мимо Кирюша Беззубцев.

– У меня батя воюет. Я для него рукавицы свяжу. Вот он обрадуется! – решил Никита.

– Нет уж! Фигушки! – решительно заявил Валька. – Вязать я не согласен. Я и папашу-то своего в глаза не видел. И вообще, не мужское это дело.

– Хочешь мужского? – подал голос Панфилов. – У нас его сколько хочешь: по всему двору поленья разбросаны. Что, думаешь, дрова сами станут в поленницу укладываться?

– Так темно уже, – решил отбояриться от работы Валька.

– Ничего, луна светит. Нам не крестиком вышивать. Айда!

Валька, Кирюша и Мишка нехотя направились к двери, на ходу натягивая шапки и варежки. Юрик и другие старшие ребята потянулись за ними.

– А завтра мы табак принесем. Нужно будет его порубить. Сошьем кисеты и набьем их табаком, – озвучила ближайшие планы Груня.

– О! – Канищев остановился на полпути. Вместе с ним притормозили и другие мальчишки. – Так это как раз по мне работенка! Когда вырасту, стану директором табачной фабрики. Или консервного завода.

Девочки засмеялись.

С этого дня стало доброй традицией собираться вечером в клубе и готовить подарки бойцам Красной армии.

До Нового года оставалось меньше недели. Раздобыть елку в селе, окруженном лесами, не было проблемой. А вот чем ее украсить?! Когда уезжали из Лебедяни, главным было – успеть собрать самое необходимое.

Тася, молоденькая воспитательница, девушка миловидная и жизнерадостная, притащила в кабинет Дюжевой пачку журналов с цветными картинками.

– Вот, как знала, сберегла. Не всё пустили на растопку.

– И что ты предлагаешь с этим делать? – Директриса была явно озадачена.

– Как – что? – Тася стала листать один из журналов. – Порежем на полоски, склеим разноцветные цепи, сделаем флажки.

– А что, неплохо! Надо попробовать! – поддержала предложение Дюжева.

Воспитательницы посадили детей вырезать флажки. Клейстер сварили из муки, к крайнему неудовольствию поварихи: мука в первую военную зиму была буквально на вес золота. Но Дюжева – человек умный – убедила повариху, что не хлебом единым жив человек, особенно если этот человек – ребенок.

Зато как воодушевились детдомовцы, когда занялись подготовкой к главному зимнему празднику! Малыши разучивали стихи, чтобы рассказать их у елки. Саша Панфилов совершенствовал свою игру на пиле, репетировал песню «В лесу родилась елочка…» Захотел принять участие в концерте и Кольша. Он разучивал на тальянке мотив «Ой ты, зимушка-зима». Подпевать ему согласилась Даша.

Пашка, узнав, что в детдоме будут наряжать елку, прибежал к бабушке за яичной скорлупой, которую она собирала, высушивала, толкла и добавляла в корм курам. Та поначалу и слышать не хотела о том, чтобы вот так запросто отдать столь ценный, необходимый в хозяйстве продукт. Но внук клятвенно пообещал, что после праздника принесет всё обратно.

Из целых скорлупок (они оставались после того, как выпивали сырое яйцо) сделали головки забавных человечков, в колпачках и воротничках. Совсем маленькие кусочки ваты – их выпросили у врача – превратили в снежинки.

Для верхушки елки общими усилиями склеили из бумаги красную пятиконечную звезду.

Дед Иван взял с собой двух детдомовцев и привез стройную – высотой метра три – елку. Пушистую, с густой хвоей. Все вместе установили ее в зале.

За день до Нового года елку нарядили. Она получилась на загляденье.

Вальку Канищева, с интересом наблюдавшего за подготовкой, но не принимавшего в ней участия («Что я, маленький, что ли?»), интересовало только одно: какое готовится угощение? Каково же было его разочарование, когда выяснилось, что никаких запеченных с яблоками поросят и прочих деликатесов на праздничном столе не ожидается.

Когда Ивану Ивановичу Елисееву нужно было съездить по делам в Далматово, он обычно запрягал Звёздочку. Дорогу в Далматово лошадка знала отлично, бежала по свежевыпавшему снегу охотно.

На этот раз в районный центр Ивану Ивановичу пришлось везти директора детского дома.

Ждать, пока в сани погрузят все, что удалось выбить Ирине Сергеевне для детского дома, – хлеб, несколько бутылей керосина, мыло, три пуда гороха, пару пудов муки, соль, спички, тушенку, пять мешков с валенками, несколько баков для приготовления пищи, еще кое-что, – пришлось долго.

На обратном пути, а ехать было часа два, Дюжева с дедом разговорились.

– Удачно мы с вами, Иван Иванович, съездили. На месяц вперед запаслись всем необходимым.

– Да я-то што… Вам все это добывать пришлось! – Иван Иванович стегнул лошадь, чтобы шла пошустрее: мороз в этот день был нешуточный.

Они ехали лесом, мимо елей, запорошенных снегом, как вдруг увидели, что за зайцем гонится лиса. Вот-вот настигнет. Иван Иванович свистнул, да так пронзительно, что снег с елок посыпался. Дюжева зажала руками уши. Косой прыгнул в сторону, припустил еще быстрее, и лиса от него отстала.

– Во чешет во все лопатки! Пусть бежит к своим детишкам лопоухим. И так страху натерпелся!

– А свист у вас прямо самый что ни на есть разбойничий! – засмеялась Ирина Сергеевна.

– У нас без этого никак нельзя. Ни на охоту, ни дрова рубить. – Дед Иван дернул вожжи, Звёздочка побежала быстрее.

– И с ребятами нашими вы управляетесь не хуже нас, воспитателей.

– Скажете тоже. Какой из меня. – Он усмехнулся. – Смех один, да и только.

– Вот-вот! Смех нам как раз и нужен. Новый год скоро. Надо детей с праздником поздравить. А Деда Мороза у нас нет[24].

– Кого? – удивился Иван Иванович.

Ирина Сергеевна вкратце рассказала ему про этого сказочного персонажа. Некоторое время ехали молча. Слышно было только, как скрипели полозья.

– Чудно́! – наконец отозвался на рассказ Дюжевой Иван Иванович. – Мороз – и добрый! Ты посмотри на меня! Дед Мороз из меня, как из зайца машинист, как из лягушки прокурор.

– Да какая разница, как вы одеты и как говорите! Не это главное. – Директор детского дома дотронулась до руки Ивана Ивановича. – Детям праздник нужен. Настрадались. Родители у многих погибли, такая дорога тяжелая… – Она поправила сбившийся набок платок. – Сердечко детское на всё отзывчиво. На радость и горе особенно.

И опять скрипели полозья и было слышно, как трещат от мороза деревья.

Наконец возница прервал молчание.

– Детишек поздравить – это, конечно, дело правильное. – Он тряхнул поводьями. – Н-но, милая! Ладно! Где наша не пропадала! Что-нибудь придумаю. На то человеку и голова дадена.

У всех детдомовских ребят 31 декабря было приподнятое настроение: завтра Новый год! Время надежд и ожидания счастливых перемен.

Перед завтраком старшие девочки навели порядок в спальне, подмели в коридоре. И вдруг Катя Мельникова заметила, что на елке… нет часов. Стали искать. Думали, что они упали. Но разве такую заметную вещь можно не разглядеть на полу!

Дюжева учинила подопечным допрос с пристрастием: «Все равно найдем, кто это сделал! Признавайтесь, а то хуже будет!» Никто не признавался. Часы висели высоко, не каждый мог до них добраться. Понятно – малыши вне подозрения. Директору совсем не хотелось портить детям настроение, но делать вид, что ничего не произошло, было тоже нельзя.

К обеду пропажа нашлась. К Ирине Сергеевне пришел Канищев и рассказал, что часы взял он – хотел починить, чтобы ровно в полночь из них выскочила кукушка, но не смог. Директор с облегчением выдохнула.

А ближе к вечеру несколько мальчишек во главе с Валькой развели костер. Это место – в небольшом овраге, минутах в пяти ходьбы от клуба – они облюбовали неделю тому назад и приходили сюда почти каждый вечер. Здесь им никто не мешал. Директор знала и о мальчишеских посиделках, и о том, где они происходят, но до поры до времени не считала нужным в них вмешиваться.

В тот же вечер она устроила у себя в кабинете совещание с воспитательницами: Светой и Тасей. Решали, когда начинать праздновать Новый год.

– Я считаю, что завтра утром, первого января, – высказала свое мнение Дюжева. – Только бы Иван Иванович не подвел.

– Но ведь Новый год приходит ночью, – возразила Света.

– Вы представляете, какой здесь шабаш наши старшие устроят? – стояла на своем директор детского дома. – Никому спать не дадут. Мы их потом не соберем. Разбегутся по всему селу.

Неожиданно дверь в кабинет директора с шумом распахнулась, и на пороге появилась Марфа Овсянникова – крикливая и ругачая пожилая баба. Дом ее стоял возле старой часовни.

– Это что ж такое делается?! – кричала она. – Приходили часы на картошку выменивать. Я их погнала: зачем мне часы-то сломанные? Так они лук стащили! Цельную вязанку лука, что у меня при дверях висела, сперли! И у соседки моей позавчера тыкву из сеней кто-то увел. У нас отродясь такого не было!

– Так. Успокойтесь. Присядьте! – Дюжева старалась взять ситуацию под контроль. – Кто к вам приходил с часами?

– Некогда мне тут с вами рассиживаться! Трое парней из ваших приходили. Один длинный такой, наглый. А двое-то поменьше, всё по сторонам зыркали: чего бы стырить? И лука – как не бывало. Нам что же, теперь собак с цепи спускать – детдомовских ловить? Или капканы на них ставить, как на волков? Пустили в село ворюг!

– Канищева работа, – догадалась Тася.

– Вот паразит! Починить, говорит, хотел! – Директриса накинула на себя платок и полушубок. – Пойдемте! – скомандовала она Марфе и воспитательницам.

Найти прохиндеев не составило большого труда.

Валька сидел на бревне, которое несколько дней тому назад привезли с делянки. Остальные ребята – на чурбаках поменьше. Все ложками ели из консервных банок печеный лук.

– Мухомор, – обратился Канищев

– Ничего! Сойдет!

– Меня держитесь – голодными не останетесь. То ли еще будет! – Валька повернулся к Кирюше: – А ты, Кактус, чего клювом щелкал, пока я бабке зубы заговаривал?

– А что там брать-то было? – пытался защищаться тот. – Табуретку тащить? У бабы этой пес такой злющий! Пока мы там были, он чуть с цепи не сорвался. Прям захлебывался от злости – так лаял!

– Да что он тебе сделает? Цепь крепкая. А пес этот только и может, что лаять. В общем, в следующий раз ничего не получишь, если пустой уйдешь!

– А следующего раза не будет! – Канищев в темноте не заметил, как к костру подошли Ирина Сергеевна, Марфа Овсянникова и две воспитательницы. – Эти? – Дюжева кивнула на Вальку.

– Они самые! У… ворюги! Ироды! Чтоб вам повылазило!

Канищев попытался вскочить и дать стрекача, но Ирина Сергеевна схватила его за ухо.

– Стоять!

Парень взвыл от боли, но попыток удрать больше не делал.

– Степанов, Ипатов, Беззубцев, костер потушить! Всё убрать за собой! Девочки, Тася, Света, проследите. И чтобы через три минуты все были у меня в кабинете. – Она обернулась к Марфе: – Прошу простить нас. Это больше не повторится. Охоту воровать я у них отобью навсегда.

Овсянникова проводила глазами удаляющихся Дюжеву и Канищева. Недоверчиво покачала головой: «Обещал карась ставриде, что устроит в лучшем виде!» – махнула рукой и пошла восвояси.

Тася и Света, выполняя приказание Ирины Сергеевны, заставили мальчишек сгребать снег и засыпа́ть им угли. Из-под снега показались тыквенные корки…

– Все ухи открутили! Больно! – ныл Канищев. – Что мы такого сделали? Подумаешь, лук какой-то.

– Ах ты бедненький! Больно ему! «Ухи открутили!» – передразнила Вальку Дюжева. – Скажи спасибо, что тебе голову не открутили, когда вы лук тащили!

Дверь открылась, и в кабинет директора в сопровождении Таси и Светы, глядя в пол, вошли Степанов, Ипатов и Беззубцев.

– Ну что, граждане уголовнички, допрыгались? – обратилась директор к Канищеву и компании.

– Какие мы уголовники? Что вы на нас наговариваете? – посмотрел на Ирину Сергеевну исподлобья Беззубцев. – Вы не имеете права!

– Я? Наговариваю? Вы хоть понимаете, что вы наделали? Люди нас, как родных, приняли, в клубе разместили, спальни, кухню оборудовали, баню нам выделили, помогают чем могут, а вы что?

Все четверо смотрели в пол.

– Смотреть на меня! – Директриса крикнула так, что пламя в керосиновой лампе едва не погасло.

Ребята с испугом уставились на Ирину Сергеевну.

– Война идет. Страшная. Многим уже похоронки пришли. Женщины одни с детьми остались. Как хлеб выглядит, давно забыли, работают за трудодни с утра до ночи, а эти!.. – Дюжева тяжелым взглядом обвела компанию. – Дрова они добывать не желают, воду таскать им тяжело! Про свои права тут рассказывают! Новый год – и тот изгадить умудрились!

– Вообще-то дрова мы пилим и воду носим. – Юрик терпеть не мог несправедливости.

Директриса махнула рукой и продолжила – уже очень тихо, впечатывая каждое слово в головы четырех воришек:

– Значит, так. Если в следующий раз вас за воровство поймают и отвалтузят, никто заступаться не станет. Здесь народ суровый. Все село уже сегодня будет знать: в клубе живут воры, с которыми разговор короткий. – Она отвернулась к окну. – А теперь пошли вон отсюда! И чтобы глаза мои вас не видели!

Утро первого января в медпункте, где жили младшие детдомовцы, началось с переполоха. Один мальчуган лет шести проснулся еще затемно и с криком «Новый год! Новый год!» начал бегать по спальням. Детишки вскочили с постелей и высыпали гурьбой в коридор – босиком, в одних рубашонках – и устроили там кучу-малу. Заспанные воспитательницы (они уснули только под утро: встречали Новый год) с трудом растащили их по спальням.

– Новый год еще в пути, – объяснила им Света. – Чтобы он не прошел мимо, нужно хорошенько умыться и нарядно одеться.

Наконец малышей привели в столовую клуба. Там девочки постарше уже накрыли столы для завтрака. В честь праздника, кроме каши, всем: старшим и младшим – полагалась кружка молока и кусочек пшеничного хлеба – редкое лакомство для детдомовцев.

Завтрак уже подходил к концу, когда дверь в столовую отворилась и на пороге появился Иван Иванович Елисеев. На нем был длинный тулуп, на голове – заячий треух[25], а за спиной – довольно вместительный мешок. Дед Иван пришел с внуком Пашкой и Трезором. Пес приветливо махал хвостом и, казалось, улыбался, показывая зубы. Иван Иванович опирался на суковатую палку, в его бороде поблескивали снежинки, еще не успевшие растаять.

– Здравствуйте, ребята! – перекрывая шум, поприветствовал он детей.

– Здравствуйте, дедушка! Здравствуйте, Иван Иванович! – вразнобой отозвались несколько ребят.

– Сегодня я не Иван Иванович!

– А кто же? Леший, что ли? – усмехнулся Кирюша Беззубцев.

– Сегодня я – добрый волшебник. В Новый год случаются чудеса, и обычные люди в этот день становятся волшебниками, а обычные собаки – волшебницами.

Пашка два лета подряд, пока жил в Юровке, занимался дрессировкой Трезора. И сейчас он скомандовал:

– Поздоровайся с ребятами!

Пес пролаял три раза.

– Сидеть!

Трезор послушно сел и, поскуливая, посматривал на хозяина, высунув язык.

– Подумаешь! – Мишка Степанов, как и Кирюша, был настроен скептически.

– Так и я могу. Никакого волшебства тут нет!

– Хотите настоящее волшебство? – Дед Иван оглядел ребят, которые – кто недоверчиво, кто с любопытством – смотрели на него.

– Хотим! – раздалось несколько голосов. Кричали в основном малыши.

– Кто здесь Никита Круглов? – спросил Иван Иванович.

– Я! А откуда вы про меня знаете?

Никита встал из-за стола и, заметно волнуясь, смотрел на Ивана Ивановича.

– Скажи, какое у тебя самое-самое заветное желание?

– Чтобы мой папка был жив, прислал мне с войны письмо и забрал меня домой.

Дед Иван подошел к Никите, скинул на пол мешок, развязал его, запустил руку внутрь и вынул из него… солдатский треугольник.

– Почерк отца помнишь?

Мальчик схватил письмо, волнуясь, развернул его и стал читать про себя, шевеля губами. В столовой стало тихо. Слышно было только, как поскуливает Трезор, глядя то на хозяина, то на Пашку, то на детей.

Наконец, закончив читать, Никита громко закричал:

– Жив мой папка! Только ранен. Из госпиталя написал. Он здесь рядом, в Шадринске. И узнал, куда нас эвакуировали. Обещал, когда поправится, заберет меня отсюда.

– Эх, не доедут до отца твои рукавицы! – прервал всеобщее молчание Кирюша Беззубцев. – Зря вязал!

– И ничего не зря! Пусть не доедут! Главное, что жив он, а рукавицы пусть какой-нибудь другой солдат себе заберет. Только чтоб он фашистов хорошенько бил.

У ребятишек, отцы которых воевали, загорелись глаза: а вдруг новогоднее чудо коснется

Видя это, Ирина Сергеевна переменила тему, пригласив всех пройти в зал.

– Какая у вас елка красивая! – Иван Иванович с восхищением разглядывал лесную красавицу. – Никогда такой не видел. А ты, Трезор?

Дед наклонился к уху песика и незаметно дунул, тот, к восторгу детворы, несколько раз мотнул мордой.

– А что еще он умеет делать? – спросил паренек лет семи.

– Паша, покажем?

– Первый номер нашей праздничной программы – маг и чародей пес Трезор, – объявил Пашка. – Похлопаем артисту!

Дед Иван оглядел ребятишек. Те охотно начали хлопать.

– Трезор, давай поздороваемся! Дай лапу! – скомандовал Пашка.

Пес послушался.

– А мне? А мне можно? – несколько детишек подошли к собаке. Трезор вежливо протянул лапу каждому из них.

– Кто же молча здоровается? Трезор, голос!

Пес поднял голову и, к радости малышей, пролаял три раза. Пашка ласково потрепал его за ухом.

– Ничего такого волшебного, Лохматый, твой пес не умеет! – усмехнулся Валька.

– Вы тоже так думаете? – Пашка обвел взглядом мальчиков и девочек, которые окружили его и пса.

– Умеет! Умеет! – закричали ребята.

– Хотите, покажу вам, как Трезор считает?

Дети зачарованно следили за представлением.

– Сколько будет два плюс два?

Дети стали толкаться, чтобы лучше видеть собаку.

Трезор пролаял три раза. Канищев заржал:

– Двоечник твой Трезор. Сколько будет два плюс два, даже Буратино знает!

– Так он всегда так лает. Три раза, – скептически заметил Юрик.

– Трезор, давай, подумай! Сколько будет два плюс два? – Пашка незаметно щелкнул четыре раза пальцами.

На это раз пес с задачей справился. Детишки дружно захлопали.

– Трезор, а сколько будет сто умножить на двести?! – выкрикнул Никита Круглов.

– Трезор пока только до пяти научился считать, – объяснил детворе Иван Иванович.

Ребята стали задавать ему арифметические задачки в пределах пяти. Трезор с честью справился с ними. Пашка незаметно помогал ему.

– Спасибо нашим артистам, – снова взяла на себя инициативу Ирина Сергеевна. – А теперь следующий номер нашего новогоднего концерта!

Только сейчас все заметили, что у елки давно ждут своей очереди Саша Панфилов, Кольша Первушин и Даша. Саша провел смычком по пиле, Кольша растянул мехи своей гармошки, а девочка запела звонким голосом:

В лесу родилась елочка…

Песню эту знали все. Ребятишки начали подпевать. Девушки-воспитательницы, взяв малышей за руки, стали водить с ними хоровод вокруг елки.

Ребята постарше стояли в стороне и с чувством превосходства посмеивались над наивной малышней. Валька и его обормоты мрачно и снисходительно наблюдали за стараниями воспитательниц и усердием детишек. Выходить сегодня на улицу им запретили.

– Эх, жаль, что фотоаппарата нет! – посетовала Ирина Сергеевна, стоявшая рядом с Пашкой.

– Я могу нарисовать! – с готовностью отозвался он. – И елку, и хоровод.

– Ну, попробуй…

В этот момент прозвучали последние слова песни.

На бис Даша в сопровождении Кольши спела песню «Ой ты, зимушка-зима».

– А теперь мы узнаем, как подготовились к празднику ребята! – Дед Иван вышел на середину. – Кто из вас знает стихотворение о зиме?

Дети переминались с ноги на ногу, не решаясь выступить первыми.

– Я знаю! – откликнулся шестилетний Петруша, мальчик, который был заводилой у младших детей. Он встал у елки и начал громко декламировать:

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла.

– Так нечестно, это стихотворение мы все знаем! – загалдели ребята. – Никакое это не стихотворение, а совсем даже песенка! Только что мы все ее пели!

– Но Петруша первым решился выступить. Поэтому ему за смелость приз! – принял решение Иван Иванович.

Он поставил на пол свой мешок, стал его развязывать. Ребятня столпилась вокруг. Всем было интересно, какие призы и подарки принес им волшебник. Дед Иван вынул из мешка конфетку в фантике «Раковая шейка» и вручил ее мальчику. Все ахнули! Нерешительность детей как рукой сняло. Малыши наперебой стали выбегать к елке и рассказывать стихи, танцевать и петь. Кольша и Саша на ходу подбирали мелодии, дед Иван вручал выступающим карамельки.

Пашка делал зарисовки в блокноте.

– Что ж вы раньше не сказали про конфеты? Я бы тоже что-нибудь выучил! Про зайчика! Или песенку спел про ежика – мне бы Паганини на пиле подыграл! – сокрушался Канищев.

– А я учил в первом классе стишок про снежинки, но позабыл… Нет, никак не вспомню! – поглядывая с сожалением на конфеты, посетовал Мишка.

– А не надо было тебе, Буратино, свой букварь на базаре на папиросы выменивать! – нарочито громко, привлекая всеобщее внимание, сказал Валька и пнул Мишку ногой.

Все покатились со смеху.

– Не подходи к быку спереди, к лошади сзади, а к Коню с любой стороны! – не остался в долгу Мишка.

На этот раз засмеялись все, кроме Канищева. Тот не мог понять, как реагировать на эту шутку приятеля: то ли смеяться, то ли дать Степанову в ухо? Но на них, ежеминутно ожидая очередной выходки, строго посматривала Дюжева.

– Ладно, – милостиво махнул рукой Валька, – твои подзатыльники от тебя никуда не уйдут!

К общему восторгу, оказалось, что у Ивана Ивановича есть гостинцы для всех ребят из детского дома – конфеты-подушечки. По три каждому досталось! Они были без фантиков, маленькие, к тому же немного слиплись в мешке. Но все были рады этому угощению, которое смогла добыть для детского дома в Далматове Ирина Сергеевна.

А вечером для старших устроили танцы. Поначалу танцевали только девочки. Парни подпирали стены, глазея на вальсирующих. Но постепенно девчоночьи пары стали разбивать мальчишки.

* * *

Дюжева, которая организовала и провела за свою долгую педагогическую жизнь немало детских утренников, должна была признаться себе: праздник удался на славу.

Сделать это было очень непросто. Но приготовление к Новому году воодушевляло взрослых и детей, придавало им новые силы. Вероятно, дети так искренне радовались этому празднику, потому что слишком много пришлось хлебнуть и испытать им за эти полгода и девять дней войны.

На несколько часов все сложности отступили, праздничная радость поселилась в детских сердцах. Значит, жизнь продолжается! И значит – наступил новый, 1942 год, с которым все: и дети, и взрослые – связывали большие надежды.

На столе перед Ириной Сергеевной лежали Пашкины рисунки. Она рассматривала их и улыбалась: вот дед Иван с мешком, маленькие детишки у елки. Некоторое сходство мальчишке удалось передать. А главное – праздничное настроение.

Утром 2 января к Пашке пришел Кольша. Вид у него был заговорщицкий.

– Здорово! Одевайся потеплее, бери с собой мешок, только штоб без дырок, и айда! Да поскорее давай. Нас Ваньша Бояков у околицы[26] ждет.

– Такой подойдет или побольше?

– Годится. – И поинтересовался: – Ты зажигалку-то свою заправил? – Охота посмотреть, как она работает.

Пашка достал из кармана и несколько раз щелкнул колесиком, извлекая из недр современного огнива веселое пламя.

– Ух ты! Дай подержать! – попросил Кольша. – Щелк – и готово! – Мальчишка залюбовался огоньком.

Утро в этот день выдалось хмурое, серенькое. Накануне вечером мороз ослабел. Слышно было, как в селе перекликаются петухи и перебрёхиваются собаки. Трезор, увидев Пашку, вышедшего из дома, весело замахал хвостом, бросился с ним обниматься.

– Трезорка, хороший! – Пашка похлопал его по лохматой спине, покрытой инеем. – Не холодно тебе?

Пес умильно улыбался мальчишке и поскуливал от радости. Он ожидал, что хозяин возьмет его с собой, и бросился к калитке. Елисеев вопросительно посмотрел на приятеля, но тот покачал головой.

– Извини, Трезор! – с сожалением сказал Пашка. – Сегодня мы идем без тебя!

– Пошли, спешить нужно. – Кольша решительно направился к калитке.

У крайнего забора их поджидал Ваньша. Парень он был покладистый и добрый, но из тех, о ком говорят: «Робкого десятка». На Ваньше была телогрейка, подпоясанная толстой веревкой, и высокие валенки.

– Ну што вы за кулёмы[27] такие! Вас только за смертью посылать. Соседка до завтра сидеть с малыми у нас дома не будет.

За околицей ребята двинулись вдоль Крутишки гуськом.

– Куда идем-то? – Пашка обернулся к замыкающему.

– Хомяков зорить[28]! – отозвался Ваньша. – Вчера видел – на поле лисица мышкует[29].

Пашка мало что понял из этого объяснения:

– Вы как хотите, а я хомяков есть не буду!

– А тебе никто и не даст! – успокоил его Первушин. – Мы с Бояковым их сами съедим, правда? – подмигнул он приятелю.

– Хомяки вкусные! Кисленькие только, – поддержал разговор Ваньша. – Вот мамка обрадуется, когда мы их полные мешки принесем! Ты их какими больше любишь, Кольша, жареными или вареными?

– Не. Я их прямо сырыми лопаю! Только посолю немного, чтобы кислоту сбить, – и в рот. Хомяк пищит, а мне и горя мало!

Пашка понял, что его разыгрывают, но пока было неясно, что затеяли ребята.

Между тем они вышли к полю. По разным краям колхозного поля стояли два стога, запорошенных снегом.

– В этот зароемся. – Ваньша выбрал один из них. – Он с подветренной стороны. Лиса нас не учует.

– А зарываться-то зачем? – спросил Пашка.

– Штоб не замерзнуть.

С этими словами деревенские ребята стали зарываться в сено.

Пашке не оставалось ничего другого, как последовать их примеру. Сенная труха лезла за шиворот и за пазуху, колола тело, очень хотелось почесаться, но Пашка терпел. Ему было стыдно пасовать перед ребятами, к тому же каждое неловкое движение могло обнаружить их засаду. Затаились. Слышно было, как пищат полёвки, прокладывая свои мышиные пути в глубине стога.

– А теперь, Пашка, сиди тихо, дыши через раз и смотри в оба, – скомандовал Первушин. – Бояка, думаешь, сегодня лиса снова придет?

– Это уж как повезет. Вчера вечером был здесь, думал зайца подстрелить, ну и спугнул ее. Убежала, – всматриваясь вдаль, сообщил Ваньша.

Помолчали.

– Должна прийти. Жрать-то не только нам с тобой хочется! – обнадежил он Кольшу.

– Ну смотри, если просто так здесь проторчим!

Где-то с полчаса мальчишки сидели тихо, по временам чуть слышно переговариваясь. Между тем повалил снег. Стог еще больше стал похож на снежную горку. Только в трех местах из него поднимался пар от дыхания, выдавая мальчишек.

– Вон она! Та самая, я ее запомнил по рваному уху, – зашептал Ваньша. – Пожаловала! Теперь гляди в оба.

По краю колхозного поля, между остатками стеблей, которые торчали из-под снега, бежала лиса. Она не мигая смотрела вдаль. Нос держала по ветру, хвост – на отлете. Принюхивалась. Чутко прислушивалась к писку грызунов.

Снега ей было почти по брюхо, но она легко переступала лапами, неспешно продвигаясь вперед. Почувствовав что-то неладное, рыжая разбойница внимательно посмотрела на стога, но, не учуяв людского запаха, побежала дальше.

Вот Патрикеевна сунула узкую мордочку глубоко в снег, осторожно вытащила ее, посмотрела вперед; подняла переднюю лапку, подержала ее согнутой несколько секунд, медленно опустила; подняла вторую, опустила и ее; потом вдруг подобралась и… прыгнула. Подскочила вверх, как подброшенная пружиной, и резко, «рыбкой», как мальчишка в море с волнореза, мордой вниз вонзилась в сугроб. Снаружи осталась только часть ее туловища, задние лапы да хвост.

Через мгновение голова лисы вынырнула из снега, и Пашка увидел, что в зубах она держит хомяка. Расправа над ним была короткой. Тот только пискнул – и на снегу заалела капелька хомячьей крови.

– Пашка, примечай, куда она прыгнула! – зашептал Кольша. – А то снегом завалит – ищи потом.

– Ага!

Лиса тем временем побежала дальше, раз за разом проделывая одно и то же акробатическое упражнение. Правда, не всякий ее прыжок был удачным: видно, хомяки ей попадались расторопные – успевали убежать.

Примерно с час наблюдали мальчишки за лисицыной охотой. В стогу было намного теплее, чем снаружи, и ребята не замерзли. Наконец Патрикеевна насытилась, стала водить мордочкой по снегу, словно вытирая ее, а потом умываться (почти так же, как делал это кот Матрос, вылакав молоко из своей черепушки). И уже через пять минут след ее простыл. Как и не было.

– А вот теперь, Пашка, начинается наша охота. Выбираемся! – скомандовал Кольша. – Помнишь, куда лиса ныряла?

Елисеев уверенно пошел к месту, где охотница прыгнула в сугроб в первый раз. Там, куда она нырнула, виднелось небольшое углубление.

– Вот здесь!

– Молодец! Потом всё поровну поделим.

Кольша опустился на колени, стал разгребать руками снег, и через несколько мгновений он уже зачерпывал и ссыпа́л в Пашкин мешок зерно, которое натаскал к себе в норку на зиму запасливый хомяк. Рожь была сухой, будто лежала в амбаре. Ее оказалось много – больше ведра.

– У нас всё по-честному. – Ваньша похлопал московского приятеля по плечу. – Лисице – хомяк вместе с хвостом, а нам – его припасы.

– Вот это да! – Пашкиному изумлению не было предела. – Это вы сами придумали так зерно добывать? А в селе об этом способе знают?

– Кому надо, тот знает, – произнес загадочную фразу Кольша. – Не всем, правда, охота в холоде сидеть и гадать: придет лиса мышковать или нет.

Мальчишки обошли еще несколько мест, где охота рыжей хищницы была удачной. Урожай и там оказался внушительным. Каждому досталось ведра по полтора отборного зерна.

– А ты чего, Ваньша, один на промысел не пошел? – поинтересовался Пашка по дороге домой, в Юровку. – Тебе бы все досталось.

– Бояков один идти боится. Вот он меня и позвал с собой, а я

– И ничего я не боюсь. Просто вместе веселее!

– А твоя мамка, Пашка, – хорошая учителка! – сказал Кольша. – Строгая, и на уроках у нее интересно. Она мне даже четверку поставила. У меня память хорошая. Я стих на уроке рассказал: «Однажды в студеную зимнюю пору…» Про мужичка с ноготком.

– С ноготок, – поправил его Пашка. – Он маленький, этот мальчик, о котором писал Некрасов. Вот и называет его – «Мужичок с ноготок».

– Я так и говорю. Просто перепутал. А на немецком пока помалкиваю.

– А ты чего в школу не ходишь? – спросил Пашка у Ваньши.

– Мамка не пускает! – вздохнул тот и прибавил: – С соседкой надо зерном поделиться за то, что с братом и сестрой посидела.

Он вытащил из кармана небольшой холщовый мешочек, в который все трое отсыпали по нескольку горстей ржи.

В отличие от Кольши, у которого были две сестры – одна чуть старше, другая немного младше его – и бабушка, помогавшая по хозяйству, Ваньша не мог себе позволить просто так прогуляться до ближайшего поля. Он пошел на промысел только потому, что дома почти ничего съестного не осталось.

Домой Пашка возвращался как на крыльях: шутка ли – столько зерна! Он чувствовал себя мужчиной, настоящим добытчиком!

Глафира Сергеевна в то время была в курятнике.

– Бабуль, посмотри, что я принес! – Он раскрыл мешок и показал ей зерно.

Реакция бабушки стала для Пашки полной неожиданностью:

– Ты что наделал-то? Какой злодей тебя надоумил? – Она с ужасом смотрела на внука.

– Это мы с Кольшей и Ваньшей… – пролепетал внук.

– Где вы его взяли?! Марфа Овсянникова давеча рассказывала, что в селе поворовывать начали. Вы что это, у детдомовских научились?

– Да что ты! Мы у хомяков!

Глафира Сергеевна пыталась уразуметь, о чем говорит внук, и никак не могла:

– Пошли в избу, расскажешь все честь по чести! У каких таких хомяков?

Пашка никогда не слышал, чтобы бабушка так хохотала. Смеялась и не могла остановиться. Услышав ее смех, Матрос сначала выгнул спину дугой, а потом спрятался под лавку.

Стукнула входная дверь, и на пороге появился дед Иван.

Он с удивлением смотрел то на жену, то на внука, то на мешок и никак не мог понять, чем вызвано такое веселье.

– А я думаю: у каких хомяков? – хохотала баба Глаша. – Ну, уморил, Пашка!

Она вытерла слезы, которые выступили на глазах от смеха, выпила воды.

– Пошто смеемся? – спросил дед.

– Сейчас, Ваня, подожди! Дай отдышаться… Ну, Пашка! С тобой на самом деле помрешь – не от страха, так от хохота! – Она высморкалась. – Вот смотри, Ваня, сколько внук ржи у хомяков схомячил. – Она кивнула на мешок. – Ну спасибо тебе, внучок! Нам с дедом за это зерно недели две-три в колхозе вдвоем работать! Да еще когда его получим! А тут на тебе! Шутка ли! Намелю муки – есть у нас ручная меленка – напеку блинов. И закатим пир на весь мир!

– …Да, Пашка!.. Хоть и слышал я про такое, но своими глазами в первый раз увидеть довелось, – подвел итог подвигам внука дед.

Бабушка сдержала свое обещание. Часть зерна в тот же день перемололи в муку грубого помола. Пашка лично крутил ручку «меленки». Блины получились – просто объедение.

– Пойди, внучок, отнеси Бояковым. Будет им чем повечерять. Если бы Ваньша тебя не надоумил, где бы нам было столько зерна взять? Помнишь, где живут?

– Помню!

* * *

Вечером Пашка пришел к Бояковым.

– Вот спасибо! – обрадовалась Валентина, Ваньшина мать, принимая тарелку с угощением. – А мне некогда с блинами возиться. Утром кашу сварила, оставила ее в печке доходить – и бегом на ферму, коров доить.

Из горницы вышел Ваньша со спящей двухлетней сестренкой на руках – Фросей. Кивнул приятелю. За ним следом в одной рубашонке выбежал братик лет четырех – Петьша. Он встал на цыпочки и потянулся к тарелке с блинами.

– Куда лезешь? – Мать шлепнула его по руке.

Малыш захныкал.

– Сейчас самовар вскипячу – тогда и дам по блинку. Паша, садись к столу.

Она прошлась по столешнице тряпкой, сметая сор.

Пашка осмотрелся. Изба Бояковых была почти такая же, как у его деда и бабушки, – пятистенок. Только поновее. На столе чадила коптилка – железная плошка, в которую был налит какой-то жир; в нем плавал фитиль из обычной тряпочки. Света от коптилки было маловато, а вот копоти и чада – много.

Пашка обратил внимание на стол – с резными ножками.

– Какой у вас стол красивый! – Он провел ладонью по узору.

– Это Степан перед войной у мастера в Уксянке заказывал. – Ваньшина мать задумалась. – Знаешь, как мы до войны жили! Лучше всех в селе.

Валентина поставила самовар к печи, трубу сунула в круглое отверстие в печи – самоварник. Тяга была хорошая, и вода в медном чреве очень скоро зашумела. Топила самовар она сосновыми шишками.

– Теть Валь, а почему вы Ваньшу в школу не пускаете?

– Нажаловался уже! – Мать укоризненно посмотрела на сына.

Тот отвел глаза.

– Ничего он не жаловался, – заступился за приятеля Пашка, – это я его спросил, когда мы за зерном ходили.

– Паша! – Женщина устало опустилась на лавку. – Ну какая теперь школа? А младших я на кого оставлю? Отец воюет. Бабушка у нас была, да померла прошлым летом. А у меня утром – дойка, днем – дойка и вечером – дойка. А еще коров покормить надо и убрать у них в стойлах. И вот так день за днем!

– А как же учеба? Что он, быкам хвосты крутить будет – без образования?

– Мал ты еще, Паша, чтобы поучать меня. – Валентина встала, заварила чай из сушеных смородиновых листьев. – Знаю я, что Ваньке учиться надо. Да ничего не могу поделать. Вон у соседки, Агафьи, пока она была на ферме, девчонка ее старшая с подружками гулять убежала. Вертихвостка. А сынок ее, Васятка, – годика три ему всего было – проснулся, глядь – никого нет. Испужался и выбежал в одной рубашонке босиком на снег. Сколь он так бегал, никто не знает. И на печке его отогревали, и растирали… – Она махнула рукой, всхлипнула, вытерла глаза. – Без толку. Заболел и помер мальчонка.

Помолчали.

Пашка был потрясен этим рассказом. Он живо представил себе, как бегал маленький Васятка в поисках мамы или старшей сестры, и ему стало жутко.

Валентина провела ладонью по лицу, как бы приходя в себя, стала разливать чай по чашкам.

Только теперь Пашка понял, какая ответственность за меньшего брата и сестру лежит на мальчишке, который был всего на год младше его.

На следующий день Пашка опять пришел к Ваньше, но теперь – с намерением помочь ему по хозяйству. Тот как раз колол дрова во дворе.

– У вас небось тоже делов полно. А я и сам справлюсь. Дело привычное.

– Давай я хоть воды принесу. – Пашка не собирался так быстро сдаваться.

– Воды уже полная кадка и ведро. Не во что набирать.

– Ну печку давай истоплю!

– Нашу печку надо знать, как топить. Она с норовом. Ты только дыму напустишь.

– Ваньша, ну что ты за человек такой, а?! Я помочь тебе хочу, а ты!..

– Да чего тут помогать? Сам справлюсь.

В последний день зимних каникул почтальонша принесла в клуб два письма – два солдатских треугольника: Панфиловым и Кате Мельниковой. Письма эти читали и перечитывали несколько раз всем коллективом детского дома.

Мама Даши и Саши писала, что работает в военном госпитале под Дмитровом, что немцы, как ни пытались, так и не смогли взять город, хотя находились в нескольких километрах от него. Она просила детей не унывать и обещала, что обязательно за ними приедет.

Утром того же дня к Пашке пришел Кольша. За его спиной был мешок.

– Выйди на пару минут. Дело есть!

– А что, дома нельзя поговорить? – Мальчишка поеживался: ночью было очень холодно, да и утром – далеко за двадцать градусов ниже нуля.

– Не боись, не замерзнешь! – Первушин был настроен решительно и говорил тоном, не терпящим возражений.

– Что, опять идем хомяков зорить? – спросил приятеля Пашка сразу после того, как они вышли за калитку.

– Только обещай, что ты никому не разболтаешь!

– Могила! – пообещал Елисеев.

– Тут вот какое дело… – начал Первушин, почему-то озираясь по сторонам, хотя никого вокруг не было. – На фронт я решил бежать. Айда со мной!

Пашка остановился:

– Ты что, сдурел?

– Дрейфишь? – Кольша презрительно прищурился.

– Знаешь, сколько до фронта добираться нужно? Мы вон из Москвы сюда полтора месяца с гаком ехали. Насмотрелись всякого! А уж намерзлись! – Он вздохнул. – Есть-то в дороге что будешь?

– На первое время хватит! Я кое-что припас, – тряхнул своим мешком Кольша.

– А потом что? – Пашка еще надеялся переубедить друга. – Ты даже до Свердловска не доберешься – обратно домой вернут. Ты здесь нужен. Матери помогать. А вернут – она тебя выпорет. И правильно сделает.

– Ну это мы еще посмотрим! – Помолчав, Кольша добавил: – Я думал, ты мне друг, а ты… – Он сплюнул в сторону, зло посмотрел на Пашку и пошел от него прочь не оглядываясь.

А Пашка так и стоял у калитки. Щёки его горели от стыда и бессилия что-либо изменить. Нечто подобное ему довелось испытать тогда, в вагоне теплушки, когда вместо него за дровами с Мишкой отправилась Фарфоровая Девочка.

Он шел и думал: «Какая разница, прав я или нет. Сможет Кольша добраться до фронта, не сможет. Дело в другом. Он пришел ко мне! Мне одному доверился. А я с ним не как с другом, а как взрослые с маленькими детьми разговаривал. Стал объяснять, что правильно, а что нет. Кольша ждал от меня совсем другого».

На следующий день в селе только и разговоров было о том, что Кольша Первушин пропал. На столе в горнице он оставил записку, в которой было всего три слова: «Ухожу на фронт».

После окончания каникул, перед началом уроков второй смены, в которую учились детдомовцы и Пашка, директор выстроил всех ребят в коридоре и зачитал краткую сводку о положении дел на фронте. Он делал это во время учебного года каждый день. Газеты, которые привозили в Юровку, были едва ли не единственным источником информации.

– «Сводка Совинформбюро от восьмого января тысяча девятьсот сорок второго года, –начал читать директор. – За период с первого по шестое января войсками Юго-Западного фронта освобождено от немецких оккупантов свыше ста тридцати населенных пунктов. Уничтожено: четырнадцать немецких танков, тридцать орудий, пять самолетов. За это время немцы потеряли убитыми свыше восьми тысяч солдат и офицеров…»

Расходясь по кабинетам, ребята живо обсуждали услышанное.

Первый урок – урок математики в шестом классе – вел сам Матвей Семёнович, невзирая на холод, одетый по-военному. На нем была гимнастерка и галифе. Орден Красного Знамени на правой стороне его груди внушительно сверкал.

Ученики, однако, сидели на уроках в верхней одежде. На каждой парте стояло по две чернильницы-непроливайки и лежали перьевые ручки. Бывало так, что за ночь чернила замерзали и к утру не успевали оттаять.

Сзади, на камчатке, расположилась компания Вальки Канищева; первые две парты заняли Пашка, Катя Мельникова, Саша и Даша Панфиловы; средние – Настя Петракова и еще несколько ребят.

– Во вырядился Басалыга! – зашептал Валька Мишке, который сидел рядом с ним. Хотя Канищев учился в этой школе только первый день, он был в курсе, какая кличка у директора. – Наверное, такой же деревянный, как ты, Буратино! Поэтому ему и не холодно.

Матвей Семёнович строго посмотрел в сторону камчатников, и они притихли. После переклички по списку директор записал на доске тему урока: «Обыкновенные дроби».

– Сегодня у нас повторение изученного в пятом классе. Все помнят, что такое дробь?

– Ею еще ружье заряжают! – крикнул с места Валька.

– Это когда на уток идут охотиться! – развил его мысль Кирюша.

Оба были очень довольны собой и озирались вокруг, ожидая одобрения.

– Так… Вижу, вы успели забыть, как нужно отвечать на уроке. Напоминаю. Не кричать с места, а поднять руку. Если учитель разрешит отвечать, нужно встать.

Канищев и Беззубцев встали.

– Так, что такое дробь в математике?

Валька с Кирюшей молча переглянулись.

– Садитесь. Кстати, и математическая дробь, и дробь, которой стреляют охотники, не

– Маленькие они! – предположил Мишка Степанов. – Сразу и не углядишь!

– Опять с места кричим.

Мишка встал. Спохватившись, поднял руку.

– Теперь можешь отвечать.

– Да кто ж их знает.

– Вот как ты думаешь, что меньше: четвертушка буханки или осьмушка? – обратился Матвей Семёнович к Мишке.

– Это и ежику понятно! Дали бы мне четвертушку, я бы ее в один секунд оформил! А осьмушку – еще быстрее. Это потому, что она меньше.

Директор кивнул. Дал знак: можешь садиться.

Валька, ревниво следивший за учебными успехами Степанова, зашептал на ухо Юрику Ипатову:

– Буратино-то азбуку продал, а арифметику, видать, на черный день оставил.

Руку подняла Даша Панфилова. Костюхин кивнул ей.

– Дроби – это не целые числа, а их части.

– Уже теплее. Кто уточнит?

Ответить вызвался Пашка.

Валька, для которого появление Елисеева в их классе стало полной неожиданностью, зашептал Мишке:

– А я-то думал, чего это Лохматый под ноль постригся? А он вот что, оказывается! С нами учиться захотел.

– Дробь – это число, обозначающее часть целого. Например, одна вторая часть, пять седьмых, – ответил Пашка.

– Правильно! Молодец! Садись. «Ходил по Уралу Чапаев-герой.» – одобрил ответ Пашки Костюхин.

– Во старается Лохматый! – оценил ответ Пашки Канищев. – Четверочку выпрашивает, выскочка!

– Бери выше, целую буханку! – подредактировал его версию Мишка.

– А охотничья дробь почему так называется? Кто знает?

– Наверное, потому что каждый заряд состоит из маленьких шариков. Дробинок, – предположил Саша Панфилов.

…Урок продолжался. Большинство учеников шестого класса понятия не имели о том, что такое дроби, и несли чушь. Материал первого урока знали только трое: Елисеев и брат с сестрой Панфиловы.

Когда Елена Константиновна вошла в класс, ребята, сидевшие за первыми и вторыми партами, встали. Валька Канищев и двое его приятелей что-то живо обсуждали.

– Bitte aufstehen![30] – обратилась к ним учительница.

– Чего-чего? – переспросил Беззубцев.

– Учителей принято приветствовать стоя. Обитатели камчатки нехотя встали.

– Здравствуйте! Меня зовут Елена Константиновна. Поднимите руки, кто уже изучал.

– Не учили мы ваш фашистский язык в прошлом году и сейчас не собираемся! – ответил за всех Канищев, нагло поглядывая на учительницу.

– По твоей логике, Валентин, и итальянский язык не нужно учить, потому что к власти в Италии пришел фашист Муссолини? И японский не стоит? Впрочем, не хотите – не надо. Я освобождаю вас от урока.

Обитатели задних парт, хихикая, стали подниматься с насиженных мест, но как-то неторопливо, неуверенно.

– Проведете эти сорок пять минут с пользой. Поможете техничке навести порядок в погребе. А то там крыс развелось…

– Э нет! – Валька плюхнулся за парту. – У нас в стране эксплуатация детского труда запрещена.

– По Конституции, – добавил Юрик.

– Надо же, какие грамотные! – усмехнулась учительница. – Итак, начнем урок. Guten Abend![31]

– Guten Abend, Елена Константиновна, – ответили ей трое: Пашка, Даша и Саша Панфиловы.

– Прошу повторять за мной: Wie heißen Sie?[32] – Повторяли за учителем те же трое учеников.

– Конь, а Конь, давай Немке бойкот объявим! Чего она?.. – предложил Мишка во всеуслышание.

– Тебя, дурака, государство учит, во время войны деньги на тебя тратит, а ты сидишь тут с наглым видом, морду воротишь! – повернулся к камчатникам Саша Панфилов.

– Смотрите-ка! А Паганини-то у нас, оказывается, тоже фашист! – изрек, прищурившись, Валька.

– Мои родители за тебя, гада, кровь проливают, чтобы ты мог учиться! У Пашки отец воюет, и у других ребят родители на фронте. У Генки и у Маши уже погибли! Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. – Саша был не на шутку взбешен и смотрел на Канищева и Мишку с ненавистью.

– А за «гада» ответишь! – пообещал Канищев.

– Отвечу!

– Некоторые ребята из села и хотели бы учиться, да не могут! – негромко сказал Пашка.

– Это чего это они не могут? – нагло улыбаясь, поинтересовался Валька.

– Работают со взрослыми наравне. Чтобы наши солдаты были сыты. Деревенские армию кормят. А вы сидите тут, чужое место занимаете. Смотреть противно!

– А ты не смотри, Лохматый, если противно. И мотай из нашего класса к своим колхозникам. Чтоб я тебя больше здесь не видел!

Елена Константиновна выжидала, дав возможность всем выговориться, испытующе посмотрела на сына. Тот опустил глаза.

– Вы как хотите, а лично я собираюсь учить немецкий. – С последней парты поднялся и пересел на одно из свободных мест за второй партой Юрик Ипатов.

– Ты что, Мухомор, поганок объелся? – Канищев глазам своим не верил. Он не ожидал такого вероломства от Ипатова.

– А может, я хочу разведчиком стать и добровольцем на фронт пойти?

– Выскочка! – прошипел с камчатки в спину Юрику Мишка.

– Елена Константиновна, – Даша встала, – не обращайте, пожалуйста, на них внимания. Мы хотим учиться. А эти пусть неучами остаются.

Учительница улыбнулась девочке, жестом усадила ее на место.

– Все высказались? Очень хорошо. Продолжим! – Она подошла к доске, взяла мел.

– Ладно. Так и быть. Будем учить ваш немецкий язык. Только не называйте меня Валентином. Канищев – и точка.

– Договорились.

* * *

После уроков Пашку обступили мальчишки из компании Канищева.

– Лохматый, а вот скажи мне, чего это ты со своими колхозниками не учишься? – спросил Мишка, нагловато посматривая на Елисеева.

– А тебе какое дело? – огрызнулся тот.

– Нечего тебе в нашем классе делать! Здесь все свои, понял? – Кирюша толкнул его плечом.

Пашка растерялся. Он не ожидал, что компания Канищева так резко возьмется за него, попятился и наткнулся на Вальку. Тот отпихнул его к Мишке, Мишка заржал и изо всех сил толкнул Пашку к Кирюше.

В это время в коридоре показалась завуч.

– Так! И что это вы здесь устроили?! Улицы вам мало? – строго спросила Зинаида Петровна.

Потасовка мгновенно прекратилась.

– Да вот, Лохматый приперся в наш класс, – со злобой глядя на Елисеева, изложил суть вопроса Кирюша. – Будто мы его к себе звали. Еще и ножку задирает и тявкает на нас на уроке.

– Лохматый? – Завуч растерянно осмотрелась. Она, видимо, подумала, что речь идет о собаке.

Канищев и его компашка засмеялись.

– Это мы Елисеева так зовем, – снисходительно объяснил Валька. – Кличка у него такая.

– Ах вот вы о чем! – Зинаида Петровна сразу посерьезнела. – Так вот: Павел много пропустил в первом полугодии. Теперь вместе с вами наверстывать будет. Это решение принял директор школы.

С тем и ушла.

– А мне интересно, – начал Канищев, – если бы мы не приехали… С кем бы ты сейчас учился? Специальный класс для тебя открывали бы?

– На второй год бы остался, – вздохнул Пашка.

– Ладно. – Валька махнул рукой. – Пусть пока учится… с нами. А там посмотрим. – Он испытующе посмотрел на

Через пять дней после побега Кольшу Первушина вернули в Юровку. До Свердловска он так и не добрался. В Далматове при попытке сесть в проходящий мимо поезд его задержал военный патруль.

На следующий день Саша Панфилов явился в школу со свежим синяком под левым глазом.

«Канищева работа», – догадался Пашка.

На первой же перемене Валька расхлябанной походкой подошел к Елисееву.

– Вот что! Хочешь доказать, что ты не трус и что с тобой можно иметь дело?

Пашка вопросительно посмотрел на Канищева.

– Спрыгни со второго этажа. Или слабо?

– Да пожалуйста!

Елисеев открыл окно, встал на подоконник – и спрыгнул. Приземлился удачно, но все же не удержался на ногах и завалился на бок. Встал. На ходу кое-как отряхнулся.

На пороге школы его перехватила уборщица:

– Веник для кого у двери стоит? Нечего мне тут снег в школу таскать!

Пришлось отряхиваться, рискуя опоздать на урок.

– Молодец! Нормальный пацан! – Валька снисходительно похлопал его по плечу.

Похвала Канищева Пашке польстила.

– Но это любой дурак сделать сможет, если не сдрейфит. К тому же сугроб внизу. По-любому не расшибешься. – Канищев ухмыльнулся. – Басалыга обещал завтра контрольную по дробям своим дурацким устроить. Всем пар наставит как пить дать! Вот бы нам эту контрольную взять и отменить.

– А что я могу сделать? – недоумевал Пашка. – Как я контрольную отменю?

– Думай! На то тебе и голова дана.

– У него книжечка такая есть. Серенькая. Он оттуда диктует, я видел.

– Во! Я же говорю. Голова! – заржал Канищев. – Можешь ее слямзить?

Елисеев медлил с ответом. Воровать у директора школы сборник задач по математике – это тебе не в сугроб прыгать. Но еще больше не хотелось потерять расположение Вальки.

– Ладно! Попробую, – наконец решился он.

Пашка возвращался после уроков домой. Смутно было у него на душе. Он, разумеется, предполагал, что учиться с ребятами из детдома будет непросто, но только сегодня понял насколько.

Он стоял в сенях и стряхивал с валенок снег, когда дверь отворилась и бабушка Глаша прямо с порога огорошила внука:

– А тебе письмо! – Она показала конверт. – Из Шадринска.

– Ошибка какая-то. Некому мне писать из Шадринска. – Пашка задумался. – Если только Мишка Матвеев. Я ему свой адрес оставил.

– А ты прочитай. Сразу поймешь от кого, – улыбнулась бабушка.

Пашка взял конверт, прочитал: «Зауралье, село Юровка, Паше из Москвы». И обратный адрес: «Город Шадринск, улица Октябрьская, дом 113, квартира 4. Никитиной Л.».

– От какой еще Никитиной?! Не знаю такой. Говорю ведь – ошибка.

Но конверт он все же распечатал, пробежал глазами первые строки. Лицо его просветлело, глаза заблестели.

– Тебе, стало быть! – усмехнулась бабушка. – Значит, почтальонша правильно принесла.

Нет у нас тут никакого другого Паши из Москвы. И в Зауралье нет другой Юровки.

Примерно через час после того, как ушел Пашка, из школы вышла Елена Константиновна. Уроки с ребятами из детского дома вымотали ее. Контраст между деревенскими и детдомовцами: отношение к учителям, дисциплина на уроке – был разительным.

Вечер выдался ветреный, морозный. Елена шла, стараясь укрыться от порывов жгучего ветра. Темно и тихо было в селе. Только в окошках кое-где дрожало неверное, зыбкое пламя керосиновых ламп и коптилок.

– Мама, мне Люба написала! – закричал Пашка, увидев мать. – Ты помнишь Любу из поезда? Ну, Фарфоровая Девочка! Их с бабушкой в Сарапуле высадили!

– Ну конечно, помню.

– Я писал ей несколько раз в больницу Сарапула, а, оказывается, она к тому времени в Шадринск к тетке уехала. А бабушка ее умерла.

– Бедная девочка! Сколько ей пришлось пережить… Хорошо, что тетка нашлась. – Бабушка Глаша перекрестилась.

– Оказывается, Люба запомнила название нашего села! И больше ничего не знала, а письмо дошло!

– Скажи спасибо работникам почты, – улыбнулась Елена. – Я очень рада, что она тебе написала.

– Она в больнице не только за своей бабушкой ухаживала, но и за другими.

– Хорошая девочка. Заботливая.

– Глафира Сергеевна, мне зарплату сегодня выдали. Сто рублей! И карточки[33].

Елена положила на стол свой заработок. Бабушка смотрела на деньги и на карточки, не веря своим глазам. И вдруг заплакала. Потом обняла невестку:

– Ну спасибо тебе, дочка! Теперь хлеб, и спички, и соль можно в Далматове купить.

– А еще чай и мыло, – продолжила список Елена.

– Мам, тетрадки купи мне, пожалуйста. В клетку и в линейку, – попросил Пашка.

Тетрадок в школе катастрофически не хватало. Для детского дома Дюжева смогла раздобыть небольшое количество. А вот деревенские ребята писали в тетрадях, сшитых из газет, выводя буквы и цифры между строчками.

Бабушка села на табуретку. Задумалась: не забыла ли чего?

– И керосину купим. Паша Бояковым отнесет. А то они вечерами с коптилкой сидят. – Она вздохнула. – До войны-то совсем по-другому жили.

Сказано – сделано. Вечером следующего дня Пашка принес Бояковым бутыль керосина.

– Вот. Бабушка велела передать, чтобы вы лампу заправили.

Мать Ваньши поначалу растерялась:

– Зачем это? – Она вытерла руки о передник. – Вот что, Паша. Спасибо скажи бабушке, но керосин нам не нужен.

– Почему? – удивился мальчишка.

– Это у вас, Елисеевых, все образованные. По вечерам всё пишете да книжки читаете. А нам с Ваньшей читать некогда, ложку мимо рта мы и так не пронесем. Так что неси свой керосин обратно.

Пришлось возвращаться восвояси.

Елисеев шел и думал: «Ну что ты с ними будешь делать?! Гордые они, Бояковы. Бедные, но очень гордые».

Не обнаружив сборника контрольных работ по математике для шестого класса на привычном месте, в своем кабинете на столе, Матвей Семёнович перерыл все ящики, обшарил полки. Сборник как сквозь землю провалился. Директор сокрушенно махнул рукой и вышел из кабинета. Пропажа задачника не заставила его изменить учебные планы. Четким, убористым почерком он стал писать на доске примеры на дроби, придумывая их на ходу.

Канищев, не ожидавший такого поворота событий, вопросительно посмотрел на Пашку. Тот развел руками.

– В общем, Лохматый, этот твой подвиг несчито́во! – Валька в окружении своей компании сидел около костра на том же месте, что и раньше, в неглубоком овраге.

– Это почему же? – насупился Пашка.

– Пары нам Басалыга все равно поставит. Я вообще там ничего решить не смог. У тебя задача какая была? Контрольную сорвать! Ты ее выполнил?

– Ты просил задачник слямзить. Я спёр. – Пашка протянул Канищеву книгу. – Вот он.

– За это спасибо! – Валька оторвал страничку, насыпал в нее табаку, скрутил «козью ножку». – Будет из чего самокрутки делать.

– Эй! Отдай. Я верну обратно.

– Обойдется. У него всё равно

Канищев закурил и, щурясь от едкого дыма, внимательно смотрел на Елисеева.

– Хочешь, чтобы мы приняли тебя в свою компанию, стащи курицу у одной… – Канищев передал самокрутку Степанову. – Есть тут такая, горластая. Больше всех выступает. Марфа Овсянникова. Куркулиха. Я слышал – у нее в курятнике штук десять кудахтает. Так вот, таких стерв, как эта, раскулачить давно пора.

– А мы здесь же эту курочку и зажарим! – развил Валькину мысль Кирюша.

Он как представил себе жареную курятину, чуть слюной не подавился. Даже закашлялся.

– Пашка, выручай! На тебя вся надежда. – Юрик приобнял Пашку, заглянул ему в глаза. – Нас Марфа теперь к своему двору и близко не подпустит. А жрать охота – сил нет.

Елисеев молчал.

– Чего молчишь? Все понял? – Степанов испытующе посмотрел на него. – На, курни для храбрости!

– Я не курю.

– Ну как хочешь, нам больше достанется, – подвел итог переговоров Канищев, забирая у Мишки самокрутку и затягиваясь. – А если засыплешься, чур, на нас не валить. Сам выкручивайся, как хочешь. И вот еще что, – добавил он после небольшой паузы, – голову не забудь курице перво-наперво открутить, а то на все село кудахтать будет.

Валька показал руками, как нужно сворачивать курице голову, и издал при этом характерный звук, имитирующий хруст куриных позвонков.

Пашка медленно брел от клуба к дому и раздумывал о том, как выпутаться из скверной истории, в которую он попал: «А если поймают?.. Марфа будет орать как резаная, ворвется в дом бабушки и дедушки, опозорит их на всю Юровку. Как дальше смотреть в глаза маме, Саше и Даше, Кольше и Ваньше?.. Каждый будет называть меня вором!

Вот есть пословица: „Коготок увяз – всей птичке пропа́сть“. Какой там коготок! С ручками, с ножками!

А Валька со своей шайкой – они не успокоятся! Нет, держи карман! Если кража курицы сойдет с рук, будут подбивать на новые пакости. Жрать-то им каждый день хочется. И с крючка их уже фиг соскочишь.

А если будут угрожать, что расскажут директору, кто украл задачник?.. И пускай! Пусть даже побьют. Это не самое страшное в жизни.

Могу сам пойти к Костюхину и сказать, что это я украл. Ругать будут? Пусть! Куда лучше, чем быть на побегушках у Вальки и его подручных.

Нет уж! Фигушки! Не буду я курицам головы сворачивать!»

На следующий день в классе дежурили Саша и Даша Панфиловы. Пашка вызвался им помогать. Уж очень не хотелось выходить из школы и встречаться с Канищевым. Елисеев откладывал на потом окончательное объяснение с ним.

После дежурства ребята шли вместе по деревенской улице.

– Слушай, Паш, а про кого из деревенских ты говорил, что он и хотел бы ходить в школу, но не может? – спросил Саша.

– Есть тут семья Бояковых. Ваньша в пятом классе учиться должен, но ему не до уроков: весь дом на нем. Мать с утра до вечера в коровнике работает, доярка она. А он и воду носит, и дрова колет, и за младшими присматривает. У него сестренка маленькая и братик.

– Ничего себе! Пятиклассник, говоришь? – удивился Саша.

Пашка кивнул.

– Слушайте, мальчики. А давайте мы ему помогать будем! Я за детьми присмотреть могу. А вы с водой и дровами, – предложила Даша.

Пашка покачал головой:

– Не хочет он, чтоб помогали. Я уже пробовал.

– Все равно нужно что-нибудь придумать, – стояла на своем Даша.

Пашка все никак не мог придумать, как помириться с Кольшей. Несколько раз они сталкивались на улице, но даже не здоровались. Поэтому, когда Даша Панфилова сказала, что хочет покататься на горке, Елисеев решил первым сделать шаг к примирению и зайти к Первушину, у которого были салазки.

– Чего пришел? – хмуро поинтересовался Кольша, стоя на пороге дома и неприязненно поглядывая на Пашку.

Тот сразу же обратил внимание на впавшие щеки неудавшегося путешественника и ссадины на его лице.

– Салазки дай. Покататься, – глядя под ноги, выдавил из себя Елисеев.

– А фигу не хочешь? – Кольша сунул приятелю под нос кукиш.

– Да это не мне… – Пашка уже был не рад своей затее. – Даша Панфилова хочет покататься, а у меня санок нет.

Кольша, услышав про Дашу, сменил гнев на милость:

– Ладно. Сейчас выйду.

Было воскресенье. Кольша и Пашка, не глядя друг на друга, переминались с ноги на ногу возле клуба. Панфиловы не заставили себя долго ждать. Вместе с ними решили пойти Катя Мельникова и Настя Петракова.

– Ой, Коля, где это тебя так? – Даша прикоснулась рукой к его щеке.

– Да ладно, ерунда! – махнул рукой Кольша. – Руки-ноги целы.

– Мальчики, пойдемте скорее! – Насте не терпелось покататься на санках.

– Правда, пойдемте, а то ноги уже замерзли, – поддержала Настю Катя.

На горке было весело и шумно.

– Хочешь со мной съехать? – предложил Даше Кольша. – Садись вперед.

Саша подтолкнул салазки, и ребята вихрем понеслись вниз. Даша улыбалась и смотрела вперед широко распахнутыми глазами.

Кольша легко и быстро затащил санки наверх.

– Еще? – вопросительно посмотрел он на Дашу.

– Пусть Настя и Катя съедут. Им тоже хочется.

Потом салазки перешли к Пашке с Сашей.

Кольша с нетерпением ожидал своей очереди, чтобы снова скатиться вниз с Дашей, на которую он изредка посматривал с симпатией. Ему понравилось, что она во время спуска не визжит, как другие девчонки.

– А теперь мы с Пашей съедем? – Даша бросила беглый взгляд на Кольшу.

Тот немного растерялся, но не подал виду, что огорчен.

Даша села позади Пашки и крепко обхватила его руками. Саша с разбегу подтолкнул санки, они понеслись с горы так, что только ветер засвистел в ушах.

А Настя Петракова между тем глаз не сводила со странной «ледянки», на которой пулей в очередной раз несся вниз Васёк.

– Коля, скажи, а на чем это он катается? Из чего он эту штуку сделал?

– Как из чего? – засмеялся Первушин. – Из коровьей лепешки!

– Фу! – Настя закрыла нос ладошкой. – Так она, наверное, пахнет?

– На морозе – никакой вони! – успокоил ее Кольша. – Там еще лед сверху и снизу. По льду только на такой и кататься! Видишь, какая скорость.

Когда Даша с Пашкой поднимались с санками наверх, на горке появился внук Марфы Овсянниковой Гриньша. Рядом с ним стояли трое его приятелей…

– А! Кого я вижу! Три детдомовские крали у старухи лук украли!

– И ничего… мы… не крали! – Даша запыхалась от быстрого подъема.

Настя и Катя, не обращая внимания на деревенских мальчишек, быстро оседлали подъехавшие к ним санки и помчались с горки.

– А ничего эта девка, хоть

– Она тебе не девка! – Кольша отреагировал мгновенно и подошел к нему, сжимая кулаки.

– А кто? Не бабка же! – заржал Овсянников. – Ты чего лезешь защищать приютских крыс? Втюрился, что ли?

– Сам ты втюрился! – Кольша покраснел, но быстро взял себя в руки. – Мотайте отсюда!

– Чего?! Сам вали вместе с детдомовскими в их клоповник!

Пашка и Саша встали рядом с Кольшей. Компания Овсянникова тоже подтянулась поближе к своему главарю.

– Гриньша, шел бы ты лесом, – миролюбиво предложил Пашка. – Чего привязался?

– И ты, Пашка, туда же! – Овсянников с усмешкой посмотрел на физиономию Панфилова: – Ну а ты чего сюда приперся? Мало тебе надавали? Еще хочешь?

– Одним синяком больше, одним меньше – без разницы! – озвучил свою позицию Саша.

– Забирайте свои санки – и чешите отсюда. А то морду начистим! – выдвинул ультиматум парень из команды Гриньши.

Ребята встали друг против друга. Овсянников взвешивал силы – свои и противников: четверо против троих. Но тут рядом с Пашкой, Сашей и Кольшей встала Даша:

– Хотите драться – пожалуйста. Здесь вас никто не боится.

– Смотри-ка! – Гриньша с интересом посмотрел на Дашу. – А ведь действительно – не боится. – Он повернулся к своей группе поддержки. – Девчонок мы не бьем. Ваше счастье!

– Ой, какой благородный! – Даша с иронией смотрела на Овсянникова. – Прямо плачу и рыдаю!

– Вот чего ты нарываешься, Гриньша? А? – Пашка решил, что пора заканчивать разборку. – Горка большая. Всем места хватит.

– Ладно. Вы слева катаетесь, мы справа, – обрисовал условия мирного договора Овсянников. – И на нашу территорию чур не залезать.

Катя с Настей как раз взобрались на горку, отдали санки Кольше.

– Мальчики, а можно на ваших санках разок скатиться? – неожиданно для всех обратилась к Гриньше и его компании Настя, задорно на них поглядывая. – Никогда таких не видела!

– А что? – Гриньша, польщенный нехитрой похвалой, обернулся к своим приятелям. – Прокатим девчонок?

– А давай! С ними веселее! Особенно когда в снег падаешь! – вразнобой отозвались мальчишки.

Минут через десять после выяснения отношения с Гриньшей Кольша с удивлением заметил, что Катя, которая совсем недавно воротила нос от «ледянки» Васька, пулей несется на ней с горы вниз. А еще через пару минут Настя уже хохотала во весь голос, барахтаясь в снегу с Гриньшей. Трудно было сказать, случайно ли опрокинулись санки или обормот Овсянников намеренно придал им нужное направление.

После катания возвращались вчетвером: Пашка, Кольша и Панфиловы. Когда подошли к дому Бояковых, ребята остановились.

– Кольша, мы к Ваньше зайдем. Ребята хотят с ним познакомиться. – Пашка будто извинялся перед другом.

– И я с вами. – Кольша даже обиделся, что его не хотят брать с собой.

Бояков очень смутился, когда к нему зашли гости.

– Здорово, Ваньша! Вот – ребята из детдома, Даша и Саша, познакомиться пришли, – представил друзей Пашка.

– Привет! Мы только что с горки. А ты почему не катаешься? – улыбнулась Даша.

– За малым и смотрю. Мамка-то на работе.

– Так бери их и айда с нами на горку! – предложил Саша.

– Фрося заболела, уже третий день кашляет. Вон она спит! – Кольша показал на кровать. – Нельзя ей на улицу.

К двери подбежал младший Петьша.

– Ой, какой симпатяга! – Даша потрепала волосы малыша. – Можно мы с ним поиграем?

– Можно! – крикнул Петьша. Он больше всех обрадовался приходу гостей. – Чур, я водить буду!

– Тогда, пока вы здесь, я за калиной для Фроси сбегаю. И рябины мороженой с боярышником принесу. Видел недалеко отсюда, там птицы еще не все ягоды склевали.

Ваньша быстро оделся, схватил корзинку и был таков.

Стоило старшему брату уйти, как почти сразу же проснулась Фрося. Ее разбудил крик братишки, который обсуждал с Дашей правила игры. Увидев незнакомых людей, девочка испугалась и заплакала. Даша взяла девчушку на руки и попыталась убаюкать, но та заходилась еще громче. Только приступы кашля на короткое время прерывали ее плач.

Саша растерянно огляделся, желая найти то, что могло бы отвлечь малышку, и вдруг заметил балалайку. Она, разумеется, была расстроена, но привести инструмент в порядок было для него делом нескольких минут.

Когда Ваньша через два часа вернулся домой, дрова были наколоты и уложены в поленницу; в доме, хотя и попахивало дымком, было тепло; самовар кипел; Саша исполнял на балалайке импровизацию на тему песни «Светит месяц», а Даша играла с Фросей и Петьшей в «Слепую курицу». Игра состояла в том, что водящий должен был с закрытыми глазами пройти от печки до стола и обратно, ничего не задев. Водил в этот момент Бояков-младший. Он старательно делал вид, что закрыл глаза ладонями, а на самом деле подсматривал в щелочки между пальцами.

– Чур, не жу́хать! – кричала Даша.

– Я и не жухаю! – хитро погладывая на нее, кричал мальчишка.

Фрося, с которой давным-давно так никто не играл, хлопала в ладоши и смеялась.

– А чего дымом-то пахнет? – все же поинтересовался Ваньша.

– Да пока мы с Пашкой дровами занимались, труба от самоварника отошла, а Даша с Сашей не сразу заметили, – прояснил ситуацию Кольша.

– Это я, когда самовар разжигал, за трубой не уследил, – поправил приятеля Саша.

А Ваньша тем временем заварил калину для сестренки, рябину для гостей и пригласил всех к столу. Мороженая ягода почти не горчила. Ребята пили рябиновый чай, и каждый из них думал о том, что давно они вот так – дружно и душевно – не сидели за домашним столом.

– А я иду домой, думаю: наверняка тут крик и плач. Подошел к двери – слышу: балалайка, и Фрося смеется. Я и забыл, когда она в последний раз смеялась. – Ваньша с благодарностью посмотрел на Дашу. – Откуда ты эту игру знаешь?

– Я много игр знаю. Мы, пока в теплушке ехали, с маленькими играли. И здесь я хожу к малышам играть в «Перейди речку», в «Самую быструю черепаху», в «Птицы летают высоко». Я всё и не упомню.

– А меня научишь? – Ваньша погладил по головке сестру.

– И меня научи! – крикнул Петьша, болтая ногами и задорно глядя на Дашу. – Я всех обыграю!

– Если будешь себя хорошо вести! – засмеялась девочка.

Ваньша, поглядывая на балалайку, спросил у Саши:

– А как ты ее наладил? Я пробовал – ничего не вышло.

– Я тебе покажу как.

– Бояка, а расскажи ребятам, как ты лису выследил, которая за хомяками охотилась, – попросил Кольша.

Ваньша засмущался. Ему вдруг показалось, что ребята над ним смеются, и ответил:

– Да ладно! Чего там! Подумаешь – лису выследил!

– Он у нас настоящий охотник. Все окрестные леса знает! – В голосе Кольши звучала гордость

– Это всё тятька. Он первый охотник в Юровке. А я так – чему успел, у него научился. Где у кого лёжка; как заячьи следы распутывать; как заходить, чтобы зверь тебя не учуял; как дробь катать, патроны делать…

Ваньша, видя, что никто и не думает над ним подтрунивать, стал рассказывать о случаях на охоте; о повадках диких зверей; о том, как они с отцом повстречали однажды медведя-шатуна. К изумлению ребят, Ваньша умел и крякать по-утиному, и изображать, как токуют глухари. Этот на первый взгляд невзрачный щуплый парнишка раскрылся ребятам с неожиданной стороны. Они увидели в нем не ребенка, а настоящего мужичка, который все умел делать, а уж о лесе и его обитателях знал больше всех их, вместе взятых.

– Я бы этому ведмедю так взрезал, что он бы из берлоги не смог вылезть! – крикнул Петьша, воинственно глядя на старшего брата.

– Ты давай штаны лучше подтяни! – осадил его пыл Кольша.

– А я и без штанов с ним бы справился! – заявил Петьша, но штаны все же подтянул.

Из гостей друзья возвращались в приподнятом настроении. Пашка был удивлен. То, что ему не удалось одному, смогли сделать вместе.

– Ребята, мы с вами, как Тимур и его команда…

Саша с Дашей, как оказалось, читали повесть Гайдара, когда она печаталась частями в «Пионерской правде» (родители эту газету до войны выписывали). А Кольша об этой книге услышал впервые.

– Тимур Гараев собрал команду из местных мальчишек, – просветил друга Пашка. – Они помогали семьям красноармейцев, ушедших на фронт, и делали это тайно.

– И называли себя тимуровцами[34], – поддержал разговор Саша. – А еще там были хулиганы, которые воровали яблоки и делали разные пакости, – вспомнил Саша. – Квакин и Фигура. Те еще обормоты.

– Слушайте, а они вам никого не напоминают? – засмеялась Даша. – Это ж вылитый Валька со своей компашкой.

– Точно! – улыбнулся Кольша. – Только эти не яблоки, а лук у Марфы Овсянниковой сперли.

Всем стало смешно и как-то легко на душе.

– А в Юровке ведь не только у Бояковых отец на фронте, – прервав веселье, вдруг посерьезнел Пашка. – Многие матери остались с малолетними детьми.

– Некоторые уже похоронки получили. Ждать им помощи не от кого… – поддержал друга Кольша.

За разговорами незаметно дошли до клуба. Остановились.

– А давайте и мы узнаем, кто из жителей Юровки нуждается в помощи, и составим список, кто над кем возьмет шефство, – предложил Саша.

– Да я и так знаю, – сказал Кольша. – Только не понимаю: зачем нужно помогать тайно и как это можно делать? Ерунда какая-то. Один помогает, а другой наблюдает, чтобы никто не увидал?

– Пойдем ко мне, я тебе книжку дам почитать, – предложил Пашка. – Она небольшая. А завтра утром встретимся… и обсудим.

– Утром я в школе буду, – вздохнул Кольша. – Эх! Разное у нас расписание, и я тут вроде как лишний.

– Значит, завтра вечером, после уроков, к тебе приду. Ты не расстраивайся, что-нибудь придумаем! Было бы желание! – обнадежил друга Пашка.

Про ссору мальчишки больше не вспоминали.

После того как Пашка наотрез отказался плясать под дудку Канищева, его стали задирать на каждой перемене.

Однажды, когда Елисеев получил пятерку по немецкому, Валька со свитой окружили его в закутке школьного коридора.

– Хочешь с нами учиться, Лохматый, – сиди и молчи в тряпочку, пока я не разрешу тебе рот открыть! Ты, кстати, нам еще кое-что должен. Или забыл?

– Да кто ты такой, чтоб мне указывать?! – возмутился Пашка.

– Ты что, так и не понял, кто я такой? Совсем дурак? – Канищев попытался боднуть Елисеева в переносицу.

Тот увернулся и скорее рефлекторно, чем намеренно, пнул неприятеля под коленную чашечку. Валька взвыл от боли. Такой прыти от противника он не ожидал. Канищев уже собрался пнуть Пашку, но тут между ними встала завуч. Она грозно посмотрела на драчунов.

– Елисеев, и ты тут?! – удивилась Зинаида Петровна. – А ну марш ко мне в кабинет!

Пашка стоял в кабинете завуча, глядя в пол, не решаясь поднять глаза.

– Удивил ты меня, Павел! Вот уж не думала, что у нас с твоим поведением могут возникнуть вопросы. Сын учительницы! Ты должен соответствовать.

Этого Пашка вынести уже не мог:

– Отстаньте вы от меня! Пожалуйста!

И он, к изумлению Зинаиды Петровны, не спрашивая у нее разрешения, ушел. Завуч даже рот открыла от удивления. Силилась что-то сказать, но не смогла.

В коридоре Елисеев натолкнулся на Вальку.

– Скажи спасибо Губнушке[35], – такое прозвище детдомовцы дали завучу, потому что она подкрашивала губы помадой ярко-морковного цвета, – а то я бы тебе нос набок свернул! – заявил тот.

– А тебе-то кто его поправить успел? Не Панфилов, случайно? – поинтересовался Пашка.

– Не твоего ума дело, Лохматый! Не переживай, по роже от меня ты еще схлопочешь. Можешь не сомневаться.

И Валька вразвалочку, сунув руки в карманы, отошел к двери.

Пашка понимал, что шансов одолеть Канищева в драке у него нет. Он тоже пошел на урок. Прогуливать математику у директора – себе дороже.

После школы Елисеев зашел к Первушину. Тот как раз при свете керосиновой лампы дочитывал «Тимура».

– Здорово они Квакина и его шоблу проучили! – вместо приветствия сказал Кольша. – Под домашний арест посадили их, паразитов. И бумагу на дверь будки, на самом видном месте, прицепили: «Здесь сидят люди, которые трусливо по ночам обирают сады мирных жителей».

Мальчишки пожали друг другу руки.

– Они там прямо игру в казаки-разбойники устроили! – Кольша засмеялся. – Тимура за бандита типа Квакина принимают, а он – ни слова в свою защиту. Потому что тайна!

– У Гайдара, кстати, есть такая повесть – «Военная тайна». Хорошая книга. Я ее в том году прочитал.

– Я вот что подумал… – Кольша подвернул фитилек керосиновой лампы, которая начала чадить. – А давай, если уж мы в разную смену учимся, у нас в селе будет две команды. Ты станешь Тимуром у детдомовцев, а я – у юровцев. Как тебе идея?

Елисеев задумался.

– Идея неплохая. Только вряд ли кто из лебедянских, кроме Панфиловых, захочет помогать деревенским. Твоя команда будет намного больше моей.

– Ну и ладно! Подумаешь – беда какая! – хмыкнул Кольша. – Главное ведь – помогать людям. А другие детдомовцы могут и потом подтянуться. Главное – начать, пример показать.

Они договорились о том, кто и кому будет помогать в ближайшие два дня, и стали прощаться, когда, уже стоя в дверях, Пашка, смущаясь, спросил:

– Ты драться умеешь?

– У нас в Юровке все мальчишки умеют драться. Здесь без этого нельзя.

– Научи меня! – попросил Пашка.

– А чего! Давай! Только

Для того чтобы подтвердить серьезность своих слов, он не очень сильно, но все же чувствительно ударил друга под дых – тот охнул и согнулся пополам.

– Ты совсем, что ли? – прохрипел Пашка, когда смог разогнуться.

На следующее утро Пашка с Сашей и Дашей подошли к дому Кунгурцевых, которые в декабре получили похоронку.

Убедившись в том, что мать ушла доить коров, принялись за дело. Даша расчистила от снега дорожку от калитки до крыльца. Мальчики накололи дров. Втроем они быстро сложили их в поленницу.

Сложно передать словами, как изумилась хозяйка, когда вернулась с работы.

В школе Елисеев не поддавался на провокации Канищева, понимал, что еще не время сводить с ним счеты.

Каждый вечер они с Первушиным устраивали дружеские поединки. Кольша умел и любил драться. Он довольно быстро обучил Пашку нескольким простым, но действенным приемам. Елисеев оказался способным учеником, схватывал всё на лету.

Елена, заметив ссадины на лице сына, встревожилась. Тот не стал вдаваться в подробности. Сказал коротко и просто: «Тяжело в учении – легко в бою».

Пашке было действительно тяжело. Теперь по собственной инициативе он носил воду и колол дрова не только для своей семьи, но и для подшефных. От физических нагрузок парня постоянно мучил голод. Казалось бы, он уже давно к нему привык, как привыкаешь к тесноте, темноте и другим досадным бытовым неудобствам. Но теперь… уже через час после завтрака подводило живот. А вечером, если сон не мог перебить чувство голода, уснуть было сложно. Растущий детский организм требовал калорий, но о мясе можно было только мечтать.

И все же Пашка находился в куда более выгодном положении, чем детдомовцы: у деда Ивана и бабы Глаши почти всегда можно было что-нибудь перехватить и дальше «терпеть с голодными наравне». Лишь однажды за эти два месяца баба Глаша сварила курицу – на Рождество. А ребята из детдома довольствовались только той скудной пищей, которую получали в столовой.

Непросто было и жителям Юровки. Первая военная зима выдалась особенно трудной и голодной.

Елене приходилось работать в две смены; вести три предмета, два из которых преподавать ей было непривычно; готовиться к урокам; помогать свекрови по хозяйству… Но самым трудным оказалось ждать весточек от мужа и дочери. Дни проходили за днями, недели за неделями, а писем не было. Глафира Сергеевна и Иван Иванович не меньше Елены беспокоились о судьбе сына, но пытались хоть как-то успокоить невестку: убеждали, что на войне писать некогда, что полевая почта может запаздывать, что.

По вечерам Пашка отводил душу тем, что много рисовал. Дюжевой очень понравились рисунки, где он изобразил детдомовцев во время заготовки дров. А еще он написал несколько писем Фарфоровой Девочке и с нетерпением ждал ответа. От Мишки Матвеева, с которым они ехали в теплушке, писем не было.

Так прошел январь.

По селу поползли слухи о неизвестных помощниках. Кто-то выполнял тяжелую работу за оставшихся без мужей колхозниц. Даже директор школы после политинформации сказал о том, что в деревне создано тимуровское движение, чему он очень рад. Что он гордится ребятами, которые помогают жителям Юровки и не хвастают этим.

Драку, если она назрела, можно отложить, но вовсе избежать ее невозможно. Это закон. И его ни отменить, ни обойти, ни объехать нельзя.

Схватка между Пашкой и Валькой состоялась в самом конце января. Ей предшествовали очень важные события.

Как-то Канищев со своими приятелями курил в бывшей школьной котельной. Помещение это уже давно не использовали. Дверь забили гвоздями. Однако для Вальки попасть внутрь было делом пустяковым. Курили они здесь уже не в первый раз. Сначала ставили «на атасе» кого-нибудь из мальчишек помельче, которым за службу милостиво разрешали докурить бычок. Но со временем курильщики потеряли страх и «часовых» оставлять у дверей перестали.

Каково же было изумление подростков, когда в самый разгар перекура дверь внезапно открылась и на пороге котельной возникла завуч.

– Какая приятная встреча! – Зинаида Петровна расцвела в притворной «морковной» улыбке. – Какие люди! Канищев, Беззубцев, Степанов, Ипатов! Вся гвардия в сборе. – И сразу же резко сменила тон: – После уроков с нетерпением жду вас у себя в кабинете. А сейчас марш отсюда! И окурки погасите, а то еще пожар устроите.

Она придала последнему из уходящих – им оказался Кирюша – значительное ускорение – Беззубцев еле устоял на ногах.

Завуч тут же доложила об этом случае директору. Тот взял молоток, гвозди и пошел забивать дверь. К немалому своему удивлению, в обгоревших клочках бумаги от самокруток Матвей Семёнович узнал пропавший сборник контрольных работ для шестого класса.

Разговор с директором у парней состоялся серьезный. Валька, Юрик и Мишка сопели и молчали, глядя кто в сторону, кто себе под ноги. Кирюша пытался включить дурачка: дескать, идем – видим, книжонка какая-то рваная валяется в ведре у уборщицы. Непорядок! Вот и решили: зачем добру пропадать…

Пашку они не выдали. Директор россказням Беззубцева, разумеется, не поверил. Оставил всех четверых после уроков и заставил записывать условия задач и уравнений под диктовку, чтобы восстановить испорченные страницы. Обнаружив ошибку, вынуждал переписывать всё заново.

В тот раз Валька решил, что завуч их застукала случайно: запах курева почувствовала или увидела, как они гуськом заходят в бывшую котельную. Но второе происшествие, которое случилось уже через несколько дней, заставило Канищева всерьез задуматься.

Зинаида Петровна увидела в ящике своего стола дохлую крысу, упала в обморок. Директор, придя, взял крысу за хвост и выбросил в окошко, а потом с большим трудом привел завуча в чувство. Разумеется, решил строго наказать виновных.

На следующий день он вызвал Канищева и компанию к себе в кабинет и заявил, что ему прекрасно известно, кто совершил эту пакость.

Нашкодившие детдомовцы начали было отпираться, но директор – человек опытный – не оставил им никаких шансов, рассказав в точности (словно сам присутствовал при этом), как было дело. Как поймали крысу, а потом прихлопнули ее камнем. Как открыли замок в кабинет школьного начальства.

Пришлось сознаться.

Если в первый раз все ограничилось нравоучениями и переписыванием заданий по математике, то теперь директор заставил провинившихся, во-первых, извиниться перед Зинаидой Петровной, а во-вторых, вымыть полы в классах и в коридорах. Весть о том, что Канищев ползал на коленях и мыл пол, быстро облетела всю школу. Валька затаил злобу. Стало ясно: кто-то «стучит». Но кто? Свои? Детдомовцы? Вряд ли!

И вдруг Степанова осенило: а ведь у Немки и Лохматого фамилии-то одинаковые! «Уж не учительский

Мишка едва дождался, когда Елена Константиновна выйдет из школы, и увязался за ней. Но держался поодаль – так, чтобы учительница его не заметила.

После окончания уборки школы Канищев с Юриком и Кирюшей сидели на своем излюбленном месте в овражке и курили, подбрасывая ветки в костерок.

– Точняк, Конь, Немка – мамаша Елисеева! – выпалил Мишка, едва приблизившись к костру. – В одном доме живут. Я под окном стоял и своими ушами слышал, как Лохматый ее мамой называл.

– Не зря он с нами в одном классе учиться стал! Стукача к нам пристроили, – ухмыльнулся Кирюша. – Даже постригся наголо, гад, чтобы не выделяться.

Было решено проучить Пашку. И проучить серьезно.

После уроков Елисеев вышел из школы один. Он был в хорошем настроении: сегодня впервые получил по математике пятерку. Матвей Семёнович был учителем требовательным и строгим, хорошими отметками не разбрасывался. За все время, пока Пашка учился у Костюхина, в их классе он поставил всего две оценки «отлично» – Саше Панфилову.

Солнце уже село, но светила луна.

У выхода Пашку поджидал Беззубцев.

– Валька поговорить с тобой хочет, – без долгих предисловий заявил он.

– Пошли! – Сердце Пашки отчаянно заколотилось в груди: «Что на этот раз Канищев задумал? Что ему от меня надо?»

Конь вместе с Мухомором и Буратино ждали их за школой, с той стороны, где не было окон.

– Ну, чего надо? – Пашке хотелось казаться равнодушным.

– Отойдем.

Канищев направился в сторону ближайшего перелеска. Елисеев – за ним. Беззубцев, Степанов и Ипатов шли сзади.

– Догадываешься, по какому поводу мы здесь собрались? – начал разговор Валька, останавливаясь на просеке.

– Если вы насчет курицы Марфы Овсянниковой, так я в эти игры не играю. Вам надо – сами ловите и башку ей откручивайте.

– Ты нам зубы курицей не заговаривай! – подключился к дискуссии Мишка.

– А что это вы всей кодлой пришли? Я думал, у нас с тобой, Конь, будет мужской разговор, один на один.

– Почему всей кодлой, спрашиваешь? – Канищев криво усмехнулся. – Потому что это дело, Лохматый, всех нас касается.

– Ты что ж думаешь, если мать у тебя учительница, тебе ничего не будет? – вступил в разговор Кирюша.

– При чем тут моя мать? Говорите, что вам от меня надо!

– А мы тут между собой решили, что ты у нас стукачок, – расставил точки над «i» Валька.

Пашка ожидал чего угодно, но только не этого.

– Что мы курим, кто-то настучал, – это раз. Откуда крыса в столе у Губнушки оказалась – это два. Третьего раза не будет.

– Какая крыса? – Пашка силился понять, о чем идет речь.

– Обыкновенная. Серая такая! С хвостом! – захихикал Беззубцев.

Пашка опешил: до такой степени обвинение в стукачестве было невероятным, чудовищным, диким, что он пропустил хук с левой от Канищева. Но уроки Кольши не пропали даром.

Хотя удар был чувствительным, Пашка сразу же ответил. Справа. В челюсть.

Канищев оторопел от неожиданности. Потрогал рукой скулу – на месте ли? Он был абсолютно уверен в том, что Елисеев – легкая добыча, с которой он расправится безо всяких проблем.

Валька, боец опытный, пришел в себя быстро и стал наносить удары с обеих рук. Пашке удалось увернуться от нескольких, однако часть их все же достигла цели. Но и Канищев пропустил очень чувствительный апперкот – в правый бок. Валька ойкнул, схватился за больное место.

– Смотри-ка, а Лохматый-то у нас, оказывается, боксом занимался! – оценил Пашкины маневры Мишка. – Умеет!

Канищев сбросил с себя пальто в снег: драка приобретала неожиданный поворот. Его примеру последовал и Елисеев. Ипатов, стоявший ближе всех, наклонился и подобрал какой-то предмет, выпавший из Пашкиного кармана.

Валька попытался ударить противника ногой, но поскользнулся, снова заработал обеими руками. Один из ударов – в лицо – оказался для Пашки особенно чувствителен. Глаз его стал быстро заплывать. Валька решил, что добить противника теперь будет несложно. И тут Елисеев – совершенно неожиданно (откуда только силы взялись!) – врезал своему сопернику справа – прямо в переносицу (Кольша объяснял Пашке, что в ближнем бою бить нужно именно так).

Канищев схватился за нос, замычал: видимо, Елисеев попал в его болевую точку. Закричал:

– Бейте его, гада!

Сзади к Елисееву подскочил Беззубцев, встал на четвереньки. Степанов изо всех сил толкнул Пашку в грудь, и тот, перелетев через Кирюшу, упал в снег.

Подняться ему не дали – начали пинать ногами. То, что детдомовцы были обуты в валенки, немного смягчало удары. Пашка старался закрыть лицо руками, но это мало помогало.

Только Юрик Ипатов изо всей этой компании в избиении не участвовал, но и не вмешивался. Просто стоял в стороне.

Когда Пашка очнулся, было совсем темно: луна зашла за тучи. Сплюнул в снег сгусток крови. С трудом приподнялся, нашел свое пальто и, кое-как нацепив его на себя, пошел, шатаясь, к дому. Около калитки его встретила почтальонша, Клавдия Ниловна. Она не заметила в темноте, что Пашка весь в крови.

– Вам письмо!

Пашка почти механически взял прямоугольный конверт и открыл калитку. Трезор бросился ластиться, но мальчишка, к недоумению пса, молча прошел мимо, не заметив его.

Дома никого не было.

Елисеев вошел в горницу, положил письмо в первую попавшуюся книгу и лег, не раздеваясь, лицом к стене.

Когда часа через полтора домой вернулась бабушка Глаша, Пашка так и спал одетый. Она удивилась, стала тормошить его. Когда внук повернулся, Глафира Сергеевна ахнула: под глазами внука налились здоровенные синяки, глаза превратились в щелочки, губы были разбиты в кровь.

– Господи! Это кто ж тебя так разукрасил?! – всплеснула она руками.

– Я не видел. Темно было, – еле произнес он.

Глафира Сергеевна бережно протерла его лицо мокрой тряпкой, сделала примочки, и вскоре он заснул.

Ночью Пашка метался во сне, кричал что-то бессвязное. Елена смогла разобрать только: «Не стучал я ни на кого!.. Не стучал!» Она всю ночь не отходила от сына, поправляла одеяло, подносила к его губам воду. Пашку колотил озноб, тело его горело.

Ольга Васильевна, врач из детдома, за которой ни свет ни заря побежала бабушка Глаша, осмотрев и прослушав больного, сразу поставила диагноз:

– Воспаление легких. Это опасно. Хорошо бы его в больницу, но по такому морозу я не решусь. Лекарств у меня на первое время хватит.

Для семьи Елисеевых наступили тревожные дни. Пашку растирали медвежьим жиром, поили из ложечки теплым молоком. Пашка захлебывался кашлем, который особенно донимал его по ночам;

Сны его были об одном и том же.

«Стукачок! – кричал Валька, показывая на него пальцем. – Бейте его!»

Ему вторили Мишка и Кирюша:

«Фискал! Доносчик!»

Пашка пытался ответить им, силился крикнуть что-то в свое оправдание…

Каждый раз после такого сна он просыпался весь в поту, с бешено колотящимся сердцем.

Канищев и компания после того, как узнали о болезни Пашки, не на шутку струхнули и со дня на день ждали приезда в Юровку милиции. Понимали, что дело нешуточное: помрет Елисеев – всех причастных к избиению пересажают. Но день проходил за днем, а их никто не трогал.

Стало понятно: Пашка никого не выдал.

Охотнее всего детдомовцы ходили на уроки военного дела. Особенно нравилась им практическая часть этих занятий. Матвей Семёнович учил ребят ходить строем, ползать по-пластунски, бросать гранату.

Во время урока, когда ребята из шестого класса разбирали винтовку Мосина образца 1891/1930 годов, директор вынужден был на пару минут отлучиться из кабинета. А когда вернулся, застал такую картину.

Валька, наставив дуло на Сашу Панфилова, цедил сквозь зубы:

– Ну что, фашистская морда, боишься? Пристрелю тебя сейчас, как собаку.

– Отставить! – Костюхин выхватил винтовку у Вальки из рук.

– Это же шутка! Она не заряжена! – усмехнулся Валька.

– Хороши шутки! – Директор положил оружие на стол. – Слышал, Валентин, такую поговорку: «Незаряженное ружье раз в год стреляет»? Правильная, кстати, поговорка! Тот, кто ее придумал, знал, о чем говорит.

– Да неправда это! Как она выстрелит, если там пули нет!

– В общем, так, – подвел итог происшествию Матвей Семёнович, – от практических занятий по военному делу я тебя с сегодняшнего дня отстраняю.

Канищев затаил на директора злобу.

Компания Вальки нашла новое место для курения – на чердаке школы, благо табак еще был.

Юрик Ипатов поочередно давал каждому прикуривать, щелкая зажигалкой.

– Хорошая вещь! – оценил ее Канищев. – Где спер, Мухомор?

– Где спер, там ее уж нет!

– Давай меняться, – предложил Валька, вынимая из кармана складной нож.

– Нашел дурака! – хохотнул Юрик.

– Как хочешь. Только потом не плачь, что у тебя ее увели.

– Это мы еще посмотрим, Конь, кто у кого что уведет, – равнодушно ответил Ипатов.

Вечером того же дня Валька обнаружил, что забыл в школе кисет с остатками – на одну-две самокрутки – табака. Он взял с собой свечной фонарик, который прихватил еще в вагоне-теплушке, и отправился на поиски пропажи, по дороге раздумывая, как проникнуть в школу. На его счастье, дверь оказалась не заперта. Канищев быстро нашел кисет (как Валька и предполагал, оставил он его на чердаке) и уже собрался было уходить, как заметил полоску света, выбивавшуюся из-под двери кабинета директора на втором этаже, а в дверном замке – торчащий ключ. Недолго думая, он потихоньку запер дверь и на цыпочках вышел из школы. Никому об этом происшествии он не рассказал.

Матвей Семёнович в тот вечер засиделся в школе допоздна: оформлял отчеты, касающиеся Лебедянского детского дома. Он терпеть не мог эту бумажную волокиту, которая отнимала кучу времени и сил, но хочешь не хочешь – а заниматься ей приходилось.

Уже за полночь он с облегчением закрыл папку, оделся и пошел к двери. Привычно толкнул ее плечом. Дверь не поддалась. Он взялся за ручку, подергал – тот же эффект. Посмотрел на часы. До шести утра – времени прихода истопника – оставалось пять с половиной часов.

Следующее утро в школе началось как обычно. Директор зачитал последние сводки с фронтов. Ребята разошлись по классам.

То же – и во вторую смену.

А Канищев с утра не находил себе места. С трудом дождался начала уроков. Однако в школе, когда он туда пришел, было на удивление тихо. Этот учебный день у детдомовских ребят проходил так, будто ночью ничего не произошло. На последнем уроке в шестом классе по расписанию была математика. И этот урок прошел как обычно. Отличался от других он, пожалуй, только тем, что Канищев сидел на своей камчатке на редкость тихо.

Когда прозвенел звонок с урока, Валька выдохнул с облегчением: «Пронесло!»

Он уже выходил из класса, когда услышал:

– Канищев, зайди ко мне в кабинет.

Матвей Семёнович Костюхин произнес эту фразу спокойно, негромко, почти равнодушно.

Мишка с Юриком решили подождать Вальку, но тот буркнул:

– Мотайте отсюда.

Как только Канищев переступил порог кабинета директора, тот запер дверь, а ключ положил в карман.

– Что, Канищев, войну решил мне объявить? – Матвей Семёнович посмотрел в глаза ученику.

– Какую еще войну? – Валька отвел взгляд.

– Не придуривайся. Ты прекрасно знаешь какую. – Костюхин прошелся вперед и назад по кабинету. – Так вот, Валентин, имей в виду: у меня за плечами две войны: империалистическая и Гражданская. В атаку столько раз ходил, что тебе и не снилось. И в окопах ночевать приходилось под бомбежкой – осенью под дождём и зимой в лютый мороз… Это тебе не в запертом кабинете ночь переждать. «Гулял по Уралу Чапаев-герой…» И как умирают люди – и друзья, и враги – сколько раз видел. И сам чудом остался жив. – Говорил он со своим учеником спокойно, не повышая голоса. Как гвозди вколачивал.

Канищев, низко опустив голову, смотрел в пол.

– Пять ранений имею. Три из них тяжелые. Потому и комиссовали меня после Гражданской вчистую. Просился летом на фронт. Решили, что здесь я нужнее. – Директор сел за стол, побарабанил по нему пальцами. – Ты в глаза мне смотри. Чего в пол уставился?

Валька попытался поднять голову – и снова опустил ее: слишком тяжела она была.

– Затевая войну, нужно хотя бы примерно представлять, есть ли у тебя возможность победить. Так вот, Канищев, заруби себе на носу: шансов на победу у тебя нет. Никаких. Даже не надейся. Я всех вас, гавриков, насквозь вижу. – Директор встал из-за стола. – Можешь идти.

Валька поднялся, вздохнул и произнес:

– Я все понял.

На вопрос Мишки Степанова: «Что от тебя хотел Басалыга?» – Канищев ничего не ответил. А вечером, перед сном, сказал:

– Зря мы Лохматого били. Не стучал он.

– А кто ж тогда директору про нас разбалтывал?

– Никто. Сам все понял. Он всех нас как облупленных.

Первой, после того как бабушка Глаша разрешила его навещать, к Пашке пришла Даша Панфилова. Увидев синяки, пусть и изрядно побледневшие и пожелтевшие, она сразу поняла, что к чему.

– Кто это тебя? Канищев?

– Не знаю: сзади напали! – привычно соврал Пашка.

– А почему всё лицо «разрисовали»? Сзади так не получится.

Елисеев явно не хотел отвечать на ее вопросы.

– Эх, не умеешь ты, Пашка, врать! – сказала она, тряхнув волосами.

Даша посидела еще немного.

– В нашей тимуровской команде уже пять человек. Саша, я, Катя, Настя и Никита. Конечно, тебя не хватает. Но ты не переживай, мы это дело не бросим. Вчера утром к Бояковым ходили.

– Петьша все такой же горластый? – улыбнулся Пашка.

– Да! Командир растет. А с Фросей мы еще несколько игр разучили. Она, как увидит, что я пришла, сразу бежит обниматься.

Даша помолчала. Потом, видимо решив, что время посещения больного закончено, вдруг засобиралась.

– Не хватает нам тебя! Возвращайся поскорее, ладно?

– Постараюсь, – пообещал Пашка. – Мне самому здесь валяться нет никакой охоты.

Уходя, Даша наклонилась и поцеловала его в щеку.

Пашка опешил. Мимолетный поцелуй ожег. Раньше девочки его не целовали.

Через несколько дней пришло письмо из Шадринска. Люба, встревоженная тем, что от Пашки нет известий, спрашивала, почему он так долго молчит.

Елисеев как мог успокоил ее, вскользь упомянул о своей болезни. О потасовке с Канищевым и его компанией, разумеется, в письме не было ни слова.

Узнав, что Дашу пустили к больному, в дом к Елисеевым потянулись и деревенские ребята. Ваньша принес гроздья мороженой рябины: «Полезно!»

Пришел Кольша Первушин. Сразу же с порога сообщил:

– Собрал я команду тимуровцев из наших, деревенских. Пока вместе со мной четверо. Мы уже и работать начали. Есть карандаш и бумага?

– Зачем тебе?

– Это чтобы мы не путали с детдомовскими, кто кому помогать будет. Вчера вон к Деевым сначала из детдома ребята приходили, а потом мы заявились. Представляешь? – Кольша засмеялся. – Пришли – а там уже все сделано. А у Лапшиных три дня никого не было.

– На, держи! – Пашка протянул Первушину лист, выдранный из тетради в клетку, и простой карандаш. – Молодцы, что взялись. Давай начнем с тех семей, где только матери с маленькими детьми.

Несколько раз приходил Саша Панфилов, передавал привет от других детдомовцев. Рассказал, как они искали и нашли заблудившегося в лесу малыша – Егоршу Деева. Он был дома один, увидел, что ягненок убежал со двора – калитку забыли закрыть, – и бросился его догонять. Мать вернулась, видит – дверь нараспашку, дома холодно, а сына нигде нет.

Глафира Сергеевна после прихода очередного посетителя в шутку предложила ввести часы и дни посещения заболевшего внука и вывесить «расписание» на их входной двери.

В воскресенье, 22 февраля, Пашка проснулся и почувствовал, что почти здоров. Сел на постели, с хрустом потянулся. К нему подошла мать, погладила по голове, прикоснулась ко лбу:

– Долго ты болел, отстал. Придется нагонять. Ну да ничего, справимся.

Пашка взял с этажерки томик рассказов Тургенева – из него выпало письмо.

– Как я мог забыть?! Представляешь, мам, от Нади пришло письмо – как раз тем вечером, когда я заболел. Почтальонша мне его отдала, а я в книгу сунул.

Елена схватила конверт, торопливо распечатала… На стол выпали два листка. Один был исписан Надиной рукой, а второй – казенный бланк.

Пашка никогда не видел у мамы такого выражения лица. Оно как будто окаменело. Он взял оба листка из ее рук. Начал читать.

Надя писала о том, что, получив «извещение по форме № 4»[36], она пошла в Московский комиссариат, пыталась узнать там хоть что-то об отце, но ничего выяснить не смогла.

В избу вошли бабушка и дед.

– От кого, от Коли? – спросила с надеждой и тревогой Глафира Сергеевна, увидев письмо в руках внука.

Пашка, не в силах ничего ответить, протянул ей казенный бланк.

У бабушки подкосились ноги. Дед поддержал ее, усадил на скамейку. Стал читать сам.

И тут Елена стала заваливаться на бок, прижимая руку к сердцу. Пашка с дедом уложили ее в кровать. Дед побежал за врачом.

– Аритмия, слабый пульс. ЭКГ обязательно нужно сделать. – Врач дала Елене таблетку. – Рассосете, и вам станет легче.

– Спасибо. Мне уже легче, – тихо сказала Елена. – Это от шока.

– Скажите, с вами такое уже было? – спросила ее доктор.

– Да. Когда увидела избитого сына, думала – сердце выскочит. Но потом отпустило. А сейчас вот новая беда.

– Я вам сочувствую. Но и к себе нельзя наплевательски относиться. Видите ли, сердечные заболевания сами по себе не проходят. Это не простуда. Так что при первой возможности вам обязательно нужно показаться кардиологу. А пока постельный режим.

Елена кивнула. Но как только дверь за врачом закрылась, встала, взяла карандаш и бумагу и стала писать письмо дочери.

Иван Иванович, бабушка и Пашка сидели у печки.

– Дед, а «пропал без вести» – это значит погиб?

– Может, и ошибка какая. По-всякому бывает.

– Вот что, Иван. – Глафира Сергеевна пристально посмотрела на мужа. – Полезай-ка ты на чердак.

– Это зачем? – удивился ее муж.

– Хватит нам на пустой красный угол креститься. Доставай божницу.

– Да позабыл я давно все молитвы!

– Ты, старый, позабыл, а душа помнит. Молиться будем, чтобы Господь послал нам весточку о сыне.

С этого дня Пашка все чаще стал замечать, что бабушка молится. До его слуха долетали фразы из незнакомых ему молитв. «Пресвятая Владычице моя Богородице, святыми Твоими и всесильными мольбами…» – шептала бабушка Глаша, стоя на коленях перед иконами, и клала земные поклоны.

Елисеевы продолжали верить, что Николай жив. Как верили в лучшее и жители Юровки, когда получали похоронки или известия о том, что их родные – отец, брат, муж или жених – пропали без вести.

В их селе в конце ноября одна женщина получила на мужа похоронку, а через неделю пришло от него письмо из госпиталя. Все его товарищи погибли, а ему, хотя и раненому, чудом удалось выжить.

Письмо это читали всем миром. Читали и надеялись, что и в их жизни произойдет чудо.

Не проходило дня, чтобы Пашка не думал о том, сможет ли он теперь учиться в классе, где его считают доносчиком. Это было куда страшнее, чем «маменькин сынок». Отвратительнее обвинения в стукачестве не могло быть ничего! Он понимал, что отмыться от этой грязи ему будет очень непросто, а доказать Вальке и его компании, что он не виновен, не удастся: они и слушать не станут. Да и унизительно это как-то – оправдываться. Не просить же директора школы и завуча подтвердить, что не он ходил доносить на Канищева!

Пашка измучился, пытаясь понять, что делать. Советоваться с матерью или с ребятами он и не думал.

Через день после того, как Пашка обнаружил злосчастное письмо Нади, к нему явился Юрик Ипатов. Глядя в пол, сказал:

– Ребята просили передать, что мы ошиблись, приняв тебя за доносчика. Просим нас простить.

– Ладно. Чего там… – У Пашки ком встал в горле. Он заморгал, с трудом сдерживая слезы. Сказать, что с Пашкиных плеч свалился тяжелый груз, – значит не сказать ничего. Он вдохнул полной грудью и… впервые за долгое время засмеялся. Юрик тоже заразился его весельем.

Он вынул из кармана зажигалку.

– На! Ты уронил, когда с Конем дрался, а я подобрал. Вещь!

Ипатов вздохнул. Было видно, как ему непросто расставаться с ней.

– Спасибо, Юрик!

– А здо́рово ты Коня приложил! Я тебя зауважал!

Идя к Пашке, Юрик Ипатов и не надеялся, что тот их простит. Однако не мог не извиниться. Понимал: кроме него, никто из компании Канищева этого не сделает. А Елисеев. Он не только простил, но даже поблагодарил. Надо же! И на душе от этого стало сразу так легко. И тепло.

Часть третья. Там, за Уралом

Глубока колея, но срывается просто

Ненадежная жизни резьба.

И взросление – это совсем не про возраст.

Это – хочешь не хочешь – судьба…

Последние две недели февраля Пашка много читал. Мама приносила книги из школьной библиотеки. Постепенно он набирался сил, даже стал выходить на улицу.

Вестей от отца и от Нади не было.

Елена продолжала давать уроки в школе, заниматься хозяйством, помогать свекрови и свекру. Вроде бы все было как обычно. Но чувствовалось, что тревога за мужа и за дочь не отпускает ее ни днем, ни ночью. Пашка впервые заметил в волосах у мамы седую прядь.

Баба Глаша, которая держалась всегда очень прямо, вдруг как-то ссутулилась. При ходьбе начала шаркать ногами, чего раньше Пашка за ней не замечал. Нет-нет да и смахнет торопливо слезу.

Дед Иван внешне не изменился, но старался как можно больше времени проводить на конюшне. Домой приходил поздно – только ночевать. А рано утром снова уходил на работу, которая, по-видимому, его спасала. Забывался, пока возился с лошадьми. К тому же на конюшню каждый день прибегали деревенские мальчишки. Они помогали убирать в стойлах, кормили лошадей. Общение с ребятами отвлекало деда Ивана от тягостных мыслей.

В Юровку продолжали приходить похоронки. Елисеевы всё еще надеялись, что Николай Иванович – их сын, муж и отец – жив.

Вскоре после того, как Юрик Ипатов извинился перед Пашкой и вернул ему зажигалку, он пришел снова.

Поняв, что Пашка не держит на него зла, решил обратиться за помощью. Смущаясь и заикаясь, Юрик с горем пополам изложил цель своего прихода:

– Паш, ты ведь немецкий знаешь… Можешь позаниматься со мной?

– Так ты же в школу ходишь! На уроках за первой партой сидишь! – Пашка никогда не занимался с отстающими и понятия не имел, как это делать. Поэтому к просьбе Юрика отнесся без особого восторга.

– А что толку? Сел за первую парту – только хуже себе сделал: теперь меня свои же ребята тюкают. Выскочкой называют.

– Да наплюй ты на них. Если что непонятно, руку подними. Спроси.

– Стыдно мне все время спрашивать. Валька говорит, что я тупой. У нас в пятом классе немецкого, считай, что не было. И в шестом до января. – Он вздохнул. – В общем, Паш, отстал я крепко. Почти ничего не понимаю, что Елена Константиновна говорит. Как на уроке вызовут, так Конь ржать начинает, а эти шестерки ему подпевают.

– Да он по любому поводу ржет.

– Валька оказался к языкам способный. У него четверки, а у меня одни пары. Поможешь?

– Ладно, попробуем.

Пашка задумался: «С чего же начать?» На этажерке, где лежали книги матери, он нашел учебник немецкого языка для пятого класса и раскрыл его.

– Ну давай тогда с первого урока. Сразу видно будет, что ты знаешь, а чего нет.

Оказалось, Юрик не знал почти ничего. Но, убедившись в том, что тот на самом деле хочет учиться, Елисеев стал объяснять ему азы. Потом задал простенькое упражнение, а сам тем временем поставил самовар.

Пока вода закипала, Пашка проверил работу своего ученика:

– Для начала неплохо. Думаю, хватит на сегодня.

Ипатов, буркнув «спасибо», стал собираться.

– Погоди, чаю попьем! Настоящего, – остановил его приятель. – У нас немного есть.

Юрик оживился, обрадовался:

– Я и забыл, какой у него вкус.

После того как Пашка разлил чай по кружкам, гость неожиданно загрустил.

– Ты чего? – спросил Елисеев.

– Вспомнил, как мы давным-давно с мамкой и батей чай из самовара пили. Мне тогда лет пять было… – Мальчишка сделал маленький глоточек. – Вкусно!

– А как ты в детдоме-то оказался?

– Мы в селе под Рязанью жили. Хорошо жили. Дружно. А потом голод начался. – Юрик помолчал, сделал еще пару глоточков. – Батя нас с мамкой в город отправил – думал, там легче будет прокормиться. Но мамка в городе недолго прожила. Померла. А меня в детдом определили. Сначала я все ждал, что батя за мной приедет.

– Не приехал? – сочувственно глядя на Ипатова, спросил Пашка.

Тот покачал головой:

– Наверное, тоже помер.

Помолчали.

– Юр, вот я смотрю: ты вроде бы в компании Канищева, но не такой, как они.

Ипатов пожал плечами.

– Конь – парень умный, но я его не люблю. У него волчья стая, а не компания. – Юрик допил свой чай и поставил кружку на стол. – У Канищева сила, но силу эту он на всякие пакости тратит. Им бы только пожрать да поржать. Подколоть кого-то, спереть что-нибудь, наподдать кому-нибудь. – Юрик вздохнул. – Да ты и сам все знаешь.

Пашка понимающе кивнул.

– Слушай, если тебе так осточертела эта компания, можно другую найти.

– Свою я собрать не смогу. Какой из меня предводитель?! – Юрик безнадежно махнул рукой.

– Так уже собрались ребята, – уклончиво ответил Пашка. – Главное – цель есть. Настоящая.

Елисеев испытующе посмотрел на Ипатова, тот оживился:

– Какая цель? На фронт бежать?

– Юр, на фронт нам пока рано. И отсюда до него очень уж далеко. – Пашка вздохнул и помолчал. – А в тылу для нас дел по горло…

Шел второй день весны – 2 марта. Пашка наконец решил: пора в школу.

Холода постепенно отступали, и, хотя до настоящей, не календарной весны было еще далеко, все равно чувствовалось, что она не за горами. Даже в школьных кабинетах стало заметно

Утром Елисеев решил прогуляться по деревне: уроки у второй смены начинались с двух часов дня. Проходя мимо конторы, где располагалась почта, увидел около нее розвальни. «Почту привезли. А вдруг пришло письмо от Любы?» – была первая мысль. Писем от Фарфоровой Девочки не было уже две недели, и мальчишка начинал переживать: не случилось ли чего?

Он подошел к саням, на которых лежали мешки с почтой. Мужичок лет шестидесяти пяти, которого жители Юровки звали Михалыч, в продранном в нескольких местах тулупе и траченной молью заячьей шапке, кряхтя, таскал в сани посылки, собранные юровчанами для фронта.

– Давайте помогу! – предложил Пашка.

– Помоги, если не шутишь, – охотно согласился Михалыч.

Вдвоем они загрузили сани очень быстро.

Клавдия Ниловна, почтальонша, при виде добровольного помощника обрадовалась:

– Вот спасибо-то! Весь в деда Ивана. Тот тоже никогда мимо не пройдет, если кому помочь надо.

– Хороший парень. – Михалыч хлопнул Пашку по плечу. – Ну все, мне еще в Уксянку нужно! – Он сел в сани и был таков.

На почту между тем начали заглядывать колхозницы:

– Письма есть?

Кто-то принес посылку и расстроился, что Михалыч уже успел уехать.

Пашка мялся, не уходил. Почтальонша, женщина наблюдательная и догадливая, сразу заметила его смущение:

– Никак письмо от кого ждешь?

– Из Шадринска должно прийти. Да что-то нет.

– Сейчас гляну. – Она просмотрела адреса пришедшей корреспонденции. Ее было не так уж много. – Пока нет. Пишут.

Посовещавшись с ребятами, Пашка решил включить помощь Михалычу в список тимуровских дел. С этого дня с утра пораньше к почте подходили двое мальчишек – таскать мешки.

Они довольно быстро поняли, что помогать юровцам тайно, как делали Тимур и его команда, в селе не получится, но это не очень их огорчило. В конце концов, главное – приносить людям пользу.

Мальчишки и девчонки из шестого – Пашкиного – класса встретили Елисеева по-разному. Даша и Саша Панфиловы кинулись его обнимать, забросали вопросами. Катя Мельникова и Настя Петракова улыбались, поздравляли с выздоровлением. Юрик Ипатов подошел и молча пожал руку. Канищев, Беззубцев и Степанов не проявляли к Пашке враждебности, что уже было неплохо.

Первый урок – урок зоологии – вела незнакомая Пашке учительница, Лидия Николаевна Муромцева. Елисеева поразила ее худоба. У нее была короткая, как у мальчишки, стрижка. Она была очень похожа на мальчика.

Юрик, рядом с которым сел Пашка, ввел приятеля в курс дела:

– Она из Ленинграда. По Дороге жизни ее эвакуировали. Вся семья от голода померла.

Учительница рассказывала об отряде чешуекрылых, а проще – о бабочках. О том, как гусеницы постепенно превращаются в куколок, а из них потом вылетают бабочки-капустницы, лимонницы, махаоны, шоколадницы; о том, чем они питаются, как выглядят, какой у них узор на крылышках, об оттенках красок…

Она говорила очень интересно и эмоционально. И Пашка, увлеченный ее рассказом, настолько живо представил себе эти удивительные создания, что вытащил блокнот и стал делать беглые зарисовки. Юрик, пораженный тем, как из-под Пашкиного карандаша на листе бумаги вдруг стали появляться бабочки: одна в полете, другая – сидящая на цветочке, – не сумел сдержать эмоций. Он повернулся к Степанову и показал на рисунки:

– Глянь, Буратино, как Елисеев умеет!

Мишка, заглянув в блокнот, высказал свое мнение:

– Так любой дурак нарисует. Подумаешь, бабочки какие-то!

Учительница в это время записывала на доске термины и стояла спиной к классу.

– А что нарисовать-то?

– Танк Тэ-тридцать четыре.

Пашка усмехнулся и за несколько минут сделал набросок танка: с пушкой, с гусеницами, с командирской башенкой, даже с крышкой люка механика-водителя.

– Класс! Да ты прям Айвазовский! – Степанов передал Вальке альбом.

– Ну ты даешь, Лохматый! Клёво! – оценил его рисунок Валька. – Мне бы так! Я бы на этом деле большие деньги заколачивал.

Он вернул блокнот Елисееву.

Лидия Николаевна, заметив необычное оживление на камчатке, повернулась:

– А чем это вместо зоологии наши «отличники» занимаются?

Она взяла в руки Пашкин блокнот, стала просматривать его.

– У нас теперь Лохматый в Айвазовские записался. Гений! – объявил Валька во весь голос.

– Вообще-то Айвазовский был маринистом, он в основном море рисовал. – Пашка хотя и был польщен похвалой Канищева, но все же решил от исторической правды не отступать.

– Паганини у нас на сковородке пилой будет играть, а Лохматый – рисовать, как он играет! – развил тему Кирюша.

– Он теперь не Лохматый, а Айвазовский. Так и запомни, Кактус. – Канищев несильно стукнул Кирюшу по голове, которая уже успела обрасти новыми «колючками».

– Вас, Канищев, Беззубцев и Степанов, никто не спрашивает! – поставила их на место Лидия Николаевна. – А ты, Павел, зайди после уроков в учительскую. Блокнот твой я пока забираю.

Пашке было досадно: не успел появиться в школе, а уже угодил в «историю». Но делать было нечего, он молча кивнул.

После уроков Елисеев, уже собиравшийся было идти домой, вдруг вспомнил о происшествии на первом уроке. Пришлось отираться около учительской – ждать, когда придет Лидия Николаевна.

К нему подошёл Ипатов и, покраснев от смущения, сказал:

– Пашка, я тут подумал и решил присоединиться. Расскажи мне о вашей команде.

– Подходи завтра утром к десяти к моему дому. Мы там с ребятами собираемся. Все и узнаешь.

– Приду!

Канищев, Степанов и Беззубцев, увидев Пашку, стоящего возле двери, куда их таскали довольно часто, не смогли отказать себе в удовольствии поиздеваться:

– Влетит тебе сейчас, Лохматый! Ой, я забыл, Айвазовский! – хохотнул Кирюша.

– Не все же нас туда таскать! – заржал Канищев.

– Это надо запечатлеть. Для истории! – Степанов сделал вид, что фотографирует Елисеева с разных ракурсов, чем вызвал взрыв хохота своих товарищей.

Пашка равнодушно слушал шуточки парней и спокойно наблюдал за их кривляниями.

Наконец в коридоре появилась Лидия Николаевна.

Муромцева сделала приглашающий жест. Пашка зашел в учительскую, сел за стол рядом с Лидией Николаевной. В комнате никого, кроме них, не было.

– Совсем неинтересно у меня на уроке? – начала она разговор, строго поглядывая на ученика.

– Почему? Наоборот – очень интересно. Я бабочек этих просто как живых увидел во время вашего рассказа.

Пашка удивился тому изменению, которое почти мгновенно произошло с учительницей. Она улыбнулась совсем по-детски и вынула его блокнот из сумки.

– Вот что, Павел. Хочу сказать тебе… – Она испытующе посмотрела на ученика. – Но только это между нами, ладно?

Тот кивнул.

– Я вовсе не учитель зоологии. В Ленинграде я окончила биологический факультет университета. Работала в лаборатории. По профессии я орнитолог. Моя специальность – птицы, но занималась и чешуекрылыми. Поэтому так увлеклась сегодня, рассказывая о бабочках. Мама у меня была энтомологом – изучала их. Дома у нас большая

Пашка кивнул.

– Но пока это очень… – Лидия Николаевна задумалась, явно подыскивая нужные слова и боясь обидеть ученика. – Рука у тебя не поставлена.

– Как это?

– Знаешь, я несколько лет ходила заниматься в художественную студию. У нас были прекрасные педагоги, настоящие, большие мастера. У них было чему поучиться. Вот что! Приходи ко мне по воскресеньям, часам к одиннадцати утра. Адрес у меня простой: улица Центральная, дом пять. А блокнот забери. И больше на уроках не рисуй. Обещаешь?

– Обещаю.

В конце марта, на следующий день после утреннего совещания, Пашка и его команда отправились помогать семьям красноармейцев. День был солнечный, снег уже начинал подтаивать. Проходя мимо дома Кунгурцевых, они увидели четырехлетнего малыша, который сидел в снегу в пальтишке и в шапке. На одной ноге его был ботинок, а другой уносил в сторону Крутишки бойкий ручеек.

– Ты что это затеял? – Даша подняла ребенка, отряхнула и понесла в дом, а Саша побежал ловить второй ботинок.

– Колаблик! – засмеялся малыш.

Юрик с Пашей расчистили дорожку к дому, а потом сделали в снегу канавки, по которым стала уходить вода.

Дома была Вера, десятилетняя сестра малыша, она баюкала годовалую сестренку. Та никак не хотела засыпать и плакала. Пока мать была на работе, Вера оставалась в доме за старшую, занималась хозяйством и присматривала за младшими.

А вечером Кольша Первушин пришел в дом Елисеевых с ультиматумом от юровских ребят.

– Пашка, мы же договорились, сегодня Кунгурцевым помогаем мы. Ну чего вы туда полезли? – кипятился он. – Мы же список с тобой составили.

– И что?! – возмутился Елисеев. – Сидит мальчишка на снегу босой, ботинок в Крутишку уплывает, а он и рад. Мы, по-твоему, должны были мимо пройти?!

– Ну ладно, с парнишкой я понимаю. Замерз бы он без вас. А зачем в доме у них нужно было хозяйничать? – не унимался Первушин.

– Ты бы посмотрел на Веру. Девчонка еще совсем, а все хозяйство на ней. Печку стала сырыми дровами топить. Дыму напустила, а тепла – чуть. Она мечется между печкой и сестренкой. Та кричит как оглашенная – уши закладывает. Живот у нее от голода подводит. А мы должны были развернуться и уйти? Так, что ли? – допытывался Пашка. – А промокший ботинок где сушить? На холодной печке?

Кольша задумался. Сел.

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю не ссориться.

– А списки оставляем? – решил все же уточнить Первушин.

– Оставляем. Но в случае необходимости идем помогать в первую очередь туда, где мы нужнее.

Письмо из Шадринска пришло через день. Пашка, волнуясь, распечатал конверт. Вот что писала Люба:

«Здравствуй, Паша!

Как у тебя дела?

Очень хотелось написать, что у меня все хорошо, но не могу тебя обманывать. Да и не хочу.

В Шадринске мне не нравится. Дрова здесь только по карточкам. В каждой квартире печки-буржуйки, и все равно очень холодно, приходится спать в одежде. Видела, как недалеко от нас разбирают на дрова заброшенный дом. Говорят, тащат даже кресты с кладбища.

Я хожу в школу. Учиться трудно. Много пропустила, нужно нагонять, а учебников мало, на всех не хватает. Наверное, брошу учебу. Живем на рабочую карточку тети и три иждивенческие. Приходится экономить на всем. Хотя тетя Света – родная сестра моей мамы и очень на нее похожа, мы с ней почти чужие люди. Я и видела-то ее до войны только один раз.

Ты знаешь, в теплушке тоже было холодно и голодно, но там я не скучала. А тут такая тоска!

С Наташей, моей двоюродной сестрой, мы подружились. Она добрая и умная. А с братом Борькой, моим ровесником, постоянно ссоримся. Обзывает меня по-всякому и щиплет, когда тетя не видит. А еще связался, дурак, с местной шпаной.

Хотела устроиться работать на фабрику, но туда берут только с четырнадцати лет. А ждать до 21 июня не хочется. Поэтому я решила пойти нянечкой в госпиталь. Сюда с фронта каждый день привозят раненых. В городе много госпиталей. За ранеными ухаживать я научилась еще в Сарапуле. Буду получать рабочую карточку. И на глупые мысли времени не останется. Извини, что так много пишу о себе. Но вот написала, и, кажется, полегчало.

Как устроюсь, обязательно тебе напишу.

Люба».

Прочитав письмо, Пашка задумался. Он даже не сразу услышал, как хлопнула входная дверь. Это мама пришла из школы. Вскользь взглянув на сына, Елена заметила, что он чем-то опечален, но ни о чем спрашивать не стала. Очень вымоталась: детдомовцы сегодня были совершенно неуправляемыми.

Разговор решил начать Пашка:

– Мама, я получил письмо от Любы. Ей в Шадринске очень плохо.

Он ожидал хоть какой-то реакции на эти слова, но мама, зачерпнув в кружку воды из ведра, молча пила.

– Она пишет, что в теплушке ей было намного лучше, чем у тетки.

– И что ты предлагаешь?

– Давай пригласим ее к нам. Пусть здесь, у нас живет. Ты же видела, какая она заботливая, добрая. – Пашка с надеждой посмотрел на мать.

– Паша, ты хоть понимаешь, о чем просишь?! Или ты забыл, что хозяева здесь не мы, а бабушка с дедушкой?

– Они не откажутся ее принять. Я уверен!

– А Любу ты спросил, захочет ли она переехать сюда? Ведь она все-таки не трехлетний ребенок, – попыталась вразумить сына Елена.

– Нет, не спросил, но я напишу ей сегодня. Предложу к нам приехать.

Мать пошла в горницу, на ходу снимая с головы платок. Пашка поплелся за ней.

– Вот что. – Елена внимательно посмотрела на сына. – Какая бы ни была Любина тетка, она ей родня. А если не очень ласкова с ней – извини, время такое. Не до жиру, быть бы живу. Тетка получает на нее продуктовые карточки. И вообще, в Шадринске магазины есть. Не то что здесь.

– Жалко Любу! – выдвинул последний аргумент Пашка.

– Всех жалко. Война, сын. Терпи.

Пашка расстроился, хотя и понимал, что мама права. В ответном письме Любе он как мог пытался поддержать, утешить девочку. Советовал не бросать учебу. Но приглашать в Юровку не стал.

Нельзя сказать, что отношения Пашки с матерью с этого дня разладились. Внешне они общались, как и прежде, но… теперь, если что-то касалось его жизни, он перестал

Наконец пришло долгожданное письмо от Нади. Елена сразу же ответила. С этого дня между ними наладилась переписка.

– А, заходи, Елисеев, заходи! Здравствуй! – Лидия Николаевна стояла в сенях, накинув на плечи пуховую шаль. – Ровно одиннадцать, как и договаривались. Значит, толк от наших уроков будет.

– Здравствуйте! – Пашка смахнул с валенок снег в сенях и зашел в избу. – А почему у вас так холодно? – Он поежился. – И дымом пахнет.

Мальчишка потрогал печь – она была почти холодной.

– Я топила сегодня утром, но почему-то все равно холодно. – Лидия Николаевна смущенно посмотрела на ученика. – Если честно, топить печку я не умею. В Ленинграде у нас дома было паровое отопление. Потом, когда началась война, – буржуйка. И в теплушке – тоже буржуйка. Там все по-другому.

– Давайте покажу. Где у вас дрова?

И Пашка стал учить Муромцеву великой премудрости – как топить русскую печь.

– Главное – не торопиться закрывать задвижку, а то угорите – угарным газом отравитесь. Если поздно закроете, тоже плохо: тепло в трубу уйдет.

– А как понять, когда пора?

– По углям. Если увидите синее пламя, значит, закрывать рано. А если все угольки красные – закрывайте. И поддувало должно быть приоткрыто, когда топите, чтобы тяга была. Но сильно его не открывайте, а то жара в печи не будет.

Пашка снял с березового полена кору, наколол топором щепочек, чиркнул зажигалкой (после того как Юрик Ипатов возвратил ему эту вещь, он повсюду таскал ее с собой).

– Щепочки обязательно нужны и береста, чтобы печку разжечь, – продолжил он обучение.

Пламя лизнуло бересту, та стала сворачиваться в трубочку и мгновенно занялась; щепочки начали потрескивать – и Пашка сунул в топку несколько поленьев.

– Ух, какая у тебя зажигалка! – Лидия Николаевна оценила удобство этой вещицы. – Откуда она у тебя?

– Подарок.

Когда изба начала согреваться, Пашку вдруг осенило:

– Лидия Николаевна, а как же вы еду готовите?

– Никак. Питаюсь всухомятку. Но после Ленинграда для меня это – настоящее пиршество.

Пашка взялся объяснять учительнице, как готовить пищу в русской печке. Несколько чугунков от прежних жильцов, к счастью, осталось.

В доме, который выделили учительнице, уже несколько месяцев никто не жил. Прежние хозяева переехали к родственникам в Уксянку в первые дни войны. Дом был небольшой, с одной жилой комнатой. Здесь же стояла металлическая кровать, две табуретки, стул да круглый стол на гнутых ножках.

– Это всё от предыдущих хозяев осталось. – Лидия Николаевна окинула взглядом комнату. – Мое здесь – только чемодан под кроватью да вот эта коробка с карандашами. – Она кивнула на стол.

Пашка достал свой блокнот для рисования и простой карандаш.

– Главное, чему ты должен научиться сегодня, – Муромцева села на табуретку и приглашающим жестом предложила сесть Пашке, – контролировать свои руки и координировать зоркость глаз и движение кисти. – Она испытующе посмотрела на Елисеева. – Тебя учили этому?

– Я начал ходить в кружок рисования во Дворце пионеров с середины года. Эти занятия, наверное, пропустил.

– Я так и думала.

– А как вы это поняли? – удивился мальчишка.

– Об этом говорят твои рисунки. Тебя учили рисовать круги?

Пашка отрицательно покачал головой.

– Круг нарисовать очень непросто. Вот попробуй. – Она дала Пашке свой карандаш.

Он изобразил круг. Получилось так себе.

– Неплохо, – подбодрила его учительница. – А теперь начерти еще несколько кругов в разных направлениях.

– Как это? – не понял Пашка.

– Смотри! – Лидия Николаевна взяла карандаш и стала рисовать два круга: один – ведя карандаш против часовой стрелки, другой – по часовой. Круги у нее получились почти идеальные.

– Здо́рово! Вот бы мне так научиться!

– Научишься! А теперь постарайся нарисовать остальные круги так, чтобы они не соприкасались друг с другом. Все равно, какие они – большие или не очень. Главное, чтобы линии не пересекались. Очень важно научиться этому.

Пашка еще на уроках заметил, что учительница выговаривает «что», «чтобы» и «потому что» не по-московски. Он не знал, что ленинградцы, в отличие от москвичей, в этих словах произносят [ч], а не [ш]. Такое произношение было для него непривычным.

Мальчишка старательно – даже вспотел от напряжения и волнения – заполнил кругами пространство листа. В некоторых местах они всё же пересеклись.

– Ничего! Для первого раза неплохо! – похвалила ученика Муромцева. – А ну-ка потряси рукой. Затекла?

Пашка кивнул.

– А теперь переворачивай лист на другую сторону – будем учиться штриховать. Важно, чтобы линии были параллельны и не пересекались.

Пашка и не заметил, как быстро пробежало время первого урока.

– На сегодня хватит. Потренируйся дома. Экономь бумагу. У тебя есть ластик?

– Был маленький, но в дороге потерялся.

– На, возьми. – Учительница достала из коробки с карандашами небольшой ластик. – Рисуй на газетах, на снегу, на стекле, если оно заиндевело. Необходимо набить руку. В следующее воскресенье будем учиться видеть. Восприятие для художника – важнее всего.

Последние слова Лидии Николаевны остановили Пашку, который уже взялся за ручку двери.

– А как можно научить видеть? Как научить ловить рыбу, косить траву, топить печь – это понятно. Но – видеть?

– Вот идешь по улице. Разве ты замечаешь все, что происходит вокруг?

– А разве есть люди, которые замечают абсолютно все?

– Конечно, нет, – согласилась Муромцева. – Но я немного о другом. Знаешь, почему я сразу поняла, что тебя не учили азам рисования?

– Почему?

– Я внимательно просмотрела твои рисунки в учительской. Там есть один пейзаж, который много рассказал о тебе. Как все начинающие художники, ты нарисовал сначала дерево, потом дом, потом пририсовал облака на небе и так по порядку все остальное, при этом тщательно прорисовывая каждый элемент. Верно?

– Ну да.

– А задача художника – держать в поле зрения не один или несколько предметов, а весь сюжет картины и постоянно сравнивать тон неба с тоном земли, а тон леса – с небом, чтобы правильно передать отношения между элементами пейзажа. Это помогает создать гармоничный колорит, учитывая разницу в тоне и освещении. Понятно?

– Нет.

– Покажу на практике, тогда поймешь. Паша, спасибо, что объяснил, как топить печку. Дом сразу жилым стал, совсем другое дело!

С этого дня учительницу зоологии команда Пашки тоже включила в свой тимуровский список.

К началу апреля в Зауралье начало заметно теплеть. Снег растаял на пригорках, потом осел на полях. Оставался он только в оврагах, в низинах да кое-где в лесу.

Весне радовались все, но больше всего – дети. На переменах они выбегали на улицу без пальто и шапок. Мальчишки играли

Запасы продуктов к этому времени истощились. Супы и каши в тарелках детдомовцев становились всё жиже, а нормы раздачи хлеба – скромнее. Гороховый суп ели так: водичка на первое, а гуща на второе. О тушенке, которую Дюжевой удалось выбить для детдома в декабре, напоминали только пустые банки. Их воспитатели приспособили под различные хозяйственные нужды.

Голод, не оставлявший детдомовцев всю зиму, весной стал мучить их с удвоенной силой. Разумеется, голодали и жители Юровки, но положение их все же было не таким отчаянным, как у детдомовцев.

Ребята лет семи-восьми обнаружили в своей спальне в щелях между половицами зерно. Видимо, его когда-то хранили в клубе, оно просыпалось да так и осталось здесь лежать. И детишки палочками выковыривали эти зерна из щелей и ели их.

Особенно страдали от постоянного недоедания старшие мальчики и девочки: ведь именно на их плечах лежали основные обязанности по хозяйству. Ежедневно требовалось принести не один десяток ведер воды – и на кухню, и для уборки, и в рукомойники. А по субботам и воскресеньям, в банные дни, воды надо было еще больше. Колхоз в декабре отдал детскому дому большую пустующую баню, оставленную прежними хозяевами.

Хотя дров для отопления клуба требовалось уже меньше, все равно каждые три дня мальчишки ездили за ними на делянку за Степахиным логом. Колхоз выделял для этого зимой розвальни, а когда снег сошел – телегу, запряженную быком. Кличка у этого быка была замечательная – Бонапарт. Назвал его так бывший председатель колхоза за строптивость, тяжелый характер и неистребимое желание всех забодать.

На делянку Бонапарт тащил повозку охотно, его даже подгонять особо не приходилось. Но по дороге обратно – после того как повозка заметно тяжелела – начинал упрямиться.

Валька с Мишкой, Юриком и Кирюшей однажды завязли с груженной доверху телегой по ступицу[37] в грязи прямо на развилке – и ни с места. Что только они ни делали – бык не желал поворачивать к селу да и вообще идти дальше.

Самым смышленым из этого квартета оказался Юрик, которого в свое время стращали в детдоме фразой: «Будешь плохо учиться – пойдешь быкам хвосты крутить».

Ипатов взялся за хвост двумя руками, крутанул его. Бонапарт взревел от боли, глаза его налились кровью, он рванул изо всех сил – ни с места. Мальчишки – почти по колено в грязи – стали толкать телегу вперед. Юрик оставался на месте возницы.

– Конь, ну чё вы там топчетесь, как эти?! Толкайте сильней!

– Иди сам толкай, Мухомор! – отвечал ему Валька. – Умный какой! Командует еще, гад.

– Тогда иди сам бычий хвост крути.

– Пусть Буратино крутит. Он привычный: папе Карло все время вкручивал мозги.

– Нашел дурака! Он еще бодаться начнет! – Мишка предпочитал держаться от Бонапарта подальше.

– А ты сзади заходи, зачем спереди? – инструктировал его Юрик.

– А давайте скинем на землю дрова – тогда легче телегу вытаскивать будет! – предложил Кирюша.

– Давай! Покажи пример, Кактус! – заржал Валька. – А мы пока отдохнем.

– Нет уж! – Беззубцеву не улыбалась такая перспектива.

Валька схватил здоровенную палку и подошел к быку.

– Сейчас я его этим дрыном «поглажу» – до Москвы как миленький скакать будет!

Услышав, какая расправа угрожает быку, Юрик, не раздумывая, спрыгнул на кочку и встал между Канищевым и Бонапартом.

– Конь, а если тебя самого этой дубиной? Сразу же копыта откинешь. Даже не думай!

– А чё делать-то? – Валька отбросил палку. – Так и будем тут вокруг него плясать?

– «Чё делать?», «чё делать?», – передразнил Юрик Канищева. – Заводить его сейчас будем.

Он снова взялся за бычий хвост и начал скручивать его по часовой стрелке (именно в ту сторону, куда им нужно было повернуть) с той же яростью, с какой водители заводят кривым железным стартером заглохший двигатель грузовика. Бонапарт взревел от боли так, что, наверное, не только в Юровке – в Уксянке было слышно. Юрик, человек гуманный, с детства любил животных и не хотел мучить быка, но деваться было некуда.

– Мухомор, ты полегче давай, а то еще хвост ему оторвешь – обратно не пришьешь! – проявил милосердие Мишка.

После криков, перебранок ребят и мычания рогатого лесовоза телегу все же удалось вытащить из грязи и придать ей нужное направление.

Наконец лесорубы подкатили к клубу.

– А чего это вы такие грязные? – увидев их, поинтересовалась Настя. Она вместе с Катей набирала воду из колодца.

– С медведем дрались! – сообщил ей Мишка.

– Ну и кто кого? – со смехом спросила Катя, разглядывая колоритную троицу.

– Кактус его своими иголками заколол, – доложил Валька. – Убежал медведь! Сидит сейчас, наверное, в берлоге, рычит и иголки из задницы вытаскивает.

– А ты чего это такой чистый? – Девочки обратили внимание на Юрика.

– А мухоморы грязи не боятся. Они в ней произрастают.

Юрик теперь часто бывал в доме Елисеевых. Выполнив утром обязанности по хозяйству в детдоме, мчался на очередной урок к своему другу. Пашка оказался неплохим учителем, а главное – был человеком терпеливым. Если Юрик с первого раза не понимал, что такое неопределенный артикль и как он употребляется в речи; как «работает» отрицаниеnichtв именном сказуемом; что такое притяжательные местоимения, – Елисеев не смеялся над своим учеником. Разбирая с Ипатовым сложные темы, он и сам начал их лучше понимать. А еще Пашка существенно пополнил свой словарный запас. Юрик, например, интересовался, как будет по-немецкиеда, подружка, отстань, вкусно, конь, мухомор, кактуси другие часто используемые детдомовцами словечки.

Однажды Елена, придя из школы, с удивлением услышала такой диалог, доносившийся из горницы:

– Юр, а как будет Ein Arbeiter wohnt in dem Haus[38] во множественном числе?

– Arbeiter leben im Haus[39], – отвечал Ипатов.

– Молодец. Правильно! А теперь переведи на немецкий: «Сколько тебе лет? Мне тринадцать лет, а моей сестре девять лет».

– Wie alt bist du eigentlich? Ich bin dreizehn Jahre alt und meine Schwester ist neun Jahre alt, – отбарабанил Юрик. – Чего ты такую легкотню спрашиваешь?

В школе Елена Константиновна в последнее время не вызывала Ипатова к доске: не хотела провоцировать насмешки со стороны «камчатников». Поэтому его успехи стали для нее полной неожиданностью.

– Guten Abend, Jura! Wie geht es dir[40]? – Елена зашла в комнату, приветливо улыбнулась.

– Guten Abend, Elena Konstantinowna. Sehr gut. Wir beschäftigen uns mit Pascha mit der deutschen Sprache[41].

– Молодец! Вы оба молодцы!

На ближайшем уроке немецкого языка Елена Константиновна попросила Ипатова просклонять местоимениеdieser

– Всё, утонул Мухомор! Пузыри пустил – буль-буль! – прокомментировал появление у доски Ипатова Канищев. – Это тебе не хвост Бонапарту крутить.

– Natürlich[43]! – поддержал друга Буратино. – Но память о великом и могучем знатоке немецкого Мухоморе навсегда сохранится в наших сердцах.

– Аминь! – закруглил тему Кирюша.

Каково же было их изумление, когда Юрик уверенно, четко ответил, поставив местоимениеdieserв разных падежах, а также в мужской, женский, средний род и приведя добрый десяток примеров употребления его в разных речевых ситуациях.

– Садись, Ипатов! Пять! Но над произношением тебе еще нужно поработать.

Пашка пожал ему руку:

– Поздравляю!

Юрик, улыбаясь, хлопнул его по плечу.

– Этого не может быть! – вскочил с места Валька. – Тут какой-то фокус! Он все это вызубрил. Вы с ним в сговоре! – Он указал пальцем на учительницу.

– Во-первых, Канищев, не тычь пальцем. Ты не в зоопарке. А во-вторых, твое обвинение голословно. Нет доказательств.

– Нет доказательств? – усмехнулся Валька. – Щас будут! А ну, академик хренов, скажи мне, как будет по-немецки: «Кони не едят мухоморы. Их едят медведи и лоси!»

– Pferde fressen keine Fliegenpilze. Sie werden von Bären und Elchen gegessen! – спокойно ответил Юрик. – Правильно, Елена Константиновна? Я не ошибся?

– Абсолютно верно.

Пашка одобрительно кивнул ему.

– Что, Конь, съел? – Ипатов сел на место под изумленные взгляды одноклассников.

– Ну, Мухомор! Быть тебе разведчиком! – признал свое поражение Валька.

– Вот что бывает, когда человек на самом деле хочет освоить иностранный язык и когда ему в этом помогают друзья, – подытожила результаты «экзамена» Юрика Елена Константиновна.

– Да мы с Буратино тоже ему помогаем… – вскинулся Валька. – Вот вчера только учили его дроби делить.

– Не свисти, Конь! Денег не будет, – осадил его Юрик. – Вот Пашка на самом деле мне помогает по немецкому. И мы теперь с ним друзья!

Недалеко от клуба, на въезде в Юровку, стояла заброшенная часовня Прокопия Устюжского, построенная в середине XIX века. В начале тридцатых годов, в самый разгар антирелигиозной кампании, к неудовольствию набожных жителей села, часовню закрыли. Сначала ее использовали как склад, потом превратили в магазин. Теперь, когда магазин не работал, кроме стен и крыши остались только кованые решетки на окнах да массивная дверь.

После закрытия часовни по Юровке поползли странные слухи.

Сначала распространял их сторож, тугой на ухо придурковатый старик, тяжело контуженный еще в империалистическую войну. Он по ночам ходил дозором у заброшенной часовни с незаряженной двустволкой. В свободное от работы время сторож, сидя на завалинке около своего дома и покуривая крепчайший самосад, охотно рассказывал о том, что на складе «нечисто»: на чердаке, мол, кто-то завелся. То свет там загорается, то стучит кто-то.

– Не иначе Прокопий бродит! На то он и чудотворец! Небось, серчает, что безбожники в его часовне склад устроили.

Мужики поднимали старика на смех:

– Да ты, старый хрен, ничего не слышишь! Выдумываешь что ни попадя от нечего делать!

Женщины, однако, относились к этим слухам по-другому: крестились, вздыхали и охали.

После того как в часовне вместо склада открыли магазин, продавщица, женщина суеверная, продолжила развивать эту тему.

– Вредная у меня работа, – жаловалась она покупателям, пришедшим за мылом, спичками и другими нехитрыми товарами. – Нервная очень.

– А что такое? – подключался к разговору кто-нибудь из стоящих в очереди.

– Того и гляди свихнешься. – Продавщица в сердцах с грохотом ставила гирьки на железные чаши весов. – Кто-то меня все время под руку толкает: то сдачу на пол роняю, то соль мимо пакета сыплю. А то на ровном месте спотыкаюсь, будто кто подножку поставил. Прокопия работа. Точно. Не надо было часовню закрывать.

– А может, это никакой и не Прокопий, а черти у тебя в магазине завелись! – высказала однажды свое компетентное мнение Марфа Овсянникова. – Они любят лезть туда, где раньше святое место было.

– Час от часу не легче! – отреагировала на эту версию продавщица. – Всё! Доработаю до конца месяца – и уволюсь от греха подальше.

В призраки и привидения жители Юровки верили не особо, но рассказы продавщицы тем не менее слушали охотно: какое-никакое, а развлечение.

…На чердаке часовни уже много лет жили голуби. Ни ветры сюда не задували, ни снег с дождем не доставал. До весны 1942 года Валька Канищев на голубей не обращал внимания: летают себе и летают. Как собаки и кошки: бегают себе – и ладно. А эти – летают. И пусть. Но когда после поездки за дровами на телеге, запряженной Бонапартом, на ужин снова дали жидкую тюрю, он взбунтовался:

– Как работать, так Канищев! А как пожрать, так фигушки?!

– На днях обещают продукты привезти, но дороги развезло, трудно до нас из Далматова стало добираться. А пока. Как говорится, чем богаты, – развела руками директор. Она понимала, что дневной рацион стал слишком уж скудным.

– Тогда нам придется самим доставать жрачку.

– Вот только попробуй! Знаю, какой ты «добытчик»! – пригрозила Вальке Дюжева.

Некоторые детдомовцы (Юровка – село большое, всем помочь тимуровцы при всем желании не могли) нанимались к местным работать за еду. Кто-то колол дрова, кто-то таскал воду. За это те, кто имел такую возможность, давали им пару вареных картофелин. Если повезет, сердобольные хозяйки могли налить и кружку молока. Однако эти способы добывания пропитания не привлекали Вальку и его свиту.

Посовещавшись со своими подручными: Кирюшей и Мишкой, – Валька решил вплотную заняться голубями, жившими на чердаке часовни. Юрик участвовать в этом деле отказался. В Лебедяни он подружился с голубятником. Бегал к нему, помогал ухаживать за пернатыми: турманами, нежинскими, павлиньими, ижевскими…

Поймать первого голубя для мальчишек не составляло большого труда, а что с ним делать дальше?

Вот тут и настал звездный час Беззубцева: отец его был охотником и большим любителем запекать в глине подстреленных уток. Под руководством Кирюши ребята нашли на берегу Крутишки подходящую глину. Снег там уже сошел. Ну а соль – все же не хлеб, учет ее в детдоме велся не самый строгий.

На следующий день, вечером, компания Канищева отправилась к часовне.

До Вальки, конечно, доходили слухи о том, что там «нечисто», но он в эти «бабские россказни» не верил.

Лезть на чердак самому Вальке не хотелось. Мишка и Кирюша тоже не горели желанием туда карабкаться.

– Да там не видно ничего! – буркнул Беззубцев.

– Что бы вы без меня делали! – Валька извлек из вещмешка железнодорожный свечной фонарь.

– Откуда он у тебя, Конь? – удивился Степанов.

– Ноги ему в вагоне приделал, пока вы клювами щелкали.

Канищев чиркнул спичкой по кирпичной стене, зажег свечу и протянул фонарь Кирюше.

– Ага! Нашел дурака. Я и запекать, я и ловить. А вы что? Только жрать будете? Не выйдет. – Кирюша нагловато посматривал на главаря шайки, понимая, что с него взятки гладки.

Валька перевел взгляд на Мишку.

– Буратино, твой выход!

– А чего я? – попробовал отвертеться Степанов.

– Не полезешь, я тебе нос мигом укорочу и скажу, что так и было!

В конце концов, подгоняемый пинками и тычками Вальки, Мишка полез на чердак. Забраться туда оказалось несложно: кованые решетки на окнах были лучше любой лестницы. Ничего страшного и таинственного наверху он не обнаружил. На полу белел помет, там и сям валялись голубиные перья. Птицы при его появлении переполошились, но мальчишке, хоть и не сразу, удалось все же поймать одного голубя и сунуть его за пазуху.

Правда, спускаясь вниз, Мишка оступился и едва не свалился. Но Валька и Кирюша подхватили его под руки.

– Нет там никаких привидений. Врут всё! – успокоил Мишка своих подельников.

Нож, чтобы разделать голубя, у Канищева был.

– Кактус, давай его скорей ощипывать! – предложил Валька, когда запалили костер.

– Конь, не бей копытом. Ощипывать не нужно!

– А что, прям с перьями? – удивился Канищев.

– Поменьше болтай, бери лучше глину. – И Кирюша доходчиво показал, что и как нужно делать. – Смотри только, чтобы глина не забивалась под перья.

– Что-то ты, Кактус, больно смелый стал, – отреагировал на командный тон Беззубцева Мишка, который не мог смириться с тем, что Кирюша им помыкает. – Или давно не лупили?

– Не нравится – сам все делай, коли такой умный! – Кирюша насмешливо посмотрел на Мишку.

– Ладно! Жрать хочется. Заводи скорей свою шарманку, – сбавил тон Степанов.

Когда костер прогорел, Кирюша разгреб палкой угли и выкопал в золе ямку. В нее он положил глиняную «куклу»[44]. Сверху мальчишки снова развели небольшой костер и поддерживали его ветками и щепками. Сидели вокруг огня, мечтали.

– Ну смотри, Кактус! Если от голубя одни угольки останутся, тебя вместо него на вертеле зажарим, как поросенка, – пообещал Канищев.

– Не боись, Конь. Запечем в лучшем виде.

Примерно через час Кирюша достал «куклу», разбил камнем глину и снял ее вместе с перьями, которые легко отделились от мяса. Канищев наблюдал за манипуляциями Кактуса и глотал слюнки.

– Так! – Кирюша оторвал себе половину голубя. – Это мне как шеф-повару.

– Чего?! – Валька не был согласен с таким дележом.

– Вам с Буратино – вторую половину. Всё по-честному. Пробуйте давайте.

Троица впилась зубами в сочную мякоть.

– Ну как? – Кирюша победоносно посмотрел на Вальку и Мишку.

– Клево! Только соли маловато! – Валька вытер рукавом сок, который капал с его подбородка. – В следующий раз сам все буду делать. Хрен ты тогда, Кактус, половину получишь!

– А спалить голубя не боишься? – хмыкнул Кирюша.

– Раз спалю – в другой раз умнее буду.

Теперь каждый вечер после окончания уроков на пустыре за клубом горел костер. Количество голубей в часовне постепенно уменьшалось. Канищев и двое его подручных стали на удивление сговорчивыми и, запрягая Бонапарта, беспрекословно ездили за дровами. Они прекрасно понимали, что иначе дров для костра не будет. Технику управления норовистым быком с помощью «кривого стартера» Валька и Мишка освоили в совершенстве.

Чем они каждый день занимаются на пустыре, ни Дюжева, ни ее помощницы не знали. Из обитателей детдома в тайну был посвящен только Юрик. Но Ипатов умел держать язык за зубами.

Канищев же полагал, что, поскольку птиц хватит максимум недели на три, остальным детдомовцам знать о вновь открывшемся источнике пропитания необязательно. Он и сам молчал, и своим подручным запретил чесать языками.

Как-то вечером, когда очередной голубь был запечен и Валька привычно разбивал небольшим булыжником глиняную «куклу», к костру подошла Марфа Овсянникова. Из окошка своей избы, которое выходило прямо на часовню, она уже не раз наблюдала, как детдомовцы лазят на чердак. Поскольку магазин в Юровке закрыли и красть в бывшей часовне было нечего, Овсянникова не сразу сообразила, зачем детдомовцы повадились по вечерам ходить туда. Но в тот вечер она наконец поняла, в чем дело.

– Гли-ко, окаянные, что делают! Голубя – святую птицу – жрут! Да как же это можно?! – Марфа хотела было выхватить запеченного голубя из рук Канищева, но тот ловко увернулся.

– А мы что, тетя, разве твоих голубей едим? – нагловато посматривая на Овсянникову, поинтересовался Мишка.

– Он еще и разговаривает, морда твоя бесстыжая! – кричала Марфа. – Навязали вас, иродов, на нашу голову!

– Хорош, бабка, орать! – Валька разорвал голубя на две части. Одну оставил себе, другую протянул Мишке и Кирюше. – Еда стынет. Не мешай.

Овсянникова была настолько потрясена наглостью Вальки, что не смогла сразу подобрать нужные слова, чтобы ему ответить. А мальчишки, не обращая на нее внимания, спокойно занялись голубем.

– Да я сейчас к вашей заведующей! – наконец прорвало старуху. – Она вам!..

– Иди-иди! – Валька как раз в этот момент обгладывал косточку. Убедился в том, что всё подчистил, – бросил в костер.

Дюжева спокойно выслушала Овсянникову. Та долго кричала и причитала. Чаще всего она налегала на фразы «святую птицу жрут» и «окаянное племя». Дождавшись, пока поток ругательств и проклятий в адрес «езуитов» и «иродов» иссякнет, Ирина Сергеевна тихо и спокойно сказала:

– Воровства у сельчан не допущу. За него наказывать буду строго. А запретить им ловить и есть голубей я не могу. Голод.

Марфа, которая ушла от директора детдома не солоно хлебавши, по дороге домой встретилась с почтальоншей. Та выслушала подругу.

– Голод, Марфа, голод… У нас-то с тобой хоть какая-то животина водится, а у приезжих ни кола ни двора, всё война отняла.

– Ну не голубей же, прости господи, жрать! – не унималась Овсянникова.

– А ты, Марфа, забыла, как мы с тобой в тридцать третьем годе не то что голубей – хомяков ели? Да что там хомяков.

Овсянникова притихла. Задумалась.

– Не ругай ты их. Не бери грех на душу. Война закончится – там, глядишь, и другие голуби прилетят. Свято место пусто не бывает.

Марфа тяжело вздохнула, махнула рукой.

Но не таким человеком была Овсянникова, чтобы вот так сразу сдаться. Придя домой, она дала волю своему красноречию:

– Детдомовские в селе скоро кошек и собак всех сожрут, когда голубей прикончат! И нашего Шарика тоже! – громогласно заявила она внуку. – Они нам на голову сели и ножки свесили!

– Тебе, что ли, на голову сели? – Гриньша с иронией посмотрел на бабку. – На тебя где сядешь, там и слезешь.

– Эх ты, Аника-воин! Бабку

– Ладно, посмотрим, – чтобы отвязаться от назойливой бабки, неопределенно пообещал Гриньша. На самом деле он уже давно искал повод, чтобы сцепиться с детдомовскими. Так что случай подворачивался очень даже подходящий.

О том, что Гриньша Овсянников собирается вместе с деревенскими ребятами подкараулить около часовни Канищева и его компанию, Кольша узнал совершенно случайно. Уж больно громко Гриньша обсуждал со своими «бойцами» план предстоящего сражения. Детдомовцы в это время были в школе.

Часов в семь вечера Первушин постучался в дом к Елисеевым.

– Валька, конечно, гад, но ничего хорошего из этого не выйдет, – делился он своими соображениями с Пашкой. – Завтра Гриньша с нашими пацанами начистят рыла лебедянским, а потом Канищев со своими отлупит наших.

– Надо с Гриньшей встретиться – поговорить, – задумчиво сказал Елисеев.

– И что ты ему скажешь? Что бить сироток нехорошо? – хмыкнул Кольша.

– Можешь организовать мне эту встречу? Что сказать Гриньше, это уж моя забота.

– Попробую, – пообещал Первушин. – Через час подходи к нашему дому.

В назначенное время Пашка был на месте. Его уже поджидал Гриньша.

– Ну, чего звал? – поинтересовался Овсянников.

– Я вот чего спросить хочу: тебе что нужно – морду Вальке начистить или чтобы он со своей компашкой перестал в часовню лазить?

– Сначала начистить, а еще раз полезет – зубы пересчитать.

– А если я тебе скажу,чтонужно сделать, чтобы они за версту часовню обходили, тебя это устроит? – Пашка испытующе смотрел на Гриньшу. – Валька драться умеет. И его ребята тоже. Зубов и вы недосчитаетесь.

– Я вот только не пойму, тебе-то что? – искренне удивился Овсянников. – Друзья они тебе, что ли?

– Такие же, как тебе. Ну, сказать, что я придумал?

Гриньша, немного подумав, кивнул.

Вечером следующего дня неразлучная троица: Валька, Мишка и Кирюша, – как обычно, пришли к часовне. Канищев зажег фонарь – свечка в нем уже заметно укоротилась, но на пару походов за голубями ее еще должно было хватить.

Мишка с легкостью залез на чердак и… замер, пораженный: голубей нигде не было видно. Перья повсюду валялись, а птицы как испарились.

– Конь, а Конь! – Степанов выглянул наружу. – А голуби-то тю-тю…

– Ты же вчера говорил, их там еще штук пятнадцать.

– Вчера были, а сегодня нет. Не веришь – смотри сам.

Валька нехотя – не атаманское это дело! – полез наверх. За ним следом на чердак стал карабкаться и Кирюша.

– Ну что, убедился? – Мишка обвел фонарем чердак.

– И куда же они могли деться? – Валька тоже был удивлен. – Улетели, что ли?

– Это тебе не филины и не совы. Голуби по ночам не летают, – с уверенностью заявил Беззубцев. – По ночам они спят.

Валька поднял фонарь, чтобы еще раз убедиться, что на чердаке пусто.

И вдруг в дальнем углу, за толстой поперечной балкой, что-то зашевелилось.

– Да вот же они… – начал было Канищев, но осекся.

Из-за балки показалась странная фигура, одетая в белое. Вместо рта у нее зиял черный провал. В колеблющемся неверном свете свечи «привидение» словно парило над полом. Не мигая, оно пристально всматривалось в лица мальчишек. Довершала этот ужас… коса, которую оно держало в руках. Фонарь в руках Вальки задрожал.

И в этот момент откуда-то снизу, словно из-под земли, раздался странный голос, какой-то бесцветный, тусклый, будто звук медленного затихающего эха:

– Даю вам одну минуту… одну минуту… одну минуту… Через минуту никого из вас в живых не будет… не будет… не будет… Начинаю считать… считать… считать.

Как они оказались внизу, ни Валька, ни двое его соратников не помнили. Не помнил Канищев и того, где он оставил фонарь. Скорее всего, бросил на чердаке. Или выронил, пока спускался по решеткам часовни.

С этого вечера походы за голубями прекратились. По прошествии времени, придя немного в себя, Валька стал сомневаться в том, что на самом деле видел на чердаке часовни привидение. Но еще раз испытать самый что ни на есть настоящий, неподдельный ужас желания у него не было.

А еще через несколько дней Гриньша Овсянников вернул голубей с чердака своего дома на место. Встретившись в тот же день с Пашкой, он признал:

– Здо́рово ты придумал и простыню разрисовал! И голуби целы, и зубы!

– Главное теперь, чтоб твои ребята никому не проболтались об этом.

В этот день Пашке и Юрику подошла очередь помогать Михалычу с посылками. Однако, когда они пришли к почте, выяснилось, что тот еще не приехал. Дороги окончательно развезло. Почтовые сани три недели тому назад заменили на телегу, но колеса ее все время застревали в грязи. Тогда мальчишки пошли на конюшню, хотя по графику в этот день там должны были работать юровские ребята.

Дед обрадовался, увидев внука с товарищем.

– Молодцы, что пришли. Только помощь сегодня уже не нужна. Кольша с Тимошей приходили.

Мальчишки расстроились. Заметив их огорчение, Иван Иванович предложил:

– А на лошадках прокатиться не хотите?

– Хотим! – обрадовался Ипатов. – Только верхо́м я не умею.

– Все когда-то не умели, – философски заметил дед Иван.

Пашка с легкостью оседлал Красавку, а к Юрику дед подвел смирного мерина Кутузова. Кутузовым того прозвали из-за бельма на правом глазу. Седло на нем было такое же старое и потертое, как и сам конь.

Юрик неуверенно приблизился к лошади справа.

– Слева к коню подходи. Поставь левую ногу в стремя! – скомандовал конюх.

Юрик послушно выполнил команду.

– Так. За гриву хватайся. Вот здесь! А теперь правой ногой толкайся! Давай-давай! Во-от так! Корпус поднимай! Молодец! – Дед Иван провел ладонью по спине Ипатова. – А теперь правую ногу перебрасывай через спину лошади и вставляй ее в стремя.

Юрик уселся на мерина, неуверенно взял поводья.

– Осанку держи! А теперь наклонись немного вперед и сожми коня обеими ногами.

Кутузов пошел по двору шагом. Юрик улыбнулся, удивляясь понятливости лошади. Пашка на Красавке ехал рядом с приятелем, готовый в любой момент прийти на помощь.

– Если хочешь, чтобы конь прибавил ход, сожми его сильней ногами, – инструктировал приятеля Елисеев. – Только не очень сильно, а то свалишься. Кутузов хоть и старый, но скакать еще может.

В школу Пашка пришел минут за двадцать до уроков.

Лидия Николаевна уже была в кабинете и рисовала мелом на доске анатомическое строение лягушки. Учебников зоологии у ребят не было, и рисунок должен был служить наглядным пособием.

– Здравствуй, Паша! По книжке дорисуй за меня, пожалуйста. Тут ничего сложного. А мне нужно сходить за журналом и поговорить с Зинаидой Петровной.

Не успел Пашка взяться за

– Привет! И что это будет? – К доске подошла Даша Панфилова.

– Система пищеварения лягушки.

– Интересно! И как успехи?

– Успехи хоть куда!

Книжка выскользнула из рук Елисеева.

– Давай подержу. Так тебе рисовать удобнее будет. – Даша подняла книгу. – Кстати, я спросить тебя хотела: а вот лягушки – они чем дышат – жабрами?

– Жабрами головастики дышат. А у лягушек легкие есть. Ими они на суше и дышат.

– А когда они в воде?

– Кожей.

– Откуда ты все это знаешь? – Даша, не скрывая восхищения, смотрела на Пашку.

– Читал об этом. Мама осенью учебники приносила, чтобы я не отстал: школы-то в Москве в сентябре так и не открыли.

Даша хотела продолжить разговор, но, к ее досаде, в классе стали появляться ребята: Саша, Настя с Катей, Юрик. Пашка уже закончил работу и положил учебник зоологии на стол учителю.

Перед самым звонком в кабинет вернулась Лидия Николаевна. Она с удивлением оглядела класс.

– А где же наша гвардия? – Учительница показала рукой на пустующие парты камчатки.

Ребята переглядывались, но о причинах отсутствия Вальки и его компании говорить не решались.

– Юра! – обратилась она к Ипатову. – Ты-то уж точно должен знать, где они.

– Они, Лидия Николаевна, блюют…

Особенно смачно Юрик выговорил последнее слово.

Муромцева с недоумением посмотрела на ученика, думая, что ослышалась.

– Мухоморов объелись и теперь животами мучаются, а Ольга Васильевна их лечит, – пояснил Ипатов.

– Какие сейчас мухоморы? – удивилась Лидия Николаевна. – Может быть, ты все же объяснишь, что произошло?

– Они сначала голубей ели. Фауной, так сказать, питались, а потом за флору взялись. Им кто-то сказал, что сморчки в лесу пошли и что они вкусные. А они в грибах не разбираются и поганок наелись.

– Они что, с ума сошли?! – ужаснулась учительница. – Есть же очень ядовитые грибы!

– А ты что ж с ними не пошел поганки собирать? – спросила у Юрика Катя.

– Я, может, и Мухомор, но не дурак.

– А я читала, что лисы, медведи и лоси едят мухоморы. – Катя показала Юрику язык. Она хоть и была девочкой молчаливой, но вовсе не робкого десятка. – Правда, Лидия Николаевна?

– Правда, Катя. Но об этом мы поговорим на другом уроке. А сейчас давайте изучим анатомию лягушки. После этого поговорим о том, какие растения съедобные, а какие нет. – И она повернулась к доске.

Толком не успев раздеться после возвращения домой, Пашка уже распечатал письмо Любы и уселся его читать:

«Здравствуй, Паша!

Первая и главная новость – вчера получила письмо от родителей. Они встретились на фронте и сейчас работают в одном санитарном поезде. Представляешь, какое чудо – эта их встреча!

Мама пишет: „Если будет возможность, мы с тобой обязательно увидимся!“ Оказывается, две недели тому назад их поезд был в Свердловске. Привез туда раненых. В следующий раз они приедут в Шадринск.

Вторая новость – я устроилась на работу в Эвакуационный госпиталь № 1726, в седьмое отделение. Здесь находятся легкораненые.

Наш госпиталь – самый большой в Зауралье. Его называют „Тысячник“, потому что в нем больше тысячи койко-мест.

Некоторые раненые ведут себя как дети малые: говорят, что они уже совершенно здоровы (но это неправда), и все время рвутся на фронт. А я им объясняю: чем лучше будете лечиться, тем скорее вас отсюда выпишут.

Учебу в школе я не бросаю. Хожу в третью смену. Иногда опаздываю на уроки, если задерживают в госпитале. Троек нахватала. Ну и пусть!

Я уже получаю рабочие карточки и чувствую себя нужным Родине человеком.

Жду твоих писем!

Люба».

В детский дом тоже приходили письма с фронта. Ребята каждое утро выглядывали, завернет ли к ним почтальонша. Сегодня пошла в их сторону. Но радость была недолгой: Клавдия Ниловна принесла не солдатские треугольники, а два прямоугольных конверта. Она вручила их директору.

Ваньша пришел к Елисеевым утром со старенькой отцовской одностволкой. За спиной его была видавшая виды охотничья котомка.

– Пойдешь со мной козлов стрелять? – Ваньша испытующе смотрел на приятеля. – У нас дома есть нечего. И котомку с собой возьми.

– А мы сможем его дотащить? – засомневался Пашка.

– У меня вот что есть! – Ваньша вынул из котомки массивный охотничий нож. Попробовал лезвие пальцем. – Видал какой! Разделаем козла. Я умею. Что сможем, то и унесем.

– Ладно! Только деду скажу, чтобы меня не хватились. А что, Кольшу мы разве с собой не возьмем? – удивился Пашка.

– А он уже в школу ушел.

Иван Иванович как раз собирался идти на конюшню.

– Здравствуй, Ваньша! – Дед пожал Боякову руку. – Сходите. Дело хорошее. Мужское. Авось что и раздобудете. – И пояснил внуку: – Места он знает. С отцом всё здесь исходил.

– А за сестренкой и братом кто присмотрит? – спросил Пашка, закидывая за плечи вещмешок и закрывая калитку.

– Даша Панфилова сейчас с ними. Я ее попросил. Это меня Петьша не боится – ложкой об стол стучит, а ее слушается.

Они двинулись в сторону Трохалёва болота. С полчаса шли молча.

– Много у тебя патронов-то? – наконец спросил Пашка.

– Два всего. Я их сам снарядил. Тятька научил. Дробь скатал, а капсюли, гильзы у меня еще оставались. И немного пороха. В один патрон «счастливую» дробинку положил. Этим патроном ружье и зарядил. Сегодня точно должно повезти! Вот увидишь!

– Какая такая «счастливая» дробинка?

– А это если в утке или еще где, когда ешь, попадается дробинка, ее нужно сохранить и вместе с другими положить последней в гильзу. Тогда повезет. Я эту дробинку с прошлого года храню – тогда с тятькой ходили на козлов охотиться.

За оврагами, в которых кое-где еще лежал почерневший, местами осевший снег, начинались пустоши.

Уж в ком не было недостатка на их пути, так это в воронах. Завидев людей, они поднимались в воздух и устраивали свои картавые концерты.

Однажды дорогу ребятам перебежала ласка, тащившая в зубах полевую мышь.

В перелесках стали попадаться козлиные шарики – «бобышки». Заметив их, Ваньша приободрился: значит, где-то поблизости лёжка козлов.

– Глухаря бы подстрелить! Я как-то раз ел. Вкуснота – язык проглотишь. Да куда там! – вздохнул он. – Глухари – птицы осторожные, пока у них ток не начался.

Через два часа они дошли до Трохалёва болота. Ваньша показал место, где у козлов были лёжки, или, как он называл их, «выгребки».

– В том году мы здесь с тятькой козла подстрелили. Сколько смогли, унесли, а остальное волки растащили, – обернувшись к приятелю, сообщил Ваньша. – Одни кости остались.

– А что, много тут волков? – стараясь скрыть тревогу,

– Видел несколько раз, но только издали.

У болота за ними увязались две любопытные сороки. Они перелетали с дерева на дерево и озабоченно стрекотали.

«Шэк-шэк-шэк?» – спрашивала сорока, которая летела впереди мальчишек.

«Шэк-шэк-шэк!» – соглашалась с ней та, что предпочитала держаться позади.

Ваньша хмурился, слушая сорочью болтовню.

– Это они птиц и зверей предупреждают, что мы идем. Лесной телеграф. Как бы козлов не спугнули.

Прошли еще немного.

Ваньша остановился, сел на пенек, взял палку и стал соскребать глину, налипшую на подошвы сапог.

– Всё, Пашка! Ушли козлы.

– Куда ушли?

– Дальше ушли, за Трохалёво болото. Нам туда не дойти.

Ваньша достал из котомки фляжку с водой, сделал несколько глотков, протянул ее другу:

– Пей! Возвращаться нужно.

Они повернули назад. Ваньша плелся в своих здоровенных, почти по колено, сапогах, глядя под ноги. Ружьишко криво висело на его плече. Вдруг он вздрогнул от неожиданности – прямо перед ним, словно ниоткуда, выскочил огромный заяц-русак. Прижав уши, он прыгнул метра на два в сторону. Затем проскакал, петляя, и снова прыгнул – прямо в траву, в спутавшийся, свалявшийся за зиму ржавый бурьян, который был мальчишкам по колено.

Ваньша стащил с плеча ружье, взвел курок, нажал на спусковой крючок и выстрелил, почти не целясь.

– Ушел! – крикнул он, когда дым рассеялся. Мальчишка чуть не плакал от досады.

И тут Пашка, внимательно следивший за перемещениями зверька, закричал:

– Да вот же он! Ты попал в него! – Елисеев побежал, спотыкаясь о сучки, к месту, где лежал подстреленный заяц, поднял его за уши. – Смотри, какой он огромный!

Тот на самом деле был внушительных размеров – сантиметров семьдесят в длину.

Стрелок бросился к добыче.

– Я же говорил, что сегодня повезет! Там же «счастливая» дробинка была!..

Не добежав несколько метров, Ваньша вдруг вскрикнул, упал и схватился за левую ногу. Пашке показалось, что он слышал хруст, когда приятель упал. Вероятно, это треснул сучок, на который наступил маленький охотник.

Ваньша сидел, держась руками за больную ногу, и смотрел на Пашку. Тот молча стянул с него сапог, размотал портянку.

– Сломал? – Бояков с трудом сдерживал слезы.

Нога на глазах начала опухать в щиколотке.

– Не похоже. У меня такое раз было, когда ногу подвернул, – успокоил друга Пашка. – Надо ее хорошенько перевязать. Меня мама научила как. Терпи!

Тугой повязка получилась не сразу. Пашка несколько раз разматывал и снова заматывал портянку, пытаясь вспомнить, как нужно перевязывать в таких случаях ногу. Наконец получилось.

– Теперь главное – сапог напялить.

Едва сдерживая стоны, Ваньша обулся. Держась за товарища, с трудом встал.

Потом поднял с земли зайца.

– Ого! На шесть кило потянет точно! – Он сунул добычу в котомку.

Пашка подобрал ружье, закинул его за спину. Взвалил на себя котомку, хотя горе-охотник и протестовал: «Хочу нести зайца сам!» Медленно, ковыляя, они сделали несколько шагов. Ваньша морщился от боли, но терпел.

– Был бы перелом, не смог бы ты идти. Так что терпи давай! – успокаивал друга Пашка.

Ваньша показывал дорогу. Левой рукой он держался за Пашку и шел, припадая на больную левую ногу.

– Домой придем – отрежу тебе зайчатины. Суп сва́рите. Знаешь, какой вкусный из зайца суп! – пообещал Бояков.

– Иди давай! Про суп потом поговорим.

Пот застилал Ваньше глаза, но он шел.

– Если «счастливая» дробина попадется – смотри не выбрасывай, мне принеси.

– Обязательно! – пообещал Пашка.

Несколько раз они присаживались отдохнуть. Пашка смотрел на бледное лицо Ваньши и не мог понять: то ли слезы текут по его щекам, то ли пот. Наконец вдалеке показалась Юровка. И хотя мальчишки выбились из сил, они пошли быстрее, благо идти теперь приходилось не через спутанный бурьян и овраги, а по тропинке.

Вот и калитка у дома Бояковых. Ваньша посмотрел в окно и увидел братика, который что-то кричал и отчаянно махал руками.

– Что-то случилось! – охнул Ваньша.

Вдруг дверь отворилась, и из избы выскочил Петьша. Он бежал и кричал:

– Тятька вернулся! С войны вернулся! Насовсем!

Ваньша, забыв про больную ногу, бросился в дом.

Пашка зашел в сени, снял с плеч котомку и ружье, поставил их около двери и зашагал к своему дому.

Весть о том, что Степан Бояков вернулся с фронта – контуженый, с пустым рукавом на месте правой руки, – скоро облетела всю Юровку. К дому Бояковых потянулись односельчане. Кто-то принес несколько картошин, кто-то – немного керосина, чтобы было чем заправить лампу для семейного торжества, кто-то – бутыль самогона, чтобы отметить возвращение Степана.

Вечером, когда Пашка уже обсушился, отогрелся и выспался после охоты, к ним забежала Валентина Боякова.

Навстречу ей вышла бабушка Глаша:

– Здравствуй, Валя! Радость-то какая! – Женщины обнялись. – Проходи! Что ж ты стоишь?

– Я на минутку, пригласить вас всех к нам. – Валентина осталась стоять в дверях.

– Извини: Ваня на конюшне плуги правит. В последние дни совсем поздно приходит. А я на минутку забегу, со Степаном поздоровкаться, и Паша обязательно придет. – Глафира Сергеевна схватила глубокую миску. – Ты погоди минутку, я сейчас! – Она спустилась в погреб и принесла соленых груздей. – На-ка вот! Поставь на стол!

– Да у нас и так уже ставить некуда. – Валентина положила на табуретку сверток. – Ваньша говорит – обещал Пашке зайчатинки дать. Вот – принесла вам.

– Что ты! Что ты! – Глафира Сергеевна замахала руками.

– Бери, говорю. Не обижай.

Бабушка Глаша все же пыталась отказаться от мяса, но Валентина ни в какую не соглашалась унести его обратно:

– Ваньша узнает – сам на одной ноге сюда прискачет. Обещал, говорит, Пашке. Весь в отца. Степан такой же. Если что обещал… – Она неожиданно заплакала. – Молодец твой Пашка. Если бы не он, пропал бы сынок. Как бы он от Трохалёва болота до Юровки на одной ноге доковылял? А твой-то – и перевязку сделал, и про растяжение угадал. Врач из детдома ногу осмотрела – похвалила. Всё чин чинарём. Говорит, через неделю хоть пляши.

Когда Пашка пришел в дом Бояковых, веселье там было уже в полном разгаре.

Валентина, в своем лучшем платье, сидела во главе стола рядом со Степаном. На нем была солдатская гимнастерка. На груди блестела медаль «За отвагу». На одной коленке отца – слева – сидела Фрося, левой рукой он бережно поддерживал ее; на другой – Петьша. Пашку усадили за стол вместе с Дашей Панфиловой, Кольшей и Ваньшей. Кольша пришел к Бояковым со своей тальянкой. За столом было еще несколько человек – соседки.

Петьша теребил отцову медаль и спрашивал:

– Тятька, а за

– Нет, сынок, я танк подбил. Вот этой самой рукой, вместо которой у меня теперь культя.

– Давайте выпьем за солдата Степана, вернувшегося домой! – Валентина встала.

Перед ребятами поставили кувшин с киселем. Они тоже чокнулись со взрослыми.

– Ты там, на фронте, моего мужика не встречал? – спросила Нюра Юровских, с надеждой глядя на Степана.

– Фронт, Нюра, большой. Почитай, вся страна воюет!

– Расскажи, Стёпа, как воевал? Что там, на фронте? Скоро ли немцев побьем? – Вопросы от женщин посыпались как горох.

– Военная тайна! – Степан был немногословен. – Но вы не сомневайтесь – побьем. Это раньше немец наступал, а теперь драпает.

– Тятька, а почему ты нам письма не писал? – Петьша чувствовал себя на коленке отца уверенно и задавал свои вопросы громко, чтобы слышали все.

Степан показал ему свой пустой рукав.

– Вот потому и не писал.

– Скажите… – Пашка с надеждой посмотрел на Степана. – Нам пришло извещение, что мой отец пропал без вести. Что это значит?

– А значит то, что никто его мертвым не видел. Во время боя разве что разберешь? Кого убило, кого контузило, кого землей засыпало… Ты сам-то веришь, что отец жив?

– Верю!

– Вот и верь. И никого не слушай.

– Да вы кушайте, кушайте! – Валентина оглядела гостей. – В кои-то веки. – Она смахнула со щеки непрошеную слезу. – Видишь, Стёпа, какие у нас соседи. Какой стол собрали! Не будь их. – Она посмотрела на мужа глазами, полными любви. – Ну, теперь заживем!

Даша, сидевшая рядом с Пашкой, чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Шутка ли! Это при ней к забору Бояковых подъехала телега Михалыча. Это она первая увидела, как к дому подошел мужчина в военной форме. Именно она побежала на ферму, чтобы сообщить радостную новость жене Степана, которая сразу же подхватилась и поспешила домой.

Посидели еще немного. После очередной рюмочки Валентина обернулась к ребятам:

– Кольша, «Катюшу»!

Тот развернул тальянку, склонил голову набок. Послышались первые аккорды, и Валентина запела. Голос у нее был на удивление чистый и звонкий, а лицо в этот момент даже помолодело. Зазвучали слова песни:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Кольша сыграл еще несколько песен: «Тучи над городом встали.», «Любимый город». На бис исполнил «У самовара я и моя Маша». Женщины и ребята ему охотно подпевали. Одна только младшая сестра Ваньши не пела. Она, сидя на отцовском колене, держала двумя руками здоровенную вареную картофелину и уплетала ее за обе щеки.

Пашка и Кольша провожали Дашу до бывшего клуба, в котором жили детдомовцы. По дороге говорили о том, какая радость для Бояковых – возвращение отца. Каждый примерял это событие к себе и верил, что «будет и на их улице праздник». Остановились у крыльца. Пашка протянул Даше руку. Она пожала ее. Следуя примеру приятеля, пожал руку девочки и Кольша.

– Ну пока! – Она обернулась к мальчишкам и скрылась за дверью.

Немного отойдя от здания клуба, Кольша вдруг остановился:

– Пашка, только ты не смейся, ладно? Вот скажи мне как друг: если тебе нравится девчонка, как ей об этом сказать?

– Так и сказать.

– А если она дураком назовет или всем вокруг разболтает?

– Если ты про Дашу, то не назовет и не разболтает. Она девчонка что надо. Надежный товарищ. А лучше всего о своих чувствах не говорить, а спеть. Ты вон как поешь и играешь! И цветы ей подари: они это любят.

– Где же я сейчас цветы найду? – Кольша был явно озадачен.

– Подожди пару недель. Чего тебе так загорелось!

– Понимаешь, я деревенский, а она городская. Не знаю, как там у них в городе положено.

– Так же, как и везде, – успокоил его Пашка. – Главное – не дрейфь. Если сдрейфишь, считай, пропало!

Мальчишки не знали, что Даша слышала их разговор. Она обнаружила, что случайно унесла в своем кармане игрушку Фроси, и решила отнести обратно. Было довольно темно, и Пашка с Кольшей ее не заметили.

Так, значит, для Пашки она только «надежный товарищ»! Даже советы другу стал давать, как за ней ухаживать. Даше стало так обидно и горько, что, забыв про игрушку, она побрела по улице куда глаза глядят и горько заплакала.

Наконец в двадцатых числах апреля погода в Зауралье уверенно повернула на тепло. Крутишка вскрылась – постепенно освободилась ото льда.

В ясный, погожий день Пашка с Кольшей, накопав в огороде червяков, отправились на рыбалку. Рыбалка была для жителей Юровки еще одним источником пропитания. Остановились там, где у берега росла плакучая ива.

Расположились метрах в десяти друг от друга. Кольша встал около ивы, начал удить. Как только он закидывал удочку, поплавок почти моментально уходил под воду. Кольша дергал удилище, подсекал и раз за разом вытаскивал из воды довольно увесистых окуньков – полосатых, темно-зеленых, с красными плавниками.

Поплавок Пашкиной удочки иногда тоже начинал дергаться, но попадались ему одни ерши – и то не очень крупные. Пашке ерши не нравились. Он хотел было выбросить одного (самого маленького) обратно в воду, но Кольша остановил друга:

– Тебе не нужно – мне отдай. Знаешь, какой от ершей навар? А без навара – какая уха?!

Пашка вытащил крючок, поменял червя, поплевал на него – на счастье, снова закинул удочку – подальше от берега. С тем же успехом: через пару минут на его крючке оказался очередной колючий разбойник.

– Кольша, а вот как так получается: у тебя – окуни с ладонь, а у меня – одна мелочь пузатая?

– Секрет надо знать! – загадочно улыбаясь, ответил Первушин. – Хочешь, местами поменяемся?

– Давай! – обрадовался Пашка.

Стоило Елисееву встать на место Кольши, как поплавок его моментально пошел ко дну. Пашка подсек – и через несколько мгновений в его руке трепетал здоровенный окунь. За полчаса он поймал с десяток окуньков – один краше другого.

Кольша за это же время отправил в свое ведро несколько ершей.

– Никак не пойму: как такое может быть? – Пашка с удивлением смотрел на друга.

– Только чур не трепать всем подряд! Тут под ивой ямка на дне. Я столько раз плавал, знаю. А окунь ходит стаями и любит ямки и углубления на дне.

Уха получилась знатная. Да и жареные окуньки были очень вкусными.

Поздно вечером – Пашка заканчивал делать уроки – с улицы стали доноситься странные звуки. Ударяли молотком о рельс. Он бросился к окну. По улице бежали люди, кто-то кричал:

– Пожар!

Дед Иван уже стоял

– Я с тобой! – Пашка стал лихорадочно одеваться.

Мать и бабушка, встревоженные, тоже засобирались.

Однако Иван Иванович сухо, тоном, не терпящим возражений, распорядился:

– Оставайтесь дома! – Он опасался, что у Елены опять может случиться очередной сердечный приступ.

Уже через минуту Пашка с дедом были на улице. С собой взяли по ведру и лопату.

Языки пламени поднимались где-то около заброшенной часовни. Оттуда же разлетались искры – золотые светлячки. Вечер был безветренный, поэтому светлячки летели в основном вверх. Скоро стало ясно, что горел хлев, стоящий рядом с домом Овсянниковых. Марфа металась около закрытых ворот хлева, где заполошно кудахтали куры и тревожно блеяли овцы.

– Лампу керосиновую уронила! На крышу полезла, чтобы овцам соломы дать, кормить-то их уже нечем, и уронила! – кричала она. – Пропадет дом и овцы с курями!

Подойти к хлеву ближе чем на пять шагов было невозможно.

Тушили пожар все: деревенские женщины, юровские и детдомовские ребята, девушки-воспитательницы, выстроившиеся от колодца до хлева Овсянниковых. Они передавали из рук в руки ведра с водой. Это было сообщество людей, которых объединила общая беда. Городской ты или деревенский, стало неважно.

Расстояние от колодца до хлева было солидное – метров двести. Ближе всех к горящему хлеву находились Гриньша, Мишка Степанов, Юрик Ипатов и Степан Бояков. Пашка и дед Иван присоединились к ним: необходимо было постоянно меняться местами, заливая огонь водой, чтобы не загорелась одежда. Степан руководил тушением пожара: мальчишки поливали стены дома, а Кольша Первушин стоял на лестнице и опрокидывал на крышу, покрытую дранкой[45], ведро за ведром, их подавали детдомовцы и деревенские ребята. Когда Кольше становилось невмоготу от жара, его сменял Ваньша Бояков.

Гриньша сделал было попытку подойти к закрытым воротам хлева, заслоняя лицо рукавом, – куда там!

Вдруг к хлеву подбежал Валька Канищев. Поверх пальто он напялил телогрейку, на голову надел кроличью шапку-ушанку, на руки – толстые рукавицы.

– Лейте на меня воду! – закричал он.

На Вальку выплеснули пару ведер. Он сделал несколько шагов к бушующему пламени.

– С ума сошел?! – попытался остановить его дед Иван. – Сгоришь!

Но Канищев подбежал к воротам хлева и саданул по ним изо всех сил ногой.

Створки распахнулись. Несколько овец, блея, выскочили на улицу. Шерсть на них уже дымилась. Выпорхнуло несколько кур.

Валька рванул внутрь. Все охнули. Через несколько секунд он выскочил из хлева, держа в руках ягненка, который жалобно блеял.

В этот момент крыша хлева рухнула. Столб золотых искр взвился в небо.

Телогрейка и шапка на Канищеве дымились.

– Ну, парень, ты, видать, в рубашке родился! – Степан Бояков похлопал его по плечу. – Еще немного – и все. Кранты.

Валька, ничего не видя и не слыша, сел на землю, сорвал с головы шапку, отбросил в сторону. Гриньша помог ему стянуть телогрейку.

Бревна шипели, когда на них выливали очередное ведро воды. Дед Иван быстро орудовал лопатой, забрасывая еще горящие или тлеющие головешки землей.

Марфа Овсянникова ловила уцелевших кур и овец.

Благодаря общим усилиям дом Овсянниковых удалось отстоять. К счастью, он стоял на отшибе. На другие дома огонь не перекинулся.

– Цел? – Гриньша тяжело опустился рядом с Валькой, как только последние очаги пожара были ликвидированы.

– Кое-где поджарился, но на мне как на собаке.

– Держи! – Гриньша протянул Вальке руку. – Будем считать, что с этого дня мы с тобой друзья.

– Так я не один. Все детдомовские тушили!

– Если кто-то хотя бы пальцем ваших ребят тронет, голову оторву! – пообещал Гриньша, все еще держа протянутой руку.

Валька крепко пожал ее.

– Иди, Гриньша, бабке помогай. А то овец ваших волки растащат! – проходя мимо, крикнул Степан.

Утром следующего дня Марфа пришла в клуб. Она несла за ноги двух ощипанных кур.

– Вот! – сказала она Ирине Сергеевне, смущаясь. – Пусть детишки бульончику куриного поедят. Спасибо вам всем!

В последних числах апреля директор детского дома собрала всех воспитателей и ребят от десяти лет и старше.

– Я только что была у председателя колхоза. Нам выделяют землю под огороды. Будем сами для себя выращивать овощи.

– Так ведь нам большой огород нужен, Ирина Сергеевна. Вон нас сколько! – засомневались воспитательницы.

– Нам дадут то ли шесть, то ли восемь гектаров. Пока не решили…

– Ни фига себе! – Канищев присвистнул. – А это сколько? – О мерах измерения земли он имел самое приблизительное представление.

– Гектар – это сто соток; сотка – десять на десять метров, – просветила его директор.

– И мы это всё должны лопатами перекопать?! Нет уж, спасибо! Это без меня! – отреагировал на слова Дюжевой Валька.

– Колхозники нам помогут: выделят лошадь, на несколько дней дадут трактор.

– Так бы сразу и сказали! – Канищев повеселел. – Чур я на тракторе ездить буду, с ветерком. Руль я крутить умею.

– Почему это ты?! – возмутился Юрик. – Ты лучше всех, что ли?

– Тихо! Устроили из собрания балаган! Кому неинтересно, может идти колоть дрова и мыть полы. – Директриса обвела взглядом компанию Вальки. – Никто вас и близко к трактору не подпустит – это раз. Работа нам предстоит серьезная – это два. Но зато к осени у нас будут свои овощи – это три.

Апрель, хотя он и был насыщен событиями, промелькнул как-то удивительно быстро. Переводные экзамены ребята сдали. Разумеется, по-разному, но на второй год не остался никто.

Пашка стал подручным деда Ивана на конюшне и наравне со взрослыми участвовал в посевной кампании. Каждый день они с дедом привозили из Далматова в телеге, запряженной Звёздочкой, семенной картофель и семена овощей: капусты, моркови, свеклы, репы, брюквы…

Весь май – от рассвета и дотемна – жители Юровки и детдомовцы от мала до велика были заняты полевыми работами. Каждому нашлась работа по силам.

Хотя летом детдомовцы и ребята из Юровки работали очень много на полях и огородах, они успевали и в лес за грибами-ягодами сбегать, порыбалить, а потом искупаться в Крутишке, и даже собирались на вечёрки, где танцевали дотемна под гармошку. Лето есть лето: тепло, и солнце светит долго.

На одной из таких вечёрок Кольша, смущаясь, признался Даше Панфиловой, что она ему нравится, и подарил букет ландышей. Как и предсказывал Пашка, девочка отнеслась к признанию очень серьезно. Она и не думала поднимать Первушина на смех. Поднеся букет к лицу и вдыхая цветочный аромат, она смотрела на мальчишку и улыбалась. И Дашина улыбка могла означать только одно: Кольша ей тоже нравится.

Люба писала Пашке, что перешла в седьмой класс. Рассказывала о своей работе, о забавных случаях с ранеными. Не смогла сдержаться и пожаловалась на

Читая эти строки, Пашка хмурился. И тут он вспомнил, что 21 июня у Любы день рождения. «Надо ехать в Шадринск!» – это стало его навязчивой идеей.

Когда в очередной раз Михалыч привез почту, Пашка попросил старика 21 июня довезти его до Далматова. Тот, почесав затылок, согласился:

– К шести часам приходи. Гляди – не опаздывай.

Что подарить Любе на день рождения, Пашка уже решил. Полевая клубника к этому времени отцвела, и ягод на пригорках было видимо-невидимо. В основном они были еще зелеными, но попадались среди них розовые и даже красные. И каждый день спелых ягод становилось все больше. Туесок[46] из бересты подходящего размера Пашка нашел в сарае.

Юровские мальчишки частенько крутились около конюшни, охотно помогали деду Ивану. Закладывали в кормушки сено, убирали навоз, чистили лошадей. Отношение к лошадям у деревенских ребят было трепетное.

Какое это было счастье – после трудов праведных промчаться по селу без седла на Савраске или Красавке! От быстрой езды дух захватывало. Особенно отчаянные отваживались сесть и на Буяна. Но тот был жеребцом норовистым, мог запросто укусить за колено, лягнуть или сбросить незадачливого наездника на полном ходу.

С началом войны большинство лошадей забрали для нужд фронта. И хотя в деревнях их осталось совсем мало, для мальчишек по-прежнему едва ли не главной летней радостью оставалось ночное[47].

Вот и сегодня вечером, после окончания полевых работ, ребята отправились кормить и поить лошадей. Днем бедным животным досаждали слепни и оводы.

Впереди всех на Буяне, поднимая пыль, скакал Гриньша. За ним, чуть поодаль, – Пашка с Юриком – на Звёздочке, Кольша и Ваньша – на Савраске и Саша – на Красавке. Замыкал шествие Валька на Кутузове. Рискуя попасть под копыта, отчаянно лая, компанию сопровождал пес Елисеевых Трезор.

Валька сначала отказывался садиться на мерина.

– Чего вы мне этого доходягу подсовываете? – разорялся он. – Я лучше на Буяна сяду.

– Ага! Так тебя Буян и подпустил к себе! – усмехнулся Гриньша. – Он чужого за версту чует.

– А вот мы сейчас посмотрим! – Валька приблизился к жеребцу.

Тот, глядя на Канищева разбойничьим карим глазом, прижал уши, попятился и оскалился.

– Щас как цапнет! – продолжал подтрунивать над Канищевым Гриньша. – Это он предупреждает: «Дуй отсюда, пока цел!»

Вальке поневоле пришлось сесть на мерина.

Излюбленным местом для ночного был заливной луг в пойме[48] Крутишки. Река в этом месте делала поворот, образуя широкое свободное пространство. Трава здесь всегда росла высокая и сочная. К тому же спуск к воде был пологим.

Мальчишки сбросили с себя одежду и, держа лошадей за повод, вошли в воду. Трезор, обожавший водные процедуры, составил им компанию. Лошади жадно, отфыркиваясь, пили воду.

Савраска между тем валялась на мелководье. Немного помедлив, ее примеру последовала Звёздочка. А потом не устояла и Красавка. Только Буян и Кутузов (не мужское это дело – валяться!), стоя по брюхо в воде, мотали головами.

Наконец, после того как ребята наигрались и наплескались сами и вымыли лошадей, все вышли из воды. Трезор долго отряхивался, брызги от него летели во все стороны. Гриньша, самый опытный в этом деле, стреножил[49] коней. Буян попытался было заартачиться, но парень сладил и с ним.

Место для костерка выбрали самое что ни на есть удобное: посреди нескольких поваленных деревьев. Кольша заранее наловил окуньков, Пашка притащил с собой котелок и немного пшена, Гриньша – соль и столовые ложки.

Ваньша вырезал рогатины и перекладину, чтобы повесить над костром котелок для ухи. В ночном они были не в первый раз, каждый знал, что надо делать.

Уже через полчаса дрова в костре весело потрескивали и уха начинала закипать. Трезор улегся рядом, положив голову на лапы, и не отрываясь смотрел на огонь. Ночное, как и для мальчишек, было для него настоящим праздником.

– Ваньша, а тятька-то что рассказывает? – начал разговор Кольша.

– Да мало что рассказывает. Не любит про это… Бает, что с французами под Москвой дрались. «Лягушатники» оказались вояками так себе, к нашим морозам они не привыкшие. Тятька говорил, холод собачий был, ниже тридцати градусов.

– А ты ничего не путаешь? – хмыкнул Пашка. – Мы с французами сто с лишним лет назад воевали.

– Ничего я не путаю. Ты что ж думаешь, с нами одни немцы воюют?

Трезор, поскуливая, подполз к Пашке и лег рядом с ним. Тот, запустив руку в густую шерсть четвероногого друга, ласково поглаживал его. По временам пес настораживался, поднимал голову, прислушиваясь к чему-то, а потом снова опускал морду на лапы.

– А ранило-то его где? – нарушил молчание Пашка.

– Там и ранило. Под Москвой. Танк на них попер, на их окоп. Тятя встал во весь рост, бросил гранату. Дальше ничего не помнит. Потом несколько месяцев по госпиталям…

Этот короткий рассказ Ваньши, человека немногословного, сына солдата, вернувшегося с войны, произвел на ребят сильное впечатление. Понимали: не врет.

Ночь была лунная, светлая. Над костром несколько раз пролетали летучие мыши. Было слышно, как тихонько, ровно журчит река, глухо шумит на перекатах да щиплют траву лошади. Время от времени в Крутишке била хвостом по воде крупная рыба. Трезор поднимал ухо, поворачивался на шум и снова клал голову на лапы.

– Скоро мы фашистов-то погоним? – спросил Гриньша.

– Тятька говорит: силен немец. Умеет драться. И танков-самолетов у него видимо-невидимо. Эта война надолго.

– Скорее б мне восемнадцать стукнуло! Очень хочется наподдать фрицам! – Гриньша посолил уху, поднес ложку ко рту. – Пусть еще поварится.

– Вместе пойдем, – подхватил разговор Валька. – Тоже дам им прикурить!

Красавка подошла к мальчишкам, положила голову на плечо Кольши. Тот ласково потрепал ее гриву:

– Хорошая Красавка! Хорошая!

Трезор несколько раз – для порядка – тявкнул на лошадь, но быстро успокоился и даже как будто задремал у ног хозяина.

– Немец, конечно, силен, но бить его можно! – продолжил разговор Саша, до поры до времени молчавший. – Отец писал, как он однажды схлестнулся с немецким асом. Тот весь хвост своего «мессера»[50] палочками[51] разрисовал – это он хвастался, сколько сбил наших самолетов. А у моего отца под кабиной на «ястребке»[52] всего пять звездочек.

Потрескивал сушняк в костерке. Ребята внимательно слушали Сашу.

– Немец нарочно поближе подлетел к самолету отца. Кивает на его кабину и показывает на хвост своего «мессера». Мол, разделаюсь сейчас с тобой в два счета. Опытный. Смеется, гад.

Ну и начали они фигуры высшего пилотажа выполнять. Пристроился немец в хвост к отцовскому самолету.

Саша замолчал. Сидел и смотрел на костер.

– А дальше-то что? – прервал молчание Ваньша.

– Бросил он машину вниз, а потом резко вверх – и пулеметной очередью прошил немцу брюхо. Тот даже с парашютом выпрыгнуть не успел.

– Так ему, гаду, и надо! Молодец твой батька! За всех наших летчиков отомстил! – подвел итог Сашиного рассказа Гриньша. – А твой отец что пишет? – Овсянников посмотрел на Кольшу.

– «Жив-здоров, воюю. Бью немецко-фашистских захватчиков. Победа будет за нами».

– Верно пишет! Самое главное! – Ваньша попробовал уху. – Всё. Можно ужинать.

20 июня, вечером, Лидия Николаевна сидела на крыльце своего дома, накинув платок и обхватив плечи руками. Она наслаждалась покоем и вдыхала настоянный на травах деревенский воздух. К ней подсел Пашка.

– Как же хорошо дышится! Какой здесь воздух! Эти волны теплого ветра – они словно обнимают…

Учительница сияющими глазами посмотрела на гостя.

– Лидия Николаевна, я завтра в Шадринск поеду. Постараюсь до ночи вернуться. Если задержусь, сообщите, пожалуйста, вечером маме. Кроме вас, никто знать не будет, где я.

– В Шадринск? – Учительница была очень удивлена. – А как ты туда доберешься? Это же такая даль! Километров восемьдесят отсюда.

– Семьдесят один, – уточнил Елисеев. – Двадцать шесть до Далматова и сорок пять до Шадринска по железной дороге. Как-нибудь доберусь.

– Что, так сильно нужно?

– Я обязательно должен завтра там быть. В Шадринске одна девочка живет, мы с ней вместе в теплушке ехали. Ее обижают, а заступиться некому.

– Представляю, что скажет твоя мама, если придется с ней объясняться… – вздохнула Лидия Николаевна. – Ладно, что с тобой поделаешь! Езжай в свой Шадринск, но обещай, что постараешься вернуться в тот же день.

Утро воскресенья, 21 июня, выдалось солнечным и теплым.

Пашка встал с постели в пять часов. Дед и бабушка уже ушли на работу. Мать крепко спала, даже не шелохнулась, пока он, стараясь не шуметь, собирал вещи и одевался. Вещмешок и туесок приготовил заранее. Накануне вынул из чемодана и положил туда рубашку поприличнее. Там же давно, еще с зимы, лежали Любины варежки, пришла пора отдать их.

Трезор, увидев хозяина, вылез, зевая, из будки, замахал приветливо хвостом и попытался лаем и повизгиванием выразить свой бурный восторг. Но мальчишка быстро угомонил пса.

Пашка ступал по утренней росе, оставляя на ней прерывистый след. В селе вовсю горланили петухи. Когда он вышел за околицу и направился к месту, которое давно приметил, легкий туман, лежавший в низинах, уже начинал рассеиваться. Для того чтобы набрать полный туесок спелой полевой клубники, понадобилось полчаса.

Едва Пашка успел закинуть в почтовую телегу мешок, как Михалыч дернул вожжами, закричал «но!», Зорька послушно взяла с места, мальчишка плюхнулся прямо в душистое сено. Полежал немного и сел рядом с возницей.

– И по какой такой надобности тебе в Далматово?

– Много будешь знать, дед, скоро состаришься! – бодро ответил ему Пашка.

– Да уж куда скорее! – хмыкнул возница. – Шестьдесят пять в этом году стукнуло. Знаю я все твои секреты. Они у тебя на лбу написаны.

– И чего у меня там написано? – Мальчишка с интересом смотрел на старика.

– А написано там, что ты к крале своей собрался! – Михалыч повернулся к Пашке – хотел полюбоваться его реакцией на свои слова. – Что? Попал?

– Откуда вы знаете?

– Что я, молодой, что ли, не был? – Дед засмеялся и тряхнул вожжами. Зорька послушно прибавила шаг. – Я к своей Матрене еще до империалистической, почти полвека назад, босиком за двадцать верст как ошпаренный бегал! А куда тебе в Далматове нужно? Могу подбросить, если недалеко.

– Мне на вокзал. Я в Шадринск еду.

– Ого! – Дед был явно озадачен таким поворотом дела. – И как ты туда, мил друг, попасть собираешься? Электрички в Шадринск не ходят, только военные поезда. А на них, брат, охрана с ружьями. И пешком по шпалам только к вечеру дойдешь, если, конечно, силенок хватит.

– Пока не знаю, – признался Пашка.

Дед задумался:

– Ладно. Посмотрим. Там видно будет.

Пашка с Михалычем, доставив письма и посылки в Далматовское почтовое отделение, приехали на железнодорожный вокзал. Они стояли на платформе, глядя вдаль, – не покажется ли поезд?..

Вдруг Михалыч оживился: к ним приближалась ручная дрезина[53].

– Семён, а Семён, внучка́ моего до Шадринска подбросьте!

Тот, кого старик называл Семёном, перестал налегать на ручку дрезины и посмотрел вверх. Его напарник, воспользовавшись передышкой, ветошью вытирал испачканные руки.

– Не положено!

– Так он вам поможет. Пацан работает – один из вас отдыхает. Красота!

– Может, он шпион какой – откуда мы знаем? А нас потом за него под трибунал?

– Да какой он шпиён! Из Юровки, говорю вам, парень. Внучок мой. Сами его, если хотите, расспросите.

– Ну и кого из Юровки ты знаешь? – Семён испытующе посмотрел на Пашку.

– Да всех знаю.

– Всех – это не ответ.

– Юровских деда Тимофея знаю. Лапти, корзинки плетет. Дочерей его тетю Нюру и тетю Груню знаю, с девчонками их на горке сколько раз катался.

– Ладно. Прыгай сюда! – Семён протянул мальчишке руку. – Только чур не ныть, что устал. Придется тебе физкультурой позаниматься. Это вот, – он кивнул на своего напарника, – Михаил. Для тебя – дядя Миша.

– Понял, дядя Семён! Только покажите, что делать нужно.

– Спасибо, Семён! – Михалыч был рад, что удалось пристроить мальчишку. – Пашка, а Пашка! Если что, так я завтра в четыре утра еду в Юровку. От почты.

Елисеев кивнул, положил рядом с собой мешок. Дрезина тронулась.

Потрудиться Пашке по дороге, конечно, пришлось. Но основную работу всё же мужики брали на себя. Пока ехали, навстречу им по соседнему полотну прогромыхал товарняк. Пашка заметил, что на одной из цистерн с горючим сидят мальчишки. Он долго смотрел им вслед.

– А ты так не езди. Сорваться запросто можно, – строго сказал Семён.

В первом часу дня они были уже в Шадринске.

– А как обратно будешь добираться? – поинтересовался у Пашки при расставании дядя Семён.

– Пока не знаю. Спасибо, что довезли!

– Ну, тут вопрос спорный, кто кого довез. Ты парень крепкий. – Дядя Михаил помолчал, раздумывая: предлагать или нет? – Вот что: мы обратно в ночь поедем, в одиннадцать часов отсюда же. Место запомнил?

– Запомнил.

– Смотри, ждать не будем. У нас всё строго по расписанию.

– Дядя Семён, не знаете, далеко отсюда до Октябрьской улицы?

– Да ты у людей спроси. Тебе здесь каждый скажет.

Пашка с колотящимся от волнения сердцем стучал в дверь квартиры

– Чего в дверь колотишь – звонок же есть! – кивнул он на кнопку звонка.

Звонок, правда, был не один, а целых три – по числу семей, живущих в этой коммунальной квартире.

– Я не знал, что он у вас работает.

– На той неделе починили. – Парень нажал на звонок. Раздался дребезжащий звук. – Слыхал? – Борька нахально посмотрел на Елисеева. – Ну, говори, чё надо?

Он все меньше нравился Пашке.

– А Люба Никитина здесь живет?

– Любка-то? Здесь. А где ж еще? Только она сейчас в госпитале. Носит оттуда в дом всякую заразу.

Тут Елисеева осенило:

– Ты Борька, что ли? Брат Любы?

– Это у быков да у свиней такие погоняла. А я Борис. Для тебя, фраерок[54], Борис Сергеевич! А еще раз Борькой меня назовешь, в рыло получишь.

Парень уже собирался закрыть дверь прямо перед носом незваного гостя, но тот, переступив порог, толкнул наглеца в грудь.

– Вот что! – Пашка схватил его за грудки. – Главная зараза в этом доме – ты. Так что не бойся: к тебе чужая не пристанет. А Любу еще раз хоть пальцем тронешь – башку тебе оторву. Она в госпитале работает, помогает раненых в строй вернуть, чтобы они фашистов дальше били, а ты, здоровый лоб, матери на шею сел и ножки свесил!

– Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, пока я милицию не вызвал! – Борька вырвался из рук Пашки и злобно смотрел на незваного гостя.

– Так милиция по тебе давно плачет! Вот обрадуется, что Борька сам ее прямо на дом вызывает!

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не называл меня Борькой?!

Братец размахнулся – Пашка инстинктивно отшатнулся, и Борькин кулак лишь слегка задел его скулу. Елисеев в ответ быстро, сильно и точно – без замаха, как учил Кольша, – ударил соперника под дых. Тот согнулся; стоял, судорожно ловя ртом воздух. От него тошнотворно пахло махоркой.

– Добавить или хватит?

– Хватит… – прохрипел парень.

– Как скажешь. На всякий случай повторю: если еще хоть раз Любу обидишь, пеняй на себя. Приду и отбивную котлету из тебя сделаю. И ребят своих приведу. Ясно?

Борька не отвечал. Пашка посмотрел на него в упор:

– Я спрашиваю: ясно?

Парень кивнул.

– Как пройти к госпиталю, в котором Люба работает?

– Да иди ты!..

– Ладно! Сам найду. Без сопливых обойдемся.

Когда Пашка уходил, Борька стоял, прислонившись к стене, с опаской посматривая на невесть откуда взявшегося защитника Любы. Он решил, что это ее одноклассник.

До дома № 139 по улице Ленина, обычного двухэтажного кирпичного здания, где располагалось седьмое отделение Эвакуационного госпиталя № 1726, Пашка дошел за полчаса. У колонки во дворе умылся, переодел рубашку, пригладил растрепавшиеся волосы.

У входа он столкнулся с медсестрой.

– Скажите, а где можно найти Любу Никитину?

– Она сейчас в перевязочной, на втором этаже, – бросив беглый взгляд на Елисеева, ответила та.

Пашка поднялся на второй этаж, дошел до стеклянной двери, на которой висел лист бумаги с надписью, сделанной химическим карандашом: «Перевязочная». По коридору ходили медсестры, врачи и раненые – кто прихрамывая, кто на костылях, кто с палочкой, а кто и бодрым шагом.

Любу он увидел сразу же. Она была в белом халате, волосы ее были убраны под косынку. Девочка старательно – чтобы бинт ложился ровно – перевязывала ногу молоденькому солдату. Пашка смотрел на Фарфоровую Девочку, отмечая про себя, что за полгода, пока они не виделись, она изменилась. Заметно повзрослела.

Люба, словно почувствовав на себе его взгляд, посмотрела на дверь. Встретилась глазами с Пашкой. Удивилась, зажмурилась, покрутила головой – он не исчез. Не сводя с него глаз, по инерции начала наматывать бинт на ногу бойца гораздо выше, чем это было нужно. Солдат с недоумением смотрел на нее, не понимая, что происходит.

– Э… сестричка, что это с тобой?

Люба будто очнулась, склонилась над ногой раненого и стала делать перевязку заново. Закончив, она выскочила в коридор:

– Паша, здравствуй! Как же ты здесь очутился?

– На ковре-самолете прилетел. С днем рождения, Люба!

– Ой! Спасибо! А я и забыла о нем! Подожди, я скоро.

Она побежала в перевязочную, столкнулась в дверях с солдатом на костылях. Остановилась, пропуская его, повернулась к своему гостю:

– Никуда не уходи! Слышишь?!

Пашка, улыбаясь, кивнул: «Ну куда я теперь уйду?»

В это время по коридору медсестра везла на каталке бойца, который был без сознания.

– Эй, парень! – окликнула она Елисеева. – Отвези прооперированного в седьмую палату. Мне в операционную надо.

Мальчишка взялся за каталку, повез бойца с забинтованными ногами, глядя на номера палат в поисках нужной.

Когда Люба выбежала из перевязочной, Пашки нигде не было. Огляделась: уж не померещился ли он ей? И тут увидела его выходящим из палаты. Бросилась навстречу, обняла, уткнулась лицом в плечо. Мимо них проходили врачи и медсестры. Кто-то оборачивался, кто-то улыбался.

– Пашка! Ты здесь! Ты настоящий!

– А какой же еще? Ты плачешь? – Он почувствовал, что рубашка на его плече стала мокрой.

– Это от радости! – Люба вытерла слезы. – У нас сегодня очень много работы. Вчера привезли раненых. Ты… ты ведь подождешь меня?

– Подожду, конечно!

– Часа через два приходи сюда. Раньше не освобожусь.

Люба развернулась и быстро пошла в сторону перевязочной.

Пашка вышел из корпуса, напился воды из колонки и решил прогуляться по городу.

Коротая время, он бродил по Шадринску. За полгода парень отвык от городских улиц, поэтому многое здесь его удивляло: машины, в основном санитарные, с красными крестами; электрические фонари вдоль дороги; магазины – продуктовые и промтоварные; люди, спешащие куда-то с озабоченными лицами.

Елисеев вернулся к госпиталю, сел на скамейку около входа.

Наконец в дверях показалась Люба.

– Прости, я так задержалась!

– Да ладно!

Пашка достал из вещмешка туесок с полевой клубникой и, открыв крышку, протянул девочке:

– Это тебе!

Люба вдохнула ягодный аромат и посмотрела на мальчишку с восторгом и удивлением.

– Глазам своим не верю! Откуда?! – Она положила в рот одну ягодку и зажмурилась.

– В Юровке у леса на поляне растет.

– Какая сладкая и ароматная! Я ничего вкуснее никогда не ела. Спасибо!

– Кушай на здоровье.

Она съела еще несколько ягод. Пашка не мог отвести от нее глаз. Так долго он думал об этой встрече, готовился к ней, а сейчас не знал, что сказать.

– А помнишь… в теплушке ты не смогла найти свои варежки? – опомнился он. –

– До сих пор о них жалею, – призналась Люба, – мне их бабушка связала. Это память о ней.

– Закрой глаза на минутку. Я хочу показать тебе один фокус.

Она послушно закрыла глаза.

– Раз, два, три! Открывай!

– Этого не может быть! – Люба прижала варежки к груди. – Они же исчезли, пропали! Где ты их нашел?

– Потом как-нибудь расскажу, – пообещал Пашка.

Они гуляли по Шадринску, никуда не спеша, радуясь теплому вечеру, ясному небу и тому, что идут рядом. В небольшом сквере сели на лавочку.

– А помнишь, как мы с тобой сидели в теплушке в тот наш последний вечер? Я с тех пор мечтала о том, чтобы еще раз вот так посидеть с тобой и поговорить.

– Я тоже часто вспоминал тот вечер. А утром вас с бабушкой…

Люба заморгала, смахнула слезинку со щеки.

– А я ведь встретилась с мамой и папой две недели назад. Это была такая радость! Они привезли сюда раненых. Я целый день работала вместе с ними в госпитале. А ночью они уехали. Очень тяжело было расставаться. – Она помолчала. – Папа сказал, что теперь, скорее всего, они будут сюда приезжать.

– Это же здо́рово, что ты сможешь видеться с родителями!

– А ты? Как ты поживаешь?

Он стал рассказывать Любе о том, как они с Ваньшей и Кольшей добывали зерно в хомячьих норах; и о своих уроках рисования; и о том, как подружился с Юриком; и о тимуровском движении в Юровке.

– А ты знаешь, у нас в Шадринске тоже есть тимуровцы. Они нам в госпитале помогают.

– Правда? – обрадовался Пашка. – А что они у вас делают?

– Кормят раненых, читают им вслух газеты и книги, пишут их родным письма. На прошлой неделе концерт устроили. Песни пели, танцевали, стихи Константина Симонова читали. Ни один праздник без них не обходится!

– Мы тоже хотели в Юровке концерт устроить, но во время посевной было не до этого. Ничего! Обязательно устроим!

А потом Люба пригласила Пашку в гости. Ему совсем не хотелось еще раз встречаться с ее нахальным братцем, но и отказать он не смог. Решил: будь что будет.

Когда они подходили к ее дому, с другой стороны улицы туда же шел Борька. Увидев Пашку и Любу, он остановился. Убедившись, что они его не заметили, поспешил скрыться.

Тетя Света и ее дочь Наташа не так давно, уставшие, вернулись с огорода. У жителей Шадринска на окраине города были небольшие участки земли. Все понимали, что нужно самим позаботиться о запасах на долгую холодную зиму.

Тетя Света успела испечь пирог с зеленым луком и яйцом. Она-то не забыла про день рождения племянницы.

– У нас гости? Прекрасно! – встретила она Любу и Пашку. – Мойте руки и прошу к столу, пока пирог не остыл.

Люба поставила на праздничный стол туесок, открыла крышку. По всей комнате разлился аромат клубники. Наташа, увидев ягоды, запрыгала, захлопала в ладоши, схватила несколько штук – попробовать.

– Ой, какое чудо! – Тетя Света взяла туесок в руки. – Я видела, клубнику на улице с рук продают. Но где же столько денег взять!

Тетя тоже решила, что Паша – Любин одноклассник. Разубеждать ее они не стали.

– А мой охламон где-то шляется. Небось, опять ночью явится. Потом дрыхнуть будет весь день, засранец! И где его только черти носят! Обещал прийти на огород – помочь картошку окучивать. Как же! Держи карман… Быстрее сама все сделаешь, чем его дождешься.

– Мам, но ведь я же тебе помогаю!

– Ты моя помощница! Ну что бы я без тебя делала?! – Тетя Света поцеловала дочку в макушку. – И Любочка вот на работу устроилась. Уже полегче стало. Вы кушайте, кушайте. Сейчас чай подолью. Погорячее.

– Пирог – пальчики оближешь! – Пашка, наголодавшийся за день, уплетал второй кусок.

– На здоровье! – Тетка улыбнулась, подперла щеку рукой. – Как же до войны я всех угощать любила! Испеку, бывало, пирог и всем соседям разнесу. А сейчас. – Она махнула рукой. – С днем рождения, дорогая! Здоровья тебе и твоим родителям! И чтоб вам встретиться и уже никогда больше не расставаться.

Тетя Света поцеловала племянницу.

– Спасибо вам! – обняла ее Люба. – Я так рада, что вы меня к себе взяли, не бросили одну в Сарапуле.

Тетя всплакнула, на глазах у Любы тоже показались слезы.

– Ну а как же! Ты ведь родная нам. Налить тебе еще чаю? – Тетя Света посмотрела на гостя.

Пашка только сейчас заметил над Любиной кроватью рисунок, который подарил ей незадолго до расставания, – тот самый, с фарфоровой чашкой, которую Любина рука опускает в ведро с водой. Он был вставлен в самодельную деревянную рамку.

– Благодарю вас! – Пашка посмотрел на ходики: они показывали четверть одиннадцатого. Встал из-за стола. – За гостеприимство, за чай и за пирог. Поздно уже. Мне нужно идти.

Люба вскочила с места:

– Я провожу тебя!

– Если только до крыльца.

На ступеньках они обнялись.

– Ты еще приедешь?

– Постараюсь! Теперь дорогу знаю. – Пашка посмотрел ей в глаза: – Люба, прости, мне надо идти. Без пяти одиннадцать я должен уже быть на вокзале.

Она разомкнула руки, отпуская его.

– Спасибо тебе за этот день!

Он поцеловал девочку, смутился и поспешил уйти.

Люба еще немного постояла на крыльце, глядя ему вслед. Это был первый поцелуй в ее жизни.

И Пашка чувствовал себя на седьмом небе от счастья. После этой встречи Фарфоровая Девочка стала ему еще дороже и ближе. Он уходил с твердым решением приехать к ней снова.

В темном переулке к Елисееву подошли трое: Борька; парень лет шестнадцати, который был на полголовы выше Пашки; и еще один – помельче. Стало понятно, почему Борьки этим вечером не было дома.

– Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, – сплюнув Пашке под ноги, начал разговор верзила. – Куда разбежался, женишок?

Елисеев осмотрелся, оценивая ситуацию. Вокруг не было ни души. Он молча сделал несколько шагов назад, не сводя глаз со своих неприятелей, к стене какого-то сарая. (Кольша учил его: если нападает сразу несколько человек, нужно обезопасить спину.)

Боковым зрением Елисеев заметил: рядом с местом, где он остановился, в траве лежит кусок ржавой трубы. Он наступил на нее. Нащупал правой ногой ее край. Борька и его приятели, видимо, решили, что Пашка испугался, ищет пути отхода.

– Ну что ты топчешься, ты же не на танцах! Стой на месте! Мы по тебе так соскучились! – Борька растянул губы в кривой улыбке. – Сам извинишься за плохое поведение или тебе помочь?

– Борька, ты ж говорил, что я доходчиво тебе все

– Вадик, по-моему, он дерзит! – Борька посмотрел на своего великовозрастного приятеля.

– А мы его мигом отучим! – Ухмыляясь, тот стал подходить к Елисееву.

И тот увидел, как в руке соперника блеснуло лезвие ножа. Настоящего, бандитского, с выкидным лезвием. Верзила, судя по всему, был из тех, кто слов на ветер не бросал и действовал по принципу: вынул нож – режь. И Пашка это почувствовал. Он с усилием наступил на край трубы – та подскочила…

Вадик даже не успел глазом моргнуть – Пашка изо всех сил ударил его этой трубой по запястью. Парень охнул и выронил нож.

– Вот гад! – завыл он, держась за руку. – Руку мне сломал! Борька, Тимоха, что вы, гады, рты раззявили?

Борька попытался было броситься к ножу, но Елисеев опередил его, мигом наступив на рукоятку:

– Стоять!

Видя, что ситуация развивается не по задуманному сценарию, Тимоха, самый мелкий из нападавших, дал дёру. Пашка свистнул, глядя ему вслед. Вадик, воспользовавшись паузой, сделал попытку поднять нож здоровой рукой, но Пашка предостерегающе крутанул трубой перед его носом:

– Может, для симметрии и другую руку тебе укоротить?

Верзила, морщась от боли, отскочил в сторону. Елисеев поднял нож, закинул трубу за высокий забор и направился к братцу Любы, не сводя глаз с Вадика. Борька, обескураженный столь неожиданным поворотом, стал пятиться. Пашка убрал лезвие ножа, сунул его в карман, а правой схватил Борьку за грудки.

– Я вижу, с первого раза ты ничего не понял. Придется – для особо «понятливых» – объяснить еще!

И Пашка, как и в первый раз, ударил Борьку в солнечное сплетение и добавил еще – ребром ладони по шее.

– Теперь понял?

Борька, корчась от боли, закивал.

– Больше объяснять не надо?

Борька замотал головой.

– Ну как скажешь.

– Нож отдай, гад! – Вадик с ненавистью смотрел на Елисеева, придерживая правую руку левой и морщась от боли.

– Обойдешься. Это мой боевой трофей.

Лидия Николаевна надеялась, что Пашка вернется и ей не придется объясняться с его мамой. Но в десять часов вечера пришлось идти к Елисеевым.

– Здравствуйте, Елена Константиновна! – учительница зоологии вошла в сени.

– Лидия Николаевна, беда у нас! Паша пропал. Ума не приложу где…

– Он в Шадринск уехал. Просил сказать вам, если до вечера не вернется.

– В Шадринск?! – охнула Елена.

– Там что-то случилось с одной девочкой. Что именно, я не знаю, но ваш сын сказал, что иначе он поступить не может.

Елена была настолько ошеломлена словами коллеги, что некоторое время молча смотрела на нее, пытаясь осознать и принять услышанное. Наконец к ней вернулся дар речи:

– Лидия Николаевна! Вы же взрослый человек, учитель. В школе с детьми работаете! Почему же вы не остановили Павла? Почему сразу мне не сказали?

– Почему? – Муромцева внимательно посмотрела на Елену. – Если он поступил именно так, значит, другого выхода у него не было. И никто бы его не остановил: ни вы, ни я, ни кто-либо другой. Он уже может принимать самостоятельные решения и нести за них ответственность.

– Но вы не могли не понимать,чтотут, у нас дома, творится, что мы не находим себе места, сходим с ума… Я все село перебаламутила, всех его друзей. Он же еще ребенок.

– Павел сказал мне, что сделает все от него зависящее, чтобы вернуться домой сегодня. Стало быть, просто не смог.

Лидия Николаевна дотронулась до руки Елены, посмотрела ей в глаза:

– Ваш сын – очень хороший, добрый человек. И он давно уже не ребенок. Во время войны дети взрослеют быстро.

Когда Пашка прибежал к условленному месту на вокзал, часы показывали две минуты двенадцатого. Он видел, как дядя Миша и дядя Семён, налегая на ручку, едут в сторону Далматова. Пашка окликнул их, да разве ж услышат!

Он вытер рукавом пот со лба, сел на скамейку и стал думать, как ему быть дальше. Пытаться дойти до Далматова по шпалам? Какое там! А если попробовать забраться в проходящий мимо поезд? Они с Мишкой несколько раз заскакивали в теплушку на ходу. Это не так уж трудно, если поезд идет медленно.

Где-то через полчаса мимо платформы промчался на большой скорости товарняк. Заскочить на ходу в этот состав было невозможно.

Похолодало. Елисеев, обхватив себя руками, сидел на скамейке. Незаметно для себя он задремал. Проснулся от того, что кто-то больно ударил его по плечу. Пашка вскочил. Первой мыслью его было, что это Борька или Вадик. Но оказалось, что его задел чемоданом один из пассажиров, выходивших из подошедшего к станции поезда, следовавшего в сторону Далматова. Люди шли по платформе, громко разговаривая и толкаясь.

Когда Пашка окончательно очнулся, поезд уже тронулся: стоянка в Шадринске была всего три минуты. Недолго думая, он бросился догонять состав, схватился рукой за поручень и вскочил на подножку.

В начале седьмого утра к дому Елисеевых подъехала почтовая телега. Михалыч слез с нее и разбудил крепко спящего на сене Пашку:

– Ваше благородие, извольте вставать!

Пашка открыл глаза, поднял всклокоченную голову. Он не сразу сообразил, где находится.

– Мешок свой не забудь! – Михалыч передал мальчишке его вещи.

– Спасибо вам!

– Н-н-но, любезная! – Возница тронул вожжи, и лошадка послушно покатила по дороге, ведущей в Уксянку.

Дед Иван как раз собирался идти на конюшню, но, услышав скрип колес и голоса на улице, вышел на крыльцо дома.

– Здоро́во, Пашка! – Он крепко пожал руку внука. Усмехнулся: – Устроил ты переполох. Ох и влетит тебе от матери!

– Здравствуй, дед! Ничего, я привычный.

– Два часа тебе, чтобы поспать. А потом дуй на конюшню. Дел полно.

Елена заснула в четвертом часу утра, когда уже начинало светать. Ее одолевали мысли о сыне и дочери. Сейчас она крепко спала, отвернувшись к стене.

Пашка быстро и почти бесшумно разделся, лег в постель и тут же провалился в сон.

Когда мать проснулась, она сразу же увидела крепко спящего сына, а затем – чашку Фарфоровой Девочки, стоявшую на подоконнике, рядом с его кроватью.

Елена смотрела на сына и думала о том, что он очень быстро, как-то незаметно для нее повзрослел. Это ее и радовало, и заставляло волноваться. Огорчало то, что за бесконечными школьными заботами и домашними делами она не уловила вот этот переход Пашки от поры детства к юношеству. Тот чем дальше, тем больше становился для нее непроницаемым. Елена оказалась к этому не готова.

Ее тревожило то, что сын решился на такую дальнюю поездку и доверился не ей, матери, а постороннему человеку. И в

Сын заворочался, открыл глаза, посмотрел на мать.

– Паша, прошу тебя, пожалуйста, если в следующий раз ты решишь куда-нибудь ехать, обязательно сообщи мне об этом!

– А разве ты меня отпустишь?!

– Я постараюсь тебя понять.

Во взгляде матери Пашка увидел что-то новое, доселе незнакомое ему. И поверил в то, что она действительно хочет его понять.

Эпилог. Весна 1944-го. Возвращение

На юг всё так же улетают птицы,

Пылит дорога, катится река,

И полыхают сполохи-зарницы,

И те же проплывают облака,

И небосвод по-прежнему бездонный,

И травы через толщу проросли

Земли, залитой кровью, обожженной,

Снарядами распаханной земли…

К весне 1944 года стало понятно, что дальше оставаться Елене в Юровке нельзя. У нее было несколько тяжелых сердечных приступов. Ольга Васильевна, врач детского дома, несколько раз осматривала ее и рекомендовала пройти серьезное обследование. На семейном совете было принято решение при первой же возможности ехать в Москву. Но легко сказать – трудно сделать. Пассажирские поезда с начала войны с Урала в Москву практически не ходили.

После поездки к Любе в день ее рождения Пашка еще несколько раз ездил в Шадринск.

Девушка к этому времени уже окончила курсы медсестер. Учебу в школе, хотя и с трудом, ей удавалось совмещать с работой в госпитале. Борька больше не пытался вредить двоюродной сестре, а после привода в милицию за участие в драке притих, вроде бы даже взялся за ум. Устроился на работу в магазин грузчиком.

В один из приездов Пашка поделился с Фарфоровой Девочкой своей бедой:

– Если мама останется в Юровке, она может умереть. Ей необходимо лечиться.

– Знаешь, – задумчиво произнесла Люба, – родители в конце апреля должны привезти в Челябинск на военно-санитарном поезде раненых, а оттуда они поедут в Москву – повезут тех, кто уже готов вернуться в строй, и раненых, которых нужно будет еще долечивать в московском военном госпитале. Я попрошу, чтобы они взяли вас с собой. В Шадринске поезд делает остановку.

– Думаешь, можно? – Елисеев с надеждой посмотрел на Любу.

Люба подумала и кивнула.

И произошло чудо.

Уже 30 апреля Пашка с Еленой Константиновной ехали в санитарном поезде. Родители Любы сделали всё, чтобы это произошло.

До Шадринска добирались на перекладных. Баба Глаша собрала им в дорогу корзинку с едой, дед Иван довез до Далматова на Звёздочке. Оттуда – на попутке, в кузове, доехали до Шадринска. Там Елена смогла отправить Наде письмо.

И ехать до Москвы было не так уж долго – всего пять дней. По сравнению с дорогой на Урал – сущие пустяки. Правда, их поезд время от времени пропускал военные эшелоны, но все же сутками не стоял на запасных путях.

Елена помогала ухаживать за ранеными, Пашка выполнял тяжелую грязную работу. Но какое это было счастье – знать, что ты с каждой минутой приближаешься к дому!

С лета 1942-го до конца апреля 1944-го в Юровке произошло много событий.

Весной 1944 года Гриньша Овсянников и Валька Канищев ушли на фронт. Провожали их всем селом. Юрик Ипатов поступил в военное училище. Ваньша Бояков и Кольша Первушин пошли учиться на трактористов. Механизаторы в Юровке были очень нужны.

К концу войны в детский дом стали приходить вызовы от уцелевших родственников. Были случаи, когда родители сами приезжали за детьми. Так, за Сашей и Дашей Панфиловыми приехала их мать, которую комиссовали после ранения.

Нескольких малышей, ставших сиротами, усыновили жители Юровки и работники детдома.

Когда начали мелькать платформы подмосковных станций, Пашка уже не отходил от окна.

Чем ближе они подъезжали к столице, тем чаще билось его сердце.

Вот уже показалось здание Казанского вокзала. Последние сто метров поезд двигался как-то особенно медленно…

Пашка взял чемодан, вещмешок и направился к выходу. Вот он уже перед раскрытой дверью. Осталось сделать один шаг.

И тут прямо на плечо Пашки села бабочка-белянка, которая летала по платформе. Он, боясь спугнуть это чудо, замер на площадке.

– Ну, чего встал, братишка? – поторопил Пашку солдат, возвращающийся после ранения в часть. – Или еще не приехал?

Пашка очнулся – и оказался на платформе. Подождал, пока на площадке покажется мама, помог ей спуститься. Бабочка, как ни странно, продолжала сидеть на его плече.

Какая-то старушка, заметив крылатую красавицу, улыбнулась:

– Ну, сынок, жди письма!

– Смотри, мама! – Пашка показал глазами на бабочку. Та, еще несколько раз сложив и распустив крылышки, взлетела и скрылась.

В Москве в эти первые майские дни было солнечно и тепло. Сирень еще не зацвела, но почки на деревьях уже лопнули, радовала глаз блестящая молодая зелень листочков и пробившаяся к солнцу трава. По платформе расхаживали, воркуя, голуби, между ними мельтешили, истошно чирикая, воробьи. На все голоса предлагали свои услуги носильщики, толкавшие впереди себя гремящие тележки.

Массивные стеклянные двери станции метро «Комсомольская» пропустили мать и сына в вестибюль.

Пашка с мамой спускались по эскалатору вниз. Он смотрел на пассажиров, которые ехали навстречу. За два с половиной года жизни в Юровке он отвык от такого многолюдства. И одеты эти люди совсем не так, как в их селе. Много было нарядных молоденьких девушек, у некоторых из них в руках были цветы.

И вдруг Пашка увидел… Надю! Он не сразу узнал сестру. Когда расставались, та была строптивой девчонкой. А теперь мимо него ехала молодая женщина. Очень красивая, счастливая. Ступенькой ниже, обернувшись к ней, стоял молоденький лейтенант. Они улыбались друг другу!

– Надя! – крикнул Пашка. – Мама, там Надя!

Перешагивая через несколько ступенек, толкая пассажиров, загораживающих проход, не обращая внимания на их возмущение и громкие замечания, он бросился вверх по эскалатору, идущему вниз, – туда, куда ехала сестра. Чтобы подниматься было удобнее, Пашка пристроил чемодан на плечо. Несколько раз чуть не уронил его.

Чем ближе он был к верхней площадке, тем быстрее бежал. «А вдруг Надя меня не заметила и не услышала? Выйдет из метро и скроется в толпе!» – думал он, тяжело дыша.

Вот он наконец наверху. Увидев брата, Надя кинулась к нему:

– Пашка! Тебя и не узнать! Как вымахал!

Он с удивлением заметил, что стал на полголовы выше сестры. Они обнялись. Люди, сходящие с движущейся лестницы, обтекали их потоком с обеих сторон.

– Дай хоть рассмотреть тебя! – Надя поцеловала Пашку в обе щеки.

С эскалатора сошла Елена.

– Мама! Мамочка! – бросилась к ней Надя.

– Наденька! Дочка! Какая ты стала взрослая! – Елена сквозь слезы смотрела на дочь, узнавая и не узнавая ее.

– Мама, прости! Прости, что я тогда на вокзале.

– Это ты прости меня, дочка!

К ним подошел молодой лейтенант:

– Здравствуйте, Елена Константиновна! Привет, Пашка!

– Женя?! Ты как здесь оказался?

– Мама, Паша, знакомьтесь: это мой муж.

Елена смотрела то на Надю, то на Женю, пытаясь осмыслить услышанное:

– Твой муж?!

– Мы только вчера расписались.

«Так вот почему Надя выглядит такой счастливой!» – понял Пашка.

– Извините. – Женя посмотрел на часы. – У нас через десять минут поезд.

– Мам, мы уезжаем! Ключи у тети Лиды. Она сегодня дома.

– Как?! Куда?! Прямо сейчас? – Елена растерянно переводила взгляд с Нади на Женю и снова на Надю, словно не веря еще, что они вот так, после стольких лет разлуки, расстанутся.

– В Ярославль. Женя будет обучать новобранцев. Я, как приеду, сразу же вам напишу! В тот же день. Обещаю! Я оставила дома на столе записку. Там есть адрес Ярославского пехотного училища, где будет служить Женя.

Елена обняла дочь.

Надя пристально вглядывалась в лицо мамы. Наконец решилась спросить:

– Мама, что с тобой? Ты не больна?

Та, понимая, что скрыть свое состояние от дочери не удастся, призналась:

– Что-то сердце пошаливает.

Надя в смятении обернулась к Жене, потом к маме:

– Может, я останусь?!

– Не надо! Скорее всего, какая-нибудь ерунда. Пройду обследование – сразу же тебе напишу.

– Надя, я позабочусь о маме, – пообещал Пашка.

– Ладно… – после недолгого раздумья согласилась Надя. – Ярославль не так уж далеко. В любой момент смогу приехать.

Сестра с мужем уже давно скрылись за массивными дверьми метро, а Пашка с мамой всё еще стояли перед эскалатором, пытаясь прийти в себя, осознать произошедшее[55].

В их дворе мальчишки играли в футбол. Только гоняли они не консервную банку, а настоящий, хотя и потрепанный, мяч. Какой-то парень со странно не сгибающейся ногой, видимо протезом, опираясь на тросточку, кричал:

– Ну чего ты телишься? Один все голы забить хочешь? Пас отдай!

«Юрка! Панкратов!» – догадался Пашка.

Забрав ключи у тети Лиды, немного поговорив с ней, они поспешили к себе.

У входа в подъезд столкнулись с незнакомой пожилой почтальоншей, которая несла на ремне через плечо вместительную сумку.

А когда поднялись на третий этаж, заметили, что в их почтовом ящике, прикрепленном на двери, что-то белеет.

– Ты представляешь, Люба уже письмо прислала!

…Из ящика выпал треугольник с адресом и штемпелем.

– Это от отца! Это его почерк!

Елена побледнела и прислонилась к стене.

– Мама! Тебе плохо?

– Ничего-ничего, читай скорее!

«Здравствуйте, родные мои, дорогие мои, ненаглядные… –едва войдя в квартиру, начал читать Пашка вслух. –Смогу ли на этом листе бумаги написать обо всем, что со мной произошло? В ходе тяжелого боя был ранен. Ноги не двигались. Как потом оказалось, осколок попал в позвоночник. Больше всего на свете я боялся попасть в плен.

Солдаты, которые несли меня на носилках, говорили по-французски. На них была форма Вермахта с сине-бело-красной нашивкой на правом рукаве. Не знаю, почему французы, видя, что я тяжело ранен, не пристрелили меня на месте. Может быть, доктор на мне учился вынимать осколки из позвоночника. К счастью, он смог поставить меня на ноги.

Долгие два года в плену… Две попытки бежать. Вторая – удачная.

Партизанский отряд. Связи с Большой землей не было. Длительная проверка: каким образом я остался жив? К счастью, все подозрения с меня были сняты. Продолжаю бить фашистов!

Сообщите родителям, что я жив.

Целую всех вас крепко и обнимаю.

Ваш муж и отец Николай Елисеев.

25 апреля 1944 года».

– Живой! Слава тебе, Господи! – Елена перекрестилась.

Пашка отдал письмо маме. Она, поцеловав листок, стала читать про себя. Слезы текли по ее щекам. Она их не вытирала.

– Открой окно, что-то душно стало, – попросила она сына.

Пашка раздвинул занавески, слегка толкнул оконные створки. В комнату ворвался городской шум: гудки машин; шуршание шин об асфальт; крики точильщика: «Ножи, ножницы точу!»; шарканье метлы дворника. И запах – запах московской весны: согретой солнцем земли, раскрывающихся почек и молодой листвы.

До Дня Победы – 9 мая 1945 года – оставалось триста шестьдесят девять дней. Год и четыре дня.

POST SCRIPTUM

Телеграммы в Юровку и в Ярославль о том, что отец жив, Пашка отправил в тот же день.

Елена Константиновна прошла медицинское обследование. Ей назначили комплексное лечение.

Пашка после возвращения в Москву смог устроиться на завод «Красный пролетарий», который во время войны выпускал бомбы, мины и боеприпасы, а в 1944 году первым в мире наладил конвейерную сборку станков. Мастер цеха, где работал Елисеев, отмечал его выносливость и понятливость.

После окончания войны Павел поступил в художественное училище. Но это уже начало другой истории.

Об авторах и художнике этой книги

Наталия Васильевна Ермаковародилась в Москве. После окончания пединститута работала учителем физики и писала пьесы для школьного театра. Так увлеклась этим занятием, что пошла учиться в Киношколу А. Н. Митты на сценариста. Несколько лет создавала сценарии для сериалов, но мечтала о своем полнометражном фильме.

Сценарий «Я слышу тебя» – о том, как подросток нашел способ общения с аутичной девочкой и помог ей выбраться из внутреннего лабиринта, – стал победителем Х Международного кинофестиваля «Лучезарный ангел» в номинации «За лучший сценарий». До съемок фильма, однако, дело не дошло. Но нет худа без добра: на свет появилась повесть «Я слышу тебя» (в соавторстве с С. Л. Штильманом), изданная в 2021 году.

До этого вместе с Дмитрием Ермаковым написали роман «Площадь мужества» (серия «Вселенная „Метро 2033“»), который вышел в 2018 году.

В соавторстве с Сергеем Штильманом написана повесть «А я останусь!» (2024), которая стала лауреатом VIII Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков.

Сергей Леонидович Штильманродился в Москве, в Замоскворечье, в коммунальной квартире на Раушской набережной, в доме, построенном в конце XVIII века, окна которого выходили на Москву-реку

В 2002 году вступил в Союз писателей города Москвы. Издал четыре стихотворных сборника. В 2022 году стал победителем третьей Открытой поэтической премии имени А. Фета за сборник стихотворений «Пока растет трава».

Прозу стал писать лет двадцать тому назад. В свет вышли три книги: «Терра инкогнита», «Я слышу тебя» и «А я останусь!» (последние две написаны в соавторстве с Наталией Ермаковой).

Сергей Штильман – лауреат премии имени Э. Т А. Гофмана (2025) и победитель Пятого конкурса «Иду на грозу» в номинации «Проза о педагогике» (2026).

Нина Михайловна Курбановаокончила Московский государственный академический художественный институт имени В. И. Сурикова. В 2013 году была награждена медалью Академии художеств за успехи в учебе. Участник выставки «Художник и книга-2015». Победитель конкурса творческих работ, приуроченного к 125-летнему юбилею М. А. Булгакова.

Преподавала на курсах профессиональной переподготовки при МГАХИ имени В. И. Сурикова. Сейчас активно сотрудничает со многими издательствами.

В издательстве «Детская литература» она проиллюстрировала более двух десятков книг. Среди них – произведения классиков и современных писателей.

Лауреаты I международного конкурса имени Сергея Михалкова (2008)

•1-я премия

Пономарёвы НиколайиСветлана. ФОТО НА РАЗВАЛИНАХ (Россия, г. Омск).

•2-я премия

Михеева Тамара. ЮРКИНЫ БУМЕРАНГИ (Россия, Челябинская обл., с. Миасское).

•3-я премия

Киселёв Геннадий. КУЛИСЫ, ИЛИ… ПОСТОРОННИМ ВХОД РАЗРЕШЁН! (Россия, г. Москва).

•Степанова Елена. ПОД СТЕКЛЯННОЙ КРЫШЕЙ (Россия, г. Москва).

•Слуцкий Вадим. МОИ ЗНАКОМЫЕ ЖИВОТНЫЕ (Россия, Карелия).

•Сухинов Сергей. ВОЖАК И ЕГО ДРУЗЬЯ (Россия, Московская обл.).

•Лучинин Максим. ГИБЕЛЬ БОГОВ (Россия, г. Киров).

•Бондарева Светлана. ФЕТКИНО ДЕТСТВО (Россия, г. Москва).

•Нечипоренко Юрий. СМЕЯТЬСЯ И СВИСТЕТЬ (Россия, г. Москва).

•Олефир Станислав. ПЕМИКАН И КАПАЛЬКА (Россия, г. Приозёрск).

•Смирнов Виктор. МОБИ НИК (Россия, г. Москва).

•Козлова Людмила. ЗЕМЛЯ – МОЙ ДОМ (Россия, г. Бийск).

•Абрамов Николай. НЫКАЛКА, ИЛИ КАК Я БЫЛ МИЛЛИОНЕРОМ (Россия, г. Кондопога).

•Штанько Виктор. ТРУДНО БЫТЬ ДРУГОМ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

•Дунаева Людмила. ПЕРВАЯ ЗАПОВЕДЬ БЛАЖЕНСТВА (Россия, г. Москва).

•Красюк Нинель. МАЛЕНЬКИЕ СКАЗКИ БОЛЬШОГО ГОРОДА (Беларусь, г. Минск).

•Линькова Вера. ПИСЬМА В ОБЛАКА (Россия, г. Петрозаводск).

Лауреаты II международного конкурса имени Сергея Михалкова (2010)

•1-я премия не присуждалась.

•2-я премия

Веркин Эдуард. ДРУГ-АПРЕЛЬ (Россия, г. Иваново).

•3-я премия

Дегтярёва Ирина. ЦВЕТУЩИЙ РЕПЕЙНИК (Россия, г. Москва).

•3-я премия

Никольская-Эксели Анна. КАДЫН – ВЛАДЫЧИЦА ГОР (Россия, г. Барнаул).

•Ахматов Борис. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОЛИ НА УНЕ (Россия, г. Москва).

•Брусникин Виктор. СОЛО ХОРОМ (Россия, г. Екатеринбург).

•Каменев Владимир. СТАРЫЙ ЛИС (Россия, Московская обл., пос. Кратово).

•Копылова Марина. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ РАЗГОВАРИВАЛА С ВЕТРОМ (Россия, г. Йошкар-Ола).

•Леонтьев Александр. КРЕПОСТЬ (Украина, г. Одесса).

•Липатова Елена. ПЕРВОКУРСНИЦА (США, г. Салем).

•Малышева Татьяна. КОГДА ОНИ НЕ ЛЕЖАТ У НАС НА КОЛЕНЯХ (Россия, г. Москва).

•Михеева Тамара. ЛЕГКИЕ ГОРЫ (Россия, Челябинская обл., с. Миасское).

•Тамбовская Александра. ДАРЮ ТЕБЕ МЕЧ Я И СТРЕМЯ (Россия, г. Липецк).

•Павлов Игорь. КАК Я УЧИЛСЯ… ПРАВДИВЫЕ ИСТОРИИ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ И ИХ МАМ (Беларусь, г. Брест).

•Столярова Наталья. ДМИТРИЙ РУССКИЙ (Россия, Пермский край, г. Чайковский).

•Штанько Виктор. НИКТО НИКОГДА НЕ УЗНАЕТ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

Лауреаты III международного конкурса имени Сергея Михалкова (2012)

•1-я премия не присуждалась.

•2-я премия

Богатырёва Ирина. ЛУНОЛИКОЙ МАТЕРИ ДЕВЫ (Россия, Московская обл., г. Люберцы).

•3-я премия

Волкова Наталия. НА БЕЛОМ ЛИСТОЧКЕ (Россия, г. Москва).

•3-я премия

Чернакова Анна, Адабашьян Александр. ХРУСТАЛЬНЫЙ КЛЮЧ (Россия, г. Москва).

•Гаммер Ефим. ПРИЕМНЫЕ ДЕТИ ВОЙНЫ (Израиль, г. Иерусалим).

•Евдокимова Наталья. ЛЕТО ПАХНЕТ СОЛЬЮ (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Жвалевский Андрей, Пастернак Евгения. Я ХОЧУ В ШКОЛУ! (Беларусь, г. Минск).

•Каретникова Екатерина. ГОСТЬ ИЗ БЕЛОГО КАМНЯ (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Корниенко Татьяна. ESPRESSIVO (Украина, г. Севастополь).

•Липатова Елена. ДОЖДЬ СВОИМИ СЛОВАМИ (США, г. Салем).

•Орлов Иван. ПРИКОЛЬНЫЕ ИГРЫ НА КРАЮ СВЕТА (Беларусь, г. Брест).

•Пономарёвы НиколайиСветлана. ВЫ СУЩЕСТВУЕТЕ (Россия, г. Омск).

•Соловьёв Михаил. ПЕРЕХОД (Россия, г. Иркутск).

•Штанько Виктор. МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В БОЛЬШОМ ДОМЕ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

Лауреаты IV международного конкурса имени Сергея Михалкова (2014)

•1-я премия

Дегтярёва Ирина. СТЕПНОЙ ВЕТЕР (Россия, г. Москва).

•2-я премия

Корниенко Татьяна. ХЕРСОНЕСИТЫ (Россия, г. Севастополь).

•3-я премия

Логинов Михаил. КЛЮЧ ОТ ГОРОДА АНТОНОВСКА (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Турханов Александр. ГРУСТНЫЙ ГНОМ, ВЕСЕЛЫЙ ГНОМ (Россия, г. Москва).

•Шипошина Татьяна. АНГЕЛЫ НЕ БРОСАЮТ СВОИХ (Россия, г. Москва).

•Колпакова Ольга. ЛУЧ ШИРОКОЙ СТОРОНОЙ (Россия, г. Екатеринбург).

•Манахова Инна. ДВЕНАДЦАТЬ ЗРИТЕЛЕЙ (Россия, г. Оренбург).

•Амраева Аделия. ГЕРМАНИЯ (Казахстан, пос. Береке).

•Лабузнова Светлана. БИЛЕТ ДО ЛУНЫ (Россия, Московская обл., г. Люберцы).

•Васильева Надежда. ГАГАРА (Россия, г. Петрозаводск).

•Клячин Валерий. СТРАШНАЯ ТАЙНА БРАТЬЕВ КОРАБЛЁВЫХ (Россия, г. Иваново).

•Кузнецова Юлия. ФОНАРИК ЛИЛЬКА (Россия, г. Москва).

•Андрианова Ирина. СТО ФАКТОВ ОБО МНЕ (Россия, г. Москва).

Лауреаты V международного конкурса имени Сергея Михалкова (2016)

•1-я премия не присуждалась.

•2-я премия

Фёдоров Михаил. ДВА ВСАДНИКА НА ОДНОМ КОНЕ (Россия, Московская обл.).

•3-я премия

Максимов Андрей. СОЛНЦЕ НА ДОРОГЕ (Россия, г. Москва).

•3-я премия

Турханов Александр. ЗА ГОРАМИ, ЗА ЛЕСАМИ (Россия, г. Москва).

•Орлова-Маркграф Нина. ХОЧЕШЬ ЖИТЬ, ВИКЕНТИЙ? (Россия, г. Москва).

•Шипошина Татьяна. ТАЙНА ГОРЫ, ИЛИ ПОРТРЕТ КУЗНЕЧИКА (Россия, г. Москва).

•Кулешова Сюзанна. ЛИТЕЙНЫЙ МОСТ (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Ленковская (Крживицкая) Елена. РЕСТАВРАТОР ПТИЧЬИХ ГНЁЗД (Россия, г. Екатеринбург).

•Книжник Генрих. ТЫ ЛЮБИШЬ НАУКУ ИЛИ НЕТ? (Россия, г. Москва).

•Доцук Дарья. ПОХОД К ДВУМ ВОДОПАДАМ (Россия, г. Москва).

•Волкова Светлана. ДЖЕНТЛЬМЕНЫ И СНЕГОВИКИ (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Зайцева Ольга. ТРИ ШАГА ИЗ ДЕТСТВА (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Басова Евгения. ДЕНЬГИ, ДВОРНЯГИ, СЛОВА (Россия, г. Чебоксары).

•Кудрявцева Татьяна. СОТВОРЕНИЕ МИРА (Россия, г. Санкт-Петербург).

Лауреаты VI международного конкурса имени Сергея Михалкова (2018)

•1-я премия не присуждалась.

•2-я премия

Липатова Елена.МИЛЛИОН ЗА ТЕОРЕМУ! (США, г. Салем).

•2-я премия

Линде Юлия.ЛИТЕРОДУРА (Россия, г.

•3-я премия

Томах Татьяна.МУЗЫКА ВЕТРА (Россия, г. Санкт-Петербург).

•3-я премия

Лебедева Виктория.СЛУШАЙ ПТИЦ (Россия, г. Москва).

•Яшмин Аркадий.КВАНТОНАВТЫ (Россия, г. Улан-Удэ).

•Петраковская Надежда.ПЕЩЕРА ТРЁХ БРАТЬЕВ (Россия, г. Евпатория).

•Манахова Инна.МОНОЛОГ (Россия, г. Оренбург).

•Васильева Надежда.ПРО ДУНЬКУ, КОТОРУЮ ЗНАЛИ ВСЕ (Россия, г. Петрозаводск).

•Логинов Михаил.ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПО КОНТРАКТУ (Россия, г. Санкт-Петербург).

Ленковская(Крживицкая) Елена.МАНГУПСКИЙ МАЛЬЧИК (Россия, г. Екатеринбург).

•Риф Гуля (Ариткулова Гузалия).РАВНЕНИЕ НА СОФУЛУ (Россия, г. Стерлитамак).

•Шевчук Игорь.И ВСЁ-ТАКИ ОНА ВЕРТИТСЯ! (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Андреянова Светлана.ЖЁЛТЫЕ КОНВЕРТЫ (Россия, г. Ставрополь).

Лауреаты VII международного конкурса имени Сергея Михалкова (2020)

•1-я премия не присуждалась.

•2-я премия

Ника Свестен (Исаева Вероника). НА ЖИВУЮ НИТКУ (Россия, г. Санкт-Петербург).

•3-я премия

Шипошина Татьяна. НЕ НЫРЯЙТЕ С НЕЗНАКОМЫХ СКАЛ (Россия, г. Москва).

•3-я премия

Раин Олег. БАШНЯ (Россия, г. Екатеринбург).

•Потапова Светлана. ДЕВОЧКА В КЛЕТЧАТОМ ПЛАТКЕ (Россия, г. Великий Новгород).

•Петрашова Юлия. НИТЯНОЙ МОТОК (Россия, г. Брянск).

•Макурин Денис. НА БЕРЕГАХ СЕВЕРНОЙ ДВИНЫ (Россия, г. Холмогоры).

•Линде Юлия. GLORIA MUNDI (Россия, г. Москва).

•Латышкевич Маргарита. ЛИСИНЫЙ ПЕРСТЕНЁК (Беларусь, г. Минск).

•Шаманов Сергей. ЗИМОВЬЁ НА ГИЛЮЕ (Россия, г. Тында).

•Сабитова Юлия. ЕСТЬ КТО ЖИВОЙ? (Россия, г. Октябрьский).

•Златогорская Ольга. ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛ (Россия, г. Москва).

•Волкова Наталия.#КИРИНБЛОГ (Россия, г. Москва).

•Вашкевич Эльвира. АЛМАЗЫ ПТИЧЬЕГО ОСТРОВА (Беларусь, г. Минск).

Лауреаты VIII международного конкурса имени Сергея Михалкова (2023)

•1-я премия

Мамич Маргарита. РЕЛЬСЫ ПОД ВОДОЙ (Россия, г. Москва).

•2-я премия

Коротовских Алиса. СОЧИНЕНИЕ БЕЗ ШАБЛОНА (Россия, г. Екатеринбург).

•3-я премия

Лановенко Виктор. ЗЛАЯ ДЕВЧОНКА (Россия, г. Севастополь).

•Замятина Ольга. ДОРОГА К СЕБЕ (Россия, г. Санкт-Петербург).

•Ермакова Наталия, Штильман Сергей. А Я ОСТАНУСЬ! (Россия, г. Москва).

•Тулянская Оля. АМАЗОНКА РИШ (Россия, Московская обл., г. Химки).

•Волков Григорий. ОРИОН ПАДАЕТ НА ЗАПАД (Россия, Нижегородская обл., д. Богданово).

•Васильева Надежда. СМОТРИ СТРАХУ В ГЛАЗА (Россия, г. Петрозаводск).

•Артёмовы Наталья и Ольга. ЛУНА В ПРОВОДАХ (Россия, Курская обл., п. Медвенка).

•Петрашова Юлия. ГУСЕНИЦА В ЯНТАРЕ (Россия, г. Брянск).

•Эйлер Виктория. ПОЛЯРНОЕ СОЛНЦЕ, ИЛИ ПО ТУ СТОРОНУ ЗЛА (Россия, г. Москва).

•Зуева Елизавета. ДВОЙНОЙ ДЖАРЕТ, ИЛИ СИНИЦА В РУКАХ (Россия, г. Москва).

•Бодрова Елена. ГОРЬКИЕ ПОЛЯ (Россия, г. Магнитогорск).

Лауреаты IX международного конкурса имени Сергея Михалкова (2024)

•1-я премия

Прокофьева Александрина. СОЛНЕЧНЫЕ ЗАЙЧИКИ (Россия, г. Москва).

•2-я премия

Беленикина Олеся. ДЯДУШКИН ДОМ (Россия, г. Воронеж).

•3-я премия

Маркина Анна. ПЕСКАРИКУ С ЛЮБОВЬЮ ИЗ ТЬМЫ ТАРАКАНЬЕЙ (Россия, Московская обл., г. Люберцы).

•Овчинникова Евгения. ХРУСТАЛЬНЫЕ ГОРОДА (Россия, г. Санкт-Петербург)

•Генералова Екатерина. БЕЗУМНОЕ ДОВЕРИЕ, ИЛИ ВЗОРВАВШЕЕСЯ СЕРДЦЕ (Россия, г. Магнитогорск).

•Логаева Алла. АПРЕЛЬ, КОТОРЫЙ ВСЁ ПОБЕЖДАЕТ (Россия, Калмыкия).

•Васильева Надежда.ЭТО ВСЁ О НЕЙ (Россия, г. Петрозаводск).

•Смаглий Надежда. О ЧЁМ МОЛЧАЛИ БЕРЁЗЫ (Россия, Белгородская обл., п. Борисовка).

•Дмитриев Дмитрий. БОЦМАН И АНЧОУСЫ (Россия, г. Северодвинск).

•Бухаровский Алексей. ДЕТИ (Россия, г. Екатеринбург).

•Пономарёва Елена. ГОРЬКИЕ ЗЁРНА (Россия, г. Саратов).

•Артёмовы Наталья и Ольга. ТОНКИЙ ЛЁД (Россия, Курская обл., п. Медвенка).

•Логинов Михаил. ЭКИПАЖ. ПЛОЩАДЬ. ФЛЕЙТА (Россия, г. Санкт-Петербург).

Примечания

Здесь и далее автор стихотворных эпиграфов – Сергей Штильман.

23 сентября 1991 года городу Свердловску было возвращено прежнее название – Екатеринбург.

В 1990 году городу Калинину было возвращено историческое название – Тверь.

Письмо-треугольник (фронтовое письмо) – так называли письма, которые солдаты отправляли с фронта родным во время Великой Отечественной войны. Письма складывались треугольником, что не требовало конвертов, которые были в дефиците.

Полу́торка – ГАЗ-АА – советский грузовой автомобиль Горьковского автозавода грузоподъемностью 1,5 т (1500 кг).

Ро́звальни – крестьянские низкие и широкие сани без сиденья, с расходящимися врозь от передка боками.

Ой, да каво ты!(урал.)– Не переживай!

Божни́ца – полка или киот с иконами.

Пятистенок – деревенский дом, разделенный на жилую избу и горницу толстой бревенчатой стеной.

Бро́ня (бронь)(разг.)– открепление от службы в армии в связи с особой востребованностью профессии.

Зо́ска – свинцовая пластина величиной со спичечный коробок, с тыльной стороны которой прикреплен кусочек меха. Играющий подбрасывает зоску. Когда она под тяжестью свинца падает вниз, он подбивает ее ногой кверху. Победу одерживает тот, кто сможет сделать больше ударов по зоске, не давая ей упасть на землю; это требует большого навыка и ловкости.

Зы́ко(молодежи.)– здо́рово, классно.

Басалы́га(урал.)– кость.

«Гулял по Уралу Чапаев-герой.» – песня, написанная в 1919 году.

В то время в первый класс принимали детей с восьми лет.

«Шпрехен зи дойч?» (Sprechen sie deutsch?) – Говорите ли вы по-немецки?(нем.)

«Гутен морген» (Guten Morgen) – Доброе утро(нем.).

«Хенде хох» (Hände hoch) – Руки вверх(нем.).

Коло́дец-жура́вль (колодезный журавль) – колодец с особой разновидностью подъемного механизма – журавлем. Название обусловлено внешним сходством конструкции с птицей.

Мырга́ть(урал.)– громко мурлыкать.

Трудодни́ – учет выполненных работ колхозников велся в трудоднях, заработная плата им не начислялась. При этом за одинаковую работу начисления в трудоднях могли сильно отличаться не только в разных районах, но даже в соседних хозяйствах. После выполнения обязательств перед государством остаток урожая распределялся между колхозниками. Как правило, его распределение происходило один раз в год.

Дро́вни – крестьянские сани для перевозки дров, сена и других грузов и людей.

Стаха́новец – участник стахановского движения в СССР. Тот, кто добился высокой производительности труда. Назывались так по имени Героя Социалистического Труда, новатора угольной промышленности Алексея Григорьевича Стаханова (1906–1977).

Традиция встречать Новый год с Дедом Морозом и Снегурочкой возникла в СССР в

Треу́х – мужская зимняя шапка с тремя «ушами», защищавшими уши и затылок. Ее шили мехом внутрь, сверху отделывая тканью.

Око́лица – край села.

Кулёма(разг.)– человек нерасторопный, неловкий, неуклюжий или неумелый, ленивец или увалень.

Зо́рить(урал.)– разорять, отбирать что-либо.

Мышку́ет – от мышковать, охотиться за мышами, ловить мышей.

Пожалуйста, встаньте!(нем.)

Добрый вечер!(нем.)

Как вас зовут? (нем.)

В начале Великой Отечественной войны на всей территории СССР была введена карточная система на распределение большинства продуктов питания и промышленных товаров. Товары по карточкам продавались по фиксированной цене. Потеря карточек была катастрофой: восстановить их было невозможно. В этом случае хлеб и продукты приходилось покупать в 5-10 раз дороже.

Тиму́ровцы – участники детского патриотического движения, возникшего во время Великой Отечественной войны в СССР после выхода книги Аркадия Гайдара «Тимур и его команда» (1940). Ребята помогали семьям воинов, инвалидам, старикам. К концу войны в СССР было уже около трех миллионов тимуровцев.

Губну́шка(урал.)– губная помада.

«Извещение по форме № 4», или «похоронка», – документ, в котором сообщалось о гибели военнослужащего во время Великой Отечественной войны или о том, что он пропал без вести. Это было практически равносильно сообщению о гибели.

Сту́пица – центральная часть колеса, металлическая или деревянная болванка, на которой укрепляются спицы и в середине которой имеется отверстие для насаживания колеса на ось.

В доме живет рабочий(нем.).

В доме живут рабочие(нем.).

Добрый вечер, Юра! Как твои дела?(нем.)

Добрый вечер, Елена Константиновна. Очень хорошо. Мы занимаемся с Пашей немецким языком (нем.).

Этот(нем.).

Конечно(нем.).

«Куклой» называют дичь, обмазанную толстым слоем глины перед запеканием на костре.

Дра́нка – осиновая щепа прямоугольной формы, которой крыли крыши домов.

Туесо́к, туе́с, бура́к – сосуд из бересты цилиндрической формы. Используется в быту для хранения различных пищевых продуктов и жидкостей, засолки грибов.

Ночно́е – выпас лошадей в летнюю ночь. В это время они досыта наедались свежей молодой травы.

Заливно́й луг – луг, который во время весеннего половодья заливает вода. Затопление повышает урожай луговых трав благодаря частичкам ила и растворенным в речной воде минеральным солям.

По́йма реки – это часть речной долины, находящаяся выше русла и затопляемая в половодье или во время паводка.

Стрено́жить – связать путами ноги лошади (обе передние с одной задней или только передние), чтобы ограничить ее передвижение.

«Ме́ссер» – «Мессершмитт-Bf 109», истребитель, состоявший на вооружении Люфтваффе и ВВС различных стран почти 30 лет.

Немецкие летчики отмечали победы простыми палочками, которые назывались «абсшюссбалкен» – «палочки за сбитие». Их рисовали не на фюзеляже, как это делали советские летчики, а на хвосте. Если это был советский самолет, некоторые немецкие асы над палочкой рисовали красную звезду.

«Ястребо́к» – И-16, самый массовый истребитель до начала Великой Отечественной войны.

Дрези́на – самодвижущаяся тележка, передвигаемая механически по рельсам и служащая для поездок работников железнодорожного транспорта, например для осмотра путей.

Фраеро́к, фра́ер(жарг.)– слова из уголовного лексикона. Напоказ модно одетый человек не из уголовного мира, неопытный и наивный, потенциальная жертва для уголовников.

О жизни Нади Елисеевой в Москве в годы войны можно прочитать в повести Наталии Ермаковой и Сергея Штильмана «А я останусь!», которая вышла в издательстве «Детская литература» в 2024 году.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге