Ульяна Киршина

Под твоей защитой

Глава 1

Ульяна Киршина

Под твоей защитой

Я зарываюсь глубже в подушку, чтобы не слышать, как мама в сотый раз повторяет одно и то же:

– Да, конечно, она извинится. Это даже не обсуждается. Поймите. Возраст. Нервы. Просто дайте ей немножко времени.

Интересно, что в её понимании «немножко»? Моё заточение длится уже пятый день – разве это мало? Не скажу, что меня это сильно расстраивает. Я бы осталась и на месяц, но первое сентября уже послезавтра. Прогуливать школу мама точно не разрешит.

Под подушкой вибрирует телефон. Всё ещё удивляюсь, почему мама его не конфисковала. Может, надеялась, что я начну всем названивать с извинениями? Зачем? Она и без меня с этим, кажется, неплохо справляется.

«Ну что, тебя уже выпустили из тюрьмы?» – всплывает на экране, когда я, помедлив, достаю телефон из-под подушки. Облегчённо вздыхаю. Это просто Юля, а не… Отмахиваюсь от неприятных мыслей, как от мух.

«Ха-ха. Оч смешно. Ты что, не знаешь мою маму?»

«Знаю. Потому и удивляюсь».

На экране мерцает надпись: «Печатает». Лежать на животе надоедает, и я переворачиваюсь на спину. Зря. Перед глазами сразу оказывается деревянный держатель для медалей в форме моего имени – Злата Иванова. И никому теперь не нужные металлические кругляшки на нём, из-за которых когда-то было пролито столько пота и слёз. Глаза сразу начинает жечь. Быстро-быстро моргаю. Не помогает. Тем временем надпись «Печатает» сменяется на пришедшее сообщение.

«Демьян спрашивал – как ты?» – расплывается у меня перед глазами. Вытираю слёзы, успевшие добежать до мочки уха. Я их столько пролила за эти дни, что на моих щеках, кажется, можно добывать соль.

Интерес Демьяна – это неожиданно. На мои сообщения он не отвечает. Не то чтобы я ему много писала… Только один раз. Ну или два. Не больше трёх-четырёх точно. Никакого ответа. Хотя я, наверно, поступила бы так же, если бы меня бросили в раздевалке за несколько минут до выхода на паркет. А может, потребовала объяснений, как моя мама и тренер. Сложно сказать, кто из них больше орал, когда все окончательно поняли, что никуда я не выйду. А значит, не быть нам с Демьяном кандидатами в мастера спорта. По крайней мере, в ближайшее время.

«Что ответила? И как он сам?» – набираю в ответ. Юля молчит. Может, отвалилась Сеть? Подгружаю свою страницу «ВКонтакте». Интернет медленный, но рабочий. В ожидании ответа от подруги заменяю фото профиля на картинку цветка. Давно хотела это сделать. Сообщения от Юли всё нет, и я успеваю скрыть ещё несколько фотографий от посторонних.

Наконец всплывает сообщение: «Позже. Начинаем».

Бросаю взгляд в угол экрана, где показывается время. Точно, тренировка уже должна идти. Удивительно, что мои внутренние часы не сработали. Поднимаюсь с кровати и иду к напольному зеркалу в полный рост, по пути разминая плечи. Скованные мышцы понемногу расслабляются. Вожу головой вниз-вверх, поворачиваю в стороны. Чуть прижимаю затылок рукой, чтобы растяжение было максимальным и немного болезненным. Повожу плечами, разминая грудную клетку. Наклоны, потягивания. По телу проходит тепло, и я перехожу к шагам. Выходит не так уверенно, как в зале, – постоянно боюсь во что-то врезаться в своей небольшой комнате, которую к тому же приходится делить с сестрой. Не отрывая взгляда от себя в зеркале, медленно вывожу бедро в сторону, создавая плавную линию. Подключаю руки, позволяя им свободно двигаться. Прижатые к корпусу руки и попытка работать только ногами – ошибка новичков, а я и моё тело живём танцами уже десять лет. Переношу вес тела на другую ногу, продолжая раскачивать себя.

Пижамный топ приподнимается, приоткрывая полоску кожи на животе. Стараюсь не обращать на это внимания, продолжая движение. Мне не нужно включать музыку, чтобы воссоздать ритм румбы. Делаю шаг вперёд, затем в сторону, назад. «Хм… Какая кошечка!» – всплывает в голове один из комментариев под выложенным мной видео. Прикрываю глаза, отдаваясь целиком беззвучному танцу. Но то, что работало раньше как снятие стресса, прогоняя мысли о плохих оценках, не ответивших взаимностью парнях, ссорах с мамой или об испорченной сестрой кофте, сегодня действует ровно наоборот.

Хватит! Останавливаюсь, тяжело дыша и рассматривая себя в зеркале. Слишком открытый топ. Слишком короткие шорты. Всё слишком! Рычу со злости, не глядя хватаю покрывало с кровати и накидываю на зеркало. Розовая ткань в мелкие ромашки прячет моё отражение. Это немного успокаивает и удерживает от желания чем-нибудь бросить в зеркало. Стаскиваю со спинки стула худи и джинсы, уронив остальные вещи. Машинально тянусь их поднять, но в итоге так и оставляю валяться: большая часть из них всё равно сестры. Нечего было поверх моих швырять. Ныряю в одежду, как в спасительные доспехи. Кровь ещё сильнее приливает к щекам – дома жарко, и даже открытые во всех комнатах форточки и включённые увлажнители не спасают от духоты. Но это всё равно лучше, чем ощущать себя совершенно раздетой и беззащитной, пускай из зрителей здесь только зеркало.

Хлопает входная дверь. На пол обрушиваются кроссовки, а потом и спортивная сумка.

– Мы вернулись! – кричит сестра, будто кто-то мог не заметить её слоновьего топота. Даже удивительно, как при таком мелком росте и тончайших руках-ногах ей удаётся издавать столько шума.

Закрываю уши наушниками – большими, белыми, беспроводными. Пришлось изрядно попотеть над химией, чтобы их получить: папа обещал раскошелиться, только если окончу восьмой класс без троек. Боюсь, в этом году такой щедрости можно не ждать: химичка сразу сказала, что четвёрку выписала авансом. «Иванова, знаете басню „Стрекоза и муравей‟? Может, пора становиться муравьём?» Что ж, Елена Павловна, вы будете довольны: больше никаких репетиций и соревнований вместо ваших уроков.

– Лежишь? – голос сестры пробивается ко мне даже сквозь музыку. Ничего не отвечаю – смысл? Не слепая же она, в самом деле. Только на голову тронутая. – Эй, а вещи зачем кинула?!

Затем же, зачем ты их разбросала. Делаю музыку громче, закрываю глаза и начинаю мечтать, как однажды мы переедем в дом… А лучше я перееду одна! И никто, никто не будет вламываться ко мне и указывать, что я должна делать.

Ай! Наушники слетают с головы, а мелкая, зная, что сейчас получит, с обезьяньей

– Быстро отдала! – Вот же мелкая гадина. – Отдала, я сказала.

– «Я сказала!» – передразнивает меня сестра, сводя глаза к носу и высовывая язык. Говорю же, тронутая. Как ей ещё в коньки никто стекла не подложил. Самой, что ли, насыпать?

Недолго думая, начинаю трясти кровать. Деревянные балки врезаются в стену. Упс. Судя по треску, и так порванные обои оторвались окончательно. Плевать, давно надо было их переклеить. Если мелкой нравятся эти фиолетовые пони, пусть у себя под потолком их и оставляет, а мне, будьте добры, сделайте уже что-то нормальное.

– Да вы издеваетесь! – Дверь врезается в стену ещё сильнее, чем до этого кровать, и в комнате появляется мама. – Злата! Сколько можно! Ещё и без мобильника остаться хочешь? Совсем без тормозов.

– Она первая начала! – жалуюсь, даже понимая, насколько по-детски это звучит. – Скажи, чтоб отдала наушники.

– София-Евгения! Ты брала у неё что-то?

– Ничего я не брала, я вообще только вернулась. А ещё, знаешь, Елена Борисовна сегодня хвалила мою дорожку. Я её два раза от и до прокатала, а потом ещё и в программе. И флипы сегодня, как она сказала, прям впечатывала. Мама, а что значит «впечатывала»?

– Это… – мама, естественно, переключается на обсуждение тренировки.

Сестре только этого и надо. Хитрая макака. Ничего, ты у меня ещё получишь. Точнее, не получишь – никаких больше конфет, пока мама не видит. Нетушки. А то флипы-хлипы свои прыгать не сможешь, чемпионка дворовых соревнований.

Иногда мне казалось, что идея «озолотить» нас медалями пришла к маме ещё до нашего рождения. Не то чтобы я была против… До недавнего времени. «Золото» у Златы – звучит же? Ну а София-Евгения… Даже я признаю, что такое имечко запомнишь с первого раза, ещё и всем знакомым расскажешь.

Вообще, идея с двойным именем пришла в голову папе, когда они с мамой не смогли договориться, как назвать второго ребёнка. Мама хотела маленькую Соню, надеясь, что она, в отличие от меня, будет крепко спать всю ночь. Папа хотел Жеку, с которым они смогут по выходным гонять на катке… Что ж, гоняют. Правда, коньки у «Жеки» фигурные, а не хоккейные, как мечталось папе. Но ничего, пока он её ждёт с тренировок, как раз успевает на хоккейные дарования насмотреться, а потом за ужином забивать нам мозги теми, кто, по его мнению, может дорасти до КХЛ. Короче, хотели как лучше, а получилось…

За свои одиннадцать лет сестра была и милой Сонечкой, и злобной Жекой, и пафосной Софией-Евгенией… Год назад она подсела на корейскую попсу – кей-поп – и теперь требовала называть себя Сон Джи. И я, и родители на вымогательства этой малолетней мошенницы не велись, поэтому для мамы и папы она осталась Софией-Евгенией, а для меня – Макакой.

И вот теперь эта Макака снова пыталась огреть меня кокосом издёвок со своей пальмы-кровати. Лучше бы одиннадцать лет назад родители завели собаку…

Сестра в очередной раз показывает мне язык, пользуясь тем, что мама этого не видит. Подпрыгиваю, чтобы её стукнуть.

– Хватит! – мама практически рычит и хватает меня за руку. – Как мне всё это надоело. Пошли! Хоть делом займёшься.

– Мам, да она правда… – упираюсь, но больше для приличия. Киснуть в комнате уже надоело. На улицу не выпускают. В кино или кафе – тем более. Так что вся моя смена обстановки: наша комната – родительская спальня – кухня – гостиная, в которой не бывает гостей, потому что там мамин кабинет. Проход по ним – почти кругосветка.

Я уверена, что мама тащит меня на кухню – мыть посуду, а то и оттирать плиту, но вместо этого мы сворачиваем в гостиную. И я вижу его.

– На, примеряй! – мама отцепляет платье от манекена. – И сними уже этот балахон, где ты его вообще взяла? Дома дышать невозможно, а на тебе одежды – будто у нас Северный полюс.

Я заворожённо протягиваю руку к платью. Идеальное – чёрное, подчёркивающее фигуру и одновременно не показывающее ничего лишнего. Острые углы из голубой, в цвет моих глаз, бахромы по подолу – контраст и вместе с тем смягчение. Цвет неба, воды и настоящей мечты, выложенной стразами на лифе. Именно такое, как мы с мамой рисовали несколько ночей, раскладывая по бумажной выкройке каждый камень.

Делаю шаг к нему – и тут мама разворачивает платье ко мне спиной. Полностью голой – такое надень – и, кажется, будет видна резинка трусов. Отступаю, и меня передёргивает от отвращения.

– Я это не надену!

– Да на секунду буквально, закреплю, и всё…

– Макаку попроси! Она такое любит.

– Здрасте, приехали. Когда это ты любить перестала? И следи за языком – чтоб я больше не слышала, как ты сестру обзываешь.

Мама протягивает мне платье, но я отшатываюсь от него, как от гремучей змеи в зоопарке, – даже за стеклом эти существа приводят меня в ужас.

– Злата, хватит. Я по твоим меркам его шила, ты хоть представляешь, как оно на Софии-Евгении сидеть будет? Ты её на голову выше, не говоря про всё остальное.

«Аппетитная цыпочка», – загорается в моей памяти надпись под одной из фотографий с соревнований, где похожее платье обтягивает «всё остальное». А там ведь даже была прикрыта спина.

– Нет! – чувствую, как глаза снова (который раз за эту неделю?) становятся мокрыми.

– Вот же ж. Просто примерь! Не понравится – на продажу выставлю, – мама пытается меня убедить надеть платье, но я только истерично мотаю головой из стороны в сторону. Бахрома колышется, когда мама со злости бросает платье на диван.

– Как я с вами устала, – бормочет она себе под нос, поднимая с пола булавки, осыпавшиеся с платья, словно иголки с засохшей ёлки.

Будто я устала меньше…

Глава 2

Провожу пальцами по щеке, проверяя, потёк ли макияж. Так и есть: подушечки окрасились в персиковый цвет. Завуч продолжает свою бесконечную речь о том, какой важный год ждёт нас впереди, а я думаю, достаточно ли стойкая у меня тушь, или за этот час на солнцепёке я превратилась в панду. Школьный пиджак стягивает мои плечи, заставляя держать спину ещё прямее, чем я привыкла. Он мне мал – еле уговорила маму выпустить в нём, поэтому единственная пуговица постоянно расстёгивается, приходится держать, чтобы не расходился. Блузка под ним слишком прозрачная. О чём я думала, когда её выбирала?

Не отпуская пиджак, стараюсь выудить из сумки зеркальце, чтобы хотя бы попытаться привести себя в порядок. Я почти его нахожу

– Извини, – оборачиваюсь.

В ответ получаю быстрый кивок и взгляд куда-то сквозь меня. Мог бы и улыбнуться – я бы тогда не чувствовала себя так неловко. И как я раньше не заметила, что он стоит позади меня? Это, получается, ещё и уходить с линейки с ним? Что за дурацкая традиция – как первоклашек, ставить в пару мальчик – девочка? Да и линейки могли бы и отменить, особенно когда солнце так жарит. Хорошо было в прошлом году: классный час – и свободны. И в позапрошлом… Чем девятые и одиннадцатые классы провинились?

– Сенсей, кого ты там высматриваешь? Девчонку? – слышится за моей спиной.

Ого. На автомате тоже начинаю разглядывать толпу напротив. Затем одёргиваю себя: какая мне разница, на кого там запал Сенсей. Вот же дурацкое прозвище. Хотя признаю: лучше, чем Сеня или Серый, как его звали раньше.

Арсений Серов – он же Сенсей – мой одноклассник уже восемь лет. А до них мы ещё два года вместе ходили в садик. И даже пару раз приглашали друг друга на дни рождения. Но эти факты совершенно ничего не значат. Тем более уже шесть лет он со мной не разговаривает. Как и я с ним. У нас нет ни одной темы для общения. Мы никогда не сидим на одном ряду в классе. Не попадаем в одну группу по английскому. Нас не ставят в пару на практикумах. И даже варианты на контрольных чаще всего у нас разные. На экскурсиях он сидит в конце автобуса со своими друзьями, я же отдыхаю от всех в начале. Мы никогда не встречаемся у входа в школу, потому что, когда я влетаю в класс, он уже всегда за своей партой. Кажется, сегодня первый раз за долгие годы, когда мы даже просто стоим рядом. Неудивительно, что я вздрагиваю, услышав его «угу», – давно не слышала его голос так близко.

– Серьёзно? Колись давай – кто? Куда смотреть? – Беркут, один из близких друзей Сенсея (узнаю его по быстрой речи и как-то неправильно свистящей «с»), в каком-то неописуемом восторге от мысли, что у Сенсея появилась девушка. Но я-то почему на это ведусь и внимательно вслушиваюсь: что он ответит?

– Захлопнись, – Сенсей, как обычно, немногословен. А ещё вечно занят: последний звонок не успевает прозвенеть – он уже у выхода. Удивляюсь, что у него ещё остались друзья. Мои давно потерялись где-то между пятым и шестым классом, когда тренировки стали практически ежедневными.

– Брось. Сенсею не до девчонок, правда же? – по голосу не узнаю, скорее догадываюсь, что в разговор влезает Ярик. Лучший друг Сенсея. Они не разлей вода ещё с садика – мы все вместе в одну группу ходили. И, стыдно вспоминать, долгое время дрались за внимание Сенсея, тогда ещё Сени. В прямом смысле – дрались. Я однажды с тремя укусами на руке ходила, а Ярик – с царапиной во всю щёку.

– Я спортсмен, а не монах.

Хм, а я думала, он бросил уже. Что там у него… Ушу? Кунг-фу? Бокс? Хотя какая разница. Не спорт, а недоразумение: какое удовольствие смотреть, как кому-то расквашивают нос? Такие «соревнования» и за школой раз в месяц, а иногда и чаще наблюдать можно.

– Так какая? – не успокаивается Беркут. – Дьякова из одиннадцатого? Или… Не видно ни фига. Вон та, тёмненькая? Зачёт!

– Скоро узнаешь, – Сенсей всё так же невозмутим. – Я сегодня с ней домой пойду.

Беркут продолжает обсуждать стоящих напротив нас девчонок. Как только разглядеть умудряется: между нами расстояние метров десять, а то и больше. Звучит всё это мерзко – кто дал ему право их оценивать.

– Да тише ты! – не выдерживаю после одного особенно неприятного комментария. – Разорался.

– О, Иванова! Ты что, решила стать ближе к народу? – Беркут с радостью переключается на мою персону.

Не знаю, что именно он имеет в виду – невзрачный школьный пиджак взамен сшитых мамой эксклюзивных платьев или в целом моё нахождение в общем ряду класса. Обычно к нам на линейки приезжал Демьян, и мы выступали на школьных праздниках как приглашённая пара. Это, конечно, смотрелось странно на фоне остальной самодеятельности – как будто на сельхозвыставке между тыквами и кабачками решили показать колье с бриллиантами, но директрисе нравилось. Она и в этот раз звонила маме…

Ответить ничего не успеваю, потому что над моим плечом вдруг оказывается рука Сенсея.

– Вон! – он абсолютно невежливо тычет куда-то пальцем.

Мы с Беркутом переглядываемся и, видимо, оба приходим к одному и тому же выводу: сейчас мы узнаем, кто растопил сердце нашего Сенсея.

Беркут вытягивает шею, чтобы лучше разглядеть таинственную незнакомку, а я резко оборачиваюсь (так резко, что касаюсь щекой рукава Сенсея – кажется, его маме сегодня придётся оттирать от рубашки сына мой тональник). И разочарованно вздыхаю – ничего не видно из-за дылды-одиннадцатиклассника и крошечной Дюймовочки на его плече, изо всех сил размахивающей над головой колокольчиком.

– Олеся. Моя сестра. Младшая.

Пока я осознаю его слова, пара с колокольчиком успевает отойти на приличное расстояние. Мне теперь даже лица девочки не разглядеть – похожи или нет.

– Тьфу, блин. А я повёлся! – разочарование Беркута можно ощутить спиной.

Рядом со мной слышится хихиканье и перешёптывание. Судя по красным щекам Алисы Кравцовой, перешедшей к нам в класс в прошлом году, её ещё сильнее, чем Беркута, интересует, кто же нравится Сенсею.

– Эй, – тихонько зову её. Но она меня не слышит. Скорее всего, из-за болтовни стоящих между нами. Приходится повторить громче: – Эй, Алиса. Алиса!

Наконец она обращает на меня внимание и одними губами спрашивает: «Что?»

Так же беззвучно сначала показываю на своё место, потом на её. Ну давай же, догадайся, что я предлагаю тебе поменяться. Так мне не придётся идти в паре с Сенсеем, а ты вместо глупого хихиканья и смущения сможешь с ним поговорить.

Алиса морщит лоб и приподнимает плечи – мол, не понимаю. Не понимаешь, эх, своего счастья! Это же почти десять минут наедине: сначала сделаете круг почёта по двору школы, потом возьмёте за руку какого-то первоклашку и торжественно отведёте его в школу… Всё это под музыку, рядышком, подталкиваемые толпой. Идеально же!

Надо срочно придумать, как объяснить ей так, чтобы она поняла. Может…

Но сделать ничего не успеваю: толпа приходит в движение, выстраиваясь парами. Раз, два – и спины закрывают от меня Алису. Вот же блин! С надеждой смотрю направо –

Фортуна явно не на моей стороне: стоит мне повернуть голову, как я встречаюсь взглядом с Сенсеем. Пару секунд позволяю себе поразглядывать его. Мы так давно не стояли рядом, что, оказывается, я совсем забыла, что у него ярко-синие глаза, которые больше бы пошли пепельному блондину или, наоборот, жгучему брюнету. Сенсей же ни то ни это – какой-то тускло-русый. Ещё и кончик носа смотрит чуть в сторону, будто его ломали. Но в целом его можно назвать красивым – неудивительно, что Алиса так краснеет и, видимо, глупеет в его присутствии. Даже прыщей нет. Прыщи у парней – это же ещё хуже, чем у девчонок. Мы, девочки, хотя бы умеем пользоваться косметикой – и лечебной, и декоративной. Попробуй парня уговорить замазать тональником синяк или прыщ…

– Идём, – поторапливает меня Сенсей. Интересно, а он сам осознаёт, что это первое его обращение ко мне за много-много лет?

Ай. На пятки наступают позади идущие, приходится и впрямь поторопиться. Тем более Сенсей уже бодро шагает вперёд, не обращая на меня внимания. Хорошо, хоть за руки не надо держаться. Мы, словно заключённые, обходим нестройным шагом школьный двор, наконец ведущая праздника, она же психолог школы Анна Васильевна, объявляет:

– Линейку покидает девятый «Г» класс. Классный руководитель – Виктория Валерьевна Антоненко. Вместе с ними в свой первый школьный путь отправляется первый «Е» класс. Классный руководитель – Виолетта Петровна Синицина.

Почему-то я ожидаю, что первый «Е» класс будет стоять смирно, по струночке. Но нет – они похожи на сталкивающиеся друг с другом электроны. Никакого порядка! И кого мы должны брать? Или на свой вкус? Тогда заверните… в смысле, приведите вон ту тихонькую девочку с большими бантами, которая вот-вот расплачется.

И тут мою руку хватают так сильно, что кажется – её зажал своими челюстями крокодил. Еле сдерживаюсь, чтобы не скинуть это маленькое чудовище… которым оказывается сестра Сенсея.

– Пливет! – радостно визжит она и улыбается всеми имеющимися зубами. Зубов явно не хватает – как минимум двух верхних, а когда она ещё громче визжит: «Сеня!» – я вижу, что и пара нижних тоже досталась зубной фее.

– Ты видел, видел? Как я звенела! – она скачет между мной и Сенсеем, вцепившись в нас обоих. От этой бесконечной тряски мой пиджак распахивается, и я никак не могу его поправить, чтобы не потерять сумку.

– И видел, и слышал. Молодец! – Сенсей гладит её свободной рукой по голове. – А теперь перестань скакать, потому что…

Злате больно. Злате неприятно. Девочки должны быть милыми и послушными. Давай скажи что-нибудь такое! Вместо этого Сенсей выдаёт совершенно нелепый аргумент:

– Некрасиво получишься на фотографиях. Размазанной.

– Эй, сам ты размазня! – Олеся со всей силы толкает Сенсея в плечо, а тот шутливо хватается за руку и начинает ойкать, будто ему и правда больно.

– Сдаюсь, сдаюсь! – Он приподнимает руки, а потом одной из них каким-то хитрым приёмом крепко хватает ладонь Олеси. Она то ли визжит, то ли хохочет.

Таким сумасшедшим, многоруким монстром, ходящим ходуном, мы добираемся до школы, где челюсти крокодила наконец отпускают моё запястье, и Олеся уносится к жужжащей толпе первоклашек.

Мы же, натянув фальшивые улыбки, делаем пару кадров всем классом на фоне свежепокрашенной стены школы. Видимо, закончили перед самым первым сентября: от запаха невыветрившейся краски начинает подташнивать.

Наконец нас распускают, взяв обещание «не опаздывать, не забывать сменку, карточку и голову». Некоторые испаряются сразу. Кто-то продолжает болтать и обниматься, будто это выпускной, а не первый день нового учебного года, до конца которого мы все сто раз успеем надоесть друг другу.

– Злата, пойдёшь с нами в кафе? – меня тоже удостаивают вниманием, но я отрицательно мотаю головой. Не то чтобы я с ними не хотела, просто договорилась с Юлей. Она прислала сообщение, что уже отмучилась в своей школе, и предложила встретиться возле моей.

Посвящать в подробности я, конечно, никого не собираюсь, поэтому просто говорю:

– Не сегодня.

Как и ожидалось, никто сильно не расстроился. Разбежались – и всё.

Солнце поднимается выше, и становится жарче. Стаскиваю с себя пиджак и даже расстёгиваю пару пуговиц у блузки – под ней всё равно спортивный топ. Потягиваюсь… и сталкиваюсь взглядом с Сенсеем. Вот же. Я думала, все наши уже разошлись. Тоже ждёт кого-то? Наверно, сестру. Он же вроде с ней собирался домой идти.

Мы смотрим друг на друга. Он ждёт, что я с ним заговорю? Как будто у нас есть общие темы для разговора.

Первая отвожу взгляд, делая вид, что мне срочно нужно покопаться в мобильном. Тем более он и правда пиликает. Наверно, Юля хочет спросить, где конкретно встречаемся.

Но нет, это неизвестный мне аккаунт. Пару секунд колеблюсь, но всё-таки открываю сообщение.

«С новым учебным годом, кошечка!»

И моё фото со спины. С пиджаком в руках. В просвечивающем сквозь блузку топе.

Глава 3

– Ах ты! – Мама похожа на раненого зверя – такие же выпученные, налитые кровью глаза и рык, отразившийся от каждой стены.

– Живот… – скрючиваюсь на кровати, сжимаюсь в комок. – Болит, у-у-у. Ой, мамочки.

Пытаюсь укутаться в одеяло, но мама срывает его с меня.

– Прекрати эту комедию! Я всё видела!

Я тоже, мамочка, видела своё фото. И ещё одно. И ещё. У меня руки холодеют и ноги дрожат от мысли, что кто-то знает, где я учусь. А значит – учиться я там не хочу.

– Вставай!

Мама, конечно, фото не видела. Зато спалила, как я, пританцовывая, хожу по комнате, забыв об осторожности. Если первые три дня мама принимала за чистую монету мои жалобы, то теперь, кажется, даже если у меня температура поднимется до 39,9, она соберёт меня и отправит в школу. Возможно, даже в одной пижаме.

– Мам, ну правда болел… Я сегодня отдохну, а завтра… – умоляю её, пока она тянет меня за руку.

– Сначала танцы, теперь школа… Дальше что? Совсем деградируешь? – мама наконец отпускает меня, но, оказывается, только чтобы вытащить из кармана телефон и набрать чей-то номер.

– Ты кому? Папе? – Подключать его к этому конфликту мне совсем не хочется. В отличие от мамы, он кричать не будет. Просто заберёт всё: карточку с деньгами, наушники, компьютер и мобильный. Даже книжку, которую я только начала читать.

– Виктории Валерьевне. Надо же ей как-то объяснить

– Просто отправь ей сообщение… – начинаю я, но под взглядом мамы замолкаю. Тем более из динамика слышится недовольный голос Виктории Валерьевны, и мама выходит из комнаты, чтобы с ней поговорить.

Я кусаю губу. Завязываю и развязываю шнурок на пижамных шортах. Ищу глазами свой телефон – кажется, мама успела забрать его, выходя. Холодею: вдруг что-то придёт именно сейчас. С другой стороны – может, оно и к лучшему? Даже рассказывать ничего не придётся, она сама всё увидит.

Наконец мама возвращается в комнату:

– Завтра никаких поблажек. Я первый и последний раз вру, что ты больна! В следующий раз всем расскажу, что ты халявщица.

– Спасибо, мам. Правда, я не хотела… – начинаю я, но мама выставленной вперёд рукой прерывает мою сбивчивую речь. Глаза у неё обычно серые, а сейчас совсем стальные. Это значит, несмотря на внешнее спокойствие, внутри она похожа на извергающий лаву вулкан. Даже удивительно, что мой телефон аккуратно приземляется на кровать возле меня, а не куда-то на пол, когда она выходит из комнаты. Хотя мама всегда призывает бережно относиться к вещам: в доме, где одна дочь – профессиональная танцовщица, а вторая – фигуристка, и без этого есть куда потратить деньги. Не то чтобы мы в них сильно нуждались, но, когда мама начала самостоятельно шить платья для выступлений, а потом ещё и зарабатывать этим, папа вздохнул чуть свободнее и стал меньше времени проводить на работе.

Вообще я, конечно, везунчик. Мои мама и папа – образцы адекватности. Уж за годы соревнований я всяких видела! Орущих на тренеров и на судей. Врывающихся на тренировки и пытающихся увести детей с занятия. Изображающих бесконечную радость, когда любимая деточка стала первой с конца. Или шипящих даже из-за второго места. Мои на их фоне – просто мечта. Правда, это всё равно не помогает нам лучше понимать друг друга. И если мама хоть как-то пытается «быть в теме», то папа признаёт только: «А вот в наше время так…» Не одевались, не красились, не сидели в телефонах и вообще, кажется, не жили. И конечно, он был против, чтобы я выкладывала видео, как я танцую. А я не понимала, в чём проблема и чем это отличается от записи соревнований. Наоборот – лайков и комментов они набирали куда больше. Несколько раз даже заходили в топы, чуть-чуть не дотянув, чтобы стать вирусными. Особенно одно – снятое Юлей на пляже, где я танцую на фоне заката. Именно под ним и появился первый противный комментарий. Нет, хейтерские были и раньше. Этот, наоборот, отличался своей сладкой приторностью. Стыдно признавать, но тогда он мне даже понравился. И Юле тоже – на мой скриншот она прислала несколько поднятых вверх пальцев. Но комментариев становилось всё больше и больше. С разных аккаунтов, но с каким-то одинаковым подтекстом. Я с лёгкостью узнавала его «почерк» среди сотен комментариев. Словно в булке с изюмом вдруг зашевелил усами таракан.

Я долго уверяла себя, что это просто тролль из интернета и что в этом нет ничего такого, пока перед выходом на паркет мне не пришло фото, где я поправляю платье в пустом, как мне казалось, коридоре. И следом множество комментариев. Под каждым когда-либо выложенным мной видео. Будто их набирал многорукий Шива – иначе как один человек мог столько отправить?

На паркет в тот день я не вышла, надеясь, что это обезопасит меня от преследователя. Но, как выяснилось, он знал обо мне гораздо больше, чем мне бы хотелось.

После пришедшей первого сентября фотографии я впервые решилась рассказать маме. Правда, из-за внезапно появившейся Юли пришлось тогда звонок сбросить. А потом подруга меня переубедила.

– Слушай, ну что они сделают? Будут водить тебя как маленькую в школу? Нет, конечно! Просто скажут забить – ну влюбился в тебя кто-то, и что? Помнишь, как в детстве, когда пацаны за косички дёргали, все говорили: «Ты ему просто нравишься!»

Я не помнила: вместо косичек мама закручивала мои волосы в тугой пучок, как на тренировках, а иногда в такой же сложный, как на соревнованиях, – набивала руку. Но с аргументами подруги согласилась.

– А ещё, если расскажешь, они заставят тебя все видео удалить, а у того, где мы на крыше заброшки танцуем, уже больше тысячи лайков. И что, всё в трубу?

Напоминание про видео, где мы танцуем в заброшенном доме, меня отрезвило. Мои за него по головке не погладят, а что устроят родители Юли – ух! Их даже я побаивалась, хотя они встречали меня всегда с широчайшими улыбками. Только на соревнованиях её мама была похожа на гусыню – так же шипела и, хоть Юля и не признавалась в этом, кажется, даже щипала.

– Просто блокируй его, и всё! – продолжала убеждать Юля. Я так и поступала…

Телефон пищит. С раздражением открываю входящие – ясно, что опять он. Кто ещё мне может написать в учебное время.

«Куда пропала, курочка?»

Блок. Тринадцатый за неделю.

«Он опять мне пишет! Откуда у него столько аккаунтов?» – отправляю Юле, не ожидая ответа, но подруга отвечает почти мгновенно:

«Ха. Сейчас даже первоклашки так могут. Забей».

Легко сказать. Устраиваюсь поудобнее, чтобы потупить в телефоне. Скроллю новостную ленту, останавливаясь только на нескольких постах. Остальные листаю почти бездумно – куча однотипных фото, жалобы на учёбу, парочка рецензий на фильмы. Надо почистить свои подписки: зачем мне мастер-классы по вязанию и откуда взялось такое количество цветочных магазинов? Быстрее всего листаю новости с соревнований, поэтому почти пропускаю обновление в группе нашего клуба. Машинально смахиваю и только спустя время осознаю, что там увидела.

Подрагивающими пальцами набираю в поисковике название клуба и захожу на его страничку, чтобы убедиться: зрение меня не подводит.

«Поздравляем нашу новую пару – Демьяна Тихорецкого и Юлию Асланову! Желаем ребятам успеха на паркете и в жизни!»

Но… это же невозможно! Мы с Демьяном уже давно стабильно танцуем в В, а Юля только-только перешла из D в С. Да, с партнёром у неё не ладилось: на тренировки он ходил сжав зубы и работал вполноги. Какие с таким успехи? Но Демьян…

Разглядываю их фотографию, зачем-то приближаю изображение, хотя и так понятно, что это мой партнёр и подруга. В смысле, бывший партнёр и настоящая подруга.

Пытаюсь порадоваться за Юлю, но почему-то не получается. Задумывалась ли я, что Демьян недолго останется один? Да, юношей в нашем спорте всегда меньше, чем девушек. Тем более участие в соревнованиях определяется

Набираю Юле сообщение. Стираю. Ещё раз.

«Кого с Демьяном поставили?»

Нет, не пойдёт: Юля не поверит, что меня эта мысль внезапно осенила. Стираю.

«Что новенького на танцах?»

Тоже не то. Мало ли что у них ещё произошло.

Лучше всего, конечно, написать всё напрямую:

«Ты теперь с Демьяном танцуешь?»

Написать оказывается гораздо легче, чем отправить. Сообщение висит в черновике не меньше часа, прежде чем от Юли приходит:

«Эй, ты чего там? На телефоне, что ли, заснула? Час уже жду, что ты там печатаешь».

Вот позор! Удаляю так и не отправленное сообщение и набираю новое:

«А. Случайный набор букв зажался и висел. А ты чего онлайн?»

«Да тоже дома сегодня. Устала».

Вместо того чтобы печатать новое сообщение, набираю её номер. Пока фоном проигрывается надоедливая песенка, которую Юля установила вместо скучных гудков, успеваю собрать с пола раскиданные сестрой вещи. Наконец песенка сменяется голосом Юли.

– Что, скучно? – смеётся подруга.

– А тебе что, нет? – смеюсь в ответ и ставлю звонок на громкую связь. В комнате всё ещё беспорядок, и я решаю заняться уборкой: то ли извиняясь перед мамой, то ли просто чтобы занять чем-то руки и голову.

– Нет, конечно. Говорю ж, устала. Степанида дополнительных тренировок наставила – вздохнуть некогда. Даже во сне её голос слышу! Сегодня вообще приснилось, что она паук, облепила мои руки и ноги паутиной и дёргает за них. Гранд батман, гранд плие, блин.

– Ого, и чего она так лютует? – спрашиваю, зная ответ, конечно, Степанида гоняет новоиспечённую пару, надо же сравнять их уровни. Она и так мягкостью никогда не отличалась, а сейчас даже боюсь представить. Удивительно, что мне она за всё это время ни разу не написала и не позвонила. Совсем списала со счетов?

– Да кто её знает! Из-за тебя, наверно, злится. Ты ж её любимица, – Юля отвечает совсем не то, что я ожидаю. – Слушай, мне надо кое-что из косметики обновить. До «Континента» сгонять не хочешь? Погуляем, пошопимся. Можем потом у меня какой-нибудь сериал глянуть, я как раз несколько отложила. Родители сегодня поздно вернутся.

Бросаю взгляд на настенные часы. Уже третий час. Через два должна начаться тренировка.

– Ты время видела? Не успеем же!

– А, Степанида сегодня на какие-то курсы повышения квалификации укатила. Ключ от зала оставила, мол, занимайтесь. А мы что – дураки, что ли? Когда ещё выходной посреди недели случится?

Замираю от восторга при мысли об абсолютно пустом зале. Где можно спокойно пройтись по диагонали, не боясь задеть стол, стул, край кровати… Не ойкать от попавшего под пятку ластика, детальки лего или игрушки антистресс. Кружить так легко, что кажется – вот-вот взлетишь. Даже разъехаться ногой по станку, натянуть носок и замереть в этом невыносимом напряжении, когда в уме считаешь минуты, а они, кажется, длятся вечность.

Для тренировки мне не нужны никакие провокационные платья вроде того чёрно-голубого, которое всё ещё висит на манекене в нашей гостиной-мастерской и укоряюще смотрит на меня. Или наоборот – можно надеть его и наслаждаться, как взлетает при каждом движении бёдрами бахрома, не боясь, что кто-то увидит.

План в голове моментально складывается из множества пазлов… И вот уже я кричу маме: «Пробежимся по магазинам с Юлей!» – так быстро хлопая дверью, что даже если она что-то отвечает мне, я не слышу.

Сердце стучит как у загнанного лисой зайца. Вот-вот – и выскочит. Из рюкзака предательски показывает свои голубые щупальца бахрома, словно платье готовится из него сбежать. Интересно, мама заметит пропажу? Не должна: через полчаса вернётся сестра, и жизнь мамы завертится вокруг неё. Взвесить, накормить, размять после тренировки, усадить за уроки… Делая их, они, конечно, переругаются, потому что скользить по льду у Макаки получается куда лучше, чем решать уравнения, а память у неё как у золотой рыбки: даже только что прочитанное вылетает из головы в тот же миг. Единственное исключение – английский, который сестра учит в надежде на зарубежные соревнования. Могу поклясться, что однажды ночью слышала, как она репетирует свою победную олимпийскую речь. В общем, именно София-Евгения сегодня может стать прекрасной ширмой для моей задумки.

На улице сердце начинает биться ещё сильнее – худи на мне слишком плотное. Это особенно заметно, когда я перехожу на бег, чтобы поскорее добраться до автобусной остановки. Но время бесценно, отдышусь потом! И вообще, будем считать, что это разминка.

Удача сегодня на моей стороне: автобус словно только меня и ждёт. Стоит мне взлететь по ступенькам, как он трогается. Да так резко, что я, едва вытащив карточку из сумки, лечу на ближайшее сиденье.

– Извините, – бурчу внезапному соседу. Разглядывать его мне некогда – надо поскорее дотянуться до валидатора, чтобы оплатить поездку, поэтому я вздрагиваю от внезапного:

– Куда едешь?

Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать в парне, прислонившемся к окну и отгородившемся от мира капюшоном, Сенсея.

– На тренировку, – то ли вру, то ли нет. Сама не понимаю. Ещё и зачем-то поправляю себя: – Точнее, сейчас в «Континент», на встречу с подругой, а потом – в зал.

– Понятно. – Интерес Сенсея ко мне гаснет, как старая лампочка, и он уже всем корпусом отворачивается к окну.

Ну, не очень-то и хотелось с ним общаться. Если бы не это случайное падение, нашла бы компанию приятнее.

Оглядываю автобус в поисках лучшего места. В такое время в нём малолюдно, но почти все удобные сиденья разобраны. Сидеть на колесе или спиной, чувствуя, как обед грозится покинуть желудок, не входит в мои планы. Выбирая между тошнотой и молчащим Сенсеем, я, естественно, предпочитаю второго.

– Прости, – говорю я практически в пустоту, не глядя на Сенсея, которого случайно задела, пытаясь снять рюкзак.

– Угу, – бурчит он, так же не поворачивая ко мне даже головы.

Спроси любого из наших попутчиков – похожи мы на одноклассников или на незнакомцев, все со стопроцентной уверенностью скажут, что мы впервые встретились в этом автобусе. Его даже не интересует, почему я сегодня пропустила школу. Может, он и сам прогуливает?

– Что в школе нового? – прощупываю почву.

– Кроме того, что Беркут пытался выйти из класса через окно, ничего… Ты же сама видела, – Сенсей наконец-то отлипает от окна, но капюшон так и не снимает. Нависшая ткань мешает

– В смысле видела? Меня сегодня не было!

Я, конечно, догадывалась, что я для него невидимка, но чтобы настолько? Разве такое возможно?

– Точно, прости, не заметил. Заболела?

– Если заболела, то как бы я ехала на тренировку? – вылетает из меня, прежде чем я соображаю, что, по легенде, я и впрямь болею. Ладно, судя по «заинтересованности» Сенсея в моей персоне, он будет последним, кто сдаст меня Виктории Валерьевне.

– Не знаю, для нашего тренера болезнь не оправдание пропусков, – пожимает плечами Сенсей.

В этот момент автобус тормозит на светофоре, и от резкого движения мы сталкиваемся плечами. Ауч. Больно.

– Может, потому, что у вас не спорт, а мордобой? – говорю, потирая ушибленное плечо.

Словно в стену врезалась, хотя Сенсей не производит впечатления качка. Да, достаточно высокий, но ненамного выше меня. Подтянутый – но не больше. Даже Беркут массивнее. Мысленно сравниваю их… Да, в плечах Беркут точно шире. В шеренге на физкультуре Сенсей стоит где-то посередине и точно не производит впечатления спортсмена. Так, обычный паренёк в неплохой форме.

Ожидаю, что Сенсей обидится на мои слова про мордобой или хотя бы возразит, но он внезапно усмехается:

– Может. Так что ты поаккуратнее с таким головорезом, как я.

И для убедительности стягивает с головы капюшон. Мой испуганный вздох слышит, кажется, даже водитель. По крайней мере, автобус как-то так заносит, что я чуть не проваливаюсь в проход, и только рука Сенсея, вцепившаяся в моё предплечье, не даёт мне упасть.

– Ты где так умудрился? – спрашиваю я, приняв наконец устойчивое положение.

Сенсей отпускает мою руку и дотрагивается до синяка под глазом. Огромного багрово-фиолетового синяка. Вздрагиваю от фантомной боли: у меня таких почти никогда не было, а вот Софию-Евгению регулярно приходилось намазывать специальными мазями. Маленькая она так плакала, что даже я начинала всхлипывать. На автомате протягиваю руку к щеке Сенсея и, кажется, ощущаю знакомый запах лекарств. Хотя это вряд ли возможно: в автобусе стойкий запах бензина и машинного масла, перебивающий все остальные. Сенсей в недоумении смотрит на мои почти коснувшиеся его пальцы, и я испуганно отдёргиваю руку.

– Это на тренировке так? – От неловкости происходящего начинаю рыться в рюкзаке. Бахрома от платья щекочет пальцы, и я заталкиваю его поглубже. Наконец нахожу то, что искала, – пластырь, всегда ношу с собой не меньше десяти штук, чтобы заклеивать мозоли. И протягиваю его Сенсею.

Его глаза смотрят то на пластырь, то на меня. Точно, зачем он ему? Это же фингал, а не ссадина. Собираюсь засунуть пластырь обратно в рюкзак, но Сенсей внезапно забирает его у меня. Никуда, естественно, не клеит, просто запихивает в карман.

– Не, на тренировку я только еду. Это другое… – и молчит, пожёвывая губу, словно решая, говорить мне или нет. – Короче. С Беркутом подрались. Ну и вот.

Вот тебе история. Первого сентября они были не разлей вода, сегодня седьмое – и что, всё настолько изменилось, пока меня не было в школе?

– С Беркутом? Вы же друзья… Ну. Были.

– Да мы и сейчас… – Сенсей откидывается на сиденье, ероша волосы. – Как друг я ему и объяснял, что бывает, когда творишь дичь. Это ж надо было додуматься – вылезти в окно. Физичка прям там чуть не грохнулась. А как орала, ё-моё. Думал, оглохну. Ну и урок весь в трубу после такого. Директор прибежала… В общем, заслужил.

– Но фингал при этом у тебя. – Так что большой вопрос, кто там кого ещё учил. Еле сдерживаю себя от смеха, представляя сцену этой драки: мелкий Сенсей и похожий на сумоиста Беркут. «Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на Слона…» – приходит в голову стишок, который учили во втором или третьем классе. Блин, а правда. Они ж как Слон и Моська. Так и буду их звать.

Сенсей, то есть Моська, смотрит на меня, как я периодически смотрю на Софию-Евгению – как взрослый на ничего не соображающего ребёнка. Мол, подрасти – и тебе откроется эта истина.

– Не переживай, ему тоже хорошенько досталось. – Сколько же в нём самодовольства!

– Да я и… – закончить не успеваю, потому что замечаю в окне, как исчезает из вида «Континент». Моя остановка! Вот же!

Водитель, конечно же, моих просьб остановить автобус не слышит. От волнения я никак не могу найти кнопку и трясусь у двери, пытаясь её нащупать. И когда она наконец срабатывает, считаю это чудом. Пока не замечаю стоящего возле меня Сенсея.

– Спасибо. Тоже выходишь?

– Нет, просто надоело смотреть, как ты тупишь.

Зараза. Сейчас ты у меня всё про себя услышишь!

Но стоит мне набрать в лёгкие воздух, как двери предательски открываются, и я позорно сбегаю с этого поля боя, оставив за ним последнее слово. Мы сверлим друг друга глазами, пока автобусные двери не разделяют нас. Сенсей поднимает руку, и мне на мгновение кажется, что он покажет какой-нибудь издевательский знак…

Он машет мне: «Пока». Просто и буднично.

Прежде чем я решаюсь помахать в ответ, автобус скрывается из вида.

Глава 4

– Нет, ну ты это не всерьёз, да? – Юля раздражённо хмурится и крутит ключ на пальце.

Я не смотрю ей в глаза, сосредоточившись на ключе: маленькая балерина-брелок делает кульбиты, которые больше бы подошли циркачке. Вверх, вниз, «солнышко». В итоге её представление оканчивается падением. Прямо в подставленные мной ладони – Юля всё-таки пошла у меня на поводу, а может, просто устала спорить.

– Юль, а давай вместе! – Мне неловко, что я собираюсь бросить подругу ради тренировки. Тем более, как она верно заметила, я «уже послала танцы к чёрту».

– Нетушки-конфетушки. Это ты на расслабоне, а у меня все мышцы болят. Вчера почти час отмокала в горячей ванне с солью и содой, как Степанида учила. Ага, палец на левой ноге максимум болеть перестал. Не тренировки, а пытки какие-то. Она меня знаешь как тянет? Я уже синяя от боли, а она продолжает… Да я скорее сломаюсь, чем растянусь, когда она на меня всем телом наваливается!

Это она, конечно, зря – про Степаниду моя мама говорит: «Еле-еле душа в теле». Наш тренер, несмотря на возраст (ей уже за пятьдесят – считай, старушка), стройна нам всем на зависть. Каждый раз, когда рука тянется за лишним кусочком торта, вспоминаю её поджатые губы и осиную талию. Хотя силы в её сухоньких руках, конечно, как у накачанного бодибилдера. Мне кажется, при желании она любую из нас могла бы поднять и прокрутить

Вообще, Степанида – это прозвище, которое придумал кто-то из выпускников прошлых лет. В жизни она Аида Ивановна Степнова. Но прозвище Степанида настолько прижилось, что она спокойно на него отзывается. Правда, заставляет оговорившегося сделать десяток лишних «прыжочков», от которых потом икры горят и становятся каменными. Да и в целом, несмотря на «шуточки-прибауточки» и почти материнскую заботу на турнирах и сборах, гоняет нас до седьмого пота.

Поэтому Юлю я понимаю, но ведь сегодня никаких окриков и растяжки до слёз не будет, абсолютная свобода движений.

– Блин, ну когда ещё такой шанс выдастся? Поехали, а? – продолжаю настаивать, но Юля только качает головой.

– Не, сама, сама, сама. Раз так хочется. Но будешь должна! С тебя вечер кинофильмов, который ты мне обломала, и наушники. На неделю. Нет, на две!

Я замираю. Если что-то случится с моими наушниками, папа никогда мне больше такие не купит. Он и так не видел в них особого смысла и долго спорил со мной, доказывая, что и проводные, вечно путающиеся в карманах и ломающиеся за пару месяцев, отлично передают звук. Но…

Я и правда виновата перед Юлей. К тому же мне нужно, чтобы она согласилась соврать моей маме, если та решит узнать, точно ли я была у неё.

– Хорошо, в следующий раз принесу. Не дуйся! Устроим ещё киномарафон твоего аниме… Этого… Ну… – пытаюсь вспомнить, но для меня все эти истории и персонажи на одно лицо. Зато у Юли вся комната забита соответствующим мерчем: фигурками, плакатами, манхвами (или как там ещё называют эти азиатские комиксы?) на всех полках… Даже на кровати две ростовые подушки с изображением каких-то длинноволосых эльфов или кого-то типа того. Она мне в прошлую ночёвку пыталась объяснить, какие у них способности, но я ничего не запомнила, кроме того, что они её краши. А, ну и что у них руки могут превращаться в пулемёты. Милые мальчики.

– Забей. Иди уже, пока я не передумала. Ключ у охранника оставь. А, ну и скажи, что ты – это я.

Самое время ввернуть про маму и моё алиби!

– Точно, а ты моей маме, если что, скажи, что я у тебя, идёт? – Юля недовольно кивает и разводит руки для объятия. Кидаюсь её обнимать. – Ты просто чудо!

– Не подлизывайся. Вали уже.

И только в автобусе, везущем меня в сторону танцевального клуба, я соображаю, что мы так и не обсудили, как же вышло, что её поставили в пару с Демьяном.

Я кручу эту мысль всю длинную дорогу – больше десяти остановок, но забываю обо всём, когда оказываюсь у знакомого спорткомплекса.

Я нервничаю так, как не нервничала, даже когда мама привела меня на первый просмотр. Сколько тренировок я пропустила? Десять? Пятнадцать? Ерунда! Бывали перерывы и длиннее, когда я растягивала связки, болела ветрянкой… Почему же сейчас кажется, что прошла целая вечность?

У меня заготовлена речь для охраны – кто я, что здесь делаю и откуда ключ. Но на посту никого нет, и я с облегчением вздыхаю и смотрю на вспотевшую ладонь с бороздками – отпечатками ключа. Крепко сжимала его всю дорогу, чтобы случайно не выронить.

Дверь в зал поддаётся легко. Первые шаги делаю в сумраке: строители слишком торопились и установили выключатель на противоположной стороне зала.

Пока иду к нему, прохожу рукой по отполированному станку. Ладонь скользит, изредка подпрыгивая на стыках. «Иванова, не висни на станке! Он нужен для опоры, а не чтобы вырвать к чертям из стены! Ровнее спину, ровнее. И раз, и два. Держим ритм! Асланова, глубже приседай! Не волынь. Во-о-от, можешь же!» – звучит в моей голове голос Степаниды.

Наконец включаю свет. Лампочка надо мной противно мигает, и я погружаю зал обратно в темноту: естественного света достаточно для разминки, а потом посмотрим. Быстро выпутываюсь из надоевших штанов и худи – боди для тренировки я надела заранее.

Неразогретые мышцы – прямой путь к травме, поэтому я тщательно выполняю каждое тренировочное движение. Даже те, что не люблю. Разве что даю себе послабления – там, где Степанида заставила бы выполнить пятьдесят подходов, делаю от силы двадцать.

Всё это занимает у меня не меньше получаса. За окном совсем стемнело. Единственный свет в зале – от фонаря за стеклом. Танцевать в такой темноте опасно, одна из таких попыток при отключении электричества в прошлом году закончилась трещиной на зеркале. Небольшой, но заметной. Степанида каждый раз хмурилась, когда её видела, и бесконечно писала письма в администрацию комплекса с просьбой заменить это зеркало.

Я включаю свет и смотрю на своё отражение в том самом зеркале. Трещинка пробегает на уровне моих колен. Всё как обычно.

Вздыхаю, как перед прыжком в холодную воду, и начинаю потрошить свой рюкзак. Первыми из него вылетают туфли. Следом – колонка. И только после этого я с трепетом достаю сшитое мамой платье и прикладываю его к себе.

Придерживая его одной рукой, второй вывожу музыку с телефона на колонку. Плейлист для тренировок я составила два года назад, периодически обновляя. Даже Степанида его одобрила и разрешала на индивидуалках разминаться под него.

Звучит знакомая музыка, я кладу телефон на пол и отпинываю его ногой в сторону. Руки замирают на плечах, придерживая платье. Бёдра легонько покачиваются, ловя ритм… И… Поехали!

Сначала получается скованно. Я то и дело оглядываюсь на вход, да и платье мешает. Пару раз, забывшись, я начинаю движения руками и ловлю его в последний момент…

Останавливаюсь. Музыка продолжает литься по залу, но я стою неподвижно. Осматриваю себя в зеркале. Всё-таки мама – волшебница. В таком платье мне рукоплескали бы все судьи, а соперницы зеленели от зависти.

Ладно! Почти бегу к раздевалке, дёргаю ручку и бью ладонью по бедру от разочарования – заперто. Приходится снова гасить свет и быстро-быстро переодеваться в темноте. Навык одеваться со скоростью «пока горит спичка», как говорит папа, у меня отточен годами выступлений, как и умение балансировать на одной ноге и не терять равновесие, если тебя толкают десятки взволнованных соперниц, торопящихся на паркет.

На выключатель я жму, зажмурившись, боясь увидеть своё отражение. Сжимаю веки так сильно, что в глазах начинают мелькать мушки.

Так. Злата, когда ты стала такой трусихой!

Распахиваю глаза. И… Ох, мамочки!

Оно великолепно. Я великолепна.

На голове хвостик, завязанный на скорую руку, – несколько прядок выбиваются и точно пострадают, когда я буду стягивать резинку. Из макияжа – только слегка подкрашенные ресницы, но я уже представляю, какие тени смотрелись бы максимально

И я начинаю двигаться… Нет, жить! Впервые за несколько недель я дышу полной грудью и ощущаю себя на своём месте. Сначала вывожу отточенные комбинации. Но многие фигуры выглядят нелепо без партнёра, и я начинаю двигаться без оглядки на кого-то. Я сама своя опора. Я сильная. Смелая. Красивая. Меня невозможно запугать какими-то нелепыми комментариями и трусливо, исподтишка сделанными фотографиями. Нравится любоваться? Любуйтесь! Как я любуюсь сейчас собой.

Я представляю вместо зеркал с моим отражением судей. Одобрение – вот что я вижу в их глазах. Да, вам не к чему было бы придраться с самого моего появления на паркете.

Как же я, оказывается, соскучилась!

Я танцую так долго, что в какой-то момент начинаю ощущать нехватку кислорода. И просто валюсь на пол, пытаясь отдышаться. Правду говорила Степанида: любая пропущенная тренировка отдаляет вас от успеха. Некстати вспоминается Сенсей с его «Болезнь не повод пропускать тренировки». Интересно, а он умеет танцевать? Хотя какая разница…

Быстро пробегаю глазами по сообщениям в телефоне. Больше всего их в чате класса – выложенные решения по алгебре (неплохо, не придётся самой голову ломать), мемы (признаю, парочка смешных), пустая болтовня (а вот это лишнее).

Танцевальный чатик тоже разрывается. Более двухсот сообщений за то время, пока я туда не заходила. Палец тянется нажать «Открыть», но я быстро пролистываю ленту дальше вниз. Не сейчас. Сначала надо извиниться перед Степанидой.

Предвкушая, как вернусь к тренировкам, открываю сообщение от Юли:

«Ключ отдала?»

Прислано около часа назад.

«Нет, ещё тут».

«Почти девять! Сумасшедшая!» – подруга отвечает стремительно.

Точно – почти девять. Странно, что до сих пор нет звонков от мамы.

Быстро закидываю вещи в рюкзак и выключаю свет, чтобы переодеться. Платье складываю как можно аккуратнее – не переживай, недолго тебе пылиться. Скоро почувствуешь, что такое – соседствовать с медалью!

Проверяю зал, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Взгляд натыкается на бутылку неподалёку от входа. Хм. Разве она была здесь? Приближаюсь, щурясь в полумраке. Обычная пластиковая бутылка с водой, которую можно купить в любом супермаркете. Протягиваю к ней руку, чтобы выбросить по дороге. Лучше не оставлять никаких следов, даже если она была здесь до моего прихода.

Бутылка в руке ощущается как-то странно, и я подношу её к столбу света, пробивающемуся сквозь единственное окно. Не показалось – на бутылку наклеена записка-стикер, неприятно колющая ладонь.

Отрываю её, чтобы смять, но любопытство берёт верх, и я читаю:

«Прекрасно двигаешься, куколка. Я скучал!»

От моего визга трещина на зеркале, кажется, становится больше.

Глава 5

Домой я добираюсь на такси, сжавшись в комок на заднем сиденье. Водитель пару раз пытается со мной заговорить, но я отвечаю односложно, а один раз просто игнорирую вопрос – и он замолкает. Точнее, делает радио громче и что-то бубнит себе под нос.

Для оплаты собираю наличку по всем карманам рюкзака – и вылетаю из такси, не дожидаясь сдачи.

Лифт занят, и я поднимаюсь по бесконечным ступенькам – совершенно запыхавшись к своему этажу. Стою перед дверью, не решаясь войти.

«Я должна всё рассказать маме. Я должна всё рассказать», – стучит в голове вместе с участившимся пульсом. Она всё решит.

Тыкаюсь ключом в заедающий замок, пока сквозь толщу двери до меня не доносится: «Не ломай дверь, не заперто!» Бесстрашные люди. Я всегда, когда прихожу, закрываю дверь на три оборота. Мама на один, а София-Евгения и папа и вовсе про это забывают.

В доме царит суматоха. Кажется, из-за меня.

– Юра, она меня в могилу сведёт! Нет, ну ты посмотри на это, – чуть не плачет мама где-то в нашей комнате, видимо вновь и вновь набирая номер моего мобильного, который я от страха поставила на беззвучный. Втягиваю голову в плечи от отчаяния, что довела её до такого.

Папа что-то бурчит в ответ из ванной. Ничего не разобрать из-за шума воды.

– Мама, я… – пытаюсь придумать себе оправдание, но ничего не идёт на ум. Только глаза становятся мокрыми и в носу свербит так, что приходится им шмыгать. – Мама, понимаешь…

– Злата, хоть ты ей объясни! – Мама выходит из нашей комнаты в коридор, прижимая ко лбу мокрое полотенце. Она всегда так делает, когда у неё болит голова. Не понимаю, правда, чем это может помочь. Разве что заставить всех окружающих чувствовать себя виноватыми.

Я роняю рюкзак на пол, внутри перекатывается колонка, и мама вздрагивает от шума. Жду, что она вот-вот начнёт ругаться, но она продолжает искать во мне помощника:

– Скажи ей, что тренировки не должны мешать учёбе!

– Она вообще свои бросила! – визжит из комнаты София-Евгения и швыряет чем-то – вероятно, учебником – в стену.

Я продолжаю стоять у входной двери в каком-то бесконечном слоумо. Всё вокруг становится таким медленным. Я словно со стороны смотрю, как папа ругается с мамой. Мама ругается с сестрой. Сестра рыдает. И только я продолжаю стоять у двери. Со своим рюкзаком и своими проблемами.

Закрываю глаза, делаю три глубоких вздоха. И ещё три. Помощи от них – как от маминой мокрой тряпки, но, как и она, я делаю вид, что мне это помогает, и натягиваю улыбку на лицо. Улыбку, отточенную миллионами соревнований. Так крепко приклеенную, что даже выбей пол из-под ног – останется на лице.

– Да, я разберусь. Поставь чайник, пожалуйста. Я проголодалась.

Ещё месяц назад мама прочитала бы мне лекцию о том, почему в такое время холодильник в нашем доме закрыт «на замок», но сегодня она устало плетётся на кухню. Я же занимаю её место в нашей комнате.

Когда я захожу, сидящая за столом Макака уже смотрит на меня исподлобья и начинает верещать, стоит мне захлопнуть дверь. Быстро прикладываю палец к губам, пока не прибежала мама.

– Значит, так, – говорю быстро и тихо, чтобы никто, кроме Макаки, меня не слышал. – Я помогу тебе с домашкой, если ты прекратишь ругаться с мамой. Хотя бы сегодня. У меня к ней важный разговор.

– У меня тоже! – орёт Макака, игнорируя моё хорошее к ней отношение.

Сжимаю зубы и кулаки, чтобы не начать орать в ответ.

– Ещё раз повторяю: пока ты не успокоишься, я тебе помогать не буду.

– Не нужна мне твоя помощь! – Макака почти рыдает. Подозреваю, что сегодня дело не только в уроках. – Мне нужны ещё тренировки! Тем более

– Мала ещё считать чужие деньги! – кричит из кухни мама, а я вновь прикладываю палец к губам, пока София-Евгения опять не зашлась то ли рёвом, то ли воплем.

– Будут тебе тренировки, – произношу одними губами. – Я поговорю с ней.

Сестра продолжает сверлить меня недоверчивым взглядом.

– Клянусь своими конфетами, – произношу придуманную мной в её раннем детстве клятву, когда у каждой из нас был свой тайник со сладостями. Нарушивший клятву должен был выдать его местоположение и делиться своими шоколадками, пока они не закончатся. Обычно проигравшей стороной оставалась София-Евгения, которая совершенно не умела держать язык за зубами.

– Ха! – на секунду мне кажется, что сестра не повелась на мою уловку, но она добавляет: – Только попробуй нарушить!

Не знаю, слышала мама нас или нет, но именно в эту минуту она кричит:

– Чай готов. Кому наливать?

– Мне, – откликаемся мы с папой одновременно.

Макака со стоном роняет голову на стол и машет в мою сторону рукой – иди, мол.

– Ты будешь? – спрашиваю её, втайне надеясь, что она откажется.

– Не хочу. Весь аппетит отбили. Лучше я потом, с твоими конфетами, – бурчит она, не отрывая головы от стола, только слегка повернув лицо в мою сторону.

Некстати вспоминается Сенсей, так же прилипший к окну автобуса. Чтоб ему икалось.

На кухне жарко. И от недавно вскипевшего чайника, и от родительских споров. Причина, естественно, Макака. Пару раз проходятся и по моему поведению. Ничего не отвечаю, продолжая пить чай. Мама сделала бутерброды с колбасой и расплавленным сыром, как я люблю. Обычно таким ужинать мне не позволяют, но сегодня я даже не могу побаловать себя – кусок не лезет в горло. Только обжигающий чай, от которого я пару раз закашливаюсь. Один раз так сильно, что папа даже стучит мне по спине – вдруг подавилась.

Я жду, пока он выйдет из кухни. Разговаривать с ними двумя сразу у меня не хватит духа. Наконец мы с мамой остаёмся одни. Я смотрю, как мама натягивает перчатки для мытья посуды, потом долго разглядываю её остывающий, так и не допитый чай.

– Давай я, – предлагаю и занимаю место рядом с ней возле мойки.

Мама смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова, но в итоге пожимает плечами, стягивает перчатки и передаёт их мне. Я откладываю их в сторону – ненавижу мыть посуду, а в перчатках особенно. Склизко, мокро, а как противно они скрипят по тарелкам… Фу!

Посуды совсем немного, но я продолжаю тереть чашки до противного скрипа, чтобы как можно дольше не начинать разговор. Пару раз оглядываюсь на маму, оставшуюся сидеть за столом.

На подоконнике лежит книга – наверное, уже месяц. Мама вечером пытается её читать, но, мне кажется, это просто повод побыть одной в тишине.

Сегодня мама даже не пытается делать вид, что читает, копаясь в телефоне. Чаще хмурясь, но иногда задорно смеясь, чуть прихрюкивая, – такой смех всегда звучит ужасно, но так заразительно.

– Что смешного? – не выдерживаю, когда мама в пятый или шестой раз взрывается от хохота.

Мама пытается принять серьёзный вид, но стоит прийти сообщению – и она вновь смеётся, будто сидит за кадром своего любимого ситкома.

– Да так, Мила даёт очередные советы по вашему воспитанию.

Тогда это точно смешно. Мила – лучшая мамина подруга, которая когда-то и посоветовала отдать меня на танцы. По крайней мере, так она сама говорила. У Милы три йорка и ни одного ребёнка, но это не мешает ей быть помешанной на воспитании детей, а именно – нас.

– И как? – закрываю наконец кран и сажусь напротив мамы.

– Возьму парочку на вооружение. А вдруг вы, как по мановению волшебной палочки, превратитесь в двух послушных дочерей, которые будут называть меня исключительно «мама́» и приседать в реверансе при каждой встрече.

– Тебе с такими скоро станет скучно.

– Ну не знаю, – мама многозначительно прикладывает ко лбу полотенце, которое сто процентов уже высохло. – Может, попробуем?

– Хорошо, когда завтра вернусь из школы, буду приветствовать тебя реверансом.

– О, напишу Миле, что её советы уже начинают действовать.

Мама стремительно набирает сообщение. Я наблюдаю, как её пальцы порхают над экраном. Один из них заклеен пластырем – интересно, обожглась, когда готовила, или уколола, пока шила очередное платье?

Вспоминаю про смятое в рюкзаке. Интересно, мама заметила его пропажу? Сглатываю.

– Мама, прости, пожалуйста, что заставила тебя сегодня волноваться.

– Злата, давай договоримся, что про боли в животе, голове или где-то ещё ты не врёшь. Знаешь притчу про мальчика, который кричал: «Волки, волки!» – а потом волки действительно пришли и его съели? – мама смотрит внимательно и устало.

– Да нет, я про вечер…

– А что вечером? – мамин лоб пересекают две дополнительные морщинки.

– Ну, меня долго не было и…

Мама хмурится сильнее, а я пересчитываю все её морщинки. Одна, вторая, третья, четвёртая… Наконец лоб разглаживается.

– Но ты же меня предупредила. Прислала фото, как вы с Юлей отдыхаете. Как фильм, кстати?

Это так неожиданно, что я теряюсь. Я же… Я же… Ничего не присылала, правда ведь? Хочется срочно проверить свой мобильный, но я, кажется, оставила его в коридоре, в кармане куртки. Ладно, потом.

– Фильм? А, скучноват был. Я даже не запомнила. И… мама, я хотела поговорить, – пальцем веду по узору скатерти. Получается своеобразный танец. Одинокий танец заблудившегося человека.

– Слушаю, – мама откладывает телефон в сторону. Я молчу, наблюдая, как постоянно вспыхивает экран – приходят новые сообщения. Мама замечает это и переворачивает мобильный. – Злата. О чём ты хотела поговорить?

– Это насчёт танцев. Понимаешь, я… Я знаю, сколько вы в меня вложили. И как для тебя это важно, но…

Жду, что мама начнёт ругаться, но она, наоборот, улыбается и берёт меня за руку.

– Злата. Давай так. Я знала, что рано или поздно этот день настанет. Ты устала. Это нормально. У Аиды Ивановны большие амбиции, от которых даже я устаю. Поэтому ничего страшного, если ты пропустишь пару недель. Всё наверстаете, – мама говорит это настолько уверенно, что у меня просто не хватает смелости рассказать ей, что Демьян уже встал в пару с другой, а значит, Степанида не согласна с маминым «Пропуск пары недель – ничего страшного».

Все слова застревают в горле. Я улыбаюсь своей отточенной улыбкой и говорю: «Спасибо». Это «спасибо» падает в бездонную копилку моей лжи, в которой я всё больше запутываюсь. Рассказать ей о бутылке в зале – признаться, что я ей вру уже

Остаток вечера проходит на удивление спокойно. Даже Макака выползает из комнаты, чтобы сыграть с нами в «Монополию». Как всегда, выигрывает папа – ему везёт в этой игре, и мама в очередной раз шутит, что лучше бы он с такой лёгкостью зарабатывал деньги в реальности. Зато Макака строит какие-то невероятные стратегии. Жаль только, что они работают пятьдесят на пятьдесят: сработало – точная заявка на победу, нет – провал без шанса отыграться.

– Слушай, – решаю задать вопрос, когда она уже переодевается в пижаму, готовясь ко сну. – А вот если бы тебя кто-то доставал. Так сильно, что пришлось бросить фигурное катание, как бы ты поступила?

София-Евгения замирает на пару секунд, задумавшись.

– Рассказала маме с папой. Или нет! Лучше! Я бы им такая – кия-а-а-а! – и изображает какой-то нелепый взмах ногой. А потом ещё и водит у лица руками, словно разгоняет туман. – Бежали бы от меня без оглядки. Кия-а-а-а.

Идея в моей голове загорается фиолетовым фонарём под глазом Сенсея.

Глава 6

В школу я прихожу полная решимости поговорить с Сенсеем. Я так долго готовилась к этому разговору, что почти не спала. А поспав часа два или три, проснулась и не смогла больше уснуть, копаясь в телефоне и думая, думая, думая. Звонок будильника я встретила уже в ванной, пытаясь замазать черноту под глазами. Вроде получилось.

Консилер, тональник и пудра – единственная косметика на моём лице. Даже тушь, подумав, я откладываю в сторону. А ещё долго сражаюсь с мамой за право пойти на занятия в джинсах и плотном свитере. Я бы предпочла что-то с капюшоном, но приходится довольствоваться накинутой сверху старой ветровкой, в которой я обычно хожу в лес за грибами.

Конечно, за такой внешний вид я сразу же получаю от завуча и в класс прихожу уже после звонка. Как назло, это химия, и Елена Павловна тоже стремится выразить своё «ценное» мнение.

Хихиканье со всех сторон. Тройка за ответ у доски. Испорченное напрочь настроение. Да, не лучший комплект, чтобы вести важные разговоры на перемене. Решаю прийти в себя и подождать до конца занятий.

И вот он – момент! Сенсей как раз затягивает шнурок у рюкзака, когда я, потолкавшись со спешащими к выходу одноклассниками, оказываюсь у его парты.

– Кхе-кхе… – откашливаюсь, не зная, с чего начать. Выстроенный в моей голове диалог рушится, как башня в «Дженге». И как мне к нему обратиться? Последний раз, когда я называла его по имени, он был ниже на полметра!

Сенсей игнорирует мой приступ кашля. А может, даже не замечает, потому что внезапно поворачивается и оказывается со мной нос к носу. От неожиданности я отступаю назад и врезаюсь в парту. Блин. Тру ногу, но это, конечно, не помогает. Кажется, к вечеру на бедре «расцветёт» синяк. Но хоть внимание его привлекла. Решаю не утруждать себя лишними приветствиями и обращениями, переходя сразу к делу:

– Слушай, тут…

Да что ж он смотрит на меня так пристально! Словно впервые увидел. Естественно, я сбиваюсь и выдаю совсем не то, что хотела:

– Дай домашку переписать! Я не успела.

Вместо того чтобы броситься развязывать рюкзак и доставать дневник, Сенсей поднимает глаза к потолку и, судя по движению губ, что-то произносит про себя.

– В электронном посмотри – в чём проблема?

Наши взгляды снова встречаются. Не могу ничего с собой поделать и начинаю разглядывать синяк, сползший ниже, на скулу. Естественно, ему и в голову не пришло его замазать. За ночь он стал ещё темнее. Болит, наверно…

Так, надо собраться. Синяки Сенсея – его проблема. А мне нужно решить свои.

– Там не сразу появляется, а у меня не так много времени для выполнения. Тренировки, сам понимаешь, – приходится врать, чтобы сделаться «ближе». Должен же он, как спортсмен, меня понять. Сам же тоже периодически дописывает домашку, развалившись на полу в холле, – как ему ещё руки никто не оттоптал.

– Бывает. – Ни грамма сочувствия!

– Блин, тебе жалко, что ли?! – я возмущена так сильно, как будто мне и правда нужны эти записи.

– Нет, но у меня нет времени. Сама сказала – тренировки. Пропусти. – И вздохнув: – Пожалуйста.

Я на автомате отхожу в сторону, и Сенсей сразу протискивается в освободившийся проход. Приходится следовать за ним.

– Ладно, дело не в домашке, – практически кричу ему в спину, надеясь, что он остановится хотя бы из любопытства. Нет. Только прибавляет шаг, ещё и так стремительно, что я чуть не сворачиваю шею на лестнице, пытаясь за ним успеть. – Да подожди ты!

Ноль внимания. Желание просить его о чём-то становится всё меньше, но упрямство выигрывает этот бой – и я продолжаю «преследование». Что сказать, Сенсей явно в хорошей форме: догнать его у меня получается только в раздевалке, и лишь потому, что он останавливается завязать шнурки.

– У тебя дом горит – так нестись? – вопрос у меня скорее риторический, но Сенсей внезапно на него отвечает:

– Ага, угадала. Отстанешь теперь?

Он выпрямляется и так стремительно застёгивает молнию на куртке, что только каким-то чудом не прищемляет себе подбородок. Он явно намерен уйти как можно быстрее. Приходится схватить его за руку.

– Слушай, ну мне правда нужна твоя помощь. Научи меня паре приёмов. Из этого твоего карате. – Впервые за день жалею, что не накрасилась. Перед подведёнными глазами и губами ему было бы сложнее устоять. Демьян всегда на такое вёлся.

– Ого, – Сенсей присвистывает и еле уловимым движением сбрасывает мою руку. Как бы не специально, но при этом «эффективно». – Из этого моего мордобоя, ты хотела сказать.

Вот же злопамятный. Хочется послать его уже куда подальше, но я сдерживаю себя.

– Прости, мне жаль, что я так сказала. – Конечно же, мне не жаль, но как ещё переубедить его? – Так ты мне поможешь?

– Нет.

– Почему?

– Во-первых, я не занимаюсь карате. Во-вторых, меня ждут. А в-третьих, у меня совершенно нет времени на твои развлечения.

– Это не развлечения! Мне нужны твои уроки, чтобы вернуться к занятиям танцами, понимаешь? – Как же бесит его тупоголовость. Будто я прошу его организовать танцевальный флешмоб со сложнейшей хореографией посреди торгового центра. Просто показать мне пару движений руками и ногами – и всё, свободен.

– Слушай, ты, кажется, путаешь самбу и самбо. Загляни в словарь – там

Я жду, что на лице Сенсея появится ухмылка, но он раздражающе серьёзен. Как будто мне самой не приходил в голову такой вариант. Я даже успела сегодня ночью посмотреть несколько клубов. Но своих денег на занятия мне не хватит, а попросить у родителей – вызвать у них ненужные подозрения. А ещё…

– Я там никого не знаю! – выдаю то, что не давало мне покоя при просмотре всех многочисленных мужчин-тренеров, предлагающих свои услуги. Жду, что хотя бы в этот момент Сенсей рассмеётся от моей глупости, но его лицо всё так же непроницаемо, когда он произносит:

– А меня знаешь? Ладно, увидимся. Домашку пришлю.

И, уткнувшись в телефон, покидает это поле боя победителем, а я даже не успеваю ему напомнить, что никакая домашка мне не нужна. Вот же.

* * *

Если бы я писала книгу о своей жизни, этот период я бы назвала «Осада Сенсея». Кажется, это превращается в какую-то раздражающую обыденность, ну или маниакальную наклонность: после уроков я пытаюсь убедить его заниматься со мной; он, как каменный истукан, выслушивает мои аргументы – и уходит.

Впервые жалею, что мало общалась с одноклассниками – вряд ли же только Сенсей занимается борьбой. Наверняка есть и другие. Только кто? Мои ненавязчивые, как мне казалось, вопросы оборачиваются слухами, что я ищу себе парня. Парня, ха! Придумают тоже. Но поиски сворачиваю, продолжая атаковать Сенсея.

– Ты можешь меня выслушать хоть раз?! – я ловлю его на выходе из школы, дождавшись, когда он попрощается с друзьями. К счастью, он, как и я, возвращается домой один, стартуя так стремительно, будто мы на трассе «Формулы-1», а он – Молния Маккуин.

– А ты можешь от меня отстать? – В наших отношениях явно наметился прогресс: он даже не пытается отодвинуть меня в сторону, как раньше. А просто стоит, засунув руки в карманы.

– Не-а, – так решительно мотаю головой, что разметавшиеся волосы щекочут мой нос. Распущенные (растрёпанные с точки зрения мамы и завуча) волосы – ещё одна деталь моего обновлённого образа. Оказывается, за ними проще спрятать лицо, и я с удовольствием выкидываю в форточку все надоевшие шпильки и невидимки. Никаких больше пучков, ни низких, ни высоких.

Распущенные волосы, джинсы-бойфренды, худи и свитера оверсайз – всё это доводит маму до обморока и совершенно не вписывается в «образ ученика нашей школы», о чём мне пишут в дневнике, но только так я могу чувствовать себя хоть капельку увереннее, выходя из дома. Чтобы окончательно поверить в себя, мне нужны уроки Сенсея. Именно поэтому я продолжаю сверлить его взглядом и чётко произношу: – Ты должен мне помочь.

– Кому я должен, всем прощаю. А тебе я точно ничего не должен.

Я всё-таки ошиблась про «потепление» – Сенсей грубо двигает меня плечом, так что я отлетаю в сторону. К моему несчастью, дорога в лужах – и теперь в моих кедах противно хлюпает.

– Да за что ты меня не любишь?! – кричу ему в спину, но вокруг столько людей, что я даже не уверена, что он меня слышит. – Мы ведь дружили в детстве!

И… Мне приходится сделать шаг назад, когда он оказывается нос к носу со мной. Наклоняется, чтобы максимально ко мне приблизиться:

– Спасибо, что напомнила, почему у меня нет никакого желания тебе помогать. Иди, пожалуйста, и используй кого-нибудь другого.

– Когда это я тебя использовала? Я даже с тобой не разговаривала много лет, – и тут же зажимаю себе рот. Не зря мама утверждала, что сначала надо думать, а потом говорить.

– Ты сегодня просто полна аргументов. В мою пользу.

Сенсей наконец отступает от меня, и дышать становится легче.

Сейчас он уйдёт. Как всегда. Но он почему-то остаётся на месте, продолжая меня разглядывать. Может, это мой шанс?

– Сеня, – чтобы произнести его имя, мне нужна была вся оставшаяся смелость, – ну пожалуйста. Меня правда преследуют.

Судя по его лицу, свой шанс я упустила – ни единой эмоции. Даже в глазах какая-то пустота.

– Преследуют? Обратись в полицию.

Как будто мне это не приходило в голову.

– И что я им скажу? «Мне пишут гадости в Сети, помогите, пожалуйста»?

Сенсей наклоняет голову набок, изучая меня. Я вся ёжусь, ощущая себя каким-то подопытным кроликом. А ещё внезапно ловлю себя на мысли, что это самый длинный наш разговор за устану-считать-сколько времени.

– Ладно, сойдёт за правду. А я тебе зачем? Под каждой гадостью писать комплименты? Извини, это точно не ко мне, – Сенсей крутит свой мобильный между пальцами, как огромный спиннер.

– Научи меня обороняться, – говорю, не отрывая взгляда от его рук. Интересно, а может он так же быстро крутить нож? Или нунчаки? В самбо же используют нунчаки? Или нет?

– Иванова, давай ещё раз. Тебе пишут гадости в Сети, ты не хочешь идти в полицию, родители, как понимаю, тоже не в курсе, но просишь меня научить тебя защищаться. В чём смысл?

Действительно, в чём? Тем более Он затих и почти неделю ничего мне не пишет. Не то чтобы меня это расстраивало, но…

– Он где-то рядом. Понимаешь. Я. Ну чувствую я это. А представь, это было бы с твоей сестрой? – цепляюсь за последний аргумент. Судя по тому, что я успела узнать и увидеть, сестру он действительно любит и оберегает.

– Если бы это было с моей сестрой, я отрубил бы ей интернет, а тому чуваку – руки. – Ого. Неожиданно. Но ещё более неожиданно: – Не поможет.

– Что не поможет? Отрубить руки?

– Показывать тебе приёмы. Даже если ты их выучишь, они не помогут тебе в реальной драке. Брось эту затею. Совет старого друга.

Друг нашёлся – настолько не верить в мои силы. Как будто я не смогу запомнить парочку дрыганий ногами и руками. Просто ему лень, вот и всё.

– Если со мной что-то случится, в этом будешь виноват ты! – Будь мы героями кино, я ткнула бы в него пальцем, но у нас не кино, а реальность, в которой я прячу руки в карманы, чтобы они не отмёрзли.

– Не сомневался, – Сенсей подтягивает лямку рюкзака, сползшую с плеча. – Беги.

– Что?

– Если тебе будет что-то угрожать – беги. Это лучший выход, – как всегда, совершенно абсурдные мысли он говорит с серьёзным лицом.

– Сам беги.

Сенсей ухмыляется, разбивая свою невозмутимую маску, быстро бросает взгляд на часы и действительно начинает бежать.

Глава 7

«Беги», – вспоминается мне совет Сенсея, когда мама роняет очередной манекен. Последний, уцелевший в этой неожиданной истерике она подхватывает под мышку и зачем-то тащит в коридор.

– Юра, отнеси на помойку! – кричит мама громко-громко, хотя папа стоит в трёх шагах от неё.

– Может, хотя бы выставим на продажу? – папа то ли шутит, то ли пытается оставаться единственным островком невозмутимости в этом океане бушующих страстей. – Не смотри так. Понял, вынесу.

Папа успевает натянуть ботинки и куртку, когда мама его окрикивает:

– Куда ты его потащил! Поставь на место. Буду я ещё дорогими вещами разбрасываться. Я, в отличие от некоторых, знаю цену себе и вещам!

И – бинго! 10 из 10. Все сбитые кегли. Забитый решающий гол. Обрушенный прямиком на мою голову камень. Ювелирная точность. Втягиваю голову в плечи и накидываю капюшон. Жаль, что мои наушники у Юли, как и договаривались. Всё-таки она здорово прикрыла меня тогда, отправив маме одно из наших старых селфи у неё дома с припиской, что у меня телефон на последнем издыхании и лучше на него не звонить, чтобы не сел окончательно. Хотя, может, это и к лучшему. С таким маминым настроением они, скорее всего, тоже полетели бы в стену.

– Это конец, Юра. Конец, ты понимаешь? А главное, насколько надо быть неблагодарными, чтобы вот так, без всякого «Спасибо, Мария Валерьевна, за эти годы, за все оплаченные сборы, за все костюмы, которые вы для нас шили…»

– Маш, ну ты перегибаешь уже…

– Я перегибаю? Это я ещё недогибаю! – мама, кажется, вот-вот перегорит от напряжения, как наш электрический чайник, полетевший неделю назад, – София-Евгения включила его, не проверив, есть ли внутри вода. Я непроизвольно улыбаюсь, вспоминая, как все бегали вокруг него, не зная, что делать. И, естественно, тут же навлекаю гнев на свою многострадальную голову: – Смешно? Юра, ей смешно!

И куда только подевалось: «Злата, я тебя понимаю… Отдохни»? Все следы её понимания, если оно и было, стёрлись после разговора с мамой Демьяна. Надо было всё-таки раньше ей рассказать, что ему нашли другую партнёршу. Но мама Демьяна тоже хороша: как ей в голову пришло заказать своему сыну новый костюм именно у моей мамы?

– Ты хоть понимаешь, что всё это значит? – мама кричит, но я почти не разбираю слов, замещая их в голове стихами. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» Спасибо, Александр Сергеевич, за ваши незабываемые строки. А Демьяну – за подсказку. Он так частенько делал, когда Степанида на него ругалась.

«Пробуждаюсь» я только на фразе: «Ничего, найдём другого партнёра. Завтра же посмотрю, кто сейчас свободен».

– Мама, не надо, – пищу я так противно, что сама морщусь от звука голоса. Но маму он заставляет снизить градус.

– Злата, я понимаю, что ты предпочла бы вернуться к Демьяну. Вы с ним больше семи лет в паре! Как они додумались тебя заменить?

– Мама. Я не вернусь. Ни к Демьяну, ни вообще. – Укол в сердце. Руки подрагивают. Глаза наполняются слезами, которые, как я ни пытаюсь, не получается удержать. Они совсем не подчиняются мне, прокладывая всё новые дорожки на щеках. – Давай не будем, пожалуйста. Пожа… – всхлип, – луйста.

Через две минуты мама рыдает вместе со мной, обхватив меня руками, а папа неловко похлопывает нас обеих по плечам.

* * *

– Злата, тебе, может, в медпункт надо? – Внезапная забота от моей соседки по парте, Евы. – У тебя не конъюнктивит, случайно? Ты смотри, это заразно очень, у меня племянница недавно болела и…

Слишком много слов. Пресекаю этот поток сознания коротким «нет», но Ева не чувствует, когда следует остановиться, и продолжает:

– Точно? А то очень похоже и…

– Говорю тебе – точно нет, – получается грубо.

Ева на секунду затихает, демонстративно уткнувшись в учебник. Но через пару минут снова поворачивается ко мне:

– Может, аллергия? У меня в детстве была на…

– Ага, – прерываю её, пока Ева не пересказала мне всю свою жизнь. Она может. – На цветение берёзы.

Эта версия устраивает мою соседку по парте. Правда, всего на пару секунд, потом с её стороны снова слышится:

– Так сейчас же октябрь…

– А я вчера в ботаническом саду была. Там тебе и берёзы, и пальмы, и каучук.

Проходящий мимо нашей парты Сенсей хмыкает. Только тебя мне здесь и не хватало.

После нашего последнего разговора с Сенсеем прошло больше недели. Я окончательно разочаровалась в попытках с ним договориться. А он, зараза, даже ни разу не поинтересовался, удалось ли мне решить свою проблему. Мог бы по моим красным глазам догадаться, что я реву по ночам так, что с утра вся подушка мокрая.

– Слушай, но в медпункт всё равно, наверно, надо. Таблетку какую-нибудь дадут. Вдруг ты задыхаться начнёшь. Или…

От очередного сценария моей смерти из-за выдуманной аллергии меня спасает звонок на урок. Никогда я его не слушала с таким облегчением. И даже появление моей «любимой» химички не портит на этот раз мне настроение.

– Добрый день, класс. Садитесь. – «Садитесь», конечно, громко сказано – все и так едва-едва приподнялись со стульев. А на задних партах и вовсе остались сидеть. Украдкой смотрю на Сенсея. Этот, вот же, выпрямился как струна. Даже чуть в сторону от стула отошёл, чтобы не биться коленями о парту. Хотя чему я удивляюсь. У Елены Павловны он в любимчиках, не то что я.

Засмотревшись, я чуть не пропускаю момент, когда все грохаются на стулья и открывают учебники. Ищу свой на столе и понимаю, что из-за расспросов Евы забыла достать его из рюкзака. Взгляд Елены Павловны скользит по журналу, и я, как и многие, пригибаюсь к парте как можно ниже. Тянуться за учебником сейчас – привлекать лишнее внимание. Мне такого счастья точно не надо.

– Подвинь учебник, пожалуйста, – шепчу Еве, и она, помедлив (всё ещё боится заразиться?), сдвигает его на центр стола.

Видимо, Елена Павловна не настроена сегодня слушать моё заикание у доски, поэтому я облегчённо выдыхаю, когда она пропускает мою фамилию, и отдуваться за всех идут Беркут, Сенсей и несчастная, краснеющая возле своего краша Алиса.

Мне её жаль: не знаю, она и правда настолько не разбирается в химии или это присутствие Сенсея так на неё влияет, но в журнал ей летит заслуженная двойка. Беркут кое-как, с подсказками Сенсея, дописывает формулу и получает натянутую четвёрку, ну а наш гуру химии, естественно, срывает аплодисменты от Елены Павловны и зарабатывает очередную пятёрку.

Большую часть урока мы разбираем новую тему, в которой я начинаю «плыть» с первых же минут. Кто

Я настолько «плыву» в теме, что почти пропускаю объявление Елены Павловны о том, что следующая неделя в школе будет объявлена неделей химии (нет бы неделей мороженого). Наша задача – подготовить доклад с опытами для началки. Делать мы будем это в парах. Естественно, на оценку.

Кисло смотрю на Еву, она с таким же отсутствием радости на меня – в химии мы обе те ещё нули. Жаль, халявная пятёрка мне бы не помешала…

– С кем будете делать проект – выбирайте сами. Сейчас пущу список по рядам, запишетесь.

В классе ожидаемо начинается жужжание шмелей и полёт записок. Чат класса и тот оживляется, выдавая всех пиликаньем мобильных: перед уроком их надо класть в специальный ящик на столе учителя. Бросаю на него взгляд. Как обычно, большинство телефонов в ячейках – кнопочные. Желающих сдавать свой смартфон не так уж и много.

С телефонов перевожу взгляд на листок в руках у Елены Павловны, который она вот-вот положит на первую парту перед Алисой, шушукающейся с подружкой. Ясно, что договариваются работать вместе, – а зря, больше трояка такой «команде» не светит.

И тут меня осеняет.

Под эту невыносимую какофонию я срываюсь с места и практически вырываю листок из рук Елены Павловны.

– Спасибо, я уже знаю, с кем я в паре. – Торопливо, неразборчиво и, наверно, невежливо. Какая разница, главное – успеть, пока другим не пришла эта мысль в голову. Я вписываю своё имя, а через чёрточку – имя Сенсея. И с чувством выполненного долга передаю лист следующему.

Оставшееся время до звонка я внимательно наблюдаю за Сенсеем, ожидая его реакции. Вычеркнет себя? Когда до него доходит список, его рука на секунду замирает над листком и… Мы встречаемся взглядами, он слегка качает головой из стороны в сторону. Точно вычеркнет.

Вместо этого Сенсей что-то шепчет на ухо Беркуту, пожимает плечами и передаёт лист дальше – сидящему за ними Ярику. Я шумно выдыхаю.

– Ну и зачем ты это сделала? – Мы меняемся привычными ролями: теперь Сенсей лениво облокачивается на рядом стоящую парту, пока я собираю вещи в рюкзак. Ладно, делаю вид, что собираю, – просто очень не хотелось подходить к нему первой.

– Всё просто. Мне нужна пятёрка, а ты, в отличие от многих, хоть что-то в этом понимаешь.

– Угу. То есть твоих просьб ко мне становится всё больше. Или ты надеешься, что я заодно покажу тебе пару приёмчиков? – в его глазах такое торжество, будто он разгадал величайшую загадку Вселенной или вступил в контакт с внеземными цивилизациями.

– Спасибо, обойдусь.

Мне действительно больше не нужна его помощь. С танцами покончено, с видео в соцсетях – тоже. Я перевела в закрытый режим все аккаунты, которые у меня были, заодно сменив никнеймы. Найти меня теперь – задачка со звёздочкой.

– Аналогично. Спасибо, обойдусь без твоей помощи. Но твою фамилию, так и быть, на титул впишу.

Очень хочется согласиться на эту «сделку века», но гордость и упрямство пересиливают. К тому же Елена Павловна предупредила, что вызвать к доске демонстрировать «проект» может любого из пары. И зная её далёкие от симпатии чувства ко мне, это точно буду я.

– Вызвать могут как тебя, так и меня, поэтому делать будем вместе.

Мне надоедает смотреть на Сенсея снизу вверх, и я встаю, изображая, что наш разговор окончен. Даже делаю несколько шагов к выходу, но замираю: Сенсей не сдвинулся с места ни на миллиметр, а мне всё ещё нужно договориться с ним о совместном выполнении. Приходится вернуться.

– А ты уверена, что, даже если мы будем всё делать вместе, ты сможешь ответить? Как-то не замечал в тебе интереса к химии.

– Ты просто невнимательный.

– Ну допустим… – Сенсей опасно спокоен. Из-за этого я расслабляюсь и пропускаю удар: – Формулу дезоксирибонуклеиновой кислоты написать на доске сможешь? Ну или хотя бы нарисовать…

– Мы такое не проходили!

Как же хочется стукнуть его, но, боюсь, больно будет только мне. Эй, Елена Павловна, срочно верните листок! У нас замена!

– Уверена, что не проходили? Загугли, освежи знания, Склодовская-Кюри.

– Отстань, а? И вообще, давай быстрее – тебе через десять минут уже на остановке надо быть.

Улыбаюсь, наблюдая за растерянностью Сенсея. Не ожидал, что я запомню твоё расписание? Выкуси!

– Точно… Ладно, тогда в библиотеке? – предлагает он, быстро взяв себя в руки. Вот, узнаю нашего мистера Невозмутимость.

– Ты серьёзно? Тебя в Гугле забанили, и ты решил стряхнуть пыль с энциклопедий? И как ты собираешься проводить там практическую часть?

Я ещё многое могла бы сказать, если бы нас не выгнала из кабинета уборщица, поэтому наше «Что? Где? Когда?» продолжается в коридоре, а потом на лестнице, и только в раздевалке мы приходим к единому мнению: Сенсей придумает тему и распределит теоретическую часть – что ищу я, а что он, а потом мы соберёмся вместе и проведём опыт.

– У тебя всё ещё одна сестра? – задаёт он внезапный вопрос, когда мы пытаемся решить, встретиться у меня или у него дома.

– Да, и она мне дорога, если ты вдруг собрался проводить опыт на ней. – Я почему-то вдруг представляю Сенсея в образе безумного профессора, который переливает жидкости из колбы в колбу, пока под его зловещий смех не происходит большой «бабах!»

– Сделаю вид, что этого не слышал. Как понимаю, одна. У меня дома двое мелких, они нам точно не дадут позаниматься. Поэтому, если ты всё ещё не передумала, лучше у тебя. Адрес тот же?

Вот не мог он так же легко (ну ладно, почти легко) согласиться показать мне пару приёмов самообороны?

– Да. Приходи. Только… когда?

– Так, ну чтобы не совсем поздно… В пятницу после семи. Пойдёт? Или рано утром в воскресенье. Где-то в восемь, – Сенсей нетерпеливо смотрит на часы, явно опаздывая. А что, сам виноват, согласился бы сразу – уже ехал бы в автобусе.

Делаю вид, что раздумываю, когда мне удобнее. Но не очень долго, чтобы Сенсей всё-таки успел на свою тренировку или куда он там вечно спешит.

– В пятницу! – Конечно же, я предпочитаю вечер буднего дня. Химия – последнее, чему я хочу посвящать воскресное утро.

Сенсей кивает и срывается с места, будто он спринтер на беговой дорожке.

С чувством выполненного долга я тоже собираюсь домой. И

Глава 8

Проговорить больше часа по телефону? С Юлей – легко. Нам всегда есть что обсудить. Даже если она всё ещё не рассказала мне о своей новой танцевальной паре…

Мы так долго болтаем с Юлей, что мой смартфон нагревается до состояния «вот-вот, и я сгорю». Рисковать своим лицом не хочется, поэтому перехожу на громкую связь. Всё равно сегодня никого нет дома: у Макаки соревнования. Меня тоже звали, но я решила, что найду занятие получше, чем несколько часов уныло мёрзнуть на почти пустых трибунах. К тому же сегодня должен прийти Сенсей.

При воспоминании о нём у меня сразу же портится настроение. Юля это чувствует:

– Эй, ты чего там? Совсем лимон?

– Почему лимон?

– Ну в смысле киснешь. Хочешь, после тренировки приеду? Если смогу передвигаться – у нас сегодня после групповой ещё индивидуалка с… – Юля замолкает, чуть не проговорившись. Давай расскажи уже, и я отвечу, что мне абсолютно без разницы, с кем теперь танцует Демьян. – Со Степанидой и Егором.

Егор – один из бывших учеников Степаниды, продолжающий карьеру уже на суперпрофессиональном уровне. Она приглашает его перед соревнованиями, когда нужно подтянуть технику. Ещё больший перфекционист, чем Степанида, хотя, казалось бы, куда больше. После его занятий легко можно скинуть два-три килограмма – настолько он выжимает все соки.

– О, сочувствую, – но не от всего сердца. – Не мучь себя. Тем более у меня вечером тоже важная встреча.

– Встреча? – почему-то в голосе Юли сквозит паника. – Ищешь нового партнёра?

– Ага, – решаю подшутить, вместо того чтобы спрашивать, что же случилось с моим старым партнёром: буду ждать, когда она сама расскажет. – По химии.

– По химии? – Юля удивляется всё больше. – Ты же её терпеть не можешь. Это тебя родители так наказывают, да?

– Нет, я сама его выбрала… – продолжаю держать интригу. – А это, между прочим, опасный шаг.

Последнее – абсолютная правда. Мои хождения вокруг Сенсея, к сожалению, не прошли мимо влюблённой в него Алисы. И вместо того чтобы поговорить с ним и признаться уже наконец, она решила всех собак, то есть своих подруг, спустить на меня. Даже удивительно, что за год в нашем классе ей удалось обрасти такими, цитируя учебник по обществознанию, «устойчивыми социальными связями».

– Иванова, ну так клеиться к Сенсею неприлично! – взвизгивала её лучшая подруга Варя, когда они перегородили мне дорогу из раздевалки.

Не знаю, что меня задело сильнее: это «клеиться», хотя Сенсей не заинтересовал бы меня как парень, даже если бы мы оказались одни на необитаемом острове, или это ледяное «Иванова» – будто мы никогда не ели вместе торт на дне рождения, не менялись куклами Барби и не дарили браслетики дружбы. Поэтому вместо разговора я просто молча протиснулась мимо них. Пусть думают, что хотят. Мне до этого нет никакого дела.

Настолько нет, что у меня начинает дрожать голос, когда я наконец рассказываю об этом Юле.

– Плюнь ты на них! – советует подруга, пока я растираю слёзы по глазам. Плакать сегодня точно не входило в мои планы – до прихода Сенсея остаётся… проверяю время… меньше получаса. – Но признайся – тебе же он нравится?

– Нет, конечно! – возмущаюсь и думаю, что надо отправить Юле фото Сенсея: так она сразу поймёт, что он не в моём вкусе. – Мне просто нужна была его помощь.

– Ты серьёзно? Так подставляться ради какой-то пятёрки по химии? – Юля всё ещё мне не верит.

– При чём тут химия! Всё ради танцев, – говорю, не подумав.

Молчание длится так долго, что я даже проверяю, продолжает ли идти звонок.

– Эй, ты чего молчишь?

– Да так, отвлекли. Но… Разве ты не решила окончательно бросить?

Сложно сказать. Пока я была как штормящее море – то да, то нет, то прямо сейчас на тренировку, то больше никогда не выйду на паркет…

– Думаю пока. Ты сама же сказала – плевать на всех. И тем более на дурацких хейтеров, которые смелые только в интернете.

– Но ты же говорила, что он где-то рядом… Неужели тебя это не пугает?

Хорошо, что есть хотя бы один человек, с кем я могу это обсудить. Потому что родителям я так ничего и не сказала – иначе пришлось бы распутывать эту ниточку с самого начала. Тут и в пару часов не уложиться. К тому же… Дело ведь не только в нём, а в целом во всей системе. Если продолжать танцевать, то надо принять всё это: множество взглядов, которые ощупывают тебя, замечают все несовершенства фигуры сквозь слишком открытое платье, неровности кожи, забитой макияжем, любые неосторожные шаги. Для выхода на паркет нужна уверенность, её моментально считывают и судьи, и соперники. Любое волнение выдаёт тебя, как запах – зверя.

– Если я захочу вернуться, то меня никто не остановит! – изображаю клич то ли амазонки, то ли орангутанга. Мы вместе смеёмся так, что у меня начинает колоть в боку. – Ладно, через полчаса мой безумный химик придёт. Надо встретить его у подъезда.

– У вас что, в подъезде лифт из фильмов ужасов – боишься, что он там исчезнет?

– Всё возможно. Но вообще что-то с домофоном – срабатывает через раз. – А телефонами мы с Сенсеем обменяться не догадались.

– Окей. Тоже уже бегу, а то Степанида съест.

После разговора с подругой мне становится чуточку спокойнее.

А вот торчать у подъезда – нет. Натянутый капюшон не спасает от холода, только закрывает обзор, приходится крутить головой во все стороны – понятия не имею, откуда появится Сенсей. Когда-то он жил в двух домах от меня и часто приходил в наш двор гулять. Но потом они, кажется, переехали.

Вдалеке показывается ссутулившаяся фигура. По росту вроде похожа на Сенсея. Размахиваю руками, привлекая его внимание. Фигура ускоряется, значит, точно он.

Только когда Сенсей приближается, я понимаю, что что-то не так: на нём полностью чёрная одежда, кепка под натянутым капюшоном и повязанный платок, закрывающий большую часть лица. Сенсей обычно так не одевается. Фигура ненадолго оказывается под светом фонаря, и у меня получается разглядеть глаза. Прищуренные, недовольные и… карие! Совсем не такие, как у Сенсея. Я даже не успеваю испугаться, когда фигура приближается почти вплотную и делает резкое движение. Инстинктивно закрываю лицо руками и ощущаю, как по ним течёт что-то липкое, попадая на волосы и плечи.

– А-а-а-а, – визжу, пытаясь стряхнуть с себя непонятную жидкость. Открывать глаза страшно. Хотя, судя по шуму, нападавший не планирует меня добивать. Под его ногами шуршит

– Стой! Стой, говорю!

В первую минуту я думаю, что неравнодушный прохожий пытается догнать нападавшего. Но крики всё ближе. Кто-то вцепляется в мои руки, убирая их от лица, и затем… Я захлёбываюсь новой порцией жидкости, пытаясь сделать вдох.

* * *

– Извини.

Это третье «извини» за десять минут, которое я слышу от Сенсея, сидящего на полу возле моей кровати.

– Тебе как вообще это в голову пришло? – всхлипываю, пытаясь распутать слипшиеся от газировки волосы, ещё и отвратительно пахнущие содой. Если с лица и рук мне кое-как удалось смыть эту адскую смесь, то волосам даже душ не помог. Хочется выгнать Сенсея и надолго забраться в ванную, намыливая волосы, пока всё не смоется или не закончится шампунь. Но я почему-то сижу и выслушиваю его извинения:

– Какой-то урод плещет тебе чем-то в лицо. Ты визжишь. Было похоже, что это кислота. Нейтрализовать её щёлочью – первое, что пришло мне в голову.

Если бы ситуация случилась не со мной, я, возможно, даже бы посмеялась. Как много людей носит с собой раствор соды? А потом ещё плещет её кому-то в лицо, якобы пытаясь спасти. Ай-яй, сейчас просто лопну от смеха.

Прекращаю издеваться над волосами, забирая их в спутанный пучок резинкой. Всё равно сейчас ничего не поможет.

– Других вариантов совсем не было?

– В тот момент – нет. Скорость реакции – основа любых единоборств.

И смотрит на меня так уверенно – ни грамма раскаяния, несмотря на все его «извини».

– Хоть бы предупредил! Я же не твой соперник на татами!

– Ого, какие слова ты знаешь. Подготовилась?

Я чувствую, что Сенсей пытается меня отвлечь, и так уж и быть, решаю ему подыграть:

– Ага. Ты, смотрю, тоже. На фига тащить с собой раствор, если сода есть в любом доме?

Видимо, чтобы плеснуть им в «самую любимую» одноклассницу. Мне всё ещё не верится, что он пытался меня спасти.

– Время решил сэкономить, – и внезапно меняет тему: – Ты его знаешь? Этого придурка. Ты про него говорила?

– Да… Хотя. Не знаю. Я его никогда не видела, он только писал.

Это правда. У меня нет никакой уверенности, что сегодня передо мной был мой преследователь. Автор комментариев мне почему-то казался старше. Я, конечно, не разглядела лицо нападавшего, но вокруг его глаз не было морщинок. Вроде бы.

– А теперь – не только. Нам нужно в полицию.

Сенсей тянется к карману, и я испуганно хватаю его за руки. От слишком резкого движения теряю равновесие и сваливаюсь с кровати, стукнувшись коленкой об пол. Ладонь тоже пронзает боль – последствия давней травмы запястья.

От абсурда ситуации начинаю истерично хохотать, потом плакать. Сенсей продолжает сидеть рядом, даже не делая попыток меня успокоить. Приходится самой брать себя в руки.

– В полиции нас пошлют. Вот если бы ты угадал и это правда была кислота… – вздрагиваю, представив последствия. – А так что мы им скажем: меня облили газировкой? Ещё и отвратительным «Байкалом», его же пить невозможно – словно жуёшь сосну. Может, он вообще случайно. Споткнулся.

На случайность это, конечно, было совсем не похоже. Но людям всё всегда проще списать на случай. Вот у БМВ, припаркованного рядом с домом, в прошлом месяце разбили лобовое стекло. И все, включая полицию, сочли это случайностью! Даже мой папа, привлечённый в качестве понятого, согласился, что это несчастный случай. А потом, дома, только для меня и мамы добавил: «Ума не приложу, почему такие случайности происходят с теми, кто паркуется на газоне».

Вот и про мою ситуацию все скажут – несчастный случай. Прямо слышу, как папа говорит: «Такие случайности часто происходят с теми, кто записывает свои танцульки и выкладывает их в свои интернеты. Хотела лайков – на тебе. Радуйся, что не тухлые помидоры».

– Короче, идти в полицию бессмысленно. Они нас просто пошлют – или хуже: задержат и вызовут родителей. Это просто газировка. Чей-то пранк, наверно.

– Ты сама мне втирала про угрозы. Сделай скрины, распечатай.

Сенсей звучит так логично, что аж бесит.

– Ок. Давай я тебе их покажу, и ты скажешь, начал бы ты расследование или нет.

Сажусь поближе, чтобы ему был виден экран моего телефона. Открываю свой аккаунт, долистываю до видео, под которым ещё сохранились комментарии.

– Вот, это он. И это. И ещё вот с этих двух аккаунтов тоже, скорее всего, он пишет. А может, нет, откуда я знаю? У меня нет никаких доказательств или сведений. Просто какой-то чувак из Сети.

Была записка, но я её выкинула. Наверно, зря: может, что-то можно было определить по почерку. Я видела такое в сериале. Не зря же вымогатели денег выкладывают своё послание с помощью вырезанных из газеты букв. По крайней мере, в кино.

Сенсей молчит, продолжая листать страничку. Находит другое видео и то ли специально, то ли случайно включает его. Начинает играть дурацкая песенка откуда-то из девяностых. В какой-то момент все пилили под неё видосики, ну и мы с Юлей не стали отставать от тренда.

– А это… – Сенсей поднимает голову, собираясь о чём-то меня спросить. Воспользовавшись замешательством, вырываю у него телефон.

– Всё, хватит. Это уже лишнее.

Блокирую экран. Сенсей смотрит куда-то в сторону окна. Тоже перевожу туда взгляд. Штора наполовину оторвана – Макака наехала стулом на её край. Что, у него дома такого нет? Там же двое мелких, сам говорил.

– Завтра в два можешь? – неожиданно спрашивает Сенсей.

– Вообще могу. А зачем? Опыт провести? – Явно же сегодня мы уже ничего делать не будем. По крайней мере, у меня нет никакого желания. Лучше уж в восемь утра в воскресенье.

– Ок. Знаешь спортклуб на Есенина? Там ещё на первом этаже стоматология. «Твоя улыбка», что-то такое. Недалеко от девятнадцатой школы.

Девятнадцатую школу знаю. Спортклуб – нет, но, наверно, найду, если он есть на картах. Или стоматологию.

– У тебя там что, лаборатория? – пытаюсь пошутить, но Сенсей, как всегда, серьёзен.

– Там татами. Ты же хотела учиться самообороне. Я покажу тебе основы. И… Извини, что сразу не поверил.

И это звучит куда искреннее, чем все его предыдущие «извини».

Глава 9

Найти вход в спортклуб удаётся не сразу. Я несколько раз огибаю здание и даже захожу в стоматологию, где улыбчивые администраторы только пожимают плечами на мои расспросы про занятия самбо где-то рядом. Улыбки, кстати, у них красивые – интересно, им здесь бесплатно лечат зубы? Ну, в качестве рекламы.

Пытаюсь ещё раз забить спортклуб Сенсея в

Я начинаю думать, что всё напутала и никакого клуба здесь нет, когда Сенсей наконец появляется из-за какой-то неприметной двери, которую я сначала приняла за вечно закрытый запасной выход. Дверь выглядит так, будто ею давно никто не пользовался.

На Сенсее красное кимоно, подвязанное поясом, тоже красным. Странно, я думала, что кимоно бывает только белым. И что его не носят с такими короткими шортами. Вздрагиваю и ещё сильнее зарываюсь подбородком в шарф. Как у него колени на таком холоде льдом не покрылись? Или это система закаливания такая? Если да, то я сразу пас!

Телефон Сенсея зажат между плечом и ухом, пока он возится с поясом, пытаясь завязать потуже, – видимо всё-таки мёрзнет. И до меня начинает доходить, что, возможно, я сбрасывала именно его звонки…

– Э, привет! – неловко здороваюсь, подходя ближе.

Моё приветствие он игнорирует, сразу засыпая вопросами:

– Пришла? Всё в порядке? Ты чего не отвечаешь?

– Извини, не беру, когда звонят с незнакомого номера, – признаюсь. – Я запишу.

Мою попытку сразу забить в телефон его номер, пока не забыла, он прерывает, грубо схватив меня за руку.

– Потом. И так уже опаздываем.

Сенсей затаскивает меня за собой за дверь, предварительно осмотрев всё вокруг, – мне даже становится жутко. Это точно дверь в спортклуб, а не в какой-нибудь подвал?

Но нет, Сенсей тащит меня наверх, а не вниз. Уже легче.

Мою руку он отпускает только в узком коридоре со множеством дверей, продолжая оглядываться по сторонам. Всё это время он хмурится, и мне начинает казаться, что мы совершаем какое-то преступление. Хотя, наверно, так и есть. Вряд ли его тренерам понравится, что он привёл в зал кого-то «с улицы».

Сенсей помогает мне снять куртку и повесить её на вешалке тут же, в коридоре. На ней уже висит его куртка, а рядом валяется несколько пакетов, один из которых он берёт.

Я переоделась заранее – на мне худи поверх короткого топа и джоггеры. Всё не сковывающее движений и не открывающее ничего лишнего. Волосы забраны в тугой пучок. Поэтому единственное, что мне нужно, – это переобуться, и я готова к занятиям.

Сенсей оглядывает меня с головы до ног, а потом показывает на одну из дверей:

– Раздевалка там. Вот ключ. Можешь закрыться, но вообще туда никто не должен зайти: она только для тренеров, а из них сегодня я один.

Ого, какое самомнение – ещё ни одного занятия не провёл, а уже тренер. Хочу пошутить про это, но Сенсей так сильно нервничает, что я решаю приберечь свой троллинг на потом.

Вместе с ключом Сенсей протягивает мне пакет, который я беру с недоумением, с опаской заглядывая внутрь. Там что-то синее, кажется, такая же куртка, как у Сенсея.

– Там самбовка и шорты, – поясняет он, видя моё недоумение. – Пояс можешь не затягивать, я потом сам завяжу. Обувь не нужна. Точнее, нужна, но борцовки твоего размера не успел найти, поэтому носков достаточно.

Он с неодобрением смотрит на мои ноги, словно мечтает, чтобы они резко выросли с тридцать шестого до сорокового размера.

– Это обязательно? – спрашиваю я. – И… Это вообще чьё?

– Моё, старое. Мама хотела продать, но не успела. Или забыла, не знаю. В шкафу нашёл. Тебе должно быть как раз. Плюс-минус. Не переживай, оно постирано.

Невольно принюхиваюсь. И правда постирано – пахнет ванилью. Но не приятной, как у выпечки, а такой, противно-резкой. Химозной – мама однажды купила похожий кондиционер и через пару дней выбросила: дома воняло страшно.

– Я лучше в своём останусь, – протягиваю пакет, но Сенсей мотает головой.

– Нельзя. Это специальная куртка для бросков. В другой я просто не смогу тебе показать приёмы.

– Хорошо, куртку поменяю, а штаны – нет.

– Тогда я не пущу тебя в зал.

– Будем заниматься в коридоре?

Сенсей не успевает ничего ответить, как где-то за одной из дверей, в самом конце коридора, раздаётся стук и сдавленный крик. Сенсей тут же теряет ко мне интерес, направляясь туда.

– Делай как хочешь, – говорит он, прежде чем скрыться за дверью.

Первая мысль – уйти. Вторая – я сама напросилась. Ладно, переоденусь.

Дверь в раздевалку, оказывается, не заперта. Видимо, ключ нужен, только чтобы закрыться изнутри. Я делаю это сразу же, как оказываюсь в раздевалке.

Первые секунды задерживаю дыхание – мне не привыкать к запаху пота в раздевалках, и он мне не нравится. На удивление, когда мои лёгкие начинают требовать кислорода и я делаю глубокий вдох, запах даже не сшибает меня с ног. Да, он слегка кислый, но больше свежий. Возможно, из-за открытой форточки.

Закрываю её, чтобы не замёрзнуть, пока буду переодеваться. Теперь надо решить, куда присесть.

Раздевалка тренеров напоминает две вселенные, в которых внезапно открылся проход – и так и не закрылся, соединив навсегда две противоположности. С одной стороны «цивилизация»: диван в затяжках, но в остальном целый, стол – даже с салфеткой на нём и электрическим чайником, продавленное кресло, над которым висит картина. С другой – «Это Спарта!»: деревянные скамейки с крючками над ними, максимально простые. На крючках – несколько самбовок, кажется так их назвал Сенсей. За скамейками три металлических шкафчика. Дверца одного из них приоткрыта. Из любопытства заглядываю внутрь, но там, к моему разочарованию, ничего нет.

Видимо, сегодня и правда все тренеры отсутствуют. Быстро переодеваюсь. Самбовку надеваю поверх топа. Рукава чуть длинны, но в остальном вроде по размеру. А вот шорты оказываются великоваты – на них нет завязок, а резинка разболталась от времени. Зато можно не переживать о длине: если у Сенсея шорты едва доходили до середины бедра, ещё и закатывались от быстрой ходьбы, то мои свисают до колена. Подтягиваю их повыше, но, пока иду к выходу, они всё равно сползают.

Приходится доставать из пучка невидимки, чтобы закрепить ими шорты. Не знаю, получится ли – раньше я делала так с юбкой (мама показала). Трачу на это кучу времени и сил, но наконец всё подогнано по талии.

В дверь стучат. Я замираю. В голове проносятся картинки, как меня выводит охрана, пока я пытаюсь им всё объяснить. Следом выводят Сенсея…

– Готова? – слышится его спокойный голос, и я выдыхаю.

– Да, иду! – резко открываю дверь, к которой он подошёл слишком близко… Но к счастью, у Сенсея отличная реакция. Только это уберегает его от разбитого носа.

– В следующий раз постарайся побыстрее, ладно?

Ожидаю, что он начнёт, как обычно, меня куда-то тянуть, но вместо этого он дёргает за

Сенсей, как всегда невозмутимый, оглядывает меня и, кажется, остаётся доволен увиденным.

– Говорил же – сам затяну. Идём.

Дальше мы косплеим маму утку и её едва поспевающего за ней утёнка.

Сенсей открывает дверь в зал и…

И я оказываюсь не единственным утёнком, которого привёл за собой Сенсей: зал заполнен маленькими детьми. Они окружают нас, не переставая говорить каждый о своём:

– А Вадик лез на шведскую стенку.

– Катя подножки ставит.

– А ты щипаешься!

– Арсений, смотри, какую подсечку мне папа показал.

– Можно сегодня без мостиков, ну пожа-а-а-луйста.

Я ощущаю себя среди них Белоснежкой: самый высокий едва достаёт мне до талии. Им лет пять-шесть, не больше. По крайней мере, разобрать, что говорят некоторые, совершенно невозможно.

Я в ужасе оглядываюсь на Сенсея, но он, кажется, совсем про меня забыл. Гораздо больше его беспокоит пересчёт этих безумных гномиков. Наконец он немного успокаивается и три раза громко хлопает в ладоши.

На удивление это срабатывает, и все замолкают. Правда, продолжают исподтишка толкаться – пару раз и мне достаётся.

– По-моему, у вас было задание! Ну-ка быстро, кувырки вперёд!

Происходящее дальше похоже на сцену из мультфильма «Холодное сердце», где тролли превращались в камни и обратно, – такие же круглые комочки начинают хаотично кружить по залу.

В детстве я была фанаткой Эльзы и на утренниках соглашалась быть только ею – маме пришлось сшить несколько разных платьев, чтобы я не ходила в одном и том же. И терпеть моё бесконечное пение вместе с героями мультфильма. Не знаю, что её огорчало больше: включённый до максимума звук на телевизоре или моё непопадание в ноты, но в такие минуты она закрывалась на кухне и пила какой-то вонючий травяной сбор – «успокаивающий», как гласила надпись на этикетке. Спасло её появление Макаки: чтобы не будить сестру, мне разрешали смотреть этот мультик только в наушниках, а петь в них было не так интересно.

Зато я отрывалась в саду, заставляя всех играть в жителей королевства Эренделл. Особенно я любила всех замораживать, а потом угадывать, чьими фигурами они застыли. И да, я яростно возмущалась, когда воспитатели пытались назвать эту игру «Море волнуется раз».

Хихикаю, вспоминая, что Сенсею в моей игре чаще всего доставалась роль снеговика Олафа. А кого ещё, если в последний год в саду после летнего отдыха у бабушки он был похож на Колобка – такой же кругленький и румяненький. Кажется, после этого его и отдали на самбо.

Поворачиваюсь к Сенсею, чтобы посмеяться вместе над детскими воспоминаниями, пока нынешние дети продолжают тренировку. Но по его серьёзному лицу понимаю, что вряд ли он сейчас оценит мои подшучивания про его прошлый вес.

– Комплекс для короткой разминки знаешь? Ну там голова, шея… – задавая вопрос, он даже не смотрит на меня, сосредоточившись на мелких.

Киваю, потом соображаю, что вряд ли он меня видит щекой.

– Да.

– Хорошо, начинай пока.

Пока? Ладно, окей, будем разминать шею и плечи.

Сенсей тем временем присоединяется к детям, возвышаясь над ними, как жираф в зоопарке – над всеми остальными животными.

Выглядит всё это очень смешно, особенно когда они начинают передвигаться на коленках, а потом ползать, как пауки. Нелепее всего выглядят двое братьев-близнецов. Кажется, они здесь самые маленькие. Один постоянно падает. Второй пытается его поднять, из-за чего они падают уже оба, нарушая движение всего потока.

На одном наиболее громком смешке Сенсей обращает на меня внимание. Я как раз заканчиваю перекаты с ноги на ногу.

– Злата, иди сюда, – зовёт он меня.

Естественно, все детские глаза тут же сосредоточиваются на мне, запуская цепную реакцию падений. Только одна девочка – кажется, единственная здесь – упорно продолжает обползать всех, не сбиваясь ни на секунду. Упёртая, люблю таких.

– Приступай к упражнениям, – командует Сенсей, когда мы оказываемся рядом. – Только возьми радиус пошире, а то они тебя сшибут.

– Ты серьёзно предлагаешь мне ползать со всеми? – это точно не то, чего я ожидала, идя сюда. Мне начинает казаться, что это всё просто стёб со стороны Сенсея.

– Не ползать… – он хлопает в ладоши и, сложив их рупором, кричит: – Кувырок назад с выходом на шпагат! Ты же умеешь делать шпагат?

Вспыхиваю и тут же разъезжаюсь на шпагат. Что за вопрос вообще? У меня он эталонный, но Сенсея не впечатляет. Он только коротко кивает:

– Замечательно, значит, смотри, как это делается.

Его шпагат эталонным не назовёшь, но само упражнение впечатляет: прокрутившись назад, он не встаёт, а, наоборот, расползается в шпагате, чтобы, собравшись, снова продолжить движение кувырком назад. На фоне своих учеников, скорее катающихся колбасками, он грациозный лебедь. Учитывая, что ещё пару минут назад он был неуклюжим жирафом, контраст поразительный.

Наблюдаю ещё за двумя его кувырками. В них нет ничего сложного.

Так я думаю ровно до того момента, как застреваю посреди кувырка, чуть не сломав себе шею. Да как он это делает?

– Не так.

Из своего нелепого положения я даже не вижу его, только слышу.

Сенсей помогает мне встать.

– Смотри, сначала как следует сгруппируйся, – он сжимается в комок у моих ног. – Теперь тебе надо как следует оттолкнуться, можешь опереться на руки и…

Перекат, разъехавшиеся ноги – и вот он уже в шпагате.

– Пробуй, – а сам хлопает в ладоши, объявляя новое задание. Ещё более странное – выглядит, как будто все эти дети пытаются сломать себе шею, вставая на голову и пытаясь обползти себя.

Но у меня, кажется, шансов сломать шею даже больше: кувырок назад упорно не получается. Точнее, получается наполовину, но вместо красивого выхода я исполняю чёрт знает что. Попробовав ещё два раза, я прекращаю, сосредоточившись вместо этого на Сенсее, который подходит к ребятам по одному, объясняя каждому его ошибки.

Наконец очередь доходит и до меня. К сожалению, я не догадываюсь вовремя сделать вид, что стараюсь, поэтому сразу получаю выговор:

– На моих тренировках нельзя просто стоять и ничего не делать.

– А если у меня не получается?

– Ты же спортсменка. Не получается – значит, делай,

– Почему ты не сказал, что тут будут дети? – перекладываю всю вину на него. Вдруг в нём проснётся совесть.

– А они какое имеют к тебе отношение? – не просыпается.

– Они смотрят… – продолжаю упорствовать.

– Они? Им дела до тебя нет.

Ага, конечно. Я уже столько взглядов на себе поймала.

– А мне есть. Давай я приду, когда их не будет. – Кажется, у меня начинается стадия «торга». Жаль, что Сенсей – упрямый баран, а не «торгаш».

– Не получится. Это единственное время, которое я могу тебе уделить.

Он серьёзно? Это называется «уделить время»? Крохи с барского стола, а не внимание! Он на меня даже не смотрит, в отличие от мелких, которые перестают заниматься, наблюдая за нашей ссорой. От этого я злюсь сильнее:

– Ага, прям такой весь занятой.

– Такой занятой, – подтверждает Сенсей. И даже тут отвлекается – хлопает в ладоши и отправляет всех выполнять новое задание, на этот раз в парах.

– Ну и занимайся! – шиплю, когда он уходит к братьям-близнецам, пытаясь объяснить, что они делают не так. Дёргаю за узел пояса, он развязывается, но не полностью. Приходится выползать из куртки, как змее из кожи, оставив её валяться синей лужицей.

Только в коридоре я соображаю, что осталась в одном топе и шортах, которые к тому же сползают, – невидимки вылетели, пока я ломала шею на дурацких кувырках. Как-то резко становится холодно. И страшно. Обхватываю себя руками, растирая предплечья, покрытые гусиной кожей. А ещё понимаю, что ключ от раздевалки остался у Сенсея.

Неожиданно мне на плечи приземляется ткань. На автомате хватаю её, чтобы не сползла, и с удивлением смотрю на свои пальцы, вцепившиеся в самбовку. Красного цвета.

– Оденься, замёрзнешь.

Сенсей протискивается мимо меня, направляясь к раздевалке. Смотрю на его спину и думаю, что одеться было бы лучше ему: не считая коротких шортов и спортивных ботинок, на нём ничего нет.

Оглядываюсь назад: дверь спортзала приоткрыта, и в образовавшийся проём высовывается несколько любопытных рожиц. Заметив, что я обернулась, они исчезают, но, подозреваю, не перестают подслушивать.

Сенсей ждёт меня у раздевалки, прислонившись к стене.

Стаскиваю с плеч его куртку и обмениваю её на ключ.

– Спасибо.

– Ключ оставь на столе. Шорты можно там же. И в следующую субботу постарайся не опаздывать.

Как будто я ещё раз захочу сюда прийти. Разбежался.

– Насчёт химии. Давай я запишу и пришлю тебе видео. Посмотришь, если будет непонятно – в понедельник объясню. Но с тебя теория.

И почему он раньше не мог предложить этот вариант?

– Присылай, – делаю вид, что мне всё равно.

Сенсей кивает и возвращается к своим маленьким утятам, явно волнуясь за них больше, чем за меня, мою безопасность и химию, вместе взятые. Ну и ладно.

Глава 10

Как я и думала, Елена Павловна допрашивает меня про химический опыт с особым пристрастием. Но, к счастью, Сенсей даже дистанционно умеет объяснять не хуже неё. Так что я получаю четыре, а он ожидаемо пять. После этого в школе мы говорим друг другу от силы слов десять – и те, когда повторяем опыт для началки. И в этом тоже нет ничего необычного.

Удивительно лишь то, что в субботу я стою перед дверью в спортклуб, не зная, войти или ждать, что Сенсей меня встретит.

Ладно, дёргаю дверь, немного надеясь, что она заперта и я с чистой совестью пойду домой.

Дверь, скрипя, поддаётся. На узкой лестнице пустынно. Это странно: где все утята? В прошлый раз я опоздала, а сегодня что, наоборот, пришла слишком рано? Смотрю на экран телефона – 13:38. И ни одного звонка от Сенсея.

Я всё-таки забила его номер. Долго думала, как записать. В итоге решила по имени и фамилии – Арсений Серов. Не хватало только приписки «Просто одноклассник».

«Просто одноклассника» я в итоге обнаруживаю стоящим у тренерской раздевалки. К нему то и дело подбегает кто-то из утят: это же насколько раньше они пришли? И где их родители? На танцах мамы и папы младших групп толпятся в коридоре, пытаясь заглянуть в зал. Иногда их комментарии даже громче, чем у тренера, а количество фотовспышек – как на модном показе.

Но об отсутствующих родителях думать некогда: Сенсей замечает меня и, отодвигая утят, идёт в мою сторону.

– Привет. Вещи в раздевалке, на самой первой вешалке. Нашёл тебе борцовки, должны быть по размеру. Они под скамейкой.

И ни грамма удивления, хотя бы притворного, что я пришла.

– Я просто посмотреть. – Это правда.

– Как знаешь, но в форму переоденься. Присутствие без формы в зале запрещено.

– Поэтому здесь нет родителей?

– Ну, можно сказать и так. Они на первом этаже, там холл рядом с главной лестницей.

– А это? – показываю на дверь, через которую я вошла.

– Это? Запасной выход. Им никто не пользуется.

– А почему тогда?.. – замолкаю, прочитав в глазах Сенсея: «Я точно должен это объяснять?» – Ладно, пошла переодеваться.

В раздевалке, как и в прошлый раз, никого нет. Кажется, Сенсей – единственный желающий работать в субботу. Или кого-то подменять – я всё ещё не знаю, он постоянно тренирует утят или выходит на замену кого-то из основных тренеров. То, что он вообще занимается с малышами, меня совсем не удивляет – кажется, такое встречается во всех видах спорта. Макаку, например, тоже ставила на коньки девочка-подросток.

Пояс сегодня я пытаюсь завязать сама. В интернете куча видео, как это сделать. Я заранее скачала одно из них и теперь продеваю и перекручиваю концы пояса, как в нём рассказывается. Получается не так быстро и качественно, как у Сенсея, но для первого раза, кажется, вполне прилично.

Под самбовку я сегодня надеваю футболку, а шорты примётываю принесёнными иголкой и ниткой, – надеюсь, это будет надёжнее невидимок.

Когда я отгрызаю нитку зубами – ножницы я взять не додумалась, – на часах уже без пяти два.

«Я просто посмотрю», – напоминаю сама себе, хотя мало в это верю. Иначе не тренировала бы дома кувырок назад с выходом в шпагат, веселя Макаку. И не заимствовала бы у мамы иголки и нитки.

При мысли о маме у меня сжимается сердце. Мир танцев слишком маленький, поэтому слухи о моей выходке распространились довольно быстро. Не понимаю, при чём тут мама, но заказов у неё стало гораздо меньше. А может, она сама отказывалась, но мне не говорила. Я как-то пыталась обсудить

Пошив платьев – мамина страсть. Она с замиранием сердца следит за всеми изменениями правил. Взывает к папиному зрению, когда он пытается её убедить, что не видит различий между дорогостоящими Сваровски и их аналогами. Гладит ткань рукой, как пушистого кота. И рисует, рисует, рисует.

Мне нравилось помогать ей, особенно если речь шла о моих платьях. Мы вместе разрабатывали дизайн, пересматривая миллионы соревнований и референсов в Сети. Это было нашим временем, замену которому мы пока не нашли.

Интересно, а если бы я занималась не танцами, а самбо, чем бы увлекалась мама? Я представляю, как она изучает подсечки, и хихикаю. На часах без одной минуты два… Пора.

Когда я подхожу к залу, все утята выстроены в шеренгу перед Сенсеем. Мы на секунду встречаемся с ним взглядом, и я отрицательно качаю головой: загнать меня в шеренгу не получится. Сенсей легонько, почти незаметно пожимает плечами, мол, делай как знаешь. Я оглядываюсь в поисках какой-либо скамейки, но не нахожу ничего похожего. К счастью, весь зал – это большой мат. Можно сесть прямо на него.

Просто сидеть скучно, и я разглядываю утят. Братьев-близнецов сегодня нет, а вот упрямая девочка, которую я приметила в прошлый раз, опять старается больше всех. Пробегаю по лицам. Да, мне не показалось: она единственная девочка здесь. Тогда неудивительно, что она пытается всем что-то доказать. Наверняка, пока не видит тренер, мальчишки подшучивают над ней и говорят, что девчонкам здесь не место. Проникаюсь сочувствием и слежу за ней особенно внимательно. Поэтому сразу замечаю, что что-то не так, когда она пытается сесть на шпагат, – тяжело дышит и чуть не плачет. Неужели Сенсей этого не видит?

Поднимаюсь на ноги и подхожу к Сенсею со спины. Приходится приподняться на носочках, чтобы шепнуть ему на ухо:

– С девочкой что-то не так.

Сенсей резко оборачивается – он что, вообще не следил за моими перемещениями? Его синие глаза оказываются так близко, что я забываю, что хотела сказать.

– Как море, – вылетает у меня. Сенсей хмурится.

– Что?

– Посмотри на девочку. Ей явно больно.

– Ты что-то ещё сказала.

– Нет, больше ничего.

Сенсей отворачивается и пристально наблюдает.

– Катя, иди сюда.

Катя (вот как, оказывается, её зовут) с явным облегчением поднимается на ноги, неосознанно держась за левое бедро. Точно потянула.

– У тебя всё в порядке?

– Да. – А глаза так и бегают.

– Нет, – качаю головой я. – Левая нога, что с ней?

– Ничего. – Маленькая упрямица!

– Катя… – Сенсей сурово на неё смотрит, и малышка начинает плакать.

Ну вот. Теперь сурово смотрю я, но не на неё, а на её тренера. Он совсем не умеет говорить с девочками.

Присаживаюсь на корточки возле Кати, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Потянула?

Катя кивает. Что и требовалось доказать. Ещё несколько вопросов – и она признаётся, что слишком низко села, когда делали левый шпагат. И терпела, несмотря на боль.

– У меня почти получилось! – негодует она, видимо, из-за собственной ноги. Несмело беру её за руку.

– Послушай! У тебя обязательно всё получится, но нельзя ничего делать через боль… – Рядом хмыкает Сенсей, но затыкается, стоит мне на него посмотреть испепеляющим взглядом. Я и так его работу выполняю! – Когда я была как ты, мне тоже очень хотелось сесть на все шпагаты. И когда мы делали поперечку, я попросила подругу надавить мне на плечи – мне оставалось всего ничего. Я села и была очень довольна собой. А на следующий день… – специально делаю паузу, будто рассказываю страшилку. – Я не смогла сесть даже наполовину: было так больно, что я плакала. А я редко плачу! А потом плакала, когда это заметила тренер и начала меня ругать. Оказалось, я очень сильно навредила своим мышцам, а они вредили мне, не давая сесть ниже. А надо было всего-то подождать пару дней – и всё бы получилось. Поняла?

Катя кивает. Удивительно малословный ребёнок. Макака в этом возрасте даже во сне разговаривала.

Убедившись, что она успокоилась, я поднимаюсь с колен. И замечаю, что Сенсей внимательно смотрит на меня. Он следил за мной всё это время?

– Заниматься сможет, как думаешь?

Удивительно, с каких это пор ему стало интересно моё мнение?

– Думаю, да, просто наблюдай за ней больше, чем обычно.

Сенсей присаживается к Кате и что-то говорит ей на ухо. Мне не слышно, что именно, но она расцветает такой яркой улыбкой и, воодушевлённая, убегает к остальным. А мне даже спасибо не сказала! Как будто это не я, а он её успокаивал всё это время.

Зато спасибо за неё говорит Сенсей. И я почему-то краснею. Видимо, в зале жарче, чем мне казалось, – я же даже не занималась.

– Ещё на кого-то стоит обратить внимание? – интересуется Сенсей после того, как даёт утятам новое задание – бег по кругу приставными шагами.

Пытаюсь присмотреться, но происходящее похоже на безумную карусель, где все бегут друг за другом.

– Да вроде нет…

– Тогда ладно. Присоединишься? – и, не дожидаясь моего ответа, вливается в эту сумасшедшую круговерть.

Я пропускаю несколько упражнений и всё-таки присоединяюсь, когда начинаются кувырки. Мама сегодня очень удивилась, когда я попросила заплести мне две тугие косы: как показала домашняя практика, пучок – самый неудобный вариант для кувырков.

Как и советовал Сенсей, выбираю радиус побольше, чтобы никого не задеть, и даже начинаю получать удовольствие. Правда, когда пытаюсь встать, обнаруживаю, что кружится голова. Приходится ухватиться за стену.

– Ты как? – Сенсей тут же оказывается рядом. А я даже не подозревала, что он следит за мной. Хотя скорее он следил, чтобы я никого из его птенчиков не зашибла.

– Нормально. Просто отвыкла. – Мы, конечно, такое количество кувырков не делали, но упражнения на баланс выполняли регулярно. Интересно, смог бы Сенсей сделать десяток вращений по диагонали и прийти в нужную точку?

– Посиди немного, – советует он. – Сама же говорила – не усердствовать.

– Всё в порядке, правда. И хотела тебе ещё показать… – присаживаюсь на корточки, оборачиваюсь, чтобы проверить, достаточно ли места, и делаю кувырок назад с выходом в шпагат.

Вроде получилось неплохо. Смотрю на Сенсея снизу вверх, ожидая вердикт.

– Ты молодец, – он улыбается, и я облегчённо вздыхаю. – Я не сомневался. Ты всегда была упёртая, особенно когда…

Он не успевает договорить, как в него врезается многоногий паук, – кажется, кто-то из мальчишек сцепился.

– Разошлись! – кричит Сенсей таким мощным голосом, будто кто-то подставил ему невидимый рупор. – Илья! Никита!

– Он первый.

– Ах ты…

– По двадцать отжиманий каждому, а потом поговорим, – Сенсей снова включает режим сурового тренера, и ему становится не до меня.

Я бы не отказалась, чтобы так и оставалось до самого конца. Но, конечно же, Сенсей вспоминает обо мне в самый неподходящий момент, когда я как раз перевязываю пояс.

– Злата, подойди сюда.

Я нехотя тащусь к нему на жёлтый круг, в центр татами. Несколько десятков глаз наблюдают, как Сенсей поправляет мне пояс и поддёргивает куртку, сползшую с плеч.

– Итак, вспоминаем, без чего невозможно научиться бросать? – и, не дожидаясь ответа, глядя мне прямо в глаза, отвечает: – Без умения падать!

И уже только для меня добавляет:

– Ты мне доверяешь?

Нет, конечно! Но, кажется, ему не нужен мой ответ, как раньше не нужны были слова утят. Он крепко хватает мою самбовку в районе ключиц, резко тянет на себя и… так же резко отпускает. Не успев опомниться, я уже лечу на татами, ударяясь спиной и руками. Мат, конечно, смягчает падение, но отбивает мне всё, кроме желания наорать на Сенсея.

– Кто мне скажет, какие ошибки допустила при падении Злата?

Утята наперебой озвучивают, что я сделала не так: не сгруппировалась, забыла прижать подбородок к груди, свела колени и многое другое. Кроме главного – пришла сюда.

– Молодцы, а теперь разбиваемся на пары и отрабатываем падения. Сначала падают синие, потом красные. Те, кто в одном цвете, решайте сами, кто первый. Можете на «камень-ножницы», – командует Сенсей, помогая мне подняться.

Несколько ребят тут же подскакивают к нам.

– Арсений, возьми меня в пару! – орёт один, самый высокий и, возможно, самый старший. Я бы ему не меньше восьми лет дала.

– Эй, ты в прошлый раз был! В очередь, – толкает его другой, на голову ниже, но в два раза шире.

– Так, всем стоп. У меня уже есть пара. Но за всеми буду следить: самый старательный в следующий раз встанет со мной.

– Обещаешь?

Сенсей протягивает руку ладонью вверх и тут же получает по ней несколько размашистых «пять».

Когда все наконец разбиваются на пары, Сенсей поворачивается ко мне:

– Постарайся, если не хочешь, чтобы они тебя возненавидели. За это место ух какая борьба.

– Хватит болтать, – не выдерживаю. – Я заниматься пришла.

Сенсей ухмыляется и кивает:

– Окей, сама сказала. Смотри.

Я смотрю во все глаза, как Сенсей показывает разные виды группировки, объясняет, почему важно именно такое положение тела. Не забывая при этом поглядывать (и прикрикивать) на своих утят, как огромная мама утка.

Больше всего в этом упражнении мне нравится толкать Сенсея, чтобы обеспечить ему неожиданное падение. А вот падать – не очень, хотя он и страхует меня, придерживая за одежду.

До бросков сегодня меня не допускают, отправляя сидеть в уголке возле выхода и наблюдать. Когда тренировка заканчивается, меня чуть не сносит толпа гномов-самбистов, но Сенсей успевает меня поймать, прежде чем они вынесут меня из зала:

– Подожди у раздевалки, пожалуйста. Сейчас я их родителям передам.

Подумав, киваю. Я всё равно никуда не тороплюсь. Только отправляю сообщение маме, что задерживаюсь.

Сенсея долго нет. Или мне так кажется? Я раз пять успеваю пройти по коридору, даже зачем-то заглядываю в зал, будто там мог кто-то остаться. Странно, что на стенах нет ничего, кроме расписания у входа в зал. Видимо, все грамоты и кубки выставлены в холле, чтобы родители не скучали и не задавались глупыми вопросами: «Ходить или не ходить?»

От скуки рассматриваю расписание, пытаясь угадать, в какие дни Сенсей в зале, но из описаний групп ничего не понять: ни тренеров, ни возраста занимающихся. Поэтому я просто утыкаюсь в телефон, скролля ленту. В сообщениях висит несколько непрочитанных, в том числе от Юли, но разговаривать ни с кем не хочется. Игнорирую их.

– Не устала?

Я даже не замечаю, как подходит Сенсей. Что у него за бесшумная кошачья походка! Этому тоже на самбо учат?

– Разве это нагрузка? – я лукавлю, потому что сейчас продолжать занятие мне бы точно не хотелось. Да, по сравнению с моими обычными тренировками это детский лепет, но почему-то сердце колотится совсем не по-детски.

– Ну да, извините, забыл, с кем говорю, – Сенсей улыбается, и это, оказывается, ужасно приятно. Неудивительно, что утята постоянно ищут его одобрения. Улыбающийся Сенсей в сотню раз привлекательнее, чем сосредоточенный и серьёзный. – Ты домой сейчас?

– Да, – киваю. – А ты?

Я всё ещё не знаю, где он теперь живёт, но, наверно, где-то недалеко от меня, раз не сменил школу.

– Тоже, – Сенсей смотрит прямо мне в глаза, пожёвывая губу, словно решая, говорить или нет. – Если хочешь, можем пройтись. Тут в целом недалеко.

Недалеко? Я ехала сюда на автобусе, а потом ещё плутала дворами – и это с включённым навигатором!

– Пойдём.

Большую часть дороги мы молчим. Сенсей ведёт меня странными путями – через дворы и парки. В одном я от скуки даже начинаю собирать опавшие листья и заплетать их в венок. Получается плохо, и я оставляю его на одной из скамеек.

И да, идти, оказывается, не так далеко, как я думала. Кажется, мы уложились в двадцать минут или чуть больше. Завидев свою многоэтажку, останавливаюсь: дальше нет смысла меня провожать, если только ему не в ту же сторону. Но Сенсей заговаривает первым:

– Он больше не появлялся?

Я даже не сразу соображаю, о ком он. Потом отрицательно мотаю головой.

– Хорошо… Ты дальше сама дойдёшь? А то… – и смотрит на наручные часы, меняясь в лице, судя по тому, как хмурится, опять куда-то опаздывает.

– Ага. Эм… Пока?

– Пока.

Я смотрю на спину бегущего от меня Сенсея, словно сюда ему и не надо было. Где же его дом?

Глава 11

Так в мою жизнь входит правило трёх «С»: «Суббота – самбо – Сенсей».

Родителям я вру, что хожу на дополнительные занятия по химии. В целом это можно и так назвать. Сенсей – ходячая энциклопедия во всём, что касается химических формул и живых организмов.

Он рассказывает, что плёнка мыльного пузыря – самая тонкая материя, которую мы способны увидеть, пока я надуваю эти самые пузыри. И что им нужны какие-то доли секунды, чтобы лопнуть. То ли сотые, то ли тысячные – я не запомнила. Но что-то очень-очень быстрое. Совсем как мой пульс, когда Сенсей дотрагивается до моих пальцев, чтобы забрать из них баночку с пузырями и попытаться надуть «самый большой в мире пузырь».

Или, когда я ем мороженое, он выдаёт, что все

Хотя мой, кажется, больше похож на желе – иначе почему я совсем забываю обо всём, когда Сенсей улыбается, стирая с кончика моего носа остатки мороженого.

Наверно, после многочисленных бросков и захватов я должна реагировать спокойнее на его прикосновения, но почему-то сердце каждый раз ускоряет ритм.

– Эй, сосредоточься, – подбадривает меня Сенсей, когда я никак не могу собраться и заехать ему по ноге, чтобы после этого вывернуть руку из его захвата. – Вспомни: отвлекающий манёвр, а потом движение в сторону моего большого пальца.

Я всё помню… и не помню одновременно, когда встречаюсь с ним взглядом. Что-то в этих глазах сбивает моё дыхание, и я просто перестаю сопротивляться, буквально опуская руки.

Всё заканчивается в мгновение: устав ждать подсечки от меня, Сенсей делает бросок – и вот уже я на мате, а он прижимает меня к нему сверху. Буквально на пару секунд мне кажется, что из мира пропали все звуки. Неужели я так сильно приложилась головой?

– Злата, я села! – кричит Катя и возвращает меня в реальность. – Посмотри.

Уже несколько занятий за растяжку отвечаю я и, без лишней скромности, добиваюсь лучших результатов, чем Сенсей. А ещё запоминаю всех утят по именам и даже перестаю путать братьев-близнецов. По крайней мере, тот, кто затевает драку, точно Саша, а тот, кто первым бежит жаловаться Сенсею, – Паша.

– Класс, – я не тренер, поэтому не знаю, должна ли я ещё что-то сказать севшей на шпагат Кате, но я искренне за неё рада. Шпагат, хоть и низкий, конечно, кривоват, но для неё это и правда достижение. – Потом с кубиками попробуем.

– Ты молодец! – хвалит её Сенсей, подходя к нам. И так громко хлопает в ладоши, что я вздрагиваю. – Бег по кругу!

Я бы с радостью тоже побежала, но Сенсей снова вытягивает меня в центр этой безумной карусели.

– Продолжаем!

И вновь его руки скользят по моим предплечьям, чтобы без лишних сантиментов схватить покрепче за рукава и командовать:

– Освобождайся.

«Свободу, свободу попугаям!» – вопит во мне мультяшный попугай, и у меня наконец всё получается.

* * *

Сенсей больше не просит меня ждать после занятия. Я и так остаюсь у раздевалки без всяких просьб. Время после тренировки – единственное, когда мы можем поговорить, и мне даже жаль, что дворами до моего дома всего двадцать минут.

Мы видимся каждый день в школе, но максимум успеваем друг другу кивнуть на переменах. Стремительный взмах на прощание после уроков – вот и все «крохи внимания». Пару раз я спрашивала его про свободные вечера, но получала один и тот же ответ: «Занят. Да, и в среду. И в пятницу. Во вторник вообще не вариант». С одной стороны, я его понимаю: ещё полгода назад я бы ответила так же. С другой – почему-то мне хочется чуть больше его времени, чем «тренировка плюс двадцать минут после». Сама не знаю зачем.

В соцсетях он бывает редко. Делает репосты результатов соревнований по самбо (так я узнаю, что две недели назад он взял бронзу на региональном чемпионате) и, конечно, своей любимой химии. Чаще всего опытов. Один я даже повторяю дома. Правда, приходится долго объяснять маме, чем так воняет…

Перед сном мы отправляем друг другу забавные видосы в мессенджерах, потом стикеры и «Спокойной ночи». Всё. Никаких «как день прошёл?», «как дела?», «чё завтра будешь делать?». Ещё одна «С» – стабильность. Сенсей настолько дотошно точный во всём, что по нему можно часы сверять.

Правда, сегодня его как-то долго нет. Я, кажется, успеваю находить дневную норму в десять тысяч шагов по коридору. И всё равно – пусто.

Я даже оглядываюсь на вешалку – вдруг не заметила, как он ушёл. Нет, его куртка на месте.

Может, кто-то из родителей задержал? С любопытством и осторожностью спускаюсь по главной лестнице – я так ни разу и не была в холле. Сначала иду осторожно, вытягивая голову, как жираф. Затем прибавляю скорость – если там толпа, то просто скажу, что за кем-то пришла; если никого нет – кто спросит?

Ни то и ни это: в холле стоят Сенсей, взрослая женщина и… Катя, при виде меня орущая:

– Злата! Мама, это Злата. Ну та, та самая.

«Которая помогла мне сесть на шпагат», – именно так она могла бы продолжить фразу, но вместо этого я слышу:

– Девушка Арсения.

Ого.

ОГО.

Впервые кто-то примеряет на меня эту фразу, как одежду на манекен, и я никак не могу понять: сидит или совсем не по размеру?

Меня пару раз называли девушкой Демьяна, что, конечно, было полной ерундой: мы так долго были в паре – в нашей группе почти рекордсменами, – что скорее могли бы называться братом и сестрой, но никак не парочкой.

А тут…

Я пытаюсь уловить реакцию Сенсея, но он стоит ко мне спиной. А на спине, естественно, ничего не написано. Хотя, зная его, у него и на лице ноль эмоций. Если только досада – не зря же он меня столько скрывал и приводил через чёрный ход. Вряд ли девушкам – настоящим или нет – полагает присутствовать на тренировках.

Прислушиваюсь к разговору, и… ничего. Совсем ничего: Сенсей и, видимо, мама Кати продолжают вести свою беседу, абсолютно игнорируя меня и дочку.

Жестами привлекаю внимание малышки и прикладываю палец к губам. Она серьёзно кивает и поднимает большой палец вверх, будто я только что приняла её в сообщество шпионов или спецагентов. Я повторяю за ней движение и начинаю подниматься по лестнице, пока никто больше меня не заметил.

Я прилепляюсь к двери раздевалки и не отрываю взгляда от экрана, пытаясь разогнать в голове тучи мыслей.

Наконец Сенсей возвращается. Изо всех сил делаю вид, что никуда не спускалась, а стояла здесь как приклеенная. Даже показушно растираю ногу – якобы затекла.

Сенсей снимает с вешалки свою куртку. Моя уже у меня в руках.

Мы смотрим друг на друга, решая, кто заговорит первым. Я почти открываю рот, когда он произносит:

– Извини, я не успею тебя проводить. И… не приходи в следующую субботу.

И всё внутри меня обрывается.

Глава 12

– Это… Это из-за того, что сказала Катя? – мне требуется всё моё мужество, чтобы выговорить эту фразу.

Сенсей озадаченно смотрит на меня, отлично притворяясь:

– А что она сказала?

Или… Может, он и правда не слышал.

– Да так, проехали. Просто пошутила. Знаешь, все эти дебильные детские шутеечки, совсем не смешные. Макака, когда была мелкой, хихикала над любыми словами, которые начинались с «как» и «пук». – Вообще это была я, но свалить на Макаку всегда легче.

– Макака?

– Ну, моя сестра. София-Евгения.

Сенсей кивает. Кажется, клюнул. Теперь главное – попрощаться и… не приходить в субботу. Быстро-быстро моргаю. Наверно, ресница в глаз попала.

– Понимаю, мои тоже выдавали. Особенно Матюха.

Матюха – это его младший брат Матвей. Тот ещё персонаж. Он легко мог быть героем комиксов о самом прибабахнутом в мире хоккеисте. Каждая история, которую рассказывал про него Сенсей, – ходячий мем. Даже не верится, что такое может случаться с одним человеком. И что этот вытянутый кузнечик (Сенсей фото показал) – в прошлом толстощёкий карапуз-сумоист, которого я несколько раз видела на руках у мамы Сенсея.

Есть вариант, конечно, что Сенсей все эти истории придумывает: по его покерфейсу ничего же не поймёшь. Прям как сейчас, когда он топчется на месте – то ли в туалет хочет, то ли от меня поскорее избавиться.

– Ладно, я тогда пошла. В школе увидимся.

– Ага, – Сенсей так часто перебирает ногами, словно вот-вот начнёт бить чечётку. – Только это… Блин. Я хотел…

Что-то мне совсем не хочется слышать, что он там хотел. Вряд ли что-то хорошее. Иначе не было бы его «Не приходи в субботу». Но вместо того чтобы уйти, я почему-то стою и жду. Чего-то.

– В общем, у меня в следующую субботу выходной, и я подумал, может, мы…

Как в дурацких кинофильмах, его прерывает звонок. И он зачем-то нажимает «Ответить».

– Да? Нет. Буду. Буду, конечно. Стой там! Я сейчас подойду. Просто задержали, да. Конечно, я тебя люблю…

Внутри меня камнепад.

Лю. Камень. Блю. Камень. И всё.

Нет, глупо было ожидать чего-то другого. Наверно, у самбистов тоже есть свои фанатки. С одной из которых он сейчас настойчиво прощается.

Когда он сбрасывает звонок, я ненавязчиво интересуюсь:

– Девушка?

– Что? – Сенсей хмурится. – А, это… Это Олеся, мне её нужно забрать из художки. Тут недалеко. Хочешь пойти со мной?

– А она не будет против? – Встречать его девушку, конечно, я пойду. Из чистого любопытства. Но вряд ли я ей понравлюсь. Хотя без макияжа, с двумя косичками и в растянутых спортивных штанах… Точно не соперница.

– А твоя сестра не против, что ты называешь её Макакой? – Сенсей отвечает вопросом на вопрос, ещё и таким нелепым.

– А кто её спрашивает?

– Ну и тут так же.

В смысле? И тут до меня доходит. Сестра! Он говорит о сестре. Точно, как я сразу не поняла. Настроение резко ползёт вверх.

Я даже улыбаюсь, когда мы идём к художке, хоть это и выглядит странно – мы просто молчим.

Я так довольна, что Олеся оказалась просто сестрой, поэтому заговариваю первая.

– Так что там насчёт следующей субботы? – закидываю удочку, готовая в любой момент отпустить. Никогда не умела её крепко держать и тем более ловить рыбу. Папа однажды пытался приобщить нас с Софией-Евгенией (всё-таки не хватало ему сына) к этому своему увлечению. Закончилось всё моей уплывшей удочкой, запутанной леской Софии-Евгении (папа так и не смог её потом развязать и просто отрезал) и тремя укусами пиявок у папы, пытавшегося вытащить удочку из камышей.

И вот теперь, когда на крючке моего вопроса Сенсей, я сжимаю ладони до побелевших пальцев.

– Да, слушай, у меня там выходной и… – И хватит уже делать такие огромные паузы! – Может, сходим куда-то?

Я смотрю на него так, словно, ловя окуня, вытащила на берег кита.

«Ты серьёзно?» – хочу спросить я, но в синих глазах Сенсея плещется скорее страх, чем издёвка, поэтому вряд ли он закричит: «Ха, попалась!» – если я просто скажу:

– Да. Хорошая идея.

– Только я не очень хочу в кино или кафе там. Нет, если ты хочешь, то, конечно, давай. Просто там шумно и все смотрят. Мне этого на соревнованиях хватает.

– Ну… можно куда-то ещё, правда, мне кажется, в выходные везде куча народа. Ну или какой-то очень скучный фильм. Мы с Юлей как-то попали на сеанс эстонского кино. С субтитрами. Я уснула ещё где-то на первых кадрах. Она, по её уверениям, продержалась до середины. Чем закончился фильм, мы так и не узнали: нас разбудила уборщица, когда все ушли. Я потом пыталась его загуглить, но, кажется, это был фильм из параллельной реальности – ни одного упоминания в интернете.

– Да, забавно. Но что-то не хочется спать, давай лучше без эстонского кино. – Судя по его бегающему взгляду, он явно уже придумал, куда мы можем пойти. Но почему-то боится озвучить.

– Согласна. Так куда? – Давай же, скажи уже.

– В лес.

Это так неожиданно, что я даже останавливаюсь и зачем-то ляпаю:

– За грибами?

– Не, в этом году погода неподходящая, мама с Игорем на прошлой неделе были – ничего не нашли. Можно, конечно, походить, но там лес смешанный, за грибами лучше в ельник. – Кажется, он читает в моих глазах: «Какой ещё на фиг ельник?» – потому что вдруг замолкает и зачем-то стаскивает шапку с головы. – Прости, я говорю же, дурацкое предложение. Давай лучше в кафе, тут новая пиццерия недалеко открылась…

– Мне нравится лес, – перебиваю, пока он не начал нести новую чушь. Что-нибудь о том, как итальянские бедняки придумали пиццу, на которой теперь богатеют все кому не лень.

– Что? – Шапка в руках Сенсея, кажется, вот-вот порвётся – так он её мнёт.

– Давно не была в лесу. Говорят, там много кислорода. Лёгкие Земли, все дела.

А ещё змеи, но, может, они уже залегли в спячку? Как и медведи… И кто там ещё в наших лесах водится?

– Да, точно. Тогда договорились?

– Ага. Только, боюсь, не получится… – я стою лицом к художественной школе и вижу то, чего не видит Сенсей.

– Почему? – Несчастная шапка падает на землю.

Моё «Потому что, кажется, тебя сейчас прибьют» совпадает с громким: «Где ты был?!»

Олеся приближается к нам с рисунком в одной руке и крутящейся сменкой в другой. Кажется, ботинки, как нунчаки, скоро прилетят в голову Сенсея.

– Вообще-то работал, – Сенсей наклоняется, чтобы поднять шапку, а потом обманным манёвром хватает Олесю за ноги и поднимает «свечкой» в воздух.

Она визжит, возвышаясь над ним, и, кажется, это только увеличивает его шансы быть побитым сменкой. Но нет, вскоре визг переходит в смех, а сменка и рисунок падают на землю.

– Ага, конечно! Ты заканчиваешь

– Задержали, – Сенсей продолжает удерживать свои позиции и сестру.

Я поднимаю с земли рисунок, чтобы лучше рассмотреть (пока рассматривать не начали меня). Интересно, получится сделать вид, что я просто проходила мимо, чтобы ботинки-нунчаки не полетели в меня?

Олеся, на удивление, рисует хорошо для первого класса. Не уверена, что я смогла бы так изобразить… Эльзу. Приглядываюсь. Точно – моя любимая героиня из «Холодного сердца». Годы идут, а предпочтения у девочек не меняются.

Провожу пальцем по платью Эльзы – один в один как у куклы, которую я очень хотела в детстве. И тут рисунок резко вылетает из моей руки, оставляя на пальцах следы не успевшей застыть краски.

– Вообще-то нельзя смотреть без разрешения! – Если Сенсей – мистер Невозмутимость, то Олеся – мисс Негодование.

– Вообще-то нужно складывать рисунки в папку. Опять в классе забыла? – встаёт на мою защиту Сенсей. Даже загораживает собой. Видимо, чтобы ботинки-нунчаки всё-таки не прилетели в мою голову.

– Красиво. Мне в детстве тоже нравилась Эльза, – пытаюсь сгладить ситуацию.

– Я больше Анну люблю, – бурчит маленькая тучка, готовая обрушить на нас все молнии мира. – Но, когда я родилась, Сеня зачем-то подарил мне Эльзу. Так мама сказала.

– Именно поэтому ты её везде таскаешь с собой, – с ловкостью фокусника Сенсей достаёт куклу из рюкзака за спиной Олеси. И – я даже вскрикиваю – это и правда та самая кукла. Она ещё и поёт… Должна петь. Очень хочется взять её в руки, но на такое я точно не решусь – испепелят на месте.

– Да она… – Олеся не договаривает, просто выхватывает у Сенсея куклу и прижимает к себе.

– Всё, брейк. Раунд за тобой, – Сенсей поднимает руки, как бы сдаваясь. – Просто Злата тоже любит «Холодное сердце».

Олеся смотрит на меня таким взглядом, будто я прямо сейчас должна продемонстрировать ей платье Эльзы или хотя бы брелок с Олафом. Ни того ни другого у меня, естественно, нет, поэтому она только фыркает и, не говоря нам ни слова, начинает идти вперёд. Нам остаётся только следовать за ней.

Пару раз она оглядывается, убеждаясь, что мы никуда не делись, и продолжает идти одна.

– Удивлена, что ты помнишь про мою любовь к «Холодному сердцу», – шепчу я Сенсею, чтобы не привлекать внимания его маленькой тучки.

– Помню? Да мне до сих пор кошмары снятся, как ты заставляешь нас в него играть, – Сенсей хватается за сердце, будто вот-вот упадёт в обморок. Толкаю его кулаком в плечо. Будет и дальше издеваться – сделаю бросок через бедро, это я уже умею.

– Не так уж часто это и было.

Сенсей издаёт горловой смешок:

– Не часто? Да мы знали все реплики наизусть.

Врёт и не краснеет. Хуже, чем они, актёров ещё нужно было поискать!

– Неправда! Ярик постоянно пытался выйти из роли и нёс какую-то ерунду про трансформеров. Будто он олень-робот.

– Конечно, ты же запрещала ему дружить со мной, потому что он мог съесть мой нос.

– Но ты же был Олафом! Я защищала тебя!

– И как я не понял? Спасибо, моя королева, за вашу защиту.

– Пожалуйста, обращайтесь.

Его рука перехватывает мою, и я думаю, что «девушка Арсения», возможно, мне бы и подошло.

Глава 13

«ГДЕ ФОТО?»

Смеюсь и ставлю веселящийся смайлик под этим сообщением. Юля в своём репертуаре: требует прислать, в чём я иду с Сенсеем на свидание.

Только чтобы она отстала, кручусь перед зеркалом, подбирая лучший ракурс, и делаю фото. Нажимаю «Отправить» и тут же получаю:

«Что это?!!!!!»

Набираю в ответ:

«То, в чём я пойду».

По-моему, неплохо – тёплый спортивный костюм на флисе цвета весенней травы. Мне он нравится: и уютно, и глаза кажутся не голубыми, а бирюзовыми. Волосы уже привычно заплетаю в две косы. Не такие идеальные, как получаются у мамы, но есть в них что-то миленькое. Тем более Сенсей видел меня на тренировках растрёпанной, раскрасневшейся, в одежде не по размеру, но всё равно позвал на свидание. От этого моё сердце стучит так быстро, что, кажется, сейчас выскочит из груди и побежит в лес, к Сенсею, быстрее меня.

Я даже успеваю забыть про Юлю, когда мобильный тренькает.

«Ау, где платье».

«Оно не к месту».

«Девочка моя, платье к месту на любом свидании! Если оно не в лесу».

И три хохочущих смайлика.

Вздыхаю, прежде чем набрать:

«Но оно в лесу».

Не знаю, завис интернет или Юля, но я успеваю накраситься, прежде чем мне приходит:

«В смысле».

«В прямом».

Считаю до трёх, и – как же хорошо я её знаю – звонок.

Без всякого «привет» Юля орёт из моего динамика:

– Включи мозги! Я тебе минимум десяток классных кафешек могу назвать. Какой на фиг лес? Туда на свидания одни маньяки ходят!

– Он не маньяк. Просто не любит толпу.

– Конечно не любит – зачем ему свидетели.

– Успокойся, я его десять лет знаю. Он нормальный.

В динамике слышится только Юлино дыхание. Вдох-выдох-вдох.

– Это Демьян?

Я давлюсь слюной и ещё секунд десять трачу, чтобы откашляться.

– Нет, конечно! Ты можешь представить Демьяна в лесу? И с ним мы знакомы только семь. Это мой одноклассник. Ну тот, который безумный химик.

– Эй, так, может, он открыл секрет приворотного зелья? Что-то я за эти десять лет о нём ни разу не слышала…

– Потому что мы знакомы с тобой пять. Не беспокойся, он хороший.

Хотя, может, он и правда подлил мне приворотное зелье? Иначе почему, не замечая его много лет, я слежу за его передвижениями по классу и заставляю себя смотреть на доску, а не каждые пять минут оборачиваться на него.

– Пришли мне ссылку на твоего хорошего. Если ты вдруг пропадёшь, я сдам его полиции.

– Договорились. Всё, пропадаю! Пока.

Отключаюсь и захожу на страничку Сенсея. Он в Сети. Это хорошо.

Отправляю ему: «Где встречаемся?»

А потом копирую ссылку на его аккаунт и пересылаю Юле.

Нет, конечно, я не думаю, что он понадобится полиции, просто хочу… Похвастаться? Ну, назовём это «поделиться радостью».

«Ок, вот это сойдёт для фоторобота», – пишет мне Юля и пересылает фото Сенсея в распахнутой самбовке и с поднятой в победном жесте.

Думаю, она оценила мой выбор.

Отправляю ей смайлик с сердечками вместо глаз.

Она мне – с рвотой. И следом за ним другой, ставящий лайк.

«Но платье и кафе были бы лучше!»

«Оставлю на следующий раз».

Он же будет, да?

«Встречу у подъезда», – отвечает мне Сенсей и добавляет к сообщению розовое

Я валюсь лицом вниз на кровать, чтобы не сжечь весь дом своей улыбкой.

* * *

Когда я спускаюсь, Сенсей уже ждёт меня у подъезда. На плече у него зачем-то сумка. «Маньяки… В лес ходят одни маньяки…» – шелестит в моей голове голос Юли.

– У нас тренировка на свежем воздухе, и ты взял форму с собой? – решаю пошутить вместо приветствия. Судя по растерянному лицу Сенсея, не очень удачно.

– А? Нет, конечно! Там, ну всякое…

«Бензопила и мешки для мусора», – перебивает его Юля в моей голове. Заткнись! Но почему-то всё равно хочется попросить его открыть сумку и показать, что в ней…

Словно прочитав мои мысли, он тянется к замку:

– Пледы, чтобы можно было сесть, термос, бутерброды… Можем по пути что-то взять. Хочешь?

Он так нервничает, что я внезапно задумываюсь: а он вообще ходил раньше на свидания?

Правда, когда Сенсей уверенно ведёт меня по маршруту: автобус – незаметный вход в лес – узкая дорожка, начинаю подозревать, что я далеко не первая, кому он устраивал встречи в лесу. Но я ни за что не решусь спросить: «Ты ходил сюда с девушками?» Кому хочется слышать, что она не единственная?

Всю дорогу мы молчим. Мне было комфортно в этом молчании много лет, но сейчас ужасно хочется, чтобы он говорил. Что-нибудь дурацкое: почему опадают листья, какой процент кислорода поглощают (или выделяют, фиг их знает) деревья, как убегать от медведя…

Сенсей молчит. И вся моя уверенность выходит из меня, как воздух из плохо завязанного шарика. Может, Юля права и надо было выбирать платье? А вдруг он уже пожалел, что позвал меня сюда?

«Ну или обдумывает свой преступный план…» – хохочет внутри меня Юля.

Наконец я не выдерживаю и заговариваю первая:

– Долго ещё идти?

– Нет… Уже почти. Кажется, здесь.

Сенсей протягивает мне руку, помогая перебраться через выпученный сквозь землю огромный корень дерева.

Мы уходим всё глубже в лес – и я не знаю, то ли вцепиться в Сенсея изо всех сил, то ли бежать. Знать бы только куда.

– Вот, пришли. Располагайся.

Я осматриваюсь, приглядывая себе место. Выбор, конечно, огромен – одно бревно со срубленными сучками или второе. Но в целом полянка, на которой мы оказались, выглядит не так уж и плохо. Здесь явно видна рука человека: между брёвнами – самодельный столик из пенька и доски. Чуть подальше – следы от костра.

Сенсей достаёт из сумки мусорный пакет – и я вздрагиваю, когда он, расправляя его, идёт ко мне. Он наклоняется, не дойдя до меня пару шагов, и поднимает с земли пластиковую бутылку. Следом – обёртку от шоколадки и смятую жестяную банку.

– Прости, обычно здесь чисто. Я сейчас. Там в сумке плед – возьми, пожалуйста.

Если бы я была смайликом, мои глаза бы точно превратились в сердечки.

– Ты тут часто бываешь? – спрашиваю, пока накидываю плед на одно из брёвен. Потом достаю из сумки пластиковые тарелки и раскладываю на них бутерброды. Почему я сама не догадалась что-то с собой взять? Кроме колонки и влажных салфеток, в моём рюкзаке ничего полезного нет. Достаю их, ставлю на край стола, а сама сажусь на бревно.

– Игорь любит походы. Поэтому мы часто сюда выбираемся.

– А Игорь – это… – я много раз слышала это имя, но всегда стеснялась спросить, о ком речь.

– Мой отчим.

В общем-то, я так и думала. Удивлялась только, что он не зовёт его «папа» или хотя бы «дядя Игорь».

– А твой папа, он, ну…

Я точно помню, что он был – приводил Сенсея в садик. Улыбчивый, но вечно спешащий. В этом они с Сенсеем похожи.

– С ним всё в порядке, работает на Севере вахтами. Обещал приехать после Нового года, – Сенсей заканчивает с мусором и садится возле меня. – Они с мамой развелись ещё до того, как я в первый класс пошёл. Ты не помнишь?

Мне стыдно, но не помню. Наверно, Сенсей рассказывал. Или нет? Он всегда был скрытный, даже когда мы дружили. А потом – раз – и перестали.

– А Олеся? Она… – пытаюсь высчитать, сколько было Сенсею, когда разошлись его родители.

– Дочка Игоря. Мамы и Игоря.

Я вглядываюсь в его лицо: ему неприятен этот разговор? Наверно, лучше закрыть тему, но я всё-таки задаю последний, как мне кажется, вопрос:

– А почему ты зовёшь его по имени? У вас плохие отношения?

– Обычные. Есть, конечно, в чём не совпадаем. Но у нас и с батей такое. Им просто кажется, что они лучше знают, что мне нужно. А мне кажется, что всё-таки это знаю я, – Сенсей пожимает плечами. – А вообще, главное, что Игорь маму и Олесю до безумия любит. Ну и нас с Матюхой по-своему тоже. На все мои соревнования ходит, когда работа позволяет.

Сенсей передаёт мне бутерброд, затем надкусывает свой. Я, подумав, тоже – оказывается, я ужасно проголодалась. С утра так нервничала, что кусок в горло не лез. Даже мама забеспокоилась, что я заболеваю. Пришлось для вида сделать себе омлет, а потом раскрошить его по тарелке – якобы большую часть съела.

И вот теперь бутерброд от Сенсея кажется мне пищей богов.

– Вкусно, – говорю, пытаясь открыть салфетки, чтобы вытереть руки: помимо сыра и ветчины, в бутербродах был помидор. Сочный и пачкающий всё, до чего долетали его брызги.

Вытираю руки и протягиваю свежую салфетку Сенсею.

– Конечно, это же моё коронное блюдо. Правда, оно же и единственное. Кулинарный талант, не поверишь, достался Матюхе. Он даже торты печёт. Только тссс, – Сенсей улыбается и прикладывает палец к губам, словно нас кто-то может подслушать. – Он меня убьёт, если об этом кто-то ещё узнает.

– Нема как рыба, – делаю вид, что закрываю рот на замок. – Так ты там, оказывается, тортики поедаешь… Я думала, у тебя диета.

По крайней мере, об этом он ныл всю прошлую неделю: его тренер Иваныч устроил ему гонку веса, чтобы удержать в нужной весовой категории.

– Всё под контролем. У меня месяц до соревнований. Успею согнать вес, – и, словно в подтверждение своих слов, вгрызается в очередной бутерброд. Тоже хватаю ещё один – пока есть что хватать.

– Кстати, насчёт соревнований… – рассматриваю бутерброд, словно в нём зашифрована подсказка. – Если хочешь, я могла бы прийти.

Сенсей молчит.

Неловкая пауза затягивается, и её даже не списать на пережёвывания бутерброда – Сенсей крутит его в руках.

– Ладно, поняла. Зря спросила.

Откладываю свой бутерброд в сторону – аппетит куда-то резко пропал. Как и желание сидеть рядом с Сенсеем.

– Обиделась? – Обжигающий выдох прямо в ухо.

– Нет, – вру.

И Сенсей это, конечно, сразу понимает. Его рука несмелой змейкой оказывается на моём плече. Вторая, чуть помедлив, выныривает у талии. Пара секунд – и я уже развёрнута к нему лицом. От слишком близкого контакта вздрагиваем оба и одновременно делаем шаг назад. Пяткой натыкаюсь на какую-то ветку и морщусь. Сенсей, видимо, воспринимает это на свой счёт – и руки соскальзывают с меня. Даря свободу и лишая тепла.

– Злата, послушай, тебе там просто не место. Ты же сама говорила: у нас не спорт, а мордобой. Так и есть. Все потные, орут. Тренеры иногда такое загибают, что уши в трубочку сворачиваются. Это не ваши танцы, где всё красиво, все вальсируют и улыбаются. Тут куча вонючих пацанов пытаются свалить друг друга с ног и радуются, когда это у них получается.

– У тебя слишком идеализированное представление о танцах. Поверь, там все тоже не прочь сбить друг друга с ног и радостно пройтись в ча-ча-ча по побеждённым.

Сенсей усмехается, и это чуть-чуть снимает градус неловкости между нами. Он примирительно берёт меня за руку, и мы стоим как два дурака.

Решаю тоже растопить лёд и говорю:

– Сегодня прохладнее, чем я думала.

И замираю в ожидании, что он шагнёт ко мне и обнимет. Тем более и правда становится холоднее – надо было надевать куртку, а не жилетку поверх спортивного костюма. Но тогда глаза бы не отливали бирюзовым.

Сенсей тоже замирает, а потом отпускает мою руку.

– Влажность, наверно, высокая. С ней даже небольшой минус ощущается во много раз холоднее, – он заводит очередную лекцию, копаясь в сумке, – видимо, ищет учебник по географии, чтобы ткнуть меня носом в какой-нибудь параграф про климатические особенности.

Вместо учебника он выуживает из сумки куртку – удивительно, как она туда влезла. У него там пятое измерение?

– На, возьми, – Сенсей накидывает мне куртку на плечи, дожидается, когда я попаду руками в рукава, и застёгивает её на мне. – Так и думал, что пригодится. Не смотри, что тонкая, она тёплая. Я в ней и в горах Сочи ползал, и по Мурманску бегал.

Это, конечно, не тот результат, на который я рассчитывала, но тоже неплохо. К тому же куртка и правда тёплая.

Стоять мне надоедает, и я снова сажусь на бревно. Тем более Сенсей занят делом – разводит костёр. Интересно, а в его бездонной сумке найдутся шашлыки и парочка шампуров?

Я давлюсь чаем из термоса, когда он и правда достаёт упаковку тонких деревянных шампуров, но нанизывает на них не мясо, а зефирки.

– Я тут подумал… – Сенсей подаёт мне два шампура с маршмеллоу, которые я тут же засовываю в огонь. – Шестнадцатого у нас в спортклубе День самбо. В смысле, он везде в этот день. Такой типа праздник. И у нас будут открытые занятия для родителей и… В общем, для всех. Там без лишней жести, просто показалки. Придёшь?

Можно было бы помучить его молчанием, но я быстро говорю «да», внутри плавясь, как зефирка на шампуре.

– Класс! Хоть увижу, как броски делают взрослые люди, а не спотыкающиеся дошкольники. Они же себя роняют чаще, чем соперника!

Мы смеёмся, и мне становится совсем легко. Так легко, что я говорю:

– А ты приходи на мой день рождения. Он…

– Тридцатого ноября, – смеётся. – Конечно, я помню. Мы с тобой сколько лет вместе учимся.

– Ну вот и замечательно.

Стаскиваю зубами зефирку с шампура – обжигающе горячая, вкусная. Вторую протягиваю Сенсею. Жду, что он возьмёт шампур, но нет – зефирка съедена, а деревяшка всё ещё у меня в руке.

– День рождения – это хорошо, но когда ты пригласишь на своё выступление? – спрашивает Сенсей, серьёзно смотря на меня.

К щеке у него прилип кусочек маршмеллоу, и я трогаю себя за щёку, показывая, что ему надо убрать. Он хмурится, не понимая, что я имею в виду, и я стираю крошку сама.

– Прилипла. Зефирка, – объясняю, надеясь переключить его внимание.

– Спасибо. Так когда? – Сенсей такой Сенсей. Глупо было думать, что он отстанет, не получив ответа.

– Ты же знаешь – я бросила, – ищу на ощупь пачку зефирок на столе, но натыкаюсь на ладонь Сенсея. Ловкий захват – и вот он уже сжимает мою руку.

– Из-за того урода, да? Его боишься?

Боюсь ли я незнакомца из интернета (я всё ещё отказываюсь думать, что это он облил меня газировкой)? Не то чтобы… Скорее я боюсь тех, кто может появиться ещё. Только как это объяснить Сенсею?

– Дело не в нём. Просто… Мне раньше нравилось внимание, а сейчас… – делаю паузу, давая себе время подумать. – Не то чтобы оно мне не нравится. Это здорово, захватывает дух, когда все от тебя в восторге. Просто… Насколько искренний этот восторг? И чем он вызван? Тем, что я классно танцую, или тем, что на моей спине можно посчитать все родинки, а губы ярче, чем закат?

– Но ведь можно не открывать спину и не красить губы… – Кажется, в Сенсее просыпается ворчливая бабушка. Или ревнивец.

– Можно, но… Это не принято, что ли. В танцах своё понятие красоты и уместности. Вот вы почему выходите в шортах, а не в штанах?

– Так принято. Ну и меньше шансов остаться без них – в шорты сложно вцепиться, – Сенсей гладит мою руку, и становится совсем сложно сосредоточиться на чём-то. А ещё немного щекотно. Но вытаскивать её не хочется. От наших сплетённых ладоней даже теплее, чем от куртки Сенсея.

– Вот видишь. Принимая спорт, ты принимаешь его правила. А я так больше не хочу, – придвигаюсь к Сенсею. На какой-то миллиметр. А может, намного ближе, потому что про танцы в последнее время я говорила только с Юлей, но и там между нами оставалось много тайн. Почему же сейчас я решила всё рассказать Сенсею? Может, в термосе была сыворотка правды?

– А танцевать? Хочешь? – продолжает выпытывать Сенсей.

– Ну если и хочу, то что?

– Тогда создавай свои правила и условия, – и неожиданно меняет тему: – Иваныч настаивает, что я должен перейти в боевое самбо и наращивать вес. Игорь с ним согласен: он считает, что это по-мужски и куда практичнее, чем просто спортивное. А я не хочу. Можешь считать меня трусом, но боевое – это… больно. Я пробовал – и меня в первом же спарринге отправили в

– Ну да, она у тебя умная. – Это правда. Сенсей, конечно, не отличник, но иногда мне кажется, что в химии в нашем классе разбирается только он. Остальные просто отбывают на ней наказание и забывают всё уже на выходе.

– Не такая, как хотелось бы. Просто есть то, что мне действительно интересно.

– О, я заметила, великий борец с кислотой, – хихикаю.

– Постоянно будешь припоминать, да? – Сенсей отпускает мою руку, чтобы вероломно начать щекотать мой бок.

Я чуть не падаю с бревна от хохота, но он, конечно же, страхует меня. Как всегда. А когда наконец отпускает, становится слишком серьёзным:

– Вообще… Мне бы хотелось изобрести какое-то лекарство. Ну там, знаешь, от рака, например. Звучу как ребёнок, да?

– Нет, это круто. Правда. Завидую. У меня даже идей нет, кем быть. Раньше казалось – танцевать, пока ноги будут позволять. Потом закончить и тренировать. Или хореографом стать. Может, свою студию открыть. Но иногда я думаю: а точно это решила я, Злата, а не мама, папа, Степанида? Вот экзамены, которые я буду в этом году сдавать, например, выбрала мама. Ок. А папа – то, что я остаюсь в школе до одиннадцатого, хотя можно было бы пойти в какой-нибудь колледж искусств.

– Но при этом ты сама решила уйти с танцев – и они тебе это позволили. Может, и в другом они не такие уж тираны?

– Эй, я не говорила, что они тираны.

– Но думала? – Сенсей подмигивает. Дурак! Хлопаю его по коленке.

– Нет, конечно! Они… классные. Правда. И это самое ужасное. Подводить их, когда они так в меня верят.

– Они будут верить в тебя в любом случае. Они же родители.

– У нас свидание или сеанс семейной психотерапии?

– Ну, у меня не очень большой опыт свиданий. Мне казалось, что на них люди стараются больше узнать друг о друге.

Сенсей отходит к затухающему костру, чтобы не дать ему погаснуть. Ну или дать моему сердцу прийти в себя – не всё же ему биться, будто я бегу марафон.

– Ты знаешь, что я фанат «Холодного сердца». Поверь, кроме тебя, об этом в курсе от силы человек десять.

Пока Сенсей занят, залезаю в мобильный. Пропущенных от родителей нет – слишком заняты. Мама уехала к врачу с Макакой, папу внепланово вызвали в офис. Из важных сообщений только вопрос от Юли: «Жива?» Набираю ответ: «Всё ок, отстань». Пробегаю глазами по постам, цепляюсь за парочку забавных рилсов. Пока не слышу полусмех-полупокашливание Сенсея.

– Извини, надо было ответить, – пытаюсь убрать телефон в карман штанов, но промахиваюсь и роняю его на землю. Сенсей присаживается на корточки, чтобы поднять его, а потом кладёт в мою раскрытую ладонь.

– Окей, а что мне надо знать, чтобы быть единственным?

Его синие глаза, смотрящие на меня снизу вверх, действуют эффективнее любой сыворотки правды. Только этим я могу объяснить, почему голос становится еле слышным, словно я говорю через силу:

– Что я ужасно скучаю по танцам. Так сильно, что у меня зудят кончики пальцев, когда я думаю, что я могла бы сейчас танцевать…

– А кто тебе мешает? Танцуй! Я, конечно, не выдам тебе медаль, но наградить… – он оглядывается по сторонам, будто и правда ищет награду, – вот этими почти сгоревшими зефирками могу. И даже буду аплодировать.

– Это вызов? – прищуриваюсь.

– Нет, конечно, – в его голосе едва сдерживаемый смех. Ладно, посмотрим, кто будет смеяться последним!

– Сам напросился.

Пихаю его изо всех сил в плечо, и он, не удержавшись, падает на землю. И уже через секунду хохочет, отряхивая руки от земли и мелкой листвы.

Я стягиваю с себя куртку, а затем и жилетку.

– В рюкзаке колонка, можешь к ней подключиться, – говорю, ища глазами место, где поменьше корней и разбросанных сучьев. Наконец нахожу и перемещаюсь туда. Между мной и Сенсеем теперь костёр – и так даже интереснее, особенно танцевать какое-нибудь танго.

Занимаю начальную позицию, пока Сенсей возится с музыкой.

– Готово!

Колонка включена не на самую большую громкость, и я не сразу понимаю, что за мелодия звучит. А когда понимаю…

– Да ты издеваешься!

Раздаются знакомые до мурашек по телу слова – и да, никакой ошибки быть не может! Это песня Эльзы из «Холодного сердца»!

– А что, уже передумала? Тебе не нужна твоя награда?

Как же хочется чем-нибудь запустить в него. Оглядываюсь в поисках какой-нибудь шишки. Нахожу и бросаю в него. Естественно, мимо.

– Я под неё последний раз танцевала в детском саду!

– Врёшь! – Сенсей пригибается, когда в него летит вторая шишка.

– Классе в третьем максимум! Просто от скуки, с Макакой за компанию.

– Так сдаёшься?

– Ещё чего! – Третья шишка всё-таки долетает до него. Издаю воинственный клич.

Думаешь, не справлюсь? Ха!

Первые движения получаются пародией на танец, уместной на каком-нибудь детском утреннике. Закрываю глаза, пытаясь выкинуть из головы все лишние мысли. «Чувствуй музыку. Доверься ей», – так нас всегда учила Степанида. Что ж, давайте попробуем, Аида Ивановна.

Останавливаюсь, пропуская несколько тактов, чтобы приноровиться к ритму и вступить с сильной доли. И… поехали.

В танце наше тело лишь инструмент. Главное – это чувства и эмоции, которым просто не хватает места внутри. Именно они заставляют двигаться руки и ноги, «перетекают» от макушки до кончиков пальцев. Танец – это вдох и выдох, где музыка – кислород, и, когда она заканчивается, тебе на секунду становится нечем дышать.

Есть музыка как свежий лесной воздух. Есть такая, от которой першит в горле, как от загазованного городского смога. А есть та, которая чистый кислород, – бьёт в голову так, что сложно прийти в себя.

Голос из колонки призывает меня забыть о прошлом. И я отпускаю всё, что, оказывается, так сильно давило на плечи.

Когда песня заканчивается, я долго пытаюсь отдышаться, избегая смотреть на Сенсея.

Он сам подходит ко мне.

Я жду шуток или комплиментов, но он просто молча протягивает мне шампур с зефирками. Лучше бы, конечно, воды, но награда есть награда…

Я тянусь за обещанной зефиркой, но Сенсей ловко уводит её у меня из-под носа и съедает сам. Но я даже не успеваю возмутиться.

Потому что он делает ещё более коварную вещь.

Он меня целует, и это самый сладкий первый поцелуй, который только мог быть.

Глава 14

– Пробное занятие бесплатное при приобретении абонемента в тот же день. В противном случае – пятьсот рублей, – устало мычит девушка-администратор. – Приобретаете?

Мышка, позарившаяся на бесплатный сыр, расстроенно

Но зато с чистой совестью могу написать Сенсею, что я попробовала и кей-поп – это не моё. Хотя надо было догадаться ещё до начала занятия, когда меня спросили, кто мой биас и за кем из айдолов нового поколения я слежу.

Попробовать разные виды танцев – моё «домашнее задание» на каникулы, пока Сенсей на сборах. К счастью, большинство студий предлагают бесплатные занятия. Так, я уже попробовала джаз-фанк, контемпорари и даже хип-хоп. Во всех случаях во мне сразу опознавали профессионального бальника и задавали слишком много лишних вопросов. Возвращаться ни на одно из направлений мне не захотелось.

Пока я жду чек, который мне и не очень-то нужен, замечаю, что за мной внимательно наблюдает женщина. Она кажется знакомой, но я не могу понять, кто это. На всякий случай здороваюсь – вдруг это кто-то из маминых подруг или клиенток.

Женщина, к сожалению, принимает моё приветствие за начало разговора и лёгкой кошачьей походкой направляется ко мне.

– Злата, если не ошибаюсь? – спрашивает она, так же по-кошачьи щурясь.

Второй раз за день ощущаю себя мышкой, ввязавшейся в непонятную игру, из которой та вряд ли выйдет победителем.

– Да, здравствуйте.

Она продолжает пристально на меня смотреть, будто ждёт, что я назову её по имени и расскажу, как счастлива видеть. И, не дождавшись, представляется сама:

– Я Инна Георгиевна, можно просто Инна. Ты же ученица Аиды Ивановны, верно?

По тону, которым она меня спрашивает, понятно, что она и так знает ответ, поэтому принимает моё молчание за согласие и продолжает:

– Было время, когда я тоже у неё училась. И теперь всегда внимательно слежу за её тренерскими успехами. Давно не видела тебя на соревнованиях. Травма?

Коротко киваю, чтобы лишний раз не врать вслух. Детская привычка.

– Сочувствую, себя надо беречь, – она похлопывает рукой по бедру. – Так ты к нам за восстановлением?

Молчать и просто кивать становится совсем неприлично, поэтому говорю, в общем-то, правду:

– Скорее пробую себя в чём-то новом.

– И как? Взяла абонемент?

– Нет, пока не нашла своё.

Она внимательно разглядывает меня, словно что-то для себя решает:

– У нас завтра соло-латина. Я провожу. Приходи, – и, заметив смятый чек в моей руке, добавляет: – Для своих – бесплатно. Девочек предупрежу.

– А так можно?

– Это мой центр – и мои правила.

Ничего себе. Свой танцевальный центр – это круто.

Видимо, она замечает моё восхищение, поэтому улыбается:

– Буду ждать. До завтра.

На выходе из центра набираю сообщение Сенсею: «В кейпоперы не вступила, но получила персональное приглашение на занятия от хозяйки центра».

Ответа от него нет – скорее всего, он на тренировке. Я, конечно, знаю это, но всё равно расстраиваюсь.

Мы официально встречаемся. Правда, об этом знаем только я, он, Юля и Ярик с Беркутом. Не вижу смысла рассказывать об этом в классе. Хотя Алиса слишком часто смотрит на него из-под густо накрашенных ресниц и хлопает ими так быстро, что вот-вот взлетит. В такие минуты так и хочется написать ему на лбу: «Он – мой!»

Забавно, что Сенсей, если не врёт, этого абсолютно не замечает. Впрочем, с его графиком неудивительно: между свиданием в лесу и его отъездом на сборы мы виделись только в школе и в один из вечеров полчаса простояли у меня во дворе. Всё остальное время у него расписано по секундам: тренировки, занятия с репетиторами по химии и английскому, развозка по кружкам Матюхи и Олеси.

Даже сейчас у него толком нет возможности мне позвонить, только после 22:00, когда у них наступает отбой. И то мне приходится прятаться на балконе, чтобы никто из домашних не задавал ненужных вопросов.

Телефон вибрирует. С надеждой смотрю на экран. Но нет – это просто Юля.

– Слушаю. Ты уже едешь? – Мы договорились встретиться в «Континенте» и пойти в кино.

– Опаздываю! Степанида задержала. – Судя по Юлиной одышке, не просто задержала, а выжала все соки. – Ты там как? Стала заядлой кейпопершей?

Только Сенсей и Юля знают о моих «танцевальных пробах».

– Ты же и так знаешь ответ.

– Знаю, но всё равно прикольно. Так, мой автобус! Пока.

Перед тем как она сбрасывает звонок, я успеваю услышать: «Дёма, быстрее!»

Мне Демьян никогда не позволял сокращать его имя… Интересно.

* * *

Занятие у Инны проходит… странно. Конечно, латина сидит на мне как удачно подогнанный костюм. Никакой неловкости, кроме одной: я слишком выделяюсь на фоне остальных занимающихся. Одна из девушек, у которой никак не получаются базовые шаги, и она просто топчется на месте, даже предлагает поставить меня рядом с Инной. Я, естественно, остаюсь на своём «ученическом» месте.

Стиль преподавания Инны схож с уроками Степаниды. И всё же различий слишком много. От этого мне не по себе.

– Ну как, ты довольна? – спрашивает Инна, когда я подхожу к ней, чтобы поблагодарить за занятие.

– Да, спасибо, с вами было приятно работать. – Время для отработанной годами улыбки.

– Знаешь, а я недовольна.

Слышать такое очень и очень неожиданно. Даже не знаю, как реагировать, а Инна так же прямолинейно продолжает:

– Ты совершенно не умеешь работать соло, так и ищешь глазами партнёра. Найди опору в самой себе. Тебе не нужен кто-то, чтобы двигаться. Сосредоточься на своих чувствах, живи своими эмоциями.

– Знаете, меня больше десяти лет учили подстраиваться под партнёра, поэтому…

– Поэтому ты сбежала? Что так смотришь? Конечно, я в курсе. У сплетен длинные ноги и уши, не забывай об этом.

Я хочу ещё раз поблагодарить, теперь уже совсем не искренне, но Инна не даёт мне даже вставить слово:

– Я не буду ни о чём спрашивать. Просто говорю всё, что считаю нужным. Принимать к сведению или нет – твоё дело. Но мне кажется, что мне есть чему тебя научить. Так что приходи. Как и обещала – для тебя абсолютно бесплатно. Будем считать, что это мой эксперимент с уклоном в благотворительность. Кстати, я обычно записываю короткое видео в конце тренировки. Без развития соцсетей сейчас никуда. Поможешь?

Мне всё ещё хочется поскорее отсюда сбежать, но слишком вежливая девочка внутри меня говорит:

– Да, давайте я сниму.

– «Снимусь» ты хотела сказать? В чём прикол снимать меня? Тем более – подожди секунду – вот для такого трюка нужны двое, – Инна открывает один из челленджей. Он и правда забавный – на прошлой неделе пять или шесть таких роликов просмотрела. – Ну что, ты в деле?

Видео запускается ещё раз.

– Нет, извините. Я не записываю видео. Простите.

– Да? А мне казалось, что это как раз подростковая история. Ладно, как хочешь, – и помедлив: – Но селфи ты хоть делаешь?

– Делаю, – подтверждаю я.

Инна притягивает меня свободной рукой для совместного снимка. Мы обе улыбаемся, пока она несколько раз щёлкает.

– Тебе переслать?

– Ну да, можно.

Я диктую свой номер Инне, и она тут же отправляет мне фото в мессенджере.

– Получила, спасибо.

– И тебе спасибо, что пришла. Буду ждать на следующем занятии.

Я коротко киваю, твёрдо уверенная, что не приду, и ухожу в раздевалку.

* * *

Запах пасты болоньезе я ощущаю уже на лестничной клетке. Если это из нашей квартиры, то мама чем-то очень довольна. Она всегда готовит что-то итальянское, когда у неё хорошее настроение. Чаще всего пиццу или пасту. Правда, внимательно следит, чтобы никто, особенно Макака, не переедал.

– Скажите, что это у нас так восхитительно пахнет! – кричу, едва открыв дверь в квартиру.

Живот урчит от голода. После тренировки меня встретила Юля, и мы провели почти весь день в поисках идеальных джоггеров. Лучше бы мы искали идеальный обед – мой желудок требовал чего-то посерьёзнее, чем мороженое и батончик мюсли.

– У вас, – отвечает мне человек, которого я совсем не ожидала здесь увидеть. На кухне сидит Степанида.

– Добрый день, Аида Ивановна, – здороваюсь, запнувшись о её имя: как давно я его не произносила.

Из кухни быстрым шагом идёт мама и тащит меня по коридору в сторону нашей с Макакой комнаты, даже не дав снять ботинки.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – практически шипит мама, вцепившись в мой локоть. Ещё никогда я так не ошибалась насчёт её настроения.

Следом я слышу голос Степаниды. Сначала думаю, что она говорит с нами, но нет: её собеседник кто-то другой.

– Папа дома? – зачем-то уточняю.

– Дома, – выплёвывает мама. – А вот где ты была – вопрос. Раздевайся и бегом на кухню.

Ничего не понимаю. Какая собака их покусала?

Из комнаты выглядывает Макака. Большим пальцем проводит себе по шее, а потом складывает сердечко из рук и поднимает сжатый кулак – держись, мол.

– Что происходит? – шепчу, надеясь на объяснения от сестры, но она только качает головой и прячется в комнате.

На кухне – картина «Военный совет в Филях», которую мы недавно проходили. Степанида один в один Кутузов. Папа возвышается над ней, нахмурив брови и скрестив руки, – и это ещё хуже, чем истеричность мамы. Мама вспыльчивая, но отходчивая. Папа же медленно разгорается, а потом – бац-бум-быщ – взрыв вселенского масштаба. И кажется, его фитиль уже подожжён.

Замыкает этот Бермудский треугольник, в котором я вот-вот пропаду, мама, вжавшаяся спиной в раковину.

И все трое смотрят на меня.

Молчание длится дольше, чем финальная пауза в «Ревизоре».

Первым не выдерживает папа:

– Где ты была?

– Встречалась с друзьями…

– Интересные у тебя друзья, – папин голос приглушён, но по его лицу я вижу, что он еле сдерживает себя, чтобы не заорать. Мама тоже это чувствует и даже поглаживает его по плечу, успокаивая. – Ну и как давно ты с ними дружишь?

– Давно. Вы же всех моих друзей знаете… – Правда, в последнее время я общаюсь только с Юлей и ещё несколькими девчонками в интернете, но этого я, естественно, не говорю.

– Этих, – папа особенно выделяет это слово, – не знаем.

– Этих, – копирую его интонацию, – я тоже не знаю. Что происходит?

Скольжу взглядом с папы на маму, с мамы на Степаниду, снова на маму… Опять на Степаниду. Удивительно, но она здесь кажется самой спокойной. Даже не смотрит на меня, а копается в телефоне, чтобы затем мне ткнуть экраном в лицо:

– Что это?

Экран так близко, что мне приходится отшатнуться, чтобы разглядеть получше. К тому же защитное стекло треснуло, и смотреть приходится сквозь стеклянную паутинку.

Наконец у меня получается рассмотреть снимок, который что-то должен прояснить. Но он ничего не проясняет: на нём то самое селфи, что мы сделали с утра с Инной.

– Я и Инна Георгиевна, ваша бывшая ученица.

И очень успешная – я загуглила её после первой встречи, да и на сайте центра были перечислены все её награды.

– Это я и без тебя знаю. Ты подпись читай!

Вновь пробираюсь сквозь паутинку, закрывающую часть букв.

«Смотрите, кто у меня тут! Жду не дождусь, когда можно будет выйти с этой юной звёздочкой на паркет».

Встречаюсь взглядом со Степанидой. Ладно, я снова не угадала. Она не спокойна… Она в бешенстве! Наверно, если бы мамы и папы не было рядом, я бы уже слегла под градом всевозможных ругательств. Но чего у Степаниды не отнять – это умения держать себя в руках, иначе судейская бригада давным-давно бы поредела.

– Злата, когда ты начала тренироваться втайне от нас? – мама переключает внимание на себя.

– В смысле? – Что они все от меня хотят?

– В коромысле! – не сдерживается Степанида. – Когда Инка на тебя вышла? Сразу? Или ещё до? Отвечай!

– Никто на меня не выходил. Я вообще с ней вчера познакомилась. Мам, правда! – взываю к ней как к самой, кажется, адекватной здесь.

– Нет, вы посмотрите, врёт как дышит, – Степанида бурлит как котёл с ведьминским зельем. – Сначала ко мне ходит Инна – за тренерскими секретиками, мол, хочет себе группу малявок набрать. Потом сбегает моя лучшая ученица. А потом я вижу это, – она брезгливо, как таракана, отпихивает от себя телефон.

Смотрю, как он скользит по столу.

– Я не вру, правда. Можете у Инны спросить. С чего мне уходить к ней?

Степанида отстукивает ритм пальцами по столу. Она всегда так делает, когда ей надо хорошо подумать. Во мне теплится надежда, пока в её раздумья не влезает папа:

– Тогда где ты пропадала все субботы?

Стук резко прекращается.

– Я же говорила: у меня допы по химии, – цепляюсь за свою ложь, понимая, что карточный домик вот-вот рухнет. Так и случается.

– Хватит врать! – папа всё-таки переходит на крик. – Мы звонили в школу! Там про твои мифические допы даже не слышали. И вообще, по словам Виктории Валерьевны, школа по субботам для учеников закрыта. Где ты была?

Шах и мат, Иванова, сойдите с этой доски.

– На тренировках, – шепчу я.

Степанида возмущённо фыркает.

– Но не на танцах, честное слово. Аида Ивановна! Мама! Просто для поддержания формы.

– С Инной? – цедит Степанида.

– Нет, с Сенсеем.

– Боже, она попала в секту, – мама прикладывает к голове полотенце, забыв его намочить.

– Это просто прозвище, никакая не секта, это… самбо.

Мама впивается в папино плечо так сильно, что он даже морщится и аккуратно снимает её пальцы с себя. Мама не обращает на это внимания и так же крепко вцепляется в столешницу, будто без этой опоры вот-вот упадёт.

– Лучше бы это была секта… – стонет она. – А если бы тебе зубы выбили? Или глаз! Ты хоть немного мозгами думаешь?

– Мама, это спортивное самбо, там нет ударов, только броски…

– То есть ты хочешь сказать, что бросила танцы ради самбо? – в глазах Степаниды мелькает знакомый огонёк азарта.

– Нет, не ради. Самбо здесь вообще ни при чём. Просто Сенсей, в смысле Арсений. Ну Арсений Серов, мой одноклассник. Он по субботам ведёт занятия для малышей. Ну и для меня тоже.

– То есть ты бросила танцы ради мальчика, – продолжает Степанида.

Я чувствую, как крутятся шестерёнки в её голове. Самбо и мальчики для неё не соперники, уверена, она уже сейчас готова привести мне сотню доводов в пользу танцев, на которые я даже куплюсь, но… Из последних сил я кричу:

– Я бросила ради себя! Услышьте меня, ну пожалуйста!

Мама что-то хочет сказать, но Степанида резко вскидывает руку, призывая всех к молчанию. Кажется, даже холодильник перестаёт гудеть.

– Мы тебя слушаем. Только, пожалуйста, внятно, понятно и без всяких там прозвищ.

Я вздыхаю и рассказываю всё. Про таинственного преследователя. Про фото в коридоре перед соревнованиями. Как и почему решила попросить Сенсея о помощи. Всё, кроме того, что мы встречаемся. Но, судя по взгляду мамы и Степаниды, они точно об этом догадываются. Папа стоит с закрытыми глазами и, судя по шевелящимся губам, считает до десяти и обратно, чтобы никого не прибить.

– Злата, почему ты нам не рассказала? – спрашивает мама и пытается, обогнув Степаниду, пройти ко мне. Но, несмотря на худобу, Степанида умеет быть непроходимой стеной.

– Это, конечно, неприятно. И мне казалось, что между нами достаточное доверие, чтобы ты могла прийти ко мне с этой проблемой. Но теперь, как я понимаю, проблема решена и я могу со следующей недели встраивать тебя в расписание? – её слова похожи на скрип распахивающейся передо мной двери. Но шагать в неё почему-то страшно.

– Не совсем… Я… Мне надо подумать, – бормочу я, понимая, что это не то, что она хотела услышать.

– Что ж, тогда и мне тоже, – Степанида не скрывает своего разочарования. – Стоило ли беречь Демьяна? До последнего тянула с поиском ему партнёрши, но, видимо, придётся.

– Но он же с Юлей!

Разочарование сменяется раздражением:

– Ты серьёзно считаешь, что я буду тянуть такой неперспективный дуэт?

– Но Юля… – пытаюсь вступиться за подругу.

– В мозгах Юли, в отличие от некоторых, я не сомневаюсь. Я с самого начала разрешила им этот мезальянс с расчётом, что ты вскоре одумаешься. Тем более она сама мне говорила, что всё понимает, когда упрашивала поставить её в пару к Демьяну.

В сердце колет: оказывается, между мной и Юлей ещё больше тайн, чем я думала. Почему-то я была уверена, что это удивительное решение принадлежало целиком и полностью самой Степаниде.

– Аида Ивановна, давайте мы все остынем и всё обсудим, – говорит папа и добавляет: – Внутри семьи.

Степаниде не надо намекать дважды, и она поднимается с места.

– Остывайте недолго, угольки. Свято место, сами знаете, пусто не бывает… – и уже мне: – Ты моё лучшее произведение. После Инны. Если решишь бросить – бросай. Но к другому тренеру я тебя не отпущу.

И я в этом ни капли не сомневаюсь.

Глава 15

Если бы меня попросили описать, что происходило между визитом Степаниды и Днём самбо, я бы ответила – сумасшедший дом. А ещё бесконечное: «Давай поговорим». Мы говорили с мамой. Говорили с папой. И даже с Макакой. Мама говорила со Степанидой и так и не решилась поговорить с родителями Демьяна. Я говорила о чём угодно, кроме этого, с Юлей и, кажется, только об этом с Сенсеем.

А ещё Сенсей взял часть удара на себя, напросившись к нам в гости, как только вернулся со сборов. Видимо, не надо было ему звонить сразу после ухода Степаниды, захлёбываясь слезами и заикаясь.

Эту встречу сложно было назвать «знакомством с родителями» – Сенсея они знали ещё с детского сада. Тем более мама сразу же после встречи со Степанидой потребовала показать его на всех школьных фотографиях. И к фотографиям старших классов даже начала безошибочно его находить.

Но неловко всё равно было всем. Кроме, наверно, Макаки, которая с удовольствием поедала торт, принесённый Сенсеем.

– Прошу прощения, это я предложил Злате позаниматься со мной. Я не думал, что вы будете против. Надо было у вас спросить, – его голос был удивительно спокойным. В отличие от ноги, которая танцевала под столом чечётку.

– Надо было, – мама так пристально рассматривала Сенсея, словно пыталась прожечь в нём дыру. – Сеня, я понимаю, что ты хотел как лучше, но вы ещё дети. Поэтому о любом решении надо ставить в известность взрослых.

Дальше шла куча нравоучений и от мамы, и от папы, на которые мы с Сенсеем синхронно кивали, как два болванчика, крепко сжимая ладони друг друга под столом.

Папа взял с нас обоих обещание, что никаких занятий «без взрослого тренера» больше не будет. Но на День самбо отпустил, даже сам отвёз, когда стало понятно, что я чудовищно опаздываю. А может, просто не хотел, чтобы я ехала в общественном транспорте в платье. После того как я рассказала о преследователе, хоть и затаившемся, родители контролировали каждый мой шаг. Даже с Сенсеем, когда он был посвободнее, мы могли встречаться только в нашем дворе, зато задерживались до позднего вечера, но умудрялись целоваться.

– Пришла? – Сенсей каким-то чудом разглядел меня в толпе – я даже не ожидала, что самбо интересует такое количество людей. А может, дело в самих самбистах: я поймала несколько завистливых взглядов, когда Сенсей торопливо обнял меня и так же быстро поцеловал. – Беркут с Яриком вон там, на трибуне, тебе тоже заняли место. Ах да… – он вложил мне в руку свой телефон. – Забыл парням отдать. Запишешь на него выступление? Пароль 121212.

Хочу сказать, что могу снять видео на свой, а потом переслать, но показательные уже начинаются, и Сенсей убегает, не дослушав меня.

Ладно. Запишу. Тем более какая девушка

С Беркутом и Яриком мы обмениваемся кислыми улыбками. Беркут отпускает пару шуточек. Ярик молчит.

– Спасибо, что заняли место, – в зале шумно, и приходится повышать голос, чтобы сосед тебя услышал. В чём смысл так визжать при виде бросков и захватов?

И всё же я визжу, когда на татами выходит Сенсей. И даже чуть не забываю записать видео. Торопливо ввожу код и ищу, где у него камера. Нахожу на середине выступления и запускаю запись, не забывая громко поддерживающе кричать.

Свой показательный бой Сенсей выигрывает. Я так рада, что не могу усидеть на месте, и вскакиваю, размахивая руками. Да, видеооператор из меня так себе.

Следующее выступление выглядит не так захватывающе, как у Сенсея. Оборачиваюсь к Беркуту и Ярику, чтобы обсудить происходящее с ними, но они переговариваются о чём-то своём. Ну и ладно, лучше посмотрю, что получилось.

С телефоном Сенсея приходится повозиться: расположение приложений совсем не похоже на моё. Где же здесь видео? Может, среди фото?

Перед тем как зайти в галерею изображений, на мгновение замираю – мне бы точно не понравилось, если бы кто-то залез в мой телефон. «Видео снято только что, если оно там, то выйдет самым первым, ты же листать всё не будешь», – шепчет внутри меня любопытство. Решаю его послушаться и открываю.

На экране появляется сетка из фотографий. Видео здесь нет, и я уже собираюсь выйти, как на глаза попадается одно очень знакомое фото. Я даже нажимаю на него, чтобы приблизить. Откуда у Сенсея та самая фотография с начала учебного года, которую мне прислал преследователь?

Всматриваюсь в фото, приближая разные его участки. Сомнений нет: это один и тот же снимок. Или очень похожий – мало ли, вдруг Сенсей тоже меня сфотографировал. Провожу пальцем по экрану, смахивая изображение. Перехожу к следующему.

«Один раз – случайность, два – совпадение, три – закономерность…» – любит повторять папа, но я не знаю, какой закономерностью можно объяснить, что в телефоне Сенсея хранятся снимки, сделанные моим преследователем.

Ошибки нет. Я хорошо помню каждую, даже вот эту, снятую больше полугода назад на одном из турниров во время исполнения румбы. Демьян на этом снимке обрезан, видна только его кисть, на которую я опираюсь. Красивый снимок, но подпись к нему всё ещё выжжена в моём мозгу: «Вот бы в твоей жизни его так же можно было обрезать».

Неужели… Это он?

Оставшиеся бои я смотрю как в тумане, а когда всё движется к завершению, что-то вру Беркуту и Ярику. Даже особо не запоминаю что. Какая разница. Неаккуратно бросаю телефон Сенсея на сиденье. Главное – сбежать до того, как он поднимется к нам. Встречаться с ним у меня сейчас нет никакого желания.

Он, кажется, замечает меня, когда я иду к гардеробу. По крайней мере, кто-то зовёт меня по имени, и голос очень похож на его…

Хватаю куртку с вешалки и, не застёгивая, выскакиваю на улицу.

Меня трясёт, а ноги не слушаются – скорее бы убраться отсюда, пока Сенсей не выскочил за мной следом.

Идти. Идти. Неважно куда. Проходит, наверно, минут десять или даже больше, когда я разрешаю себе остановиться и оглядеться по сторонам, пытаясь понять, где я. Название улицы ни о чём мне не говорит, и я достаю телефон, чтобы свериться с навигатором.

Разблокировать телефон не успеваю – на экране отражается «Арсений» с сердечком. Скидываю.

Он настойчиво продолжает звонить, а потом сбрасывает сам.

Следом всплывает сообщение от него: «Всё в порядке?»

Естественно, оставляю его непрочитанным.

Вместо этого набираю единственного человека, с которым я сейчас готова общаться. Юлю.

* * *

– Не хотела тебе говорить, но у меня были такие подозрения, – Юля протягивает мне чашку чая.

Я аккуратно беру её двумя руками, стараясь не пролить на кровать. Подруга накидывает мне на плечи плед с котятами – мой подарок ей на прошлый Новый год.

– По-по-почему? – даже под пледом и с горячим чаем в руках продолжаю дрожать.

– Ну как-то внезапно он возник. То ты его не замечала столько лет, то бац – и вы уже встречаетесь, – Юля садится рядом и обнимает меня. Как же я благодарна ей за поддержку!

– Но… – пытаюсь привести какие-то аргументы, найти объяснения. – Но это же не он напал на меня с газировкой!

Юля вздыхает и похлопывает меня по плечу, словно медсестра, собирающаяся сделать болючий укол.

– Да, но вспомни, как быстро он там появился? – и, чуть помолчав, добавляет: – Я недавно читала историю про чувака, которого нанимали пугать девушек. А потом появлялся парень, такой типа супергерой, – и спасал девушку. Ничего не напоминает?

Юля звучит чудовищно логично, но в это так не хочется верить. Это же… Сенсей. Он ну… «Какой? – спрашивает ехидный внутренний голос. – Давно ли ты его узнала?»

«Заботливый. Милый. Спокойный. Смелый», – неуверенно шепчет часть меня, у которой от мысли о Сенсее ускоряется пульс. Очень хочется слышать только её, но ехидный голос громче.

– Да… И тогда, на первое сентября, он тоже был рядом, когда все разошлись. Ждал сестру. Вроде бы. – Вспоминаю, как он наблюдал за мной. А потом, видимо, сделал тот снимок, когда я отвернулась… – Я поговорю с ним… Пусть объяснит, откуда у него эти фото.

Голос срывается, а картинка перед глазами расплывается от слёз. Я даже не пытаюсь их вытирать. Пусть бегут.

– Знаешь, – начинает Юля, потом делает длинную паузу, словно решая, говорить или нет. – Я бы ещё подождала. Понаблюдай за ним. Он должен где-то проколоться.

Мотаю головой. Нет, на это у меня не хватит сил. Как продолжать ему улыбаться, зная, что из-за него вся моя жизнь развалилась на куски? Я ушла с танцев, и неизвестно, смогу ли вернуться. А если даже и смогу, то сколько шансов упущено! Все мечты и титулы, к которым мы были так близки, стали дальше на год, а может, и на два. Мои нервы. Мои слёзы. Он же видел, как мне плохо! И несмотря на это…

– Юля, ну зачем он так, а? – всхлипываю. Чай всё-таки проливается на мои колени, обтянутые Юлиной пижамой, – платье я сорвала сразу же, как появилась возможность.

– Видимо, думал, что иначе ты его не заметишь… – Юля забирает у меня чашку и протягивает бумажные салфетки.

Не заметишь… В какой-то степени это звучит даже романтично – привлечь внимание любой ценой, обезумев от любви.

А затем Юля добавляет то, от чего моё сердце срывается, как камень в обрыв, без шансов на возвращение:

– Хотя…

– Думаешь? – мне так больно, что даже слёзы застывают на щеках, – просто нет сил больше плакать. – Но тогда… – каждое слово даётся так же непросто, как когда я болела ангиной, словно через горло пытаются протащить кактус. – Тогда тем более надо с ним поговорить и всё выяснить.

Юля садится прямо передо мной и берёт мои руки в свои:

– Послушай. Конечно же, он будет отпираться до последнего. Вам ещё учиться вместе. И… Спорим, он уже стёр все фотографии, если догадался, что ты их видела.

– Но… – я продолжаю искать оправдания Сенсею. – Он же дал мне пароль. Значит, он ничего не боялся.

Юля качает головой:

– Злата, у тебя образ «хорошей девочки». Ему и в голову не пришло, что ты полезешь в его телефон. Ну и… Извини, но ты слишком доверчивая. Думаю, он тоже это знает – и просто пользуется этим. Не удивлюсь, если он придумает любую глупость, обвинит кого угодно, лишь бы ты ему поверила. А ты ведь поверишь!

– Не хочу я ему верить! – вскрикиваю. – Ладно, ты права. Надо сначала понаблюдать.

Телефон, поставленный на беззвучный, моргает. На экране высвечивается очередное сообщение от Сенсея.

Что ж, давай теперь сыграем по моим правилам.

Глава 16

Правило № 1. Продолжать улыбаться Сенсею, не давая поводов для подозрений. Он должен верить, что всё в порядке.

Правило № 2. Вернуть свою безразмерную одежду-броню.

Правило № 3. Избегать любых прикосновений, чтобы оставаться в ясном уме, а не растекаться как желе.

Правило № 4. Не оставаться с ним наедине, даже на улице.

Правило № 5. Не плакать.

Все выстроенные мной правила рассыпаются, когда в понедельник, едва заметив меня в классе, Сенсей уже мчится ко мне. Хватает за плечи, осматривая с ног до головы, абсолютно не обращая внимания на удивлённые взгляды и перешёптывания.

– С тобой всё в порядке? – в его голосе столько беспокойства, что все мои мысли сразу же запутываются, как провода от наушников в кармане. – Я писал, звонил… Спрашивал ребят, они сказали, что ты вдруг вскочила и убежала. У тебя что-то произошло? В семье?

Мы стоим так близко, что я могу разглядеть каждую ресничку над его глазами. Они нелепо короткие и прямые, как ёжики, выставившие все свои колючки. Кажется, пересчитать каждую из них было бы проще, чем ответить ему. Но я справляюсь и даже выдавливаю из себя улыбку:

– Извини, не стоило волноваться. Всё нормально, – и отстраняясь: – Давай не здесь, все смотрят.

Судя по лицу Сенсея, он ни капли мне не верит и готов крикнуть что-то вроде: «Мне плевать». Но звенит звонок (и почему я не догадалась опоздать сегодня), и он отступает.

Весь урок мне кажется, что меня просверливают насквозь, но обернуться не решаюсь. И срываюсь с места, едва слышу звонок.

Все перемены до конца занятий я провожу в туалете. Наверно, со стороны выглядит, как будто я отравилась. Но пусть лучше так, чем пытаться объясниться с Сенсеем.

В конце дня, пока все бегут в гардероб, я опять прячусь в «дамской комнате». Отсчитываю десять минут – обычно этого хватает, чтобы Сенсей покинул школу.

Выхожу и… натыкаюсь на него.

К утреннему беспокойству в его глазах добавляется подозрительность.

– Ты меня избегаешь? – он, как обычно, прямолинеен. – Это из-за того, что ты увидела на Дне самбо?

Замираю оленем, ослеплённым светом фар. Он в курсе? Откуда? Хотя… Наверно, увидел открытые фотографии на телефоне – и понял, что я знаю.

Пока я решаю, сказать правду или, как и он, изображать из себя Незнайку, он продолжает:

– Так и думал, что тебе не понравится. Я же предупреждал, что смотреть, как парни катаются по ковру, бывает противно. Извини, не надо было тебя звать…

Что?

Мне требуется время осознать, что он говорит не о фотографиях. Продолжает издеваться и изображать из себя хорошенького? Или правда не догоняет?

– Ну да… – цепляюсь за возможность отгородиться. – Это было слишком. Надо было тебя послушать, а теперь… В общем, мне нужно время. Как-то это всё… – пытаюсь подобрать слово, – по-животному, вот. Мне было неприятно.

Я знаю, что не должна его жалеть, но почему-то мне больно наблюдать, как он нервно дёргает пальцы, так сильно, что слышны щелчки. Потом перекрещивает их и начинает нажимать одной ладонью на другую со всей силы. Со стороны выглядит, как будто он просто тренируется, но, судя по его перекошенному лицу, он то ли пытается сдержаться и не стучать кулаками по стене, то ли наказывает себя.

Всё это время его телефон разрывается в рюкзаке.

– Может, ответишь?

– Подождут.

Телефон замолкает на пару секунд. И снова начинает неудержимо вибрировать.

– Это, наверно, Олеся. – Я знаю наизусть его расписание. По понедельникам он забирает сестру с продлёнки. И если это звонит она, я ей безумно благодарна: тех секунд, которые ему требуются, чтобы достать мобильник, мне хватает, чтобы отойти от него на десять шагов и оттуда зачем-то сказать:

– Завтра увидимся.

Я лечу по лестнице. Но не вниз, к гардеробу, а вверх, к библиотеке. Это последнее место, где он будет меня искать.

Затем я час то брожу между стеллажами, то изображаю, что делаю домашку за одним из столов для учёбы, которые здесь зачем-то стоят, – ни разу не видела, чтобы тут кто-то действительно занимался.

Я спускаюсь в гардероб с осторожностью ниндзя, надеясь не встретить Сенсея. Но почему-то испытываю укол разочарования, когда его там не оказывается. Какая-то часть меня (самая глупая, наверно) рассчитывала, что он будет настойчивее. Жаль.

Даже признаюсь в этом Юле, когда она присылает сообщение: «Ну как ты?» – и подробно пересказываю наш диалог. «Может, это всё-таки из любви?» – отправляю ей. Она в ответ присылает задумчивый смайлик.

А вечером все мои аккаунты вдруг становятся открытыми, и на мои фото, видео, все когда-либо написанные посты обрушивается водопад комментариев. Едких. Злых. Противных.

Пересылаю их Юле.

Она шлёт поддерживающие стикеры, часть из которых сама создала со своим лицом. А затем записывает «кружочек»:

– Блин, я надеялась, что это не он. Но… Злата, факты налицо. Вы были вместе – и он тебя не трогал. Поссорились – и посмотри, что сразу происходит. Извини, но он ненормальный. Беру свои слова назад: не пытайся делать вид, что всё хорошо. Держись от него подальше!

Плотно прикрываю дверь и записываю ей ответное видеосообщение:

– Как? Мы учимся в одном классе.

Ответ приходит в печатном виде: «Но как-то же в предыдущие годы получалось? Просто поссорься с

Просто… Если бы! Хотя в прошлый раз же вышло. Ещё и так легко, что я даже не могу вспомнить из-за чего. Я как-то пыталась поговорить об этом с Сенсеем, но он ушёл от ответа. Отводил от себя подозрение, чтобы я не догадалась о задуманной мести?

Отправляю Юле «Может быть» и собираюсь выключить телефон.

«Демьян» – неожиданно высвечивается на экране. Нажимаю «Ответить».

– Ошибся номером или случайно набрал? Думала, ты его удалил давно, – говорю вместо приветствия. Я зла на всех и эту злость готова обрушить на голову Демьяна. Тем более ему не привыкать. Да, Степанида нас всегда учила, что во время танца за пару отвечает партнёр: решает, куда вести партнёршу, оберегает её от столкновений, обходит другие пары… Но ничего не говорила про «за пределами зала».

– О, Злодеус Злей проснулся. Смотрю, ты в хорошей форме – по классу «сарказма и язвительности» всё ещё можешь преподавать.

Есть что-то успокаивающее в этом обмене колкостями, и я с удовольствием подхватываю его игру:

– Ну а как твоя форма? Или булочки победили? – Мучное было запретным плодом для Демьяна: Степанида вечно возмущалась, что ему достаточно взгляда на сладкое, чтобы набрать вес.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – Демьян внезапно становится серьёзным, и разговор из уютного превращается в удушающий. – Когда ты уже вернёшься?

– Чего это ты вдруг заволновался? И вообще, у тебя же есть партнёрша…

Демьян смеётся:

– Злат, ты о чём? Ты нашу статистику видела? Я такие баллы последний раз получал в десять или одиннадцать лет. Это не мой уровень. Ещё и тренить приходится в три раза больше. Хотя я-то тут при чём! Не мне же надо класс подтягивать.

Хочу вступиться за подругу, хотя и сама понимаю недовольство Демьяна. Я видела результаты последних двух турниров, абсолютно проходных, – нас бы Степанида даже заявлять на них не стала – предпоследние в стандарте и восьмые из одиннадцати в латине. Даже для тех, кто совсем недавно встал в пару, это провал.

Демьян не дожидается моей поддержки и продолжает:

– Степанида вечно нервная. Поэтому прекращай дурить, твоя учёба никуда от тебя не денется. Возвращайся.

– Учёба? – переспрашиваю, думая, что мне послышалось.

– Ну ОГЭ эти твои. Нас тоже ими в том году запугивали. Ерунда это всё. Сдали и забыли.

Демьян меня на год старше, и его слова успокоили бы меня, если бы я и правда переживала из-за учёбы. Жаль, что это меньшая из волнующих меня проблем.

– Ок, приму к сведению. А про учёбу тебе Степанида сказала? – Это вполне в её духе.

– Не, Юлька. Как и то, что ты сейчас злая, кусачая волчара и тебя лучше не трогать. Степанида про тебя вообще молчит. Не был бы на тебя подписан, решил бы, что ты где-то в коме лежишь, тебя украли инопланетяне или…

– Подписан? Я думала, ты от меня отписался. Что-то ни одного лайка от тебя за эти месяцы. – Правда, я и не выкладывала почти ничего. Но раньше Демьян лайкал всё одним из первых.

– Мы же не будем измерять нашу дружбу в интернет-сердечках, да? Кстати, у тебя же ДР скоро. Уже решила, что хочешь? Но помни: все скидываются только действующим участникам клуба, так что поспеши.

– Демьян…

– Ладно, шучу. С меня в любом случае подарок, заказывай. Только никаких больше плюшевых единорогов! Знаешь, как на меня смотрели, когда я его из пункта выдачи забирал. Он ещё ни в один пакет, зараза, не влезал!

– Не волнуйся. В этом году… я вообще не буду праздновать день рождения.

Звонок внезапно прерывается. Непонимающе смотрю на экран. Жму на кнопку включения. Он загорается на пару секунд, демонстрирует мне 1 % и отрубается окончательно.

Приходится потратить целую вечность на поиски зарядки. Свою так и не нахожу – видимо, Макака забрала с собой на выездные соревнования. Приходится взять её – с перетёртым проводом (она его грызла, что ли?). С сомнением подключаю зарядку к своему мобильнику и с осторожностью втыкаю в розетку. Ожидаю удара током, но его, к счастью, не происходит. Включаю.

«Не забудь написать про подарок! А то подарю на свой вкус – будешь жалеть», – висит в непрочитанных сообщение от Демьяна.

И пришедшее почти одновременно с ним «Спокойной ночи» от Сенсея.

Дёргаю провод. Экран обиженно мерцает и гаснет.

Сообщения так и остаются без ответа.

Глава 17

Мне кажется, я теперь мёрзну постоянно. Мне холодно в классе, мне холодно дома, мне ужасно холодно на улице. Мама каждое утро прикладывает тыльную сторону ладони к моему лбу, измеряя температуру, и хмурится. Идёт за градусником, который только подтверждает истину: моя температура – 36,3. Я вымерзаю изнутри. А ещё истончаюсь, хотя ем как обычно.

Педиатр, эндокринолог и кардиолог ничего не находят, что странно: неужели рентген не показывает разбитые сердца? От моего, кажется, откололось так много кусочков. Смотрю на свой сжатый кулак. Сенсей говорил, что сердца людей размером с наш кулак. И мы долго сравнивали, насколько его сердце больше моего. Интересно, от его сердца отломился хоть кусочек?

Он всё так же продолжал мне слать «Спокойной ночи» и пытаться поговорить в школе. Пару раз на моей парте оказывались шоколадки без сахара и однажды даже тюльпаны. В классе шептались. Алиса смотрела на меня так, словно мечтала, чтобы у меня остановилось сердце.

И оно останавливалось каждый раз, когда я встречалась взглядом с Сенсеем. Ему было больно. Но мне, думается, всё-таки больнее.

Согреться мне удаётся только в одном месте – на занятиях… у Инны. Родителям я, конечно, про это не говорю. Это смешно, но они уверены, что это время я провожу с Сенсеем. Им я, как и себе, вру, что всё хорошо.

Нелепая, конечно, ситуация… Когда я тренировалась с Сенсеем, все думали, что я у Инны. Когда я тренируюсь с Инной, все уверены, что я с Сенсеем. Какой-то бесконечный круговорот лжи и ошибок, из которого так трудно выпутаться.

– Никаких больше фотографий! – предупреждаю я Инну, появившись на тренировке в первый раз. Жду, что она возмутится: кто я такая, чтобы ей указывать. Но она лишь хохочет.

– Что, устроила тебе Аида Ивановна, да? Не сомневалась, что там есть ещё порох в пороховницах.

– Так вы… специально? – я была уверена, что всё вышло совершенно случайно.

– Конечно. – Ни грамма раскаяния, мне бы такую уверенность. – Надо было вас обеих взбодрить.

– Степа… Аида Ивановна уверена, что вы пытаетесь меня переманить, – переминаюсь с ноги на ногу, не зная, стоит ли уйти прямо сейчас.

Мне подходит как можно меньше думать о Сенсее, поэтому отвечаю честно:

– Не знаю. Пока я просто хочу танцевать.

– Кто тебе мешает? – Инна делает «волну» плечами. – Я только за. Танцуй.

И я танцую, вслед за Инной смешивая стили и соединяя шаги из разных видов.

В этом стремительном темпе «румба – самба – ча-ча-ча» моё сердце хоть ненадолго склеивается и начинает как следует перекачивать кровь.

Я как раз спешу на очередную свою соло-латину, когда на выходе из подъезда меня ловит Сенсей и приноравливается к моему шагу.

– Привет, – произносит он с запинкой.

– Уже здоровались в школе.

Он следил за мной? И вообще, у него в это время должна идти тренировка. Ускоряю шаг. Сенсей, естественно, не отстаёт.

– Я хотел спросить, но ты не отвечаешь. Нигде. Ни в сообщениях, ни… Короче, неважно. У тебя скоро день рождения, и я хотел…

– Только девочками, – говорю быстро, почти сквозь зубы.

– Что? – ожидаемо переспрашивает Сенсей.

– Празднуем только девочками, – повторяю чётче. – Прости, не смогу тебя пригласить. В смысле, я помню, что я тебя приглашала, но…

Но держись от меня подальше, пока я не разрыдалась. Или не кинулась тебя обнимать, упрашивая сказать, что всё неправда.

– Только девочками, я понял…

Сенсей спотыкается на ровном месте – возможно, наступил на лёд. Сегодня скользко, только поэтому я притормаживаю.

– Хорошо. Блин, слушай, просто я… В общем, у меня готов подарок, поэтому я бы хотел его вручить.

От сердца отлетает ещё один кусок. Немного – и оно станет не больше моего ногтя. Ужасно хочется узнать, что приготовил мне Сенсей («Коробочку змей», – шепчет ехидный внутренний голос). Я с трудом уговариваю себя ответить:

– Не стоит. Обычно подарок дарят, когда приходят на праздник. Иначе как-то неловко.

– Да я ничего не жду, просто…

Сенсей стягивает с головы шапку, чтобы начать крутить её на руке. Раздражает. Сосредоточиваюсь на этой «шапочной карусели», чтобы не думать о его начинающих краснеть ушах, – на улице не только скользко, но и морозно. Хотя, если он заболеет, мне же лучше: смогу сделать передышку и сосредоточиться на учёбе, не ощущая его взгляд на себе. И чего уж – не оборачиваясь на него украдкой.

– Просто я просила тебя дать мне время, а ты не даёшь мне прохода. – Правильно, Злата, злись. На эту дурацкую шапку. Пусть он думает, что на него. – А сейчас я опаздываю, извини.

Мы почти дошли до остановки. Надо только перейти дорогу.

Я перехожу. Сенсей – нет.

Когда я выглядываю из окна, он всё ещё стоит на том же месте. Без шапки. Хочется стряхнуть с его головы мелкий налипший снег.

Отворачиваюсь, чтобы его не видеть.

На этой тренировке мне как никогда не хватает плеча, на которое можно опереться.

* * *

Впервые за долгое время я смеюсь от души. С соседних столиков на нас недовольно поглядывают, но пока молчат. Стараюсь не смотреть в их сторону, чтобы не портить себе праздник кислыми взрослыми лицами.

Родители оплатили кафе с обещанной в конце вечера «живой музыкой» – и ушли. Правда, оставили Макаку. Ей с нами скучно, поэтому она только и делает, что таскает со стола вкусняшки и сидит в телефоне. Демьян пару раз пытался её разговорить, но бросил эту затею.

В телефоне посреди царящего веселья сидит не только Макака. Ева, моя одноклассница, тоже залипает в нём. Наверно, не стоило её приглашать: кроме неё и моей сестры, здесь все из танцевального клуба. Хотя могла бы и не быть таким снобом и с кем-нибудь познакомиться. Паша, один из наших лучших танцоров, явно проявляет интерес. Ева его игнорит.

– А здесь можно танцевать? – шепчет мне в ухо Юля, кивая на небольшой танцпол в правой части зала. Музыка играет, причём явно танцевальная, но танцпол пуст.

– Не знаю. Если найду администратора, уточню!

Можно, конечно, подождать, когда к нам подойдёт официант, но мне хочется «размять ноги», поэтому я прошу ребят меня пропустить и вылезаю из-за стола.

Стойка администратора, по моим ощущениям, должна быть рядом со входом. По крайней мере, там была приветливая девушка с бейджем, которая сопровождала нас до столика.

Да, она на месте.

– Извините, – обращаюсь к ней. – А у вас можно танцевать?

Судя по её напряжённому взгляду, если и можно, то нежелательно, по крайней мере подросткам. Поэтому я добавляю:

– Мы занимаемся в танцевальном клубе «Ритм» на Возейской. Не очень далеко отсюда, возможно, слышали.

Девушка (по бейджу – Анна) отвечает мне лёгким кивком, но, судя по растерянности на её лице, всё ещё не уверена, стоит ли нам разрешать. Даже смотрит куда-то вдаль зала, хотя наш столик отсюда не виден. Возможно, подозревает, что мы уже «взрываем танцпол».

– В целом можно… – с сомнением говорит она. – Но только несколько танцев. И без толпы!

Ну, все присутствующие – одиннадцать человек – и так не поместятся на этом миниатюрном танцполе. Поэтому я киваю, соглашаясь с условиями.

– Ещё что-то? – спрашивает меня администратор Анна.

Я мотаю головой.

У входа звенит колокольчик (прошлый век!), оповещая всех о новом посетителе. Я оборачиваюсь к двери и тут же хочу провалиться сквозь землю.

На пороге Сенсей с подарочным пакетом, к которому приклеен картонный котик в праздничном колпаке, и букетом из белых роз без обёртки. Предполагаю, что их пятнадцать – как мне лет.

– Добрый день, вас ожидают? – вежливо спрашивает его Анна, выходя навстречу из-за своей стойки. Теперь она стоит между нами, но мы всё равно смотрим друг на друга, глаза в глаза, будто она прозрачная.

Наверно, поэтому Сенсей – абсолютно невежливо – обращается ко мне, а не к ней:

– С днём рождения!

Анна, хмурясь, поворачивается ко мне:

– Ещё один гость не обговаривался…

Она возвращается к стойке за блокнотом. Шелестит им, видимо проверяя количество оплаченных гостей.

Теперь между мной и Сенсеем никто не стоит, и он делает шаг мне навстречу, протягивая букет. Я сцепляю пальцы, чтобы случайно его не взять.

– За лишнего гостя придётся доплатить, – тут же оживляется Анна.

Сенсей молчит, видимо ожидая приглашения.

Я, как заколдованная, не могу оторвать от него взгляд. И голос мой, похоже, ушёл морской ведьме – в обмен на подкашивающиеся ноги. На них становится так трудно удержаться, словно ещё пять минут назад у меня был хвост.

Наверно, мы могли бы весь вечер простоять такими столбами, если бы не покашливание Анны.

Первым отмирает

– Нет, я не займу места, я только поздравить и…

– Злата, так что, ты узнала, можно танцевать или нет? О, привет, – внезапно появившийся Демьян протягивает Сенсею руку для рукопожатия, второй обхватывает моё плечо. Сенсей смотрит на ладонь на моём плече так, словно хочет её сломать, но вторую пожимает, сдвинув пакет вверх по руке. Теперь он болтается у него как браслет с огро-о-омной подвеской.

– Привет, – Сенсей не сводит взгляда с Демьяна, не обращая на меня внимания.

Букет чуть не падает на пол, и я (жалко цветы!) практически вырываю его из руки Сенсея, спасая от встречи с грязным полом. Сенсей сдавленно вскрикивает и поднимает ладонь ближе к глазам, рассматривая.

Ох. Я случайно поранила его шипами.

Жду, что он что-то скажет, но Сенсей только сжимает ладонь в кулак и чуть приподнимает, видимо, чтобы кровь перестала течь.

– Ауч, Злата, аккуратней. Бро, ты как?

– Всё ок. – Взгляд Сенсея снова возвращается ко мне. Он протягивает в мою сторону пакет с подарком. Понимая, что глупо отпираться, учитывая букет у меня в руках, беру и его.

– Пойдёмте уже! Там Паша твою Еву никак в покое не оставит, он прям как взбесился сегодня, словно первый раз в жизни девушку увидел! Мне кажется, она его придушит сейчас. – Шутливый тон моего многолетнего партнёра по танцам так не стыкуется с напряжённой струной внутри меня. Абсолютный дисбаланс. Но я всё-таки нахожу в себе силы слегка улыбнуться и ответить:

– Ты же можешь сам всё разрулить? Я скоро подойду.

Но Демьян остаётся на месте, кажется почувствовав наконец царящее между мной и Сенсеем напряжение.

– А тут всё будет в порядке? – в голосе ни намёка на шутку.

Сбрасываю его руку с плеча:

– Иди уже, параноик! – и следом Сенсею: – Давай выйдем.

Ему не надо повторять дважды.

Хорошо, что кафе находится в торговом центре: на улице я бы замёрзла в своих джинсах и полупрозрачной рубашке, такой огромной, что при желании в неё можно было бы уместить и Сенсея, прижавшегося ко мне.

Жаль, желания такого нет. Только кинуть в него букетом и эффектно развернуться на каблуках, которые убедила надеть мама.

– Как ты узнал, что я здесь?

Хотя чему я удивляюсь – это же такая ерунда для сталкера со стажем.

– Сон Джи сказала.

– Кто?

– Ну, София-Евгения.

– Ты серьёзно её так называешь? – фыркаю. Сенсей, кажется, первый человек, который повёлся на это.

– Она попросила, – Сенсей сосредоточен. Я знаю это выражение лица: прямо сейчас в голове у него крутятся всевозможные шестерёнки – он обдумывает какое-то дело. Надеюсь, не как стукнуть меня по голове и взвалить, как добычу, себе на плечо.

Перехожу в атаку:

– Я тебя тоже попросила. Не приходить и не дарить подарки.

– Не волнуйся, я уже понял, что мне здесь не рады.

– Тогда забери.

Я протягиваю ему пакет вместе с букетом. Не знаю, зачем я это сделала, – понимала же, что не возьмёт. А вот что он резко повернётся и уйдёт, даже не попрощавшись, – нет.

Правда, уже через пару секунд он снова оказывается лицом к лицу со мной. Пугающим лицом – такого ожесточения я не видела даже на Дне самбо перед показательным боем.

– Просто скажи… Почему ты вечно даёшь шансы, а потом захлопываешь дверь перед самым носом? Только девочки, да? Интересные имена у девочек: Демьян, Паша… Блин, мне казалось, что ты изменилась, а у тебя даже отмазки те же самые! А я, как дебил, на них ведусь, что в восемь лет, что сейчас. – Резко. Жёстко. Быстро.

Видимо, на моём лице отражается непонимание, о чём он, потому что он продолжает, дав себе всего секунду перевести дыхание.

– Что, уже не помнишь, как пригласила меня на день рождения? «Дорогой Сеня, приходи в воскресенье, – он пискляво меня передразнивает, – я тебе в субботу позвоню и скажу точное время». Я беременную маму заставил ехать со мной в «Детский мир» – искать твою дурацкую Эльзу. «Чтобы пела!» Потратил все свои первые призовые, а потом ещё сидел, как Хатико, ждал твоего звонка. Напомнить, что было дальше?

Не надо. Я вспоминаю…

Я и правда хотела его пригласить вместе с нашими одноклассницами. А ещё малознакомых девочек из танцевального класса – я как раз перешла тогда под крыло Степаниды. Мне так хотелось произвести на всех впечатление, а Сенсей… был бы единственным мальчиком в этом девичьем царстве. Я представила, как все будут хихикать и дразнить нас «жених и невеста», что соврала маме, что Сенсей не сможет, а она не стала никому звонить и проверять.

– Там были только девочки… – зачем-то начинаю оправдываться за события семилетней давности.

– Как сегодня? – перебивает меня Сенсей. – Почему ты никогда не можешь набраться смелости и сказать прямо: ты мне надоел? В этот раз даже быстрее, чем в прошлый.

– Ты сам виноват! – взвизгиваю, доведённая до предела. Как он смеет меня обвинять, когда сам!.. – Зачем ты меня преследовал?

На лице Сенсея шок. Даже дыхание сбивается.

– У меня, конечно, мало опыта… Но мне казалось, что это называется «ухаживать».

– Мне не нужны такие, – выделяю голосом это слово, – ухаживания.

– И тут принцессе не угодил, – зло хмыкает Сенсей. – Реально, на что я рассчитывал? Люди не меняются, а такие, как ты, – тем более. Маленькая эгоистичная…

Он не договаривает, просто бьёт со всей силы себя по бедру. Я даже пугаюсь, что следующий удар будет по мне. И не только я.

– Эй, вы как? – Демьян вновь возникает из ниоткуда. – Не надоело тут торчать?

– Забей, я уже ухожу, – Сенсей поднимает вверх руки, словно сдаётся. – Добби получил свой носок, Добби свободен.

Я могу выдать себе медаль: я ни разу не окрикиваю его, когда он уходит, и начинаю плакать, лишь когда он превращается в еле заметную точку, смешавшуюся с толпой.

– Так, ну-ка отставить слёзы, – Демьян прижимает меня к себе так крепко, что я дышу не кислородом, а его парфюмом.

– Давай танцевать, – сдавленно шепчу.

– Ну пойдём, там как раз такой зачётный музон включили, – Демьян пытается отодвинуться, но я крепче вцепляюсь в его спину.

– Ты не понял, давай танцевать, как раньше. Вместе.

– А я тебе сразу говорил… – хмыкает Демьян. И всё на секунду становится почти правильным.

Пока я не сталкиваюсь взглядом с испуганной Юлей.

Глава 18

Я записываю на видео, как танцуют Юля и Демьян, подмечая ошибки и шероховатости. Теперь мне предстоит запомнить программу. А Юле – найти нового партнёра… Её «бывший», как оказалось, свинтил сразу, как она встала в пару с Демьяном.

Но как бы ни успокаивала меня подруга (кто ещё кого успокаивать должен был!), мне было очень неловко.

– Да всё в порядке, что ты, ну! – Юля трясла мои щёки, будто я огромный хомяк, пытаясь меня развеселить. И вообще удивительно спокойно восприняла моё признание, что я хочу вернуться в танцы – и в пару с Демьяном. – Я хоть вздохну спокойно. Будешь теперь ты за прогулы отдуваться!

Но отдувались в итоге мы все: вместе с Демьяном ко мне переходили уже поставленные программы, которые Степанида демонстрировала на Юле. Больше всех страдал Демьян, сначала делая прогон танца-демонстрации с Юлей, а потом оттачивая его со мной.

На это подруга тоже, на удивление, реагировала абсолютно спокойно:

– Это лучше, чем тренироваться соло, пока нового партнёра не найду. Тем более Степанида не берёт с меня плату за эти, считай, индивидуалки.

Правда, со временем её помощь требовалась всё реже, но Юля продолжала сидеть в зале, дожидаясь, пока мы закончим.

Вот и сегодня её «смена» уже окончена, а нам с Демьяном ещё кружить и кружить по залу под окрики Степаниды.

– У меня болит всё, – шепчет Демьян, притягивая меня к себе.

Сил отвечать нет, поэтому я только киваю.

Наконец музыка заканчивается, и мы останавливаемся, тяжело дыша. Демьян сползает по стене на пол возле Юли. Та не глядя передаёт ему бутылку воды. Кажется, свою, хотя там где-то должна быть и его. Но ему без разницы – пьёт, а потом ещё и льёт себе сверху на голову. Затем отряхивается, как мокрый пёс. Брызги летят на Юльку, она смеётся. Хочу к ним присоединиться, но меня ловит Степанида:

– Так, стоять. Встань ещё раз для танго, – и сама занимает место «партнёра». А потом двигает своей ногой мою вбок, заставляя сильнее прогнуться. Уставшие мышцы пронзает боль, но я только сжимаю зубы.

Лучше эта боль, чем та, которую я испытываю каждый день, глядя на Сенсея.

Нас словно отмотало к настройкам прошлого года – между нами ничего. Мы не здороваемся, не взаимодействуем и стараемся лишний раз не пересекаться друг с другом. Только если раньше это было естественным, как дышать, то теперь… Это такая напряжённая тишина, что весь класс с замиранием следит за происходящим – и даже Алиса не радуется. Наоборот, как будто сторонится Сенсея.

Иногда мне так и хочется ей сказать: «Правильно делаешь, он псих, бешеный сталкер. Берегись!»

А потом он приходит с очередным синяком – на скуле, предплечье или во всё бедро (замечаю на физкультуре, где он, видимо, по привычке носит короткие шорты), – и мне хочется предложить ему мазь и попросить не издеваться так над собой.

Ярик и Беркут, естественно, не разговаривают со мной тоже, но, случайно подслушав их в столовой, я узнаю, что Сенсей перешёл в боевое самбо.

«Можешь считать меня трусом, но боевое – это… больно», – всплывают его слова.

Он всё чаще пропускает уроки.

И, смотря на его пустое место, я думаю, что, возможно, не только я держу курс на самоуничтожение на тренировках.

– Злата, двигайся! – врывается в мои мысли голос Степаниды.

Танго уже играет, а я не заметила.

– Извините, я…

Степанида недовольно бросает мою руку:

– Пять минут перерыва! На попить, подумать и взбодриться! Что вы как сонные мухи после зимы?

Присоединяюсь к Демьяну и Юле, о чём-то шепчущимся. В ушах так стучит кровь, что пытаться прислушиваться, о чём именно, бесполезно. Подруга протягивает мне бутылку воды. В ней почти ничего не осталось, поэтому я одним жадным глотком допиваю всё.

– Как думаешь, нас живыми сегодня выпустят? – спрашивает Демьян. У него настолько уставший голос, что если это и шутка, то не смешная.

– Не знаю, как мы, но мои туфли точно не выберутся, – хмурюсь, рассматривая накаблучники. Правый ещё ничего, а вот левый сияет дырой, сквозь которую виднеется стёршаяся набойка. Как я не заметила? Теперь её только менять.

– Ладно вас, я-то за что мучаюсь?! Могла бы уже спать в своей тёплой кроватке, – Юля демонстративно закрывает глаза и наваливается на Демьяна.

– Эй, Спящая красавица, подъём! – Степанида легонько подпинывает её ногой.

– Аида Ивановна, ну я-то здесь зачем? Я уже всё показала и…

– Не думала, что когда-то это скажу… – Степанида внимательно разглядывает меня. – Но танго у тебя идёт лучше, чем у Златы. Ну-ка ещё раз встали на него. Демьян, сиди, девочки без тебя разберутся. Юля впереди, Злата, ты её тень. Следи, но не отставай!

Переглядываемся с Юлей и слегка улыбаемся. Танцевать синхронно нам не привыкать – несколько раз проделывали такой фокус для видео. Правда, обычно ведущей была я, но ладно, неплохо иногда побыть и тенью.

Прежде чем занять позицию, чуть раскачиваюсь на каблуке. Вроде всё нормально, не шатается. Засмотревшись на обувь, чуть не пропускаю, когда Юля вступает.

– Злата, двигайся! – кричит Степанида, и я неловко врываюсь в танец. Пытаюсь сосредоточиться, но то и дело сбиваюсь. Надо признать, что Юле это танго действительно больше идёт.

Мы опасно сближаемся, но расстояние всё ещё достаточное, тем более мы двигаемся в одном направлении. Я чуть прикрываю глаза, чтобы проникнуться музыкой, – движения в этой части элементарные, такие даже новичку по силам.

Два шага назад, остановка, движение влево, разворот. Поворот, скольжение спиной и… В меня врезается Юля. Я сбиваюсь, пытаясь осмыслить, кто из нас ошибся. Мне требуется пара секунд, чтобы снова начать движение. Выворачиваю колено и стопу, чтобы развернуться, но что-то идёт не так – пошатываюсь на скошенном каблуке и совершаю то, от чего всегда предостерегала Степанида: слишком резко увожу колено, оставив ступню полностью на полу. Нога выгибается под неестественным углом, и я с криком лечу на пол. Не успевшая остановиться Юля падает на меня сверху.

Первым к нам подбегает Демьян. Помогает подняться сначала Юле, потом – мне. Опираюсь на его плечо, навалившись всем весом.

– Всё в порядке? – шелестит его голос возле моего уха.

– Да вроде. Дурацкая набойка! – наклоняюсь к ноге, чтобы стянуть туфлю, привстаю на полупальцы, сгибаю колено… Щелчок – и разливающаяся по ноге боль.

Музыка всё ещё звучит, когда Степанида, ругаясь, одной рукой щупает мою ногу, а второй набирает скорую.

На носилках меня выносят под танго, звучащее по кругу третий раз.

* * *

Всё-таки танцы – мстительный вид спорта. Стоило мне только подумать о возвращении, как обидчивая Терпсихора отправила меня на больничную койку.

Уже три дня я выгляжу так: любимые белые наушники на грязной голове, новенькая пижама с

Глупая Макака расстроилась, что не гипс, – мечтала его разрисовать. А ещё зачем-то притащила пакет с подарком от Сенсея, тем самым, с дня рождения. Мне казалось, что я надёжно его спрятала в ящик, куда мама складывала вещи, которые нам стали малы, чтобы потом отдать их в благотворительные магазины. Я надеялась, что и содержимое пакета кому-то пригодится. Если не испортилось – я даже не стала заглядывать в пакет, проверять, что там.

И вот теперь он зачем-то возвышается на моей больничной тумбе.

– На фига притащила? – шиплю на Макаку, когда мама выходит что-то обсудить с врачом, проводившим мне операцию.

– Подумала, что он поднимет тебе настроение.

Скорее наоборот, но вслух я этого не произношу. Только пинаю здоровой ногой Макаку, забравшуюся на мою кровать.

– Подвинься! Заглянула?

– Не-а, я и так знаю, что там!

– Откуда?

Макака молчит, увлечённая игрой на телефоне.

Зато оживляется соседка по палате, Вика. Ей двенадцать. Всё свободное время она проводит за просмотром дорам, чтением любовных романчиков и сованием носа не в свои дела.

– Ой, что это тебе привезли? – восклицает она и тянется к моему пакету – он как раз между нами.

Я хватаю его первая.

– Это от её парня, – у Макаки резко включается слух.

– Класс! Это должно быть что-то очень романтичное. Покажи! – упрашивает Вика.

Неаккуратно вытряхиваю содержимое пакета на кровать. И тут же ойкаю: выпавшая книга острым уголком попадает по здоровой ноге. Теперь болят обе. Класс, восторг!

Беру в руки и поворачиваю к себе лицом. Нет, не книга. Для книги слишком странный формат – квадрат. Плюс тонкая и названия на обложке нет.

Открываю – и попадаю в собственное детство: это фотоальбом, и на его первой странице собраны все четыре варианта моего платья Эльзы. Переворачиваю. Вот я впервые за партой. Если приглядеться, наискосок от меня можно разглядеть Сенсея… Который – внезапно – тоже смотрит в кадр. Никогда раньше не замечала. А вот и его фото: теперь на заднем плане я, машу кому-то рукой. Наверно, маме.

А ещё отсканированная открытка. «Сеня, с новым годом! Жэлаю тебе счастья, здаровья и побольше деняк! Злата», – написано на ней печатными буквами. Я и забыла, что такую дарила и так «грамотно» писала.

Листаю. Везде я – и иногда Сенсей. Вот он рассматривает что-то в Зоологическом музее позади меня. Или случайно делает мне «корону» из растопыренной ладони на общей фотографии возле театра, где мы все машем фотографу.

Его нет только на кадрах с танцами. Мои первые выступления, награды, тренировки… Откуда он достал эти фотографии? Вот эту, с закрытыми глазами и улыбкой без одного зуба, я точно видела только в нашем домашнем альбоме…

Поднимаю взгляд на Макаку, которая, оказывается, пристально следит за мной и демонстрирует в улыбке все свои кривоватые зубы.

Разворачиваю к ней альбом и тычу пальцем в свою самую, как мне кажется, неудачную фотографию:

– Это ты ему переслала?

– Ага, – скалится Макака. – Огонь же, скажи.

Разглядываю фотографии и замечаю несколько, которых не помню. А ещё Сенсей зачем-то вставил фотографии, сделанные, когда он меня преследовал. Хорошо хоть, самые удачные, если их можно так назвать. Только – укол в сердце – зачем ему так выдавать себя? Хотел признаться, а я узнала всё раньше? Или… Это всё-таки был не он?

– А вот эти? Тоже ты? – тычу в снимки, которых точно не было в нашем альбоме.

Макака наклоняется, чтобы лучше рассмотреть, и, как я и думала, отрицательно мотает головой.

– Тогда кто? – спрашиваю, уже догадываюсь, каким будет ответ.

– Привет, – раздаётся знакомый голос на входе в палату.

Глава 19

Я смотрю на Юлю. Она на меня.

– Ну как ты? – спрашивает подруга. – И… мне надо кое-что тебе сказать.

– А это кто? – шепчет Вика.

– Скоро подойдёт мама, – предупреждаю Юлю, не обращая внимания на соседку по палате.

– Да, я видела её в коридоре. Она мне и сказала, в какой ты палате. София-Евгения, она, кстати, тебя звала.

– Да? Зачем? – спрашивает недогадливая Макака – ясно же, что Юля пытается её выманить из палаты.

– Какая разница, сходи. Только не потеряйся! – принимаю правила игры, предложенные Юлей. – И… – смотрю на Вику.

К счастью, та догадливее, чем моя сестра, и легче на подъём, чем я, – у неё травма руки.

– Пойдём, мне тоже надо, – Вика откидывает одеяло и лезет под кровать доставать тапки.

– К моей маме? – хмурится Макака, не понимающая, что происходит.

– Ага, пожаловаться, что к моей соседке ходит толпа, а ко мне никто… В туалет, дурында.

– Сама ты.

Наконец они, переговариваясь, выходят из палаты.

– Так и начинается крепкая дружба, ты так не думаешь? – усмехается Юля, прикрывая за ними дверь. Такая же беззаботная и весёлая, как всегда, но вот руки выдают волнение: мнут, практически рвут пакет, который она держит.

– Апельсины. Во всех фильмах в больницу носят апельсины, – кладёт пакет на тумбу, где совсем недавно стоял подарок от Сенсея.

– Дураки. Лучше бы мандарины – их чистить легче.

Юля вымученно смеётся. И садится не в ноги ко мне, как Макака, а на стул для посетителей. Хлипкий и шаткий.

– Извини, – наконец говорит Юля.

Мне очень хочется верить, что она просит прощения за случай на тренировке, но я всё равно уточняю: «За что?» Ответа не получаю.

По коридору с грохотом проезжает медицинская каталка. Мы обе вздрагиваем.

– Операция как… больно было? – Юля косится на мою ногу.

Нахожу в себе силы ухмыльнуться:

– Не знаю, меня же усыпили.

– А, ну да, – говорит Юля.

Мы снова молчим.

– Я думала, ты мне напишешь, – прерываю тишину первая. Я и правда ждала хотя бы сообщения от неё. Пару раз хотела написать сама. Но наш чат за последние дни так и не пополнился ни одним сообщением.

– Я… – Взгляд Юли, как солнечный зайчик, бегает по палате – не поймёшь, куда дальше прыгнет. Только на меня никак не приземлится.

– Ты… – поторапливаю: неизвестно, когда мама вернётся.

– Я испугалась. Когда ты упала. Ты так кричала, – Юля вжимает голову в плечи.

Я приглядываюсь – нет, не показалось: под красными глазами синие круги, признаки слёз и недосыпа.

– Но ты ведь толкнула меня специально, да?

Я думала об этом до операции и после. Пыталась списать на несчастный случай – столкновения в танцах не редкость. Допускала, что она могла сердиться, что я увела, точнее, вернула себе Демьяна, ещё и наложилась усталость от необходимости тренироваться с нами. «Она

– Я не… Прости, я не думала, что это приведёт к травме. Злата, это на каком-то автомате произошло, честное слово. Я так злилась на тебя, на Степаниду… Она же сама признала, что это моё танго, что я лучше! Ты просто не представляешь, сколько раз, пока тебя не было, она говорила: «А Злата бы уже сделала!» – и заставляла меня повторять снова и снова. И мне вдруг захотелось показать, что ты не безупречна.

От услышанного больно. За неё и за себя. Я знаю, какими колкими бывают слова Степаниды, но волнует меня сейчас совсем другое.

– Сенсей подарил мне альбом с фотографиями. Часть ему подкинула Макака, а некоторые явно кто-то другой. Ты?

Юля вздрагивает. Мне вдруг очень хочется, чтобы прямо сейчас пришла мама и я не слышала ответа. Потому что, как я и думала, Юля говорит: «Да», а потом добавляет:

– Ему… И тебе.

В палате открыто окно, но, несмотря на это, я ощущаю себя рыбой, выброшенной на берег, – в мои лёгкие перестаёт поступать кислород. Сенсей рассказывал, что мировой рекорд по задержке дыхания – двадцать четыре минуты, но в среднем уже через три-четыре минуты человек теряет сознание. Интересно, сколько выдержу я.

Намного меньше.

Шумно выдыхаю.

И впервые за всё время нашей… дружбы… вижу, как Юля плачет.

Мне больше не надо задавать вопросы, потому что она всё рассказывает сама, захлёбываясь слезами, теряя окончания слов, шепча что-то так, что разобрать получается с трудом. Хочется накричать на неё, чтобы говорила чётче: она себе выговаривается или всё-таки мне? Но я слушаю молча, покусывая губу.

– Сначала я просто хотела пошутить, а потом ты, такая невозмутимая и вечно уверенная в себе, начала пугаться и… Я не знаю, что на меня нашло. Просто мне очень хотелось оказаться на твоём месте. Танцевать как ты, чтобы быть в призах, чтобы мой партнёр меня поддерживал, а не пытался сбежать, как только появляется возможность. Чтобы родители были за меня, а не спрашивали после каждого провала, за что они платят деньги; что лучше бы я пошла в экономический колледж, а не тратила время на танцульки, раз я бездарность. И мне показалось, что это мой шанс. Что с Демьяном я смогу проявить себя, ну и что мы не только на паркете станем парой.

– Степанида запрещает отношения в парах, – зачем-то напоминаю я.

Юля на миг замирает, потом кивает.

– Да. Я это знала, но… Так ревновала его к тебе. Глупо, он всё равно меня отшил, а у тебя как раз Сенсей появился, – она сделала паузу. – Я ему написала тогда. Ну, когда ты мне профиль скинула. Мол, если он тебя обидит…

Удивительная забота. Правильно, обижать меня – это же её «зона ответственности».

– И что он тебе ответил? – зачем-то спрашиваю. – Прислал смеющийся смайл?

– Заверил, что ни за что и никогда, – Юля противно шмыгает носом. – Может, если бы не это, я и не отправила бы те фото. Когда он попросил помочь с сюрпризом, я несколько дней искала подходящие. Все папки на ноуте и на телефоне перерыла. И в последний момент прикрепила ещё несколько, ну из тех. Типа случайно. Даже не верила, что он их вставит. Просто… У вас всё было так идеально, что…

– Тебе стало завидно, – договариваю за неё.

Юля закрывает лицо рукой – пытается то ли остановить слёзы, то ли выдавить глаза.

Потом мотает головой из стороны в сторону.

– Нет, ну капельку – да… Просто. Он так тебя поддерживал, так восхищался тобой. Ты с ним такая уверенная стала. Начала снова про танцы говорить. А ещё всё больше отдалялась от меня.

– То есть если бы я… – Не была такой дурой. – Если бы я увидела и спросила, откуда у него фотографии, это бы снова сблизило нас? Ты серьёзно?

Юля наконец отнимает руку от лица и смотрит на меня опухшими глазами:

– Думаешь, мне нравилось тебе врать? Ты же… моя лучшая подруга.

И это так смешно звучит после всего сказанного раньше, что я истерично хохочу, сгибаясь пополам. Смех мешается со слезами, а в груди как будто сидят и квакают лягушки – иначе почему она так сильно дёргается и боль отдаёт куда-то под рёбра.

Мне требуется пять минут, а может, полчаса или вечность, чтобы успокоиться, выпрямиться и произнести:

– Ты сейчас серьёзно? После всего… Ты даже наняла кого-то, чтобы меня облили газировкой! Хотела, чтобы у меня сердце остановилось или волосы пришлось сбривать?

– С газировкой – это не я! Просто совпадение, пранк какой-то. Ну правда, я сама тогда за тебя испугалась.

Я хмыкаю, больше не веря ей. Юля снова начинает плакать. И я ещё сильнее ненавижу эту палату, её облезло-жёлтые стены, на которые наносят и наносят краску. Так много, что в итоге она просто отваливается, оставляя дыру.

Наша многолетняя дружба с Юлей сейчас как эта стена – слои лжи отваливаются, являя на свет всю неприглядную сущность.

Именно в этот момент в палату заходит мама. Смотрит на меня, потом на Юлю и – кто бы сомневался – бросается её утешать:

– Юлечка, милая, ты чего? Не переживай, я говорила с врачом – всё заживёт. Ты ни в чём не виновата!

Я смотрю на маму, успокаивающую Юлю, и не чувствую ничего, кроме солёной крови из прокушенной губы.

* * *

На часах почти два часа ночи, а я всё ещё не сплю. Уснёшь тут…

Днём, после признания Юли, у меня даже не было времени обдумать всё как следует: сначала пришла мама, потом начался обход врачей, процедуры… В девять вечера – детское же время – медсёстры заставили погасить свет. Потом пару раз приходили и ругались из-за включённых телефонов и в итоге оставили дверь в палату приоткрытой.

Смотрю на полоску света. Она проходит тонкой линией через всю палату, почти до окна, замирая у стола, который к тому же освещает уличный фонарь. Эх, добраться бы туда – можно было бы спокойно рассмотреть фотоальбом от Сенсея, но костыли мама обещала привезти только завтра. Можно попробовать дошагать и без них, но – страшно. И шумно, особенно если свалюсь на пол.

Приходится вооружаться телефонным фонариком и изображать из себя снежный сугроб, где вместо снега – больничное одеяло.

Держать фонарик, одеяло и фотоальбом – почти «миссия невыполнима», но я кое-как справляюсь.

Первые страницы пролистываю быстро – я их уже видела. «Послание от Юли» тоже. Замираю на

Злата!

Мне казалось, что мы живём в параллельных вселенных, даже учась в одном классе. Я не помнил, когда мы последний раз разговаривали и о чём. А потом ты снова ворвалась в мою жизнь. Мне ужасно не хотелось пускать в неё тебя: ты всегда и во всё вносишь очень много шума. И я ещё не забыл, каково это – быть Олафом. Но как я ни пытался закрыть дверь перед тобой, ты всё равно нашла «пожарную лестницу» ко мне. Это сбивает с толку, но одно я знаю точно: в этот раз я не хочу упускать тебя из вида.

Я перебрал множество фотографий, и оказалось, что мы всегда были рядом. Кроме твоих танцев. Я знаю, как это важно для тебя, и надеюсь, что ты снова вернёшься к ним (даже если это означает, что тебя постоянно будет обнимать другой: ты точно не хочешь подумать над одиночными танцами?). А я буду рядом с тобой, чтобы тебе больше никогда не было страшно.

Арсений

P. S. А теперь переверни страницу!

Переворачиваю, чуть не выронив телефон из руки, придерживающей одеяло над головой. И всё-таки роняю его, не сдержав смеха. Кое-как размещаю телефон фонариком вверх на кровати и ещё раз рассматриваю страницу. На ней Сенсей пытается отобрать у сестры куклу Эльзы. А внизу подпись: «Она должна была быть твоей, но, как видишь, отобрать не получается. Если захочешь – куплю тебе другую».

Засыпаю, обняв альбом. Скоро всё будет хорошо.

Глава 20

Смотрю на переписку с Сенсеем двухнедельной давности.

Я в 08:21:

– Хочу куклу Эльзы!

Арсений в 09:22:

– Бывает.

Я в 09:26:

– Я просмотрела фотоальбом… Спасибо.

Арсений в 09:27:

– Не за что. Можешь сжечь.

Я в 10:03:

– Вообще-то мне больно!

Арсений в 15:06:

– Сочувствую.

После этого «Сочувствую» я больше ему не пишу. Только один раз – дежурно поздравляю с Новым годом. Получаю такой же безликий ответ: «С НГ!» – даже без пожелания здоровья. И больше ничего.

Зато каждый день пишет Юля (и почему я её до сих пор не заблокировала?), спрашивает, как мои дела, получает дежурное: «Лучше некуда», – и замолкает.

Куда с большей охотой я отвечаю Демьяну. Он записывает мне забавные «кружочки» и благодарит за внеплановый отдых: Степанида махнула на нас рукой и согласилась, что лучше пропустить этот незадавшийся сезон, чем тасовать пары. Мне она пишет редко, но постоянно держит связь с мамой – мама стонет, получая от неё очередные указания по реабилитации. Но честно выполняет.

В один из дней мне внезапно звонит Инна. Долго и настойчиво – так, что я сдаюсь и всё-таки отвечаю раньше, чем она сбрасывает вызов.

– Говорила я тебе: выбирай соло, – хохочет она в трубку, даже не поздоровавшись.

– Добрый день, Инна Георгиевна, – вношу в разговор хоть немного вежливости. – Вообще-то я получила травму как раз на сольном исполнении.

– Бывает. Ну что, ощущаешь себя самой несчастной на свете? Рыдаешь и думаешь, что твоя жизнь в спорте окончена? – Инна явно брала у Степаниды уроки не только танцев, но и сарказма.

– Нет, – вру. Судя по смешку Инны, она тоже это понимает.

– А я – да! Лежала в палате, смотрела в потолок и думала, что меня никто не понимает… Что я первая и последняя такая. Ты, конечно, не я, но если вдруг однажды ты решишь, что это повод сдаться, то помни: лучше до боли быть лягушкой, взбивающей масло, чем тонуть в молоке сожалений. Ну и хоть Степанида, – Инна впервые при мне называет Аиду Ивановну прозвищем, – тот ещё зверь, но своих птенцов она даже с того света зубами выгрызет. Так что запасаюсь билетами в первый ряд на следующий сезон. Но если выгонит, приходи ко мне – люблю несчастных и обиженных. А пока давай лечись!

И сбрасывает звонок до того, как я успеваю попрощаться.

Не знаю, что движет мной – доброта или, наоборот, некое ехидство, но я скидываю Юле контакт Инны с комментарием: «Напиши ей, мне кажется, вы найдёте общий язык». И наконец ставлю её в блок: мне надо отдохнуть от неё, а ей, наверное, от меня.

Сенсея я тоже блокирую, сама не знаю зачем. Ему до меня всё равно нет никакого дела – вот и в открытке от класса, которую мне передаёт Ева, не нашлось места для его пожелания. Хотя даже Алиса и Беркут оставили пару поддерживающих слов.

– Злата, оторвись ты уже от этого телефона, – ворчит мама. – Ты всё услышала, что я сказала?

– Да. Подождать, когда меня вызовут, отдать направление, пройти все процедуры и позвонить тебе, – перечисляю все её наставления. Возится как с маленькой.

– Может, мне всё-таки остаться? – сомневается мама, озираясь по сторонам, будто кто-то из таких же несчастных калек, как я, в очереди к врачу может меня съесть или похитить.

– Иди уже! Я справлюсь. Если что, позвоню. – Мамина суета раздражает. Мне и так не улыбается здесь сидеть, ещё и её бесконечные вскакивания, причитания и возмущения, почему очередь так медленно движется, я не выдержу.

Мама с сомнением уходит, предварительно ещё раз оглядев толпу, словно запоминая каждого.

Периодически в коридоре возникает медсестра. Пересчитывает пациентов, вздыхает, требует предъявить бумажки и уводит нескольких счастливцев с собой. Я в их число пока не попадаю.

В чём смысл записываться на конкретное время, если всё равно приём идёт в порядке живой очереди?

Ладно, мне некуда спешить. Какая разница, где тупить в интернете. Жалко, что наушники забыла, могла бы видео посмотреть.

И тогда прослушала бы знакомый до боли голос:

– Кто последний в сто седьмой?

Поднимаю глаза от экрана, чтобы удостовериться: это и правда Сенсей, с «закованной» в лангетку рукой.

– Я, – отзывается пожилой мужчина с гипсом почти на всю ногу. – Но там вызывают.

Сенсей серьёзно кивает, а после оглядывает сидящих, подыскивая себе место. Тут мы и встречаемся взглядами.

Возможно, ему не видна моя нога, потому что он только холодно кивает и остаётся стоять. Ни грамма сочувствия.

Я тоже оглядываюсь по сторонам. Ни одного свободного места. Хорошо, что у него сломана рука, а не нога. Может и постоять.

Не

– Там место освободилось, – подсказывает Сенсею кто-то из доброжелателей.

Сенсей вытягивает шею, видит, что место возле меня, и вежливо отказывается:

– Спасибо, я постою.

– Иди-иди, нечего там столбом стоять. Людям ходить мешаешь, – ворчит мужчина, за которым Сенсей занял очередь. Словно в подтверждение его слов, по коридору как раз движется женщина на костылях. Чтобы её пропустить, Сенсею приходится отойти в сторону. И то – так ему и надо – она умудряется его задеть.

В общем, ему не остаётся ничего другого, как приземлиться возле меня. Ну а мне – сказать ему привет.

– Привет, – отвечает Сенсей и утыкается в телефон.

Делаю вид, что тоже очень увлечена своей новостной лентой, но не выдерживаю и спрашиваю:

– Что ты здесь делаешь?

– Полагаю, то же, что и ты.

Что ж, он хотя бы ненадолго отрывается от экрана, чтобы посмотреть на меня. И тут же «возвращается» обратно, отвечая на чьё-то сообщение.

Не удержавшись, заглядываю в переписку. Ничего интересного – просто обсуждение каких-то химических задач. Вижу подпись вверху «Антон, реп по химии» и успокаиваюсь.

– Не учили, что подсматривать нехорошо? – У него что, глаза на затылке?

– А тебя не учили, что если у человека травма, надо спросить его, как он себя чувствует?

– Да, конечно. Спасибо, что спросила. Ничего страшного, жить буду.

– Я не про тебя говорила, а… – замолкаю, заметив, как улыбается Сенсей.

– Не сомневался, – и, помолчав, добавляет: – Судя по тому, что ты сидишь здесь, а не валяешься в больнице, у тебя тоже не всё так плохо.

Хочу ему ответить что-то колкое, но не успеваю: в коридоре появляется медсестра и выкрикивает мою фамилию.

– Я здесь! – с трудом поднимаюсь, опираясь на костыли. Оборачиваюсь, поняв, что забыла направление на скамейке. Сенсей, проследив за моим взглядом, откладывает телефон и здоровой рукой протягивает мне его.

От прикосновения наших пальцев вздрагиваю только я. Он всё такая же чёрствая горбушка хлеба.

– Так, а ты кто? – спрашивает медсестра, смотря то на Сенсея, то на список в своих руках.

– Серов.

– Тоже проходи.

– Эй, он позже пришёл! – Что за наглость, я тут час сидела, а он раз – и сразу зашёл? Разве так можно?

– И что? Вы у меня единственные на сегодня остались на озокерит, мне что, несколько раз его подогревать? Заходите давайте, без разговоров. Люди ждут.

Злюсь, но молчу. Побыстрей бы всё это закончилось.

– Так, ты сюда, – медсестра указывает мне на койку, прикрытую шторкой. – А ты сюда.

«Лежбище» Сенсея оказывается по соседству, поэтому я с особым остервенением пытаюсь задёрнуть шторку.

Медсестра помогает мне снять ортез, ждёт, когда я сниму штаны и улягусь на клеёнку. После чего льёт на меня устрашающую тёмную жидкость и плотно укутывает одеялом.

– А сколько…

– Полчаса, – перебивает она меня, не дослушав вопрос, и уходит. Вероятно, к Сенсею. По крайней мере, шум слышится из его «кабинки».

Через время она заканчивает возиться с ним, и я слышу её удаляющиеся шаги.

– Странная штука, да? – спрашиваю, не особо рассчитывая на ответ. Но Сенсей отвечает:

– Нормальная, но запах жуть, – и, как всегда, не может удержаться, чтобы не блеснуть своими познаниями: – Это нефтепродукт.

Жду, что он накидает ещё каких-то фактов, но он замолкает. Приходится снова говорить самой:

– Ты на тренировке травмировался?

– На соревнованиях.

– А я – на тренировке, – говорю, хоть он и не спрашивал. – Юля сбила, – и зачем-то добавляю: – Случайно. Ну почти. В общем, она не хотела.

И зачем я её оправдываю?

Говорить, не видя друг друга, оказывается не так уж и сложно. Поэтому я набираюсь смелости и признаюсь:

– Слушай, мне надо тебе сказать… В общем, я думала, что это ты. Ну сталкеришь меня. Все эти комменты, угрожающие фото. А это была Юля, представляешь? Чтобы я ушла с танцев.

– Логика в этом есть. А мне, по-твоему, зачем было тебя преследовать?

– Ну чтобы я на тебя внимание обратила, – отвечаю, радуясь нашему диалогу, явно ведущему к примирению. Даже представляю, как он отдёргивает эту штору между нами и…

– То есть я настолько неуверенный в себе, что понравившуюся мне девушку могу добиться только таким способом? – Судя по тону Сенсея, влетать ко мне на крыльях любви он не собирается.

– Нет, просто… – запинаюсь, не зная, что ещё сказать.

А вот Сенсей многословен:

– Просто ты, как всегда, видишь только себя. Что тебе мешало подойти ко мне и всё обсудить, а не выставлять меня идиотом? И даже если бы ты мне не поверила, я хотя бы знал, в чём дело, и так не унижался. Так что всё, давай уже проедем эту тему. Я рад, что это твоя подруга, а не какой-то лысеющий мужик. Можешь больше не волноваться и дальше жить своей прекрасной беззаботной жизнью.

Я ничего не отвечаю, только глотаю слёзы.

– Завтра в то же время, – напутствует меня медсестра, когда я наконец выбираюсь из этой «камеры пыток». – И вам, молодой человек, тоже.

* * *

На второй день молчание между нами такое же тягучее, как озокерит, и напрягает даже сильнее запаха керосина от этого лечебного нефтепродукта.

Ближе к концу процедуры я не выдерживаю:

– Извини.

Тишина в ответ.

– Извини меня, пожалуйста. Я была не права. Надо было всё тебе сразу объяснить.

– Я услышал, могла дважды и не повторять. – Опять эти его подколки!

– А потом ты удивляешься, что я с тобой не поговорила.

– Ладно, один – один, – говорит Сенсей и замолкает.

Какое-то время мы с ним не произносим ни слова.

На этот раз Сенсей первым прерывает молчание:

– Хорошо, я принимаю твои извинения.

– И всё?

– А что ещё?

– Ничего, – бурчу.

Дальше и впрямь ничего не происходит, потому что приходит медсестра и уводит нас по разным процедурам.

* * *

Ещё один день. Едва успеваю дождаться, когда медсестра уйдёт.

– Как думаешь, эта штука и правда помогает?

– Не знаю, я просто сплю.

– Я бы лучше спала дома… – ворочаюсь на липкой клеёнке и ненавижу тонкую подушку под головой, тоже клеёнчатую. Даже зависнуть в телефоне толком не получается – приходится держать его на вытянутых руках над собой.

– Будет лишний стимул беречь себя и больше сюда не попадать, – пауза. – Болит?

Это что, проявление заботы?

– Ну так, иногда. Больше раздражает, что я как беспомощный младенец. Даже спуститься по лестнице не могу без маминой помощи. Приходится сидеть и ждать, пока она за мной заедет.

– Тут вообще-то лифт есть…

– И почему ты молчал?

– Ты

Конечно же, я хочу. Исключительно из-за того, что надоело скакать по лестнице, боясь навернуться.

Почти только из-за этого.

* * *

На четвёртый день Сенсей не приходит. Я жду его в коридоре и даже ругаюсь с медсестрой, которой приходится вызывать меня дважды.

Озокерит воняет сегодня особенно дурно.

Я кручу в руках телефон, но так и не отправляю разблокированному контакту сообщение: «У тебя всё ок? Ты где?»

* * *

На следующий день к моему приходу Сенсей уже сидит перед кабинетом. Читает учебник по химии – кто бы сомневался. За прошлую четверть я ожидаемо схватила по ней тройку и в этой вряд ли получу больше, учитывая пропуски. Но с этим смирился даже папа.

– Собираешься в школу? – спрашиваю вместо приветствия, отодвигая в сторону рюкзак Сенсея.

– Если только вольным слушателем, писать же всё равно не смогу, – он показывает на свою неподвижную правую руку, словно я могла забыть, какая из рук у него сломана. – А ты?

– Когда в школе сделают лифт. Я с этим дальше первого этажа не поднимусь, – и перевожу тему: – Тебя вчера не было…

– Ага, Матюха играл полуфинал на выезде. Мы всей семьёй ездили.

– И как, выиграли?

– Продули по буллитам, но было красиво.

На время мы замолкаем, не зная, о чём ещё поговорить, а когда я наконец решаюсь спросить про тренировки, за нами приходит медсестра.

Вдыхаю уже привычный запах озокерита и спрашиваю Сенсея, отделённого от меня шторкой:

– Завтра придёшь?

– Нет.

– П-почему? – Неужели его реабилитация уже окончена?

– Потому что завтра – суббота.

Точно, я и забыла. Пару месяцев назад я субботу ждала ещё с воскресенья, а сейчас совсем потеряла счёт дням.

– Кстати, а кто теперь тренирует малышей?

– Я, – почти мгновенно откликается Сенсей. – Без демонстраций, правда.

– А на свои тренировки…

Ему даже не нужно дослушивать вопрос, чтобы ответить:

– Их пропускаю. Куда мне с такой рукой.

У меня остаётся ещё один волнующий меня вопрос:

– Ты собираешься остаться в боевом самбо?

– Откуда ты… Нет, хватит, попробовал – пора возвращаться. Даже Игорь со мной согласился, когда увидел, как меня ломают. Ну а ты когда собираешься вернуться к танцам?

– Скоро, очень скоро, – и я действительно в это верю.

* * *

В субботу я получаю видео гномов-самбистов, желающих мне выздоровления.

В воскресенье – привычное «Спокойной ночи».

* * *

В понедельник нас ждёт надпись: «Кабинет закрыт». Толпа, естественно, ворчит. Из обрывков разговоров понимаю, что медсестра заболела.

– Мама, наверно, уже уехала, – расстроенно смотрю на часы. С тех пор как Сенсей показал мне лифт, мама провожала меня только до него – и сразу уезжала. – Придётся два часа здесь торчать – она на маникюр собиралась.

– Можем погулять… – предлагает Сенсей. – Хотя с твоей ногой мы далеко не уйдём. Если только…

Он что-то ищет в телефоне, продолжая разговаривать со мной:

– Тут рядом кинотеатр. Вот, можем этот глянуть.

Он показывает на экране трейлер мультфильма, афиши которого я видела сегодня минимум трижды.

– Не «Холодное сердце», конечно, – очередной подкол. – Но, говорят, тоже неплохой мультик.

– Как ты представляешь меня с такой ногой в зале? Я же упрусь в переднее кресло. И костыли… – зачем-то придумываю оправдания, хотя сама очень хочу пойти. Видимо, Сенсей это тоже чувствует, потому что предлагает:

– Возьмём первый ряд, только там голову придётся запрокидывать. Ну или диванчики, они в дневное время недорогие.

– Они же… для влюблённых?

– Пошли уже.

В зале я предусмотрительно сажусь на диванчик со стороны здоровой руки Сенсея.

И когда его ладонь ложится на мою талию, понимаю: не зря.

Эпилог

– Не напомнишь, зачем мы их взяли на каток? – спрашиваю Сенсея, наблюдая из-за бортика, как Матюха и София-Евгения делят помощника-пингвина.

– Чтобы они провели нам мастер-класс, ну и дотащили наши недавно травмированные тела до дома, если что, – Сенсей туго затягивает шнурки на своих и моих коньках.

«Кажется, мы где-то просчитались», – думаю я, наблюдая, как эти двое тянут пингвина каждый в свою сторону.

– Давай наперегонки, кто первый – тому и пингвин!

– Ага, нашёл дуру! Давай кто больше прыгнет.

– Может, мне ещё ногой до головы достать?

– А что, можешь?

Пока они препираются, я, держась за руку Сенсея, ступаю на лёд. И сразу чуть не падаю. Скользко!

– Нет, я обратно! – делаю вид, что сейчас уйду со льда. – Скоро сезон. Ещё одного пропуска сердце Степаниды не выдержит.

– Я надеюсь, ты будешь выступать в балахоне, отсюда и досюда, – Сенсей показывает ребром ладони от шеи и ниже колен.

– Не надейся! Выйду в самом красивом на свете платье. – Том самом, чёрно-голубом, у которого мама переделала спину на более закрытую.

– Приду посмотреть, – говорит Сенсей и неожиданно начинает хохотать.

Я поворачиваю голову, чтобы понять, что его так рассмешило. И хохочу сама: пока Матюха с Софией-Евгенией пытались на «камень-ножницы» решить, кому достанется пингвин, с ним укатился маленький, но шустрый мальчишка. Неудачливые спорщики ещё некоторое время переругиваются, а потом вливаются в общую массу катальщиков, совсем забыв про нас.

– Идём?

Я хватаюсь за протянутую руку Сенсея и качусь по льду, уверенно оставляя всё позади.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге