Джейн из Лантерн-Хилл

Глава 1

Люси Мод Монтгомери

Джейн из Лантерн-Хилл

Lucy Maud Montgomery

JANE OF LANTERN HILL

© Захарова А., перевод на русский язык, 2026

. Издательство «Эксмо», 2026

* * *

В память о Лаки, бывшем очаровательным ласковым соратником на протяжении четырнадцати лет

Джейн всегда казалось, что Джой-стрит[1] совсем не подходит ее название. Это, скорее, самая унылая улица в Торонто… с другой стороны, за одиннадцать лет весьма ограниченных передвижений Джейн видела не так уж много городских улиц.

Джой-стрит должна бытьвеселой, рассуждала она, с радостными, утопающими в цветах дружелюбными домиками, кричащими вслед: «Как дела?», когда проходишь мимо, с деревьями, которые приветливо машут ветками, и подмигивающими в сумерках окнами. Но Джой-стрит выглядела темной и неряшливой: по обеим сторонам высились грязные, почерневшие от времени старомодные дома, чьим высоким окнам и в голову бы не пришло кому-нибудь подмигнуть. А деревья были такими старыми, огромными и величавыми, что напоминали деревья не больше, чем маленькие потерянные растения в зеленых горшках у заправочной станции на углу. Бабушка пришла в ярость, когда старый дом Адамсов снесли и построили на его месте новую красно-белую заправку. Она запретила Франку покупать там бензин. Но все-таки, считала Джейн, это самое веселое место на всей улице.

Джейн жила в доме под номером шестьдесят – огромном зубчатом строении из кирпича с колоннами у крыльца, с высокими георгианскими окнами, с башнями и башенками всюду, куда только можно уместить башню или башенку. Его окружала высокая металлическая ограда с коваными воротами – в былые дни эти ворота славились по всему Торонто, – Фрэнк запирал их каждый вечер, и у Джейн возникало неприятное чувство, будто она узница, которую сажают под замок.

Участок вокруг дома был просторнее, чем у большинства соседей. Лужайка перед входом, где из-за ряда старых деревьев вдоль забора с трудом пробивалась трава, и внушительных размеров задний двор между домом и Блур-стрит – все равно недостаточно широкий, чтобы хоть немного заглушить нескончаемый шум и гвалт Блур-стрит, особенно громкий и назойливый там, где она соединялась с Джой-стрит. Знакомые удивлялись, как это миссис Роберт Кеннеди с ее состоянием продолжает жить здесь, вместо того чтобы купить любой дом в Форест-Хилл или Кингсвей[2]. Налоги на такую громаду, как дом шестьдесят по Джой-стрит, должно быть, непомерные, а само строение безнадежно устарело. Но миссис Кеннеди лишь презрительно улыбалась в ответ на подобные высказывания, даже если они исходили от ее сына, Уильяма Андерсона – единственного члена семьи, которого она уважала, поскольку он успешно вел дела и собственноручно сколотил состояние. Она никогда не любила его, но он заставил ее уважать себя.

Дом шестьдесят на Джой-стрит целиком и полностью устраивал миссис Кеннеди. Она впервые вошла туда невестой Роберта Кеннеди, когда Джой-стрит считалась самой модной среди улиц, а дом, построенный отцом Роберта, – одним из самых роскошных особняков Торонто. И в ее глазах ничего не изменилось. Она прожила здесь сорок пять лет и будет жить до конца своих дней. Тем, кому не нравится, оставаться не обязательно. Эта фраза сопровождалась ироничным взглядом в сторону Джейн, которая никогда неговорила, что ей не нравится Джой-стрит. Но бабушка, как давным-давно обнаружила Джейн, обладала непостижимой способностью читать мысли.

Однажды темным, тусклым днем, когда все кругом запорошил снег, Джейн сидела в «кадиллаке» и ждала Фрэнка, который, как обычно, должен был отвезти ее в школу Святой Агаты. Внезапно до ее ушей долетел разговор двух дам, стоящих на углу.

– Ты когда-нибудь видела настолько безжизненный дом? – поинтересовалась дама помоложе. – Как будто он давным-давно умер.

– Тридцать лет назад, вместе с Робертом Кеннеди, – отозвалась ее спутница. – Прежде жизнь здесь била ключом. Никто во всем Торонто не устраивал таких приемов. Роберт Кеннеди любил светскую жизнь. Красавец, и такой радушный! Никто не понимал, как он мог взять в жены миссис Джеймс Андерсон – вдову с тремя детьми. А ведь в девичестве она была Викторией Мур, дочерью старого полковника Мура… Аристократическая семья. Ну, конечно, тогда она была красивая, как картинка, и с ума по нему сходила. О, моя милая, она его просто боготворила. Ни на секунду не хотела выпускать его из виду. А первого мужа, как я слышала, она не любила. Роберт Кеннеди умер спустя пятнадцать лет их брака – сразу после рождения первенца, насколько мне известно.

– И она живет одна во всем замке?

– О, нет. С двумя дочерьми. Одна из них вдова или что-то вроде… и еще, кажется, с ними живет внучка. Говорят, старая миссис Кеннеди страшная тиранка, но младшая дочь, вдова, достаточно жизнерадостна, чтобы появляться во всех местах, о которых пишут в «Субботнем вечере». Очень хорошенькая… и умеют же люди одеваться! Это та, что дочь Кеннеди, вся в отца. Она, наверное, боится приглашать друзей на Джой-стрит. Эта улица не мертвая, хуже – она гниющая. Я помню времена, когда Джой-стрит была одной из самых модных улиц в городе. И посмотри, во что она превратилась теперь.

– Следы былой роскоши.

– Да и этого почти не осталось. Вон, в пятьдесят восьмом доме теперь пансионат. Но миссис Кеннеди поддерживает свое жилище в пристойном виде, хотя с балкона, как можно заметить, уже начинает сползать краска.

– Как хорошо, что я здесь не живу, – хихикнула ее подруга, пока они перебегали дорогу, чтобы сесть в такси.

«Ее можно понять», – подумала Джейн. Хотя, если бы ее спросили, где бы ей хотелось жить помимо Джой-стрит, дом шестьдесят, она не нашлась бы с ответом. Большинство улиц по дороге в школу выглядели злобными и неприветливыми, поскольку школа Святой Агаты – дорогая, изысканная частная школа, куда Джейн отправила бабушка – теперь тоже оказалась в старомодном, отжившем свой век районе. Но школа Святой Агаты не возражала. Следует понимать, что Святая Агата осталась бы Святой Агатой даже в пустыне Сахара.

Дом дяди Андерсона в Форест-Хилле выглядел потрясающе со своими ландшафтными лужайками и садами камней. Но жить там ей тоже не хотелось. Любой едва ли не со страхом проходил по лужайке, опасаясь повредить дядюшкин драгоценный зеленый бархат. Приходилось держаться выложенных каменной плиткой дорожек. А Джейн хотелось бегать. В школе тоже не побегаешь, за исключением спортивных игр, но с ними у Джейн не ладилось. Она всегда

Что же касается дома шестьдесят на Джой-стрит… бегал ли там кто-нибудь хоть раз? Джейн казалось, мама должна была – она ступала так легко и беспечно, будто из ее ступней росли крылья. Однажды Джейн решилась пробежаться по коридору, длиной едва ли не в половину квартала, распевая при этом песни. Бабушка, которая, как оказалось, была дома, появилась в дверях столовой и смерила ее взглядом, с ненавистной Джейн улыбкой на мертвенно-бледном лице.

– И что же, – спросила она елейным голосом, ненавистным Джейн еще больше, – побудило тебя к подобному всплеску, Виктория?

– Я бегала просто для веселья, – объяснила Джейн. Ей казалось, ничего мудреного в этом нет. Но бабушка улыбнулась и проговорила так, как она одна умела:

– На твоем месте я бы больше так не делала, Виктория.

И Джейн больше так не делала. Таков был эффект, производимый бабушкой, какой бы маленькой и морщинистой она ни была: такой маленькой, что долговязая, длинноногая Джейн почти сравнялась с ней ростом.

Джейн ненавидела, когда ее называли Викторией. Но так звали ее все, кроме мамы: для мамы она была Джейн Виктория. Джейн догадывалась, что бабушке это не по душе – она знала, что по какой-то неведомой причине бабушка на дух не переносит имя Джейн. А Джейн оно нравилось – всегда нравилось, – и она думала о себе как о Джейн. Викторией ее назвали в честь бабушки, а вот откуда взялось имя Джейн, она не знала. Среди Кеннеди и Андерсонов никого так не называли. Лет в одиннадцать она начала подозревать, что это имя досталось ей по линии Стюартов, о чем Джейн очень сожалела. Ей не хотелось думать, что именем она обязана отцу. Отца Джейн ненавидела так, как только может ненавидеть маленькое сердечко, вовсе не созданное для ненависти – даже по отношению к бабушке. Временами Джейн боялась, что все-таки ее ненавидит – и это было бы просто ужасно, ведь бабушка заботится о еде и одежде и дает ей возможность учиться. Джейн знала, что должна любить бабушку, но это давалось ей отнюдь не просто. Зато маме, очевидно, не стоило никакого труда. Впрочем, бабушка любила маму, а это совсем другое дело. Любила ее так, как никого на свете. А Джейн она не любила – Джейн всегда это знала. И чувствовала, как не нравится бабушке любовь матери по отношению к ней.

– Ты разводишь вокруг нее слишком много церемоний, – однажды презрительно бросила бабушка, когда мама переживала из-за больного горла Джейн.

– Она – все, что у меня есть.

Бледное лицо бабушки покраснело.

– Полагаю, я пустое место, – проговорила она.

– О, мама, ты же знаешь, я неэтоимела в виду, – жалобно отозвалась мама, всплеснув руками – этот ее жест всегда напоминал Джейн двух маленьких белых бабочек. – Я хотела сказать… что она… это мой единственный ребенок…

– И ты любишь этого ребенка –егоребенка – больше, чем меня!

– Не больше… просто по-другому, – умоляюще возразила мама.

– Неблагодарная! – процедила бабушка. Всего одно слово, но сколько яда ей удалось в него вместить. На этом она вышла из комнаты со все еще алеющими щеками и горящими голубыми глазами под заиндевело-белыми волосами.

Глава 2

– Мамочка, – еле выговорила с распухшим горлом Джейн, – почему бабушка не хочет, чтобы ты любила меня?

– Милая, это вовсе не так, – склоняясь над Джейн, ответила мама, похожая на розу в свете лампы с розовым торшером.

Но Джейн знала, что не ошибается. Знала, почему мама лишь изредка целует или ласкает ее в присутствии бабушки. Это заставляло бабушку сердиться – тихим, ледяным, жутким гневом, который словно замораживал воздух вокруг нее. Джейн даже радовалась, что мама не часто осмеливалась на нежность. Зато восполняла ее, когда они оставались наедине. Но как же редко они оставались наедине! Даже сегодня времени у них почти не оставалось – мама уходила на званый прием. Она посещала их почти каждый день – то один, то другой, – иногда не только вечером, но и после обеда. Джейн нравилось смотреть на нее перед выходом. Мать знала это и обычно устраивала так, чтобы у Джейн получалось взглянуть. Она всегда носила чудесные наряды и выглядела прелестно. Джейн не сомневалась, что у нее самая красивая мама в мире. И задавалась вопросом, как у настолько очаровательной матери могла родиться такая невзрачная и неуклюжая дочь.

– В красавицу не превратишься – у тебя слишком широкий рот, – сообщила ей как-то девочка из школы Святой Агаты.

Мамины губы напоминали розовый бутон, крошечный и алый, с ямочками в уголках. А глаза голубые… но не ледяные, как у бабушки. Голубые глаза могут быть совершенно разными. Мамины походили на небо, просвечивающее между огромными облаками летним утром. Волосы напоминали теплое, подвижное золото, и сегодня мама уложила их, откинув со лба, локонами за ушами и возле шеи. Она надела платье из желтого крепа с прикрепленной к изящному плечу чудесной розой более насыщенного желтого цвета. Джейн казалось, что мама походит на прекрасную золотую принцессу с бриллиантовым браслетом, едва заметно сияющим на кремовом сатине кожи. Бабушка преподнесла ей этот браслет ко дню рождения на прошлой неделе. Бабушка всегда дарила маме красивые вещи. И выбирала одежду – прелестные платья, шляпки, накидки. Джейн не знала, что, по общественному мнению, миссис Стюарт излишне наряжается, но ей казалось, что маме нравятся вещи попроще, и она только притворяется, что любит роскошь, чтобы не задеть бабушку.

Джейн очень гордилась красотой матери. Все в ней замирало от восторга, когда она слышала восхищенный шепот: «Разве она не прекрасна?» Она почти забыла о больном горле, глядя, как мама надевает роскошную парчовую накидку под цвет глаз, с воротником из серой лисицы.

– Какая же ты милая, мамочка! – проговорила Джейн, протягивая руку и касаясь маминой щеки, когда та наклонилась ее поцеловать. Это все равно что коснуться розового лепестка. И ее ресницы лежали на щеках, как шелковые веера. Некоторые люди, как давно выясняла Джейн, выглядят тем лучше, чем дальше находятся, но чем ближе наклонялась мама, тем казалась прекраснее.

– Доченька, ты очень плохо себя чувствуешь? Мне совсем не хочется оставлять тебя одну, но…

Мама не закончила, но Джейн знала, что она хотела сказать: «Бабушке не понравится, если я останусь».

– Мне уже лучше, – благородно отозвалась Джейн. – Мэри присмотрит за мной.

Но она чувствовала себя страшно одинокой. За окном завывал ветер. Высокие окна уныло громыхали, и дом, казалось, заполонили враждебные звуки и шорохи. Ей хотелось, чтобы Джоди пришла и посидела с ней. Но она знала, что об этом бесполезно даже мечтать. Она отлично помнила тот единственный раз, когда Джоди заходила в дом шестьдесят.

– Зато, – пробормотала Джейн, стараясь находить во всем светлую сторону, несмотря на саднящее горло и головную боль, – сегодня мне не придется читать им Библию.

Под «ними» Джейн подразумевала бабушку и тетю Гертруду. Мама появлялась изредка, поскольку почти всегда уходила в гости. Но каждый вечер перед отходом ко сну Джейн полагалось читать главу из Библии бабушке и тете. Ни один час в сутках не был Джейн ненавистен сильнее. И она прекрасно понимала, что именно поэтому бабушка и заставляла ее читать.

Читать всегда садились в гостиной, куда Джейн неизменно заходила с содроганием. Огромная, тщательно обставленная комната, заполненная настолько, что передвигаться по ней, ничего не опрокинув, получалось с трудом, и вечно холодная, даже в самые теплые летние вечера. А уж какой холод там стоял зимой! Тетя Гертруда брала с мраморной столешницы, стоявшей посреди комнаты, огромную семейную Библию с тяжелой серебряной застежкой и перекладывала на маленький столик между окнами. Затем тетя с бабушкой садились за столом друг напротив друга, а Джейн – между ними, пока прадедушка Кеннеди хмурился на нее со старой, потускневшей картины в тяжелой, потемневшей от времени позолоченной раме, окаймленной по обеим сторонам синими бархатными занавесками. Та женщина на улице сказала, что дедушка Кеннеди был приятным и доброжелательным, но явно не его отец. Джейн искренне считала, что он выглядит так, будто готов перекусить гвоздь.

– Открой четырнадцатую главу «Исхода», – приказывала бабушка. Глава, разумеется, каждый вечер менялась, но тон бабушкиного голоса – нет. Он всегда выбивал Джейн из колеи, и она не могла найти нужное место. А бабушка с ненавидящей улыбкой, словно говорившей: «Так ты даже этого не можешь сделать», протягивала тонкую, морщинистую руку, украшенную богатыми старомодными кольцами, и открывала нужное место с поразительной точностью. Джейн спотыкалась и оговаривалась в словах, которые отлично знала, просто от волнения. Иногда бабушка велела: «Погромче, Виктория, будь добра. Я надеялась, в школе Святой Агаты тебя научат хотя бы открывать рот при чтении, раз уж не сумели научить географии и истории». И Джейн повышала голос так внезапно, что тетя Гертруда подскакивала. А на следующий же вечер могло звучать: «Не так громко, Виктория, будь любезна. Мы не глухие». И голос несчастной Джейн стихал почти до шепота.

После чтения бабушка и тетя Гертруда склоняли головы и повторяли «Отче наш». Джейн пыталась произносить слова молитвы вместе с ними, что оказывалось непростой задачей, поскольку бабушка обычно на несколько слов обгоняла тетю. Джейн всегда произносила «аминь» с благодарностью. Красивая молитва, окруженная чудным ореолом многовекового поклонения, теперь вызывала у Джейн ужас.

Затем тетя Гертруда захлопывала Библию и с поразительной точностью убирала на то же место на центральном столике. Наконец Джейн, прощаясь, целовала их с бабушкой перед сном. Бабушка всегда оставалась сидеть, а Джейн наклонялась и целовала ее в лоб.

– Доброй ночи, бабушка.

– Доброй ночи, Виктория.

Но тетя Гертруда, отличавшаяся высоким ростом, стояла возле центрального стола, и Джейн приходилось тянуться к ней. Тетя слегка наклонялась, и Джейн целовала ее узкое сероватое лицо.

– Доброй ночи, тетя Гертруда.

– Доброй ночи, Виктория, – отзывалась тетя Гертруда тонким, ледяным голосом.

И Джейн выходила из комнаты, порой даже умудрившись ничего не сдвинуть с места.

– Вот вырасту – и ни за что не буду читать Библию и молиться, – шептала она себе под нос, поднимаясь по длинной великолепной лестнице, о которой прежде говорил весь Торонто.

Как-то вечером бабушка с улыбкой спросила:

– Как тебе Библия, Виктория?

– Мне кажется, она ужасно скучная, – честно призналась Джейн. Сегодня глава состояла из сплошных «крузей» и «опонов», а Джейн знать не знала, что такое крузи и опоны[3].

– А! Думаешь, твое мнение что-нибудь значит? – спросила бабушка, улыбаясь тонкими, как бумага, губами.

– Тогда зачем спрашивать? – поинтересовалась Джейн, и ее тут же холодно отчитали за дерзость, хотя у нее не было ни малейшего намерения дерзить. Стоило ли удивляться, что в тот вечер она поднималась по лестнице, полная глубокого отвращения к дому шестьдесят на Джой-стрит? Но ей не хотелось его ненавидеть. Ей хотелось любить его… подружиться с ним… сделать для него что-то. Вот только у нее не получалось – домотказывалсястановиться дружелюбным. И ни в чем не нуждался. Тетя Гертруда и Мэри Прайс, кухарка, и Фрэнк Дэвис, слуга и шофер, все для него делали. Тетя Гертруда не позволяла бабушке завести экономку, поскольку предпочитала управляться с домом сама. Высокая, хмурая, сдержанная тетя Гертруда, так сильно не походившая на ее мать, что Джейн с трудом верилось, что они сестры даже наполовину, была ревнительницей порядка и систематичности. В доме шестьдесят все полагалось делать определенным образом и в определенные дни. Дом сверкал пугающей чистотой. Ледяной взгляд серых глаз тети Гертруды не выносил ни соринки. Она ходила по дому, расставляя вещи по местам, и ничто не ускользало от ее внимания. Даже маме оставалось только заботиться о цветах на столе, когда приезжали гости, и зажигать свечи к обеду. Джейн понравилось бы выполнять такие обязанности. А еще – полировать серебро и готовить. Больше всего на свете ей хотелось научиться готовить. Время от времени, когда бабушка уезжала из дома, она простаивала на кухне, наблюдая, как готовит добродушная Мэри Прайс. На вид – несложно… Джейн казалось, что у нее бы отлично получилось, если бы ей только позволили. Готовить еду, должно быть, так весело. Даже запах почти так же хорош, как сама трапеза.

Но Мэри Прайс не разрешала. Она знала, что хозяйка не одобряет разговоров мисс Виктории со слугами.

– Виктория воображает себя домохозяйкой, – заявила однажды бабушка во время воскресного обеда,

– А разве девушке не полагается быть хозяйственной? – поинтересовался дядя Уильям, но не в защиту Джейн, а потому, что не упускал возможности заявить о своем убеждении, что место женщины – на кухне. – Каждая девушка должна уметь готовить.

– Не думаю, что Виктория стала бы учиться готовить, – отозвалась бабушка. – Ей просто нравится болтаться в местах, подобных кухням.

Бабушкин тон подразумевал, что у Виктории никуда не годный вкус, а кухни – место почти непристойное. Джейн оставалось только гадать, отчего мама вдруг покраснела и что за странное, мятежное выражение на секунду промелькнуло в ее глазах. Но всего на секунду.

– Как твоя учеба в школе Святой Агаты, Виктория? – полюбопытствовал дядя Уильям. – Поправила отметки?

Джейн не знала, поправила ли. Этот страх преследовал ее денно и нощно. Она знала, что ежемесячный отчет об успеваемости оставлял желать лучшего – бабушка приходила в ярость, и даже мама жалобно спрашивала, не может ли она приложить чуть больше усилий. Джейн делала все возможное, но история и география казались такими скучными и монотонными. Арифметика с письмом давались легче. Арифметикой она даже могла блеснуть.

– Слышала, Джейн пишет великолепные сочинения, – саркастично заметила бабушка. По неведомой Джейн причине ее способность хорошо писать сочинения никогда не нравилась бабушке.

– Ай-ай, – покачал головой дядя Уильям. – Виктории не составит труда сдать экзамены, если она захочет. Нужно только учиться как следует. Она уже достаточно взрослая, чтобы это понимать. Какая столица у Канады?

Джейн отлично знала столицу Канады, но дядя Уильям выстрелил в нее этим вопросом так неожиданно, а все гости отложили в сторону приборы и прислушались – так что именно в это мгновение Джейн нипочем не могла вспомнить название. Она покраснела… запнулась… заерзала. Если бы в этот момент Джейн посмотрела на мать, то увидела бы, как та подсказывает ей одними губами, но была не в силах поднять глаза. Ей хотелось умереть от стыда и унижения.

– Филлис, – попросил дядя Уильям, – подскажи Джейн столицу Канады.

Филлис тут же отозвалась:

– Оттава.

– О-т-т-а-в-а, – отчеканил дядя Уильям, глядя на Джейн.

Джейн чувствовала, что все они, не считая мамы, высматривают в ней недостатки, а теперь тетя Сильвия надела пенсне с привязанной к нему длинной черной лентой и поглядела сквозь него на Джейн, будто пыталась запомнить, как выглядит девочка, которая не знает столицу собственной страны. Парализованная ее взглядом, Джейн выронила вилку и мучительно сжалась, поймав бабушкин взгляд. Бабушка позвонила в серебряный колокольчик.

– Не могли бы вы принести Викторииеще однувилку, Дэвис? – проговорила бабушка таким тоном, как будто Джейн уже использовала несколько вилок.

Дядя Уильям положил только что отрезанный кусочек куриной грудки на край блюда. Джейн надеялась, что он достанется ей. Белое мясо ей перепадало нечасто. В отсутствие дяди Уильяма Мэри разделывала птиц на кухне, а Фрэнк обносил блюдо вокруг стола. Джейн лишь изредка решалась положить себе грудку, поскольку знала, что бабушка наблюдает за ней. Однажды, когда она положила себе два крошечных кусочка, бабушка одернула ее:

– Не стоит забывать, моя милая Виктория, что другие люди тоже могут захотеть грудку.

Но теперь Джейн казалось, что ей повезет, если достанется ножка. Дядя Уильям вполне мог оставить ей куриную шею в качестве наказания за неназванную столицу Канады. Зато тетушка Сильвия от всей души положила ей двойную порцию репы. Джейн терпеть не могла репу.

– У тебя совсем плохой аппетит, Виктория, – укоризненно заметила тетушка, когда гора репы нисколько не уменьшилась.

– О, я думаю, саппетитому нее все в порядке, – проговорила бабушка так, будто все остальное былонев порядке. Джейн всегда чувствовала, что за бабушкиными словами стоит нечто большее. Вероятно, в тот момент она оставила бы свою решимость и расплакалась, не будь рядом мамы. А мама смотрела на нее так нежно, с таким пониманием и сочувствием, что Джейн тут же набралась храбрости и больше не пыталась запихнуть в себя репу.

Филлис, дочь тети Сильвии, ходила не в Святую Агату, а в Хиллвуд-Холл – более новую и дорогостоящую школу, – и могла назвать столицу не только Канады, но и каждой провинции. Джейн не любила Филлис. Иногда Джейн устало размышляла о том, что, должно быть, это с ней что-то не так, раз вокруг столько людей, которые ей не нравятся. Но Филлис вела себя так снисходительно… а Джейн ненавидела, когда до нее снисходят.

– Почему тебе не нравится Филлис? – как-то раз спросила бабушка, сверля ее взглядом, способным, по мнению Джейн, минуя стены, двери и прочие препятствия, достигать самых дальних глубин души. «Она красивая, женственная, воспитанная и умная… ничем на тебя не похожа», – казалось, хотела добавить бабушка.

– Она ведет себя покровительственно.

– Ты понимаешь смысл слов, которые произносишь, дорогая? – поинтересовалась бабушка. – Тебе не кажется, что… возможно… ты завидуешь Филлис?

– Нет, не кажется, – решительно отозвалась Джейн. Она не завидовала Филлис.

– Конечно, должна признать, она очень отличается от твоей Джоди, – проговорила бабушка. Насмешка в ее голосе заставила Джейн злобно сверкнуть глазами. Ей было невыносимо слышать, как кто-то насмехается над Джоди. Но что она могла поделать?

Глава 3

Они с Джоди дружили уже год. Обеим было по одиннадцать, и Джоди, как и Джейн, обгоняла ростом сверстниц, хотя и не отличалась таким же крепким телосложением. Худенькая и болезненная, она выглядела так, будто всю жизнь недоедала (что вполне могло оказаться правдой), пусть и жила в пансионе – пятьдесят восьмом доме по Джой-стрит – некогда фешенебельной резиденции, теперь превратившейся в грязное трехэтажное заведение.

Прошлой весной Джейн как-то вечером сидела на скамейке в старой заброшенной беседке на заднем дворе. Мама и бабушка уехали, а тетя Гертруда слегла в постель с ужасной простудой (иначе Джейн не оказалась бы в беседке). Она выбралась туда, чтобы полюбоваться полной луной – у Джейн были свои причины для любви к луне – и цветущей вишней в саду пятьдесят восьмого дома. Вишня, с висящей над ней луной, похожей на огромную жемчужину, казалась такой прекрасной, что Джейн, глядя на нее, почувствовала странный ком в горле, как будто собиралась заплакать. А потом… она

Джейн вышла из беседки, обогнула гараж, миновала одиноко стоящую собачью будку, в которой никогда не бывало собаки – по крайней мере, на памяти Джейн, – и добралась до ограды, которая переходила здесь в деревянный забор между домами шестьдесят и пятьдесят восемь. За собачьей будкой посреди зарослей плюща в заборе была сломана доска, и Джейн, протиснувшись сквозь образовавшийся зазор, оказалась в неопрятном дворе пятьдесят восьмого дома. Сумерки еще не сгустились, и Джейн смогла разглядеть девочку, сжавшуюся у корней вишни, которая горько плакала, спрятав лицо в ладони.

– Я могу помочь?

Эта фраза, пусть сама Джейн об этом и не подозревала, ключевым образом отражала ее характер. Любой другой, вероятно, спросил бы: «Что случилось?», но Джейн всегда стремилась помочь; и хотя она была еще слишком юна, чтобы это осознать, но трагедия ее маленького существования заключалась в том, что никто из окружающих не нуждался в помощи – даже мама, у которой было все, чего душа пожелает.

Девочка под вишней прекратила всхлипывать и поднялась на ноги. Она посмотрела на Джейн, а Джейн – на нее, и что-то произошло. Позднее Джейн говорила: «Я поняла, что мы – из одного теста». Джейн увидела девочку примерно своего возраста, с бледным личиком под густой прямой челкой темных волос. Волосы, казалось, давно не мыли, но под ними скрывались прекрасные карие глаза, другого оттенка, чем у Джейн. Глаза Джейн походили на золотисто-коричневые бархатцы с затаенной в них смешинкой, но глаза девочки были темными и печальными… настолько печальными, что у Джейн сжалось сердце. Она точно знала, что у такого юного человека не должно быть таких печальных глаз.

На девочке было ужасное старое синее платье, явно с чужого плеча. Слишком длинное и вычурное, все грязное, в жирных пятнах. Оно висело на ней как яркая тряпка на пугале. Но Джейн не обратила внимания на платье. Все, что она видела, – эти чудесные глаза.

– Я могу помочь? – повторила она.

Девочка покачала головой, а в больших глазах собрались слезы.

– Посмотри, – махнула она рукой.

Джейн повернулась. Между вишней и забором она увидела нечто, напоминающее неровную цветочную клумбу, усыпанную втоптанными в землю розами.

– Это Дик сделал, – всхлипнула девочка. – Специально… потому что это мой садик. Миссис Саммерс прислали цветы на прошлой неделе… двенадцать огромных алых роз ко дню рождения… а сегодня утром она сказала, что они уже не годятся, и велела выкинуть. Но я не смогла… они все равно такие красивые. Я пришла сюда, сделала клумбу и воткнула розы. Конечно, они не простояли бы долго… но цветы такие чудесные, я притворилась, что у меня есть свой садик… а теперь… теперь… Дик просто пришел и растоптал их…и смеялся.

Она снова зарыдала. Джейн не знала, кто такой Дик, но в эту секунду она с радостью свернула бы ему шею своими маленькими, но сильными руками. Джейн обняла девочку.

– Ничего. Не плачь. Давай сорвем вишневых веток и воткнем их в твою клумбу. Они свежее роз – и только представь, как красиво они будут смотреться в лунном свете.

– Я боюсь, – всхлипнула девочка. – Вдруг это разозлит мисс Уэст?

И снова Джейн ощутила волну сочувствия. Так эта девочка тоже боится людей!

– Тогда мы просто заберемся на ту толстую ветку и насладимся видом, – предложила Джейн. – Мисс Уэст не разозлится?

– Думаю, нет. Хотя она уже и так злится, потому что я споткнулась с подносом стаканов перед ужином и три разбились. Она сказала, если так продолжится – я еще пролила суп на шелковое платье мисс Тэтчер вчера, – она меня отошлет.

– Куда?

– Не знаю. Мне некуда больше идти. Но она говорит, что я бесполезная и что держат меня только из милосердия.

– Как тебя зовут? – спросила Джейн. Они с кошачьей ловкостью взобрались на вишневое дерево, и его белизна закрыла и укутала их, заключив в собственный душистый мир.

– Джозефина Тернер. Но все называют меня Джоди.

Джоди! Джейн понравилось это имя.

– А я Джейн Стюарт.

– Я думала, тебя зовут Виктория, – призналась Джоди. – Мисс Уэст так говорила.

– Нет, Джейн, – твердо отозвалась Джейн. – В крайнем случае – Джейн Виктория, но я –Джейн. А теперь, – весело проговорила она, – давай знакомиться.

Прежде чем вернуться домой сквозь дыру в заборе, Джейн выяснила все, что касалось Джоди. Ее родители умерли, когда она была еще младенцем. Кузина матери, кухарка в пансионе, взяла ребенка себе, и ей позволили оставить девочку в пятьдесят восьмом доме, если она не будет выпускать ее из кухни. Два года назад кузина Милли умерла, а Джоди просто «осталась». Она помогала новой кухарке: чистила картошку, мыла посуду, подметала, вытирала пыль, бегала с поручениями, чистила ножи… а недавно ее повысили до прислуживания за столом. Джоди спала в маленькой мансарде, где летом стояла жара, а зимой холод, носила старье, которое отдавали постояльцы, и ходила в школу, когда выдавались менее загруженные дни. Она никогда не слышала ласкового слова в свой адрес, никто не замечал ее – кроме Дика, племянника и любимца мисс Уэст. Он дразнил и мучал ее, обзывал «благотворительным ребенком». Джоди ненавидела Дика. Однажды, когда все разошлись, она проскользнула в гостиную и наиграла коротенькую мелодию на фортепиано, но Дик рассказал об этом мисс Уэст, и Джоди строго-настрого запретили вновь прикасаться к инструменту.

– А я мечтаю научиться играть, – печально добавила она. – Фортепиано и садик – большего мне в жизни не надо. Я бы очень хотела сад.

Джейн в очередной раз пожалела, что все так устроено. Она не любила играть на фортепиано, но бабушка настояла на уроках музыки, и Джейн исправно занималась, чтобы порадовать маму. А бедная, жаждущая музыки Джоди не могла с ней соприкоснуться.

– Тебе не кажется, что можно было бы устроить небольшой садик? – спросила Джейн. – Здесь полно места и мало тени, в отличие от нашего двора. Я бы помогла тебе разбить клумбу и уверена, что мама дала бы нам семена…

– Бесполезно, – безрадостно ответила Джоди. – Дик их тоже истопчет.

– Тогда вот что, – решительно проговорила Джейн, – мы возьмем каталог семян – я попрошу Фрэнка достать – и устроимвоображаемыйсад.

– Вот это ты выдумщица! – восхищенно отозвалась Джоди. Джейн почувствовала себя счастливой. Впервые кто-то восхищался ею.

Глава 4

Разумеется, бабушка тут же узнала про Джоди. Она выдала множество саркастичных тирад насчет нее, но ни разу напрямую не запретила играть с

– Дорогая, эта твоя Джоди – хорошая девочка? – с сомнением спросила мама.

–Оченьхорошая девочка, – с выражением отозвалась Джейн.

– Но она кажется такой неухоженной… даже грязной…

– Лицо у нее всегда чистое, и онаникогдане забывает мыть за ушами, мамочка. Я покажу ей, как мыть голову. У нее чудесные волосы, стоит их только вымыть, – такие густые, черные и шелковистые. И можно, я отдам ей баночку крема – у меня ведь их две, – чтобы она могла мазать руки? Они совсем красные и потрескавшиеся, потому что ей приходится мыть кучу посуды.

– Но ее одежда…

– Она не виновата. Ей приходится носить то, что отдают постояльцы, и у нее никогда не бывает больше двух платьев зараз… одно – на каждый день, а второе – для воскресной школы. Но даже воскресное не очень чистое, оно когда-то принадлежало миссис Белью Этель, и она пролила на него кофе. Джоди приходится так много работать… Мэри говорит, что она просто маленькая рабыня. Я очень люблю Джоди, мама. Онамилая.

– Что ж… – вздохнула мама и больше не возражала. Мама никогда не возражала, если проявить настойчивость. Джейн давно это поняла. Она души не чаяла в матери, но безошибочно разгадала слабое место в ее характере. Мама не могла «противиться» людям. Джейн слышала, как Мэри однажды говорила Фрэнку, не зная, что девочка слышит:

– Она пойдет за тем, кто заговорит с ней последним. И это всегда старая хозяйка.

– Что ж, хозяйка вполне добра к ней, – ответил Фрэнк. – Она веселое создание.

– Веселое – да. Но счастлива ли она? – спросила Мэри.

«Счастлива? Ну конечно, мама счастлива», – с негодованием подумала Джейн. Негодование было сильным, потому что где-то в глубине души у нее таилось странное подозрение, что мама, несмотря на танцы, званые обеды, меха, наряды, драгоценности и друзей, несчастна. Джейн не могла понять, откуда берется это чувство. Может, из-за выражения, которое время от времени появлялось в маминых глазах… как у загнанного зверька.

Весной и летом Джейн ходила играть во двор пятьдесят восьмого дома каждый вечер, когда Джоди заканчивала мыть горы посуды. Они разбили «воображаемый» сад, кормили хлебными крошками малиновок и черно-серых белок, сидели, взобравшись на вишню, и смотрели на вечернюю звезду. И разговаривали! Джейн, обычно терявшаяся в разговорах с Филлис, всегда находила что обсудить с Джоди.

Но о том, чтобы Джоди пришла играть во двор дома шестьдесят, и речи не заходило. Однажды, еще в самом начале их дружбы, Джейн пригласила Джоди к себе. Она снова застала Джоди плачущей под вишней и выяснила причину: мисс Уэст заставила ее выбросить старого плюшевого медвежонка. Он, по словам мисс Уэст, совершенно истрепался. Его латали до тех пор, пока места для заплаток больше не осталось, и даже пуговицы не удерживались на изношенных глазницах. К тому же она уже слишком взрослая, чтобы играть с плюшевыми медведями.

– Но у меня нет ничего другого, – рыдала Джоди. – Я бы смирилась, будь у меня кукла. Я всегда мечтала о кукле… но теперь мне придется спать одной там, наверху… а это так одиноко.

– Пойдем к нам, я подарю тебе куклу, – предложила Джейн.

Джейн не интересовали куклы, потому что они казались ей бездушными. С семи лет у нее была замечательная кукла, которую тетя Сильвия подарила ей на Рождество, но кукла – идеальная, одетая с иголочки – ни в чем не нуждалась, и Джейн никогда ее не любила. Она, скорее, любила бы плюшевого медведя, каждый день нуждавшегося в новой заплатке.

Она провела Джоди, широко распахнувшую глаза от восторга, сквозь все великолепие шестидесятого дома, и отдала куклу, которая долгое время нетронутой пролежала в нижнем ящике большого черного шкафа. Потом они зашли в мамину комнату, чтобы посмотреть на лежащие на столе безделушки: серебряные расчески, бутылочки духов с пробками из граненого стекла, отбрасывающими радуги, чудесные кольца на маленьком золотом подносе. Там их застала бабушка.

Она стояла в дверном проеме и смотрела на них. Тишина расползалась по комнате ледяной, удушающей волной.

– Позволь спросить, Виктория… что все это значит?

– Это… Джоди, – с запинкой ответила Джейн. – Я… я позвала ее сюда, чтобы подарить куклу. У нее нет ни одной.

– В самом деле? И ты отдала ей ту, что тебе подарила тетя Сильвия?

Джейн тут же осознала, что совершила что-то непростительное. Ей никогда не приходило в голову, что у нее нет права отдать собственную куклу.

– Я не запретила, – продолжила бабушка, – играть с этой… Джоди на ее территории. Кровь должна была рано или поздно заговорить. Но, если не возражаешь, я бы попросила не приводить сюда твой сброд, милая Виктория.

Милая Виктория и несчастная, оскорбленная Джоди как можно быстрее убрались из дома, оставив куклу. Но и бабушка не осталась безнаказанной. В Джейн впервые что-то зашевелилось. Перед тем как выйти, она остановилась и в упор посмотрела на бабушку сверлящим осуждающим взглядом карих глаз.

– Ты несправедлива, – выпалила она. Голос слегка дрожал, но Джейн чувствовала, что должна сказать это, неважно, насколько дерзкой ее сочтет бабушка.

– Я не сброд, – дрожащими губами проговорила Джоди. – Конечно, я не как вы… мисс Уэст говорит, что выдинастия… но мои родные были уважаемыми людьми. Кузина Милли так говорила. И они могли себя обеспечить, когда были живы. Ияработаю достаточно усердно, чтобы обеспечитьсебя.

– Ты не сброд, и я тебя люблю, – отозвалась Джейн. – Ты и мама – единственные люди на свете, кого я люблю.

Говоря это, Джейн ощутила, как сердце сдавливает странная боль. Она вдруг осознала, что два человека из всех миллионов в мире – Джейн никогда не удавалось вспомнить точное число миллионов, но она знала, что их очень много, – это не так уж и много.

«Мне нравится любить людей, – подумала Джейн. – Этоприятно».

– А я не люблю никого, кроме тебя, – призналась Джоди, позабывшая о задетых чувствах, как только Джейн увлекла ее постройкой замка из старых жестяных банок в углу двора. Мисс Уэст запасала жестяные банки для своего кузена, который жил за городом и каким-то загадочным образом их использовал. Но за всю зиму он ни разу не приехал, так что банок хватило, чтобы построить высотное сооружение. Они не знали, что мистер Торри, один из постояльцев в пятьдесят восьмом доме, начинающий архитектор, увидел сверкающий в лунном свете замок,

– Для двоих детей башня у них получилась что надо! – пробормотал он.

Джейн, которая к этому моменту уже должна была спать, лежала в кровати, выдумывая историю о своей жизни на луне, видневшейся сквозь окно.

«Лунный секрет», как его называла Джейн, был единственной тайной, которой она не поделилась ни с мамой, ни с Джоди. Что-то не давало ей это сделать. Он был ее собственностью. Рассказать о нем – значило уничтожить. Джейн отправлялась в воображаемые путешествия до луны уже три года. Она попадала в сверкающий мир фантазий, где жизнь была превосходна и утоляла глубинную жажду ее души невиданными, зачарованными веснами посреди серебристых холмов. До того как научиться попадать на луну, Джейн отчаянно хотела оказаться в Зазеркалье, как Алиса[4]. Она, бывало, так долго стояла напротив зеркала в ожидании чуда, что тетя Гертруда назвала ее самым тщеславным ребенком, какого она только видела.

– Правда? – спросила бабушка, как бы недоумевая, чем же это Джейн может гордиться.

В конце концов Джейн пришлось смириться с тем, что она никогда не попадет в Зазеркалье, но позже, лежа ночью в одиночестве в большой недружелюбной комнате, она увидела луну, смотрящую на нее сквозь окно… тихая, прекрасная, вечно спокойная луна – и Джейн принялась воображать, как она живет на луне, ест волшебную еду и гуляет по сказочным полям, полным причудливых лунных цветов, с друзьями из своих грез.

Но даже мечты о луне перекликались с главной страстью Джейн. Луна состояла из серебра, поэтому ее приходилось полировать каждую ночь. Джейн и ее лунные друзья весело полировали луну, с особой системой поощрений для лучших полировщиков и штрафов для ленивых. Ленивых обычно прогоняли на другую сторону луны: Джейн читала, что там очень темно и холодно. Когда им разрешалось вернуться, продрогшие до костей, они радовались возможности согреться, изрядно потрудившись. В такие ночи луна светила ярче обычного. Как же это было весело! Теперь Джейн никогда не чувствовала себя одиноко, лежа в кровати, за исключением безлунных ночей. Для нее не было зрелища милее, чем тонкий серп в западном небе, говоривший о том, что ее подруга вернулась. И сквозь многие тяжелые дни ее вела надежда на ночное лунное веселье.

Глава 5

До десяти лет Джейн думала, что ее отец умер. Она не могла вспомнить, чтобы кто-то говорил ей о его смерти, но если бы она задумалась об этом, то определенно пришла бы к такому выводу. Но она просто не думала о нем… никто никогда его не упоминал. Ей было известно только, что его, должно быть, звали Эндрю Стюарт, поскольку мама – миссис Эндрю Стюарт. В остальном его могло и не существовать, насколько Джейн была посвящена в этот вопрос. Она ничего не знала об отцах. Единственный отец в ее окружении – папа Филлис, дядя Дэвид Коулман: красивый пожилой мужчина с мешками под глазами, который любит время от времени поворчать на нее, когда приходит на воскресные обеды. Джейн догадывалась, что ворчание было вполне дружелюбным, и не испытывала к нему неприязни, но в нем не было ничего, что заставило бы ее завидовать Филлис из-за наличия отца. Если есть такая милая, любящая мать – зачем нужен отец?

А потом в школе Святой Агаты появилась Агнес Рипли. Поначалу Агнес понравилась Джейн, несмотря на то что при первой встрече достаточно насмешливо показала ей язык. Она была дочерью «того самого Томаса Рипли» – он строил «железные дороги и остальное», – и большинство девочек в школе важничали, если Агнес обращала на них внимание. Она увлекалась «секретами», и вскоре среди учащихся школы Святой Агаты стало считаться великой честью услышать секрет от Агнес. Поэтому Джейн испытала определенное волнение, когда однажды после обеда Агнес подошла к ней на школьном дворе и загадочно прошептала:

– Я знаю секрет.

«Я знаю секрет» – вероятно, самая интригующая фраза в мире. Джейн поддалась ее очарованию.

– Расскажи мне, – взмолилась она. Ей хотелось оказаться в том зачарованном кругу девочек, которым Агнес поведала одну из своих тайн; она жаждала узнать секрет просто ради самого секрета. Секреты ведь должны быть чем-то совершенно чудесным и замечательным.

Агнес сморщила свой довольно крупный нос и напустила на себя важный вид.

– Как-нибудь потом.

– Я не хочу когда-нибудь. Я хочу сейчас, – умоляла Джейн, чьи глаза цвета бархатцев светились от нетерпения.

На маленьком эльфийском лице Агнес, обрамленном прямыми каштановыми волосами, появилось озорное выражение. Она сощурила зеленые глаза и подмигнула Джейн.

– Хорошо. Только не винименя, если тебе не понравится. Слушай.

И Джейн слушала. Слушали башни в школе Святой Агаты. Слушали щербатые улицы. Джейн казалось, что прислушивается весь мир. Она стала одной из избранных… Агнес собиралась поведать ей секрет.

– Твои отец с матерью не живут вместе.

Джейн уставилась на Агнес. Какая-то бессмыслица.

– Конечно, они не живут вместе, – в недоумении отозвалась она. – Мой отец умер.

– О нет, он жив, – покачала головой Агнес. – Он живет на Острове Принца Эдуарда. Твоя мама ушла от него, когда тебе было три.

Джейн почувствовала, будто огромная ледяная рука сжимает ей сердце.

– Это… не… правда, – потрясенно выговорила она.

– А вот и правда. Я слышала, как тетя Дора рассказывает об этом маме. Она сказала, твоя мать вышла за него сразу, как он вернулся с войны, однажды летом, когда твоя бабушка взяла ее в Приморские провинции[5]. Бабушка была против. Тетя Дора говорит, все знали, что долго это не продлится. Он бедняк. Но главной проблемой оказалась ты. Ты не должна была рождаться. Тетя Дора говорит, ты была для них нежеланным ребенком. После твоего рождения они стали ссориться как кошка с собакой, и в конце концов твоя мама просто взяла и ушла. Тетя Дора сказала, что она с радостью развелась бы с ним, только вот в Канаде ужасно трудно получить развод, да и Кеннеди считают разводы неприемлемыми.

Теперь рука так сильно сжимала сердце Джейн, что она с трудом переводила дыхание.

– Я… тебе не верю, – проговорила она.

– Если ты будешь так отвечать, когда я делюсь с тобой секретом, больше ни одного от меня не услышишь, мисс Виктория Стюарт, – воскликнула Агнес, краснея от злости.

– А я и не хочу, – отозвалась Джейн.

Она никогда не забудет услышанное. Это не может быть правдой… не может. Джейн казалось, что день никогда не кончится. Остаток дня в школе Святой Агаты превратился в кошмар. Никогда прежде Фрэнк не ездил так медленно. Снег

Когда Джейн вошла, в доме шестьдесят как раз пили чай. Большая гостиная, богато украшенная бледно-розовым львиным зевом, тюльпанами и курчавым папоротником, была полна людей. Мама, в платье из сиреневого шифона со свободными, украшенными оборками рукавами, разговаривала и смеялась. Бабушка, с голубыми бриллиантами, сверкающими в волосах, сидела в любимом гобеленовом кресле и выглядела, по словам одной дамы, как «совершенно очаровательная седовласая женщина, прямо копия матери Уистлера[6]». Тетя Гертруда и тетя Сильвия разливали всем чай за столом, покрытым скатертью из венецианского кружева, на котором горели высокие розовые свечи.

Джейн решительным шагом миновала их и подошла к матери. Ее не заботило, сколько людей сейчас в гостиной… ее терзал вопрос, и ответ она должна была получить прямо сейчас. Сию же минуту. Джейн чувствовала, что не в силах вынести еще хоть мгновение такого напряжения.

– Мама, – проговорила она, – мой отец жив?

В комнате повисла странная, жуткая тишина. Что-то, подобно взмаху меча, промелькнуло в бабушкиных голубых глазах. Тетя Сильвия потрясенно втянула ртом воздух, а тетя Гертруда некрасиво побагровела. Но мамино лицо побледнело, точно присыпанное снегом.

–Жив?– повторила Джейн.

– Да, – отозвалась мама. Она ничего не добавила. Джейн ничего не спросила. Развернулась, вышла и, ничего не видя перед собой, поднялась по лестнице. Добравшись до собственной комнаты, она закрыла дверь, плавно опустилась на ковер из шкуры белого медведя возле кровати и зарыла лицо в мягкую шерсть. Ей казалось, что по ней прокатываются тяжелые, черные волны боли.

Так это правда. Всю жизнь она думала, что отец мертв, тогда как он жив… на той далекой точке на карте, которая, как ей сказали, была Островом Принца Эдуарда. Но они с мамой не любили друг друга и не хотели ее. Очень странное и неприятное чувство: осознавать, что для родителей ты – нежеланный ребенок. Джейн казалось, что всю оставшуюся жизнь в ее ушах будет звучать голос Агнес: «Ты не должна была рождаться». Она ненавидела Агнес Рипли – будет ненавидеть до конца жизни. Джейн подумала, доживет ли она до того же возраста, что и бабушка, и если да, то как ей это вынести.

В этом положении ее и застали мама с бабушкой, когда гости разошлись.

– Виктория, поднимись.

Джейн не пошевелилась.

– Виктория, я привыкла, чтобы меня слушались, когда я говорю.

Джейн поднялась. Она не плакала – разве кто-то не сказал много лет назад, что «Джейн никогда не плачет»? – но при виде ее лица сжалось бы любое сердце. Возможно, даже бабушкино, поскольку она проговорила мягче, чем обычно:

– Я говорила твоей матери, Виктория, что ей стоит сказать тебе правду. Я знала, что однажды ты услышишь об этом где-то еще. Да, твой отец жив. Твоя мать вышла за него вопреки моей воле, и ей пришлось об этом пожалеть. Я простила ее и с радостью приняла обратно, когда к ней вернулся здравый смысл. Вот и все. И на будущее: если тебе так нестерпимо захочется устроить сцену, пока мы принимаем гостей, не будешь ли ты так любезна сдерживать свои порывы до тех пор, пока они не разойдутся?

– Почему он не любил меня? – безо всякого выражения спросила Джейн.

Теперь, когда все уже было сказано, эта мысль ранила сильнее прочих. Может, поначалу мама и не хотела ее, но Джейн точно знала, что сейчас она ее любит.

Мама вдруг коротко рассмеялась таким горьким смехом, что сердце Джейн чуть не разлетелось на осколки.

– Думаю, он ревновал к тебе, – сказала она.

– Он испортил жизнь твоей матери, – заговорила бабушка ледяным голосом.

– О, я тоже хороша, – сдавленно воскликнула мама.

Джейн, переводя взгляд с одной на другую, заметила быструю перемену в бабушкином лице.

– Ты больше никогда не вспомнишь об отце в моем присутствии или в присутствии матери, – проговорила бабушка. – Для нас… длятебя… он мертв.

Запрет оказался ненужным. Джейн не собиралась больше упоминать отца. Он сделал маму несчастной, так что Джейн возненавидела его и целиком и полностью вычеркнула из своих мыслей. Было несколько вещей, невыносимых для того, чтобы о них думать, и отец – одна из них. Но хуже всего, что теперь появилось то, о чем нельзя поговорить с мамой. Джейн чувствовала, как это выросло между ними незримой преградой. Прежняя доверительность исчезла. Теперь существовала тема, которую нельзя обсуждать, и тем самым отравила все.

Она возненавидела Агнес Рипли и ее культ «секретов» и радовалась, когда Агнес перевелась в другую школу – великий Томас решил, что это недостаточно современное заведение для его дочери. Агнес хотела танцевать степ.

Глава 6

Вот уже год, как Джейн выяснила, что у нее есть отец… год, когда она едва наскребла на достаточные оценки (Филлис получила награду за общую успеваемость в своем классе, и Джейн слышала об этом без конца!), ее продолжали возить в школу Святой Агаты, она изо всех сил пыталась полюбить Филлис и нисколько не преуспела, встречалась с Джоди в сумерках на заднем дворе и играла гаммы так рьяно, будто ей это нравилось.

– Жаль, что ты не любишь музыку, – сказала бабушка. – Но, конечно, тебе-то отчего ее любить?

Дело было не столько в том, что говорила бабушка, сколько в том, как она это говорила. Она оставляла саднящие и гноящиеся раны. А ведь Джейн любила музыку – любила ее слушать. Когда мистер Ренсом, постоялец-музыкант в пятьдесят восьмом доме, играл на скрипке в своей комнате, он и представить себе не мог, что у него есть две восхищенные слушательницы возле вишневого дерева на заднем дворе. Джейн и Джоди сидели, сомкнув руки, с сердцами, полными необъяснимого восторга. Когда наступила зима и окно закрылось, Джейн ощутила потерю сполна. Луна осталась ее последним убежищем: она ускользала туда чаще обыкновенного, погружаясь в долгое молчание, которое бабушка называла «приступами плохого настроения».

– У нее угрюмый характер, – заявила бабушка.

– Мне так не кажется, – возразила мама. Она решалась возражать бабушке, только защищая Джейн. – Она просто… чувствительная.

– Чувствительная! – рассмеялась бабушка. Бабушка смеялась нечасто, что вполне устраивало Джейн. Что же касается тети Гертруды, если она когда-нибудь смеялась или шутила, то так давно, что никто уже об этом не помнил. Мама смеялась, когда вокруг были люди… коротким звенящим смехом, в искренность которого Джейн никогда не верила. Нет, в

В тот год Джейн сильно вытянулась. Она стала еще более неловкой и угловатой. Подбородок у нее был квадратный, с ямочкой.

– Она все больше похожа нанего, – однажды услышала она слова бабушки, обращенные к тете Гертруде. Исходя из открывшейся ей горькой мудрости Джейн подозревала, что бабушка говорит об отце. Почему у нее не могло быть такого же хорошенького округлого подбородка, как у мамы?

Год выдался небогатым на события. Джейн могла бы назвать его монотонным, если бы знала это слово. Произошло всего три события, произведших на нее большое впечатление: инцидент с котенком, таинственный случай с портретом Кеннета Говарда и неудачная декламация.

Джейн подобрала на улице котенка. Как-то вечером Фрэнк сильно торопился, чтобы вовремя приехать за бабушкой и мамой, поэтому высадил Джейн в начале Джой-стрит, когда забирал из школы. Джейн переполняла радость, пока она шла, наслаждаясь редкой минутой свободы. Ей нечасто позволяли куда-то ходить одной – или вообще куда-либо ходить. А Джейн это нравилось. Она бы с радостью сама ходила в школу Святой Агаты или, поскольку дорога и впрямь была дальняя, ездила на трамвае. Джейн обожала трамваи. Так интересно наблюдать за людьми и строить догадки на их счет. Кто эта дама с чудесными блестящими волосами? О чем бормочет себе под нос недовольная старушка? Нравится ли тому мальчику, что мать прилюдно вытирает ему лицо своим платком? Есть ли у этой веселой девочки проблемы с отметками? Мучает ли мужчину зубная боль и выглядит ли он благодушно, когда ее нет? Ей хотелось знать о них все и радоваться или сочувствовать им, в зависимости от случая. Но обитателям дома шестьдесят не часто доводилось ездить на трамвае. У них всегда были Фрэнк и лимузин.

Джейн шла медленно, растягивая удовольствие. Стояла поздняя осень, и день выдался холодный. Тускло светило солнце, посматривая сквозь тучи, – а теперь темнело и сыпал мелкий снег. Зажигались огни: расцвели даже угрюмые окна викторианской Джой-стрит. Джейн не волновал пронизывающий ветер, зато беспокоило кое-что еще. Джейн услышала несчастный, отчаянный вопль и, посмотрев вниз, увидела котенка, вжавшегося в металлическую ограду. Она наклонилась и подняла его к лицу. Крошечное существо – ничего, кроме костей под взъерошенной белой шерстью, – лизнуло ее в щеку энергичным язычком. Замерзшее, голодное, брошенное. Джейн поняла, что он не с Джой-стрит. Она не могла оставить его на растерзание грядущей ночной непогоде.

– Батюшки, мисс Виктория, где вы его достали? – воскликнула Мэри, когда Джейн вошла в кухню. – Вам не стоило приносить его в дом. Вы же знаете, ваша бабушка не переносит кошек. Однажды ваша тетя завела котенка, но он ободрал все кисточки с мебели, и его пришлось отдать. Лучше сразу выставить его, мисс Виктория.

Джейн ненавидела, когда ее называли «мисс Виктория», но бабушка настаивала, чтобы слуги обращались к ней именно так.

– Я не могу выставить его в такой холод, Мэри. Дай мне накормить его, и пусть он побудет здесь до обеда. Я попрошу бабушку разрешить мне его оставить. Может, она не станет возражать, если я пообещаю держать его здесь и во дворе. Ты не будешь против, правда, Мэри?

– Да я только рада, – ответила Мэри. – Всегда считала, что кошка – хорошая компания… или собака. У вашей матери была собака, но она отравилась, и больше миссис Стюарт никого не заводила.

Мэри не стала говорить Джейн о своей уверенности в том, что собаку отравила миссис Кеннеди. Зачем рассказывать нечто подобное ребенку, и к тому же она не могла в этом поклясться. Она была уверена лишь в том, что миссис Кеннеди не на шутку ревновала из-за любви дочери к этому животному.

– Как она cмотрела на собаку, когда не знала, что я вижу, – вспоминала Мэри.

Бабушка, тетя Гертруда и мама сегодня наносили сразу несколько визитов, так что Джейн могла рассчитывать по крайней мере еще на час. Что это был за час! Котенок играл и резвился, выпив столько молока, что его худенькие бочка раздулись почти до предела. В кухне было тепло и уютно. Мэри позволила Джейн измельчить орешки для пирога и нарезать груши тонкими дольками для салата.

– Ах, Мэри, черничный пирог! Почему мы так редко его едим? Он так замечательно у тебя выходит.

– Некоторым пироги удаются, другим – нет, – самодовольно проговорила Мэри. – А что касается того, чтобы есть его чаще, вы же знаете, ваша бабушка не одобряет любые пироги. Говорит, они вредят пищеварению… мой отец дожил до девяноста и ел пироги каждое утро! Я изредка пеку их для вашей матери.

– Я спрошу у бабушки про котенка после обеда, – сказала Джейн.

– Придется же тебе хлебнуть горя за свои труды, несчастное дитя, – покачала головой Мэри, когда за Джейн закрылась дверь. – Мисс Робин стоило бы вставать на ее защиту почаще, чем сейчас… с другой стороны, она всегда была во власти матери. Что ж, надеюсь, обед пройдет хорошо и хозяйка останется в хорошем настроении. Не стоило все-таки готовить черничный пирог. Хорошо еще, она не знает, что мисс Виктория помогала с салатом… блаженны неведающие.

Обед шел скверно. В воздухе висело напряжение. Бабушка молчала – очевидно, днем ее что-то расстроило. Тетя Гертруда молчала по обыкновению. Мама выглядела встревоженной и ни разу не послала Джейн один из их маленьких сигналов – прикосновение к губам, приподнятая бровь, согнутый палец – все, что означало «милая моя девочка», или «я тебя люблю», или «передаю тебе поцелуй».

Джейн, отягощенная секретом, была еще более неуклюжей, чем обычно, и за черничным пирогом уронила вилку на стол.

– Это простительно для пятилетнего ребенка, – заметила бабушка. – И совершенно неприемлемо для девочки твоего возраста. Черничные пятна практически невозможно вывести, а ты испачкала одну из моих лучших скатертей. Ноэто, разумеется, мелочи.

Джейн в смятении посмотрела на стол. Она не могла понять, как такой крошечный кусочек пирога умудрился так разлететься по скатерти. И, разумеется, именно в этот злополучный момент мурчащее пушистое создание ускользнуло от догонявшей его Мэри, пробежало через столовую и запрыгнуло Джейн на колени. У Джейн упало сердце.

– Откуда взялся этот кот? – требовательно спросила бабушка.

«Я не должна быть трусихой», – в отчаянии подумала Джейн.

– Я нашла его на улице и принесла сюда, – храбро («вызывающе» – решила бабушка) начала

– Дорогая Виктория, не смеши меня. Я думала, ты знаешь, что мы не держим кошек. Будь добра, избавься от него сейчас же.

– О, только не на улицу, бабушка,прошу. Там снег с дождем вперемешку… он умрет.

– Я жду безоговорочного послушания, Виктория. Сейчас же избавься от него.

Джейн отнесла котенка на кухню.

– Не переживайте, мисс Виктория. Я попрошу Фрэнка устроить его в гараже на коврике. А завтра отдам его в хороший дом, моей сестре. Она обожает кошек.

Джейн никогда не плакала, поэтому не проронила ни слезинки, когда мама тайком проскользнула в ее комнату, чтобы поцеловать на ночь. Она только сжалась от внутреннего протеста.

– Мамочка, я так хотела бы сбежать отсюда… только ты и я. Я ненавижу это место, мама, я его ненавижу.

Мама отозвалась странно, но горько:

– Теперь нам обеим отсюда не выбраться.

Глава 7

Джейн так и не поняла, что это за история с портретом. Когда злость и боль прошли, осталось только безнадежное непонимание. Почему… почему… портрет совершенно незнакомого человека имел отношение к кому-то в доме шестьдесят – и тем более к маме?

Он попался ей однажды во время визита к Филлис. Время от времени Джейн приходилось проводить вечер с ней. И тот не стал успешнее предыдущих. Филлис была добросовестной хозяйкой. Она показала Джейн всех своих новых кукол, новые платья, новые домашние туфли, новое жемчужное ожерелье и новую фарфоровую свинку. Филлис коллекционировала фарфоровых свинок и, очевидно, считала всех, кто в них не заинтересован, глуповатыми. Она была еще более снисходительной и великодушной, чем обычно. В результате Джейн вела себя еще скованнее, чем обычно, и обе изнывали от скуки. Для всех сопричастных стало огромным облегчением, когда Джейн взяла «Субботний вечер» и углубилась в него, хотя ее нисколько не интересовала светская хроника: фотографии невест и дебютанток, цены на бирже и даже статья «Мирное урегулирование международных конфликтов» авторства Кеннета Говарда, удостоившаяся места на первой полосе. Джейн смутно чувствовала, что ей не стоит читать «Субботний вечер». По какой-то неведомой причине бабушка не одобряла этой газеты и никогда ее не выписывала.

Но Джейн понравилась фотография Кеннета Говарда. Она очаровала ее с первого взгляда. Никогда прежде она не видела Кеннета Говарда – не знала, кто он, где живет, – но ей казалось, будто они давным-давно знакомы. В его портрете ей нравилось все: странные острые брови, то, как густые непослушные волосы спадают со лба, то, как поднимаются вверх уголки решительных губ, строгое выражение глаз, тем не менее окруженных смешливыми морщинками, и квадратный подбородок с ямочкой, который мучительно напоминал ей что-то – она только не могла вспомнить что. Этот подбородок казался старым другом. Джейн еще раз посмотрела на это лицо и глубоко вздохнула. И решила: если бы она любила отца, а не ненавидела, ей бы хотелось, чтобы он выглядел как Кеннет Говард.

Джейн так долго смотрела на фотографию, что Филлис полюбопытствовала:

– Что ты разглядываешь, Джейн?

Джейн вернулась с небес на землю.

– Можно я заберу этот портрет, Филлис? Пожалуйста.

– Чей портрет? Что – этот? Ты его знаешь?

– Нет, никогда не слышала. Но мне нравится фотография.

– А мне нет, – презрительно оглядела ее Филлис. – Он же… старый. И совсем некрасивый. Там есть замечательная фотография Нормана Тейта на следующей странице, Джейн… дай, я покажу.

Джейн не интересовал Норман Тейт, как и остальные кинозвезды. Бабушка была против того, чтобы дети ходили в кино.

– Я бы забрала эту фотографию, если ты не против, – твердо сказала она.

– Почему бы и нет, – снисходительно отозвалась Филлис. Джейн показалась ей глупее, чем когда-либо. Как ей было жаль эту глупышку! – Думаю,этафотография никому не нужна. Мне она совершенно не нравится. Он выглядит так, будто мысленно смеется над всеми.

Здесь Филлис проявила неожиданную наблюдательность. Именно так Кеннет Говард и выглядел. Только смеялся он по-доброму. Джейн почувствовала, что не возражала бы, если бы над ней так посмеялись. Она аккуратно вырезала портрет, отнесла его домой и спрятала под стопкой носовых платков, лежащих в комоде. Она не сумела бы объяснить, почему решила скрыть его от окружающих. Возможно, из опасений, что над ним посмеются так же, как это сделала Филлис. Возможно, потому, что между ними существовала странная связь… что-то слишком чудесное, чтобы обсудить это с кем-то, даже с мамой. Хотя с мамой теперь и о другом не удавалось поговорить. Никогда прежде она не выглядела так великолепно и весело, не одевалась так роскошно и не ходила так часто на вечера, чаепития и партии в бридж. Даже поцелуй на ночь стал редкостью – по крайней мере, Джейн так казалось. Она не знала, что, поздно возвращаясь домой, мама прокрадывалась в комнату Джейн и целовала ее в рыжевато-коричневую макушку… легонько, чтобы не разбудить. Иногда, оказываясь в своей комнате, она плакала, но не слишком часто, чтобы за завтраком никто не заметил: миссис Роберт Кеннеди не одобряла, когда люди ночами плакали в ее доме.

Три недели Джейн и фотография жили душа в душу. Она доставала и рассматривала ее при любой удобной возможности – рассказывала ей о Джоди, о злополучных домашних заданиях и о маме. И даже рассказала ей о лунном секрете. Когда перед сном ей становилось одиноко, портрет составлял ей компанию. Она целовала его на ночь и утром первым делом смотрела на него.

А потом его нашла тетя Гертруда.

Едва вернувшись из школы Святой Агаты, Джейн почувствовала неладное. И без того всегда следящий за ней дом теперь всматривался пристальнее обычного, с насмешливой, торжествующей злобой. Прадедушка Кеннеди еще мрачнее хмурился со стены гостиной. А бабушка сидела неестественно выпрямившись, в окружении мамы и тети Гертруды. Мама рвала на кусочки чудесную алую розу своими маленькими белыми ручками, а тетя Гертруда неотрывно смотрела на фотографию, которую держала бабушка.

– Моя фотография! – воскликнула Джейн.

Бабушка посмотрела на Джейн. Впервые ее ледяные голубые глаза горели.

– Где ты ее взяла?

– Она моя, – крикнула Джейн. – Кто достал ее из моего комода? Вы не имели права.

– Мне не нравится твой тон, Виктория. И мы сейчас говорим не об этике. Я задала тебе вопрос.

Джейн смотрела в пол. Она никак не могла взять в толк, почему так преступно хранить фотографию Кеннета Говарда, но уже поняла, что больше ей этого не позволят.

– Виктория, ты могла бы смотреть на меня, пожалуйста? И отвечай на вопрос. Ты же не проглотила язык, в самом деле.

Джейн подняла на нее яростный, непокорный взгляд.

– Я вырезала ее из газеты… Из «Субботнего вечера».

– Эта газетенка! – Бабушкин тон поверг «Субботний вечер» в непостижимые глубины презрения. – Где ты ее нашла?

– У тети Сильвии, – отозвалась Джейн, собравшись с духом.

– Почему ты вырезалаэто?

– Потому что она мне понравилась.

– Ты знаешь, кто такой Кеннет Говард?

– Нет.

– «Нет, бабушка», я бы попросила. Что ж, я не вижу смысла хранить фотографию незнакомого мужчины в комоде. Давай обойдемся без подобного абсурда.

Бабушка обеими руками подняла фотографию. Джейн подскочила к ней и схватила за руку.

– Бабушка, прошу, не рви ее. Язапрещаю. Она мне ужасно нужна.

И в ту же секунду осознала ошибку. Шанс вернуть фотографию и так был невелик, а теперь пропал вовсе.

– Ты окончательно сошла с ума, Виктория? – спросила бабушка, никогда в жизни не слышавшая в свой адрес «запрещаю». – Убери, пожалуйста, руку. А что насчетэтого… – Бабушка решительно разорвала фотографию на четыре части и швырнула в камин. Джейн чувствовала, будто вместе с фотографией разрывается и ее сердце, и была в шаге от мятежной вспышки гнева, когда случайно посмотрела на мать. Бледная как мел, с разлетевшимися у ног оборванными лепестками роз. В ее глазах плескалась такая боль, что Джейн вздрогнула. Спустя секунду взгляд переменился, но Джейн не смогла его забыть. Она знала, что не может попросить маму объяснить загадку портрета. По непонятной для нее причине Кеннет Говард заставлял маму страдать. И почему-то этот факт запятнал и испортил все чудесные воспоминания о портрете.

– Только не дуйся. Иди в свою комнату и жди, пока тебя не позовут, – велела бабушка, недовольная выражением лица Джейн. – И имей в виду: люди, имеющие отношение к этому дому, не читают «Субботний вечер».

Джейн не могла смолчать. Оно само рвалось наружу.

– Я не имею отношения к этому дому, – сказала она и ушла в комнату, вновь ставшую огромной и одинокой, поскольку Кеннет Говард не улыбался там из-под носовых платков.

Вот и еще одна тема, которую нельзя обсудить с мамой. Стоя перед окном, Джейн чувствовала, будто состоит из одной боли… Мир жесток… каждая звезда смеется над ней… издевательски подмигивает.

– Интересно, – медленно проговорила Джейн, – был лихоть кто-тосчастлив в этом доме?

Потом она увидела луну: молодой месяц, совсем не похожий на тонкий серебристый серп, обычный для новолуния. В эту минуту он тонул в темном облаке на горизонте и казался большим, тускло-красным. Если когда-нибудь луна и нуждалась в полировке, то это сейчас. Через секунду Джейн унеслась прочь от своих горестей – на тридцать тысяч миль. К счастью, бабушка не могла ничего поделать с луной.

Глава 8

А потом случилась история с декламацией.

В школе Святой Агаты готовили небольшой концерт для семей учениц. В программе ожидался небольшой спектакль, музыкальные номера и выступления пары чтецов. Джейн втайне мечтала сыграть в пьесе, пусть даже в роли одного из множества ангелов, которые появлялись и исчезали, одетые в струящиеся белые одежды, с крыльями за спиной и самодельными нимбами. Но удача обошла ее стороной. Джейн подозревала, что она слишком костлявая и неуклюжая для ангела.

И тогда мисс Семпл предложила ей декламировать.

Джейн ухватилась за эту идею. Она знала, что читает вполне прилично. Вот он, шанс подарить маме возможность гордиться ею и показать бабушке, что все те деньги, которые она тратит на обучение, не потрачены впустую.

Джейн выбрала давно любимый стих, несмотря – а может, благодаря – егоздешнему[7] языку: «Сын Матье»[8], и вдохновенно принялась его учить. Она репетировала в своей комнате, бормотала строчки из него повсюду, пока бабушка резким тоном не спросила, что она там шепчет. Тогда Джейн замолчала, точно воды в рот набрала. Никто не должен догадаться… ей хотелось устроить им сюрприз. Приятный и гордый сюрприз для мамы. Может, даже бабушка будет довольна, если она хорошо справится. Джейн знала, что в случае неудачи милости ей ждать не придется.

Бабушка повела Джейн в ателье в большом универмаге Мальборо – в комнату с обшитыми панелями стенами, с бархатными коврами и приглушенными голосами, – почему-то эта комната Джейн не нравилась. Там она всегда чувствовала себя так, будто ей не хватает воздуха. Бабушка купила ей новое платье. Очень красивое платье – нельзя было отрицать, что бабушка обладала отличным вкусом в том, что касалось платьев. Темно-зеленый шелк подчеркивал медный оттенок волос Джейн и ее золотисто-карие глаза. Джейн нравилась себе в этом платье и все отчаяннее хотела порадовать бабушку своей декламацией.

Вечером перед концертом Джейн места себе не находила от волнения. Ее беспокоил осипший голос. А если станет хуже? Однако хуже не стало – к утру все прошло. Но когда Джейн оказалась на сцене, впервые стоя лицом к зрителям, по ее спине пробежал противный холодок. Она и подумать не могла, что придет столько людей. На одну страшную секунду она подумала, что не сможет произнести ни слова. Но потом ей привиделись смеющиеся глаза Кеннета Говарда: «Забудь о них. Читаймне», – казалось, говорил он. Джейн смогла разлепить губы.

Удивлению обитателей школы Святой Агаты не было предела. Кто мог подумать, что эта стеснительная, неловкая Виктория Стюарт так хорошо декламирует, да еще иместныйстих? Джейн испытывала восхитительное чувство единения со слушателями… осознание, что она покорила их… вызвала восхищение… вплоть до последней строфы. Прямо напротив она увидела маму и бабушку. Мама, в ее новых мехах из голубого песца и маленькой, сдвинутой набок винного цвета шляпке на голове, шляпке, которую Джейн так любила, выглядела больше испуганной, чем гордой, а бабушка… Джейн слишком часто видела это выражение лица, чтобы с чем-то его спутать. Бабушка была в ярости.

Последняя строфа, кульминация всего стихотворения, прозвучала плосковато. Джейн чувствовала, как огонь в ней гаснет, несмотря на долгие, сердечные аплодисменты и на то, что мисс Семпл прошептала ей за сценой: «Превосходно, Виктория, просто превосходно».

Но по дороге домой похвалы не звучали. Что было даже хуже, ей не сказали ни слова. Мама казалась слишком испуганной, чтобы говорить, а бабушка хранила холодное безмолвие. Уже дома она осведомилась:

– Кто тебя на это надоумил, Виктория?

– На что надоумил? – в искренней растерянности переспросила Джейн.

– Прекрати повторять мои вопросы, Виктория. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Мою

– Оставь этот дешевый театр, будь так добра, – сказала бабушка. – И если в будущем тебепридетсядекламировать… – таким же тоном она могла произнести: «если тебепридетсязаболеть оспой», – пожалуйста, выбирай стихи на приличном английском.Мненеприятенжаргон.

Джейн не знала, что такое «жаргон», но стало очевидно, что она сегодня чем-то провинилась.

– Мама,почемубабушка так разозлилась? – жалобно спросила она, когда мама пришла поцеловать ее на ночь, – прохладная, тонкая и душистая, в платье из розового крепа с небольшими кружевными оборками на плечах. Мамины голубые глаза, казалось, подернулись дымкой.

– Кто-то, кто… ей не нравился… очень… очень хорошо читалместнуюпоэзию. Не обращай внимания, душа моя. Ты замечательно выступила. Я очень тобой гордилась.

Она наклонилась и обхватила лицо Джейн своими ладонями. Этот жест выходил у мамы совершенно очаровательным.

Поэтому, несмотря ни на что, Джейн радостно вошла сквозь врата сновидений. В конце концов, требуется не так уж и много, чтобы сделать ребенка счастливым.

Глава 9

Письмо оказалось громом среди ясного неба. Оно пришло одним серым апрельским утром – какой же это был горький, насупленный и неприятный апрель, больше похожий на март. Была суббота, так что Джейн, проснувшейся в большой кровати из черного орехового дерева, не нужно было идти в школу, и она раздумывала, чем занять день, ведь мама уходила играть в бридж, а Джоди простудилась.

Она немного полежала, глядя в окно, за которым виднелись только унылое серое небо и макушки старых деревьев, сражающихся с ветром. Она знала, что под окном во дворе до сих пор лежит загостившийся грязно-серый сугроб. Джейн казалось, что нет ничего тоскливее грязного снега. Она ненавидела потертый финал зимы. И ненавидела спальню, где ей приходилось ночевать одной. Ей хотелось спать с мамой. Они могли бы так чудесно проводить время, разговаривая друг с другом без посторонних ушей, лежа в кровати вечером или рано поутру. И как здорово было бы просыпаться ночью, слышать рядом тихое мамино дыхание и придвигаться к ней чуточку ближе: осторожно, чтобы не разбудить.

Но бабушка запретила им ночевать вместе.

– Двоим людям вредно спать в одной кровати, – сказала она со своей ледяной, непохожей на улыбку улыбкой. – В доме такого размера каждый может иметь собственную комнату. Многие были бы благодарны за такую привилегию.

Джейн думала, что комната нравилась бы ей сильнее, будь она поменьше. Она всегда ощущала себя в ней потерянной. Все предметы казались чужими. А пространство – враждебным, зорким и мстительным. Но при этом Джейн чувствовала, что если бы ей только позволили заботиться о нем – подметать, протирать пыль, ставить цветы, – она полюбила бы его. Но все здесь было таким огромным: огромный, похожий на тюремную камеру шкаф из черного ореха, огромный комод, огромная кровать, огромное зеркало над массивной каминной полкой из черного мрамора, и только в нише у камина стояла маленькая колыбель – в ней укачивали бабушку. Вообразить только бабушку младенцем! У Джейн не получалось.

Джейн выбралась из постели, оделась под взглядами нескольких усопших родственников, висящих на стенах. Внизу на лужайке прыгали малиновки. Они всегда смешили Джейн: такие бойкие, холеные, важные, они самодовольно расхаживали по участку шестидесятого дома, как по самому обычному двору. Их нисколько не волновали какие-то там бабушки!

Джейн выскользнула в коридор, надеясь дойти до маминой комнаты на другом его конце. В доме шестьдесят было принято не беспокоить маму по утрам, но та, на удивление, осталась дома прошлым вечером, так что Джейн знала, что она не будет спать. Мама не только проснулась: Мэри уже несла ей поднос с завтраком. Джейн с радостью сама приносила бы его маме, но ей никогда не разрешали.

Мама сидела в кровати, облаченная в изящную утреннюю рубашку из розового крепдешина с каймой из паутинчатого бежевого кружева, с щеками под цвет рубашки и ясными, блестящими глазами. Джейн гордо подумала, что утром мама выглядит так же хорошо, как и вечером.

Вместо хлопьев мама положила в апельсиновый сок дынные шарики и поделилась ими с Джейн. Она предложила ей и половинку тоста, но Джейн знала, что мама, должно быть, голодна, и отказалась. Они замечательно провели время, смеясь и говоря о восхитительной чепухе, очень тихо, чтобы никто не подслушал. Никто из них не произносил этого вслух, но обезнали.

«Как бы я хотела, чтобы каждое утро начиналось так», – подумала Джейн. Но ничего не сказала. Она давно заметила, что в подобных случаях мамины глаза темнеют от боли, а она ни за что не хотела бы ее ранить. Джейн не могла забыть, как однажды ночью услышала ее рыдания.

Она проснулась от зубной боли и пошла к маме за лекарством. И когда она очень осторожно приоткрыла дверь, то услышала, как мама плачет, пытаясь заглушить рвущиеся наружу рыдания. И вдруг в коридоре появилась бабушка со свечой в руках.

– Виктория, что ты здесь делаешь?

– У меня болит зуб, – ответила Джейн.

– Пойдем, я дам тебе капли, – холодно велела бабушка.

Джейн пошла… но ее больше не волновала зубная боль. Почему мама плакала? Разве она могла быть несчастна – ее прелестная, смешливая мама? На следующее утро за завтраком мама выглядела так, словно за всю жизнь не проронила ни слезинки. Иногда Джейн спрашивала себя, не приснилось ли ей это.

Джейн положила в мамину ванну соль с ароматом лимонной вербены и достала из ее комода новые чулки, тонкие, как росистая паутинка. Ей нравилось делать эти мелочи для мамы, пусть их и было так немного.

Они завтракали вдвоем с бабушкой, тетя Гертруда уже тоже поела. Неприятно завтракать с человеком, который тебе не нравится. И Мэри забыла посолить овсянку.

– Виктория, завяжи шнурки.

Вот единственное, что сказала бабушка за весь прием пищи. В доме было темно. День стоял мрачный, хотя небо время от времени светлело, чтобы затем потемнеть еще сильнее. В десять принесли почту. Джейн не интересовалась почтой. Она никогда не получала писем. Ей казалось, что было бы так здорово и увлекательно однажды получить письмо. Маме письма приходили без конца… приглашения и рекламы. Сегодня Джейн принесла письма в библиотеку, где собрались бабушка, тетя Гертруда и мама. Среди маминых писем Джейн

Бабушка взяла письма и, по обыкновению, просмотрела их.

– Ты закрыла дверь в вестибюль, Виктория?

– Да.

– Что «да»?

– Да, бабушка.

– Вчера ты оставила ее открытой. Робин, здесь письмо от миссис Кирби… наверное, по поводу благотворительной ярмарки. Но я не хочу, чтобы ты с этим связывалась. Мне не нравится Сара Кирби. Гертруда, тебе письмо от кузины Мэри из Виннипега. Если она пишет насчет серебряного сервиза, который, как она утверждает, ей оставила моя мать, ответь, что я считаю вопрос решенным. Робин, здесь…

Бабушка резко остановилась. Она подняла подписанное черными чернилами письмо и смотрела на него так, будто держала в руке змею. Затем она перевела взгляд на дочь.

– Это от…него, – сказала она.

Мама выронила письмо миссис Кирби и побледнела так, что Джейн бессознательно бросилась к ней, но бабушка остановила ее, выбросив руку.

– Мне прочитать его вслух, Робин?

Мама дрожала так, что на нее было жаль взглянуть, но ответила:

– Нет… нет… дай мне…

Бабушка с обиженным видом передала ей письмо, и мама открыла его трясущимися руками. Казалось, невозможно побледнеть еще сильнее, но мама, читая его, побледнела.

– Ну? – поинтересовалась бабушка.

– Он просит, – мама глубоко вздохнула, – чтобы я отправила к нему Викторию на лето… что у него тоже есть на это право…

– Кто говорит? – воскликнула Джейн.

– Не перебивай, Виктория, – отрезала бабушка. – Дай мне это письмо, Робин.

Они подождали, пока бабушка прочитает письмо. Тетя Гертруда не мигая смотрела перед собой ледяными серыми глазами на длинном бледном лице. Мама сидела, уронив голову на руки. Прошло всего три минуты с тех пор, как Джейн принесла письма, и за это время мир успел перевернуться с ног на голову. Джейн чувствовала, будто между ней и человечеством образовалась пропасть.

– Итак! – сказала бабушка. Она свернула письмо, убрала его в конверт, который затем положила на стол, и тщательно вытерла руки тонким кружевным платком.

– Разумеется, ты не позволишь ей поехать, Робин.

Впервые в жизни Джейн была на стороне бабушки. Она умоляюще посмотрела на маму со странным ощущением, точно видит ее впервые – не как любящую мать или нежную дочь, но как женщину, женщину в тисках немыслимых переживаний. У Джейн разрывалось сердце при виде ее страданий.

– Если я не позволю, – ответила она, – он все равно может ее забрать. Он способен на это, ты же знаешь. Он пишет…

– Я читала, – оборвала ее бабушка, – и все равно советую тебе проигнорировать это письмо. Он просто пытается тебя разозлить. Она ему не нужна – ему ничего не нужно, кроме своих бессмысленных каракулей.

– Я боюсь… – снова начала мама.

– Нам лучше посоветоваться с Уильямом, – внезапно вмешалась тетя Гертруда. – Здесь нужен совет мужчины.

– Мужчины! – раздраженно отозвалась бабушка. Затем она, по-видимому, взяла себя в руки. – Возможно, ты права, Гертруда. Я расскажу Уильяму завтра, когда он придет на обед. А до тех пор никаких обсуждений. Мы не позволим этому письму нас растревожить.

Весь оставшийся день Джейн провела точно в кошмарном сне. Что это, если не сон… отец не мог написать маме, чтобы она провела с ним лето за тысячу миль, на ужасном Острове Принца Эдуарда, который на карте выглядел как пустынный клочок в пасти Гаспе и Кейп-Бретона[9]… с отцом, который не любил ее и которого она не любила.

Ей не удалось поговорить с мамой – бабушка об этом позаботилась. Они отправились обедать к тете Сильвии, хотя мама не производила впечатление человека, который хочет куда-то идти, и Джейн обедала в одиночестве. Она не могла проглотить ни кусочка.

– У вас болит голова, мисс Виктория? – сочувственно спросила Мэри.

Что-то ужасно болело, но не голова. Болело весь день, и весь вечер, и до глубокой ночи. Болело, даже когда Джейн проснулась на следующее утро с тошнотворным приливом воспоминаний. Джейн чувствовала, что ей станет легче, если она поговорит с мамой, но когда она попыталась войти, дверь оказалась заперта. Джейн поняла, что мамане хочетговорить с ней об этом, и это ранило сильнее всего.

Они отправились в церковь: старое, большое, мрачное здание в центре города, куда всегда ходили Кеннеди. Джейн любила церковь по не совсем похвальной причине – там ей было спокойно. Она могла молчать, и никто не спрашивал, о чем она думает. В церкви бабушке приходилось оставлять ее в покое. И если уж вас не любят, то быть оставленным в покое – почти так же хорошо.

В остальном Джейн не интересовала церковь Святого Варнавы. Проповедь была выше ее понимания. Ей нравилась музыка и некоторые гимны. Иногда попадались строчки, от которых мурашки шли по коже. Было что-то завораживающее в коралловых нитях и ледяных горах[10], в дремлющих приливах[11], в островах, вздымающих густые пальмовые кроны[12], в жнецах, несущих домой сокровища урожая[13], и годах, лежащих без движения, подобно теням на солнечных холмах[14].

Но сегодня ничего не приносило Джейн удовольствия. Она ненавидела тусклый солнечный свет, просачивающийся сквозь холодные, угрюмые облака. Зачем солнце вообще пыталось светить, если ее судьба висела на волоске? Проповедь казалась бесконечной, молитвы – унылыми, и не пели ни один из ее любимых гимнов. Но Джейн воззвала к Господу от собственного имени.

– Пожалуйста, дорогой Бог, – прошептала она, – пусть дядя Уильям скажет, что меня не нужно отправлять кнему.

Чтобы узнать, что скажет дядя Уильям, Джейн пришлось пребывать в немыслимом напряжении до конца воскресного обеда. Она почти не ела. Только со страхом в глазах смотрела на дядю Уильяма, гадая, сможет ли Бог значительно повлиять на него. Собралась вся семья: дядя Уильям, тетя Минни, дядя Дэвид, тетя Сильвия и Филлис, и после обеда все переместились в библиотеку, сев тесным кругом, пока дядя Уильям читал письмо. Джейн казалось, что каждый слышит биение ее сердца.

Дядя Уильям прочитал письмо… затем перелистнул обратно… перечитал что-то дважды… поджал губы… сложил письмо… вернул его в конверт… снял очки… положил в футляр и опустил ужеего… прочистил горло и задумался. Джейн готова была закричать.

– Мне кажется, – заговорил, наконец, дядя, – вам лучше ее отпустить.

Потом еще много говорили, хотя сама Джейн не произнесла ни слова. Бабушка негодовала.

Но дядя Уильям настаивал:

– Эндрю Стюарт заберет ее в любом случае, если ему это взбредет в голову. И, зная его, я думаю, что так он и поступит, стоит нам его разозлить.

Джейн поднялась к себе в комнату и осталась совсем одна. Полными безнадежности глазами она оглядела великолепную, огромную, недружелюбную спальню. Она посмотрела в зеркало и в отражении увидела себя стоящей в другой тусклой, недружелюбной комнате.

– Бог, – отчетливо и выразительно проговорила Джейн, – бесполезный.

Глава 10

– Думаю, у твоих родителей все могло бы получиться, если бы не ты, – заметила Филлис.

Джейн вздрогнула. Она не знала, что Филлис осведомлена об ее отце. Но, очевидно, все были об этом осведомлены лучше ее. Она не хотела разговаривать о нем, но Филлис настаивала.

– Я не понимаю, – отозвалась несчастная Джейн, – чем я так могла повлиять.

– Мама говорит, твой отец ревновал, потому что тетя Робин слишком тебя любила.

Это, подумала Джейн, уже совсем другая история, чем та, что рассказывала Агнес Рипли. Агнес говорила, что мать не хотела ее. И кому же доверять? Может, они обе не знают. Как бы то ни было, версия Филлис понравилась Джейн больше. Слишком ужасно было думать, что ты никогда не должна была рождаться… что твоя мать не радовалась твоему рождению.

– Мама говорит, – продолжила Филлис, видя, что Джейн нечего сказать, – что, если бы вы жили в Штатах, тетя Робин легко получила бы развод, но в Канаде с этим сложнее.

– А что такое развод? – спросила Джейн, вспомнив, что Агнес Рипли упоминала это слово.

Филлис снисходительно рассмеялась.

– Виктория, тысовсем ничегоне знаешь? Развод – это когда люди перестают быть мужем и женой.

– Людимогутперестать быть мужем и женой?

– Конечно, глупышка. Мама считает, твоей матери стоит съездить в Штаты и развестись, но папа говорит, что в Канаде развод признают недействительным, да и Кеннеди не верят в разводы. Папа говорит, что бабушка тоже будет против из страха, что тетя Робин выйдет замуж за кого-нибудь еще.

– Если… если мама разведется с ним, тогдаонперестанет быть моим папой? – с надеждой спросила Джейн.

Филлис заколебалась.

– Думаю, не будет никакой разницы. Но если она выйдет замуж за кого-то еще, он станет твоим отчимом.

Джейн не хотелось иметь отчима ровно так же, как и отца. Но она снова промолчала, и Филлис осталась недовольна.

– Как тебе перспектива ехать на Остров Принца Эдуарда, Виктория?

Джейн не собиралась раскрывать душу перед снисходительной Филлис.

– Я ничего о нем не знаю, – коротко ответила она.

– Затоязнаю, – важно отозвалась Филлис. – Мы были там летом два года назад. И жили в большом отеле на северном побережье. Довольно милое местечко. Думаю, тебе понравится – для разнообразия.

Джейн знала, что возненавидит его. Она попыталась перевести разговор, но Филлис вознамерилась выжать из этой темы все, что можно.

– Думаешь, поладишь с отцом?

– Я не знаю.

– Он любит умных людей, а ты ведь неоченьумная, да?

Джейн не нравилось, когда ее заставляли чувствовать себя ничтожеством. А Филлис всегда заставляла ее чувствовать себя так… когда не заставляла чувствовать себя тенью. Злиться на нее было бессмысленно. Филлис никогда не злилась. Филлис, говорили все вокруг, – такоймилыйребенок… счудеснымхарактером. Она просто оставалась снисходительной. Джейн иногда казалось, что, поссорься они хоть раз как следует, Филлис понравилась бы ей куда больше. Джейн знала, как переживает мама из-за того, что у нее почти нет подруг-ровесниц.

– Между прочим, – продолжила Филлис, – это была одна из причин… тетя Робин думала, что недостаточно умна для него.

Червячок зашевелился.

– Я не собираюсь больше говорить о матери… или о нем, – отчетливо проговорила Джейн.

Филлис слегка насупилась, и вечер провалился. Джейн радовалась больше, чем когда-либо, когда Фрэнк приехал забрать ее домой.

В шестидесятом доме об отъезде Джейн почти не говорили. Как быстро летели дни! Джейн хотелось их удержать. Однажды, еще в далеком детстве, она спросила у матери: «Мама, мы можем как-нибудь остановить время?»

Джейн вспомнила, что мама тогда вздохнула и ответила: «Мы никогда не можем его остановить, милая».

И теперь время безжалостно мчалось вперед… тик-так, тик-так… восход, закат, все ближе и ближе к тому дню, когда ее оторвут от мамы. Это произойдет в начале июня – школа Святой Агаты отпускала учениц на каникулы раньше прочих школ. В конце мая бабушка поехала с Джейн в Мальборо и купила ей красивую одежду – гораздо лучше той, что была у нее прежде. В другой ситуации Джейн бы понравилось новое голубое пальто и изящная шляпка того же цвета с небольшим алым бантом… и прекрасное белое платье с расшитыми красным петлями и элегантным поясом в тон. Даже у Филлис такого не было. Но теперь это ее не волновало.

– Не думаю, что там ей пригодится парадная одежда, – заметила мама.

– Она должна быть одета надлежащим образом, – не согласилась бабушка. – Я не допущу, чтобыемупришлось покупать ей одежду. И Ирен Фрейзер не сможет ни в чем нас обвинить. Полагаю, у него имеется какая-то лачуга, раз он послал за ней. Виктория, тебе кто-нибудь говорил, что невежливо целиком намазывать маслом весь кусок хлеба зараз? И как считаешь, тебе удастся хоть раз поесть так, чтобы у тебя с колен не сползала салфетка?

Теперь Джейн боялась приемов пищи сильнее, чем прежде. Озабоченность предстоящим путешествием делала ее неловкой, и бабушка отчитывала ее за все подряд. Ей хотелось, чтобы можно было вовсе не подходить к столу, но, увы, нельзя прожить совсем без еды. А Джейн жила почти без еды. У нее пропал аппетит, и она заметно похудела. Училась она без какой-либо страсти, и ее едва перевели в третий класс, тогда как Филлис закончила учебный год с отличием.

– Как и ожидалось, – сказала бабушка.

Джоди попыталась ее поддержать.

– Это же ненадолго. Всего на три месяца, Джейн.

Три месяца вдали от любимой мамы и в присутствии ненавистного отца казались Джейн вечностью.

– Ты же будешь мне писать, Джейн? И я тоже буду, если смогу достать марки. У меня есть десять центов, которые мне дал мистер Рэнсом. На три марки точно хватит.

– Я буду часто тебе писать, Джоди. А маме мне можно писать только раз в месяц. И никогда не упоминатьего.

– Твоя мама так сказала?

– Нет, конечно, нет! Бабушка. Как будто мне захочется его упоминать.

– Я нашла Остров Принца Эдуарда на карте, – сказала Джоди, глядя на нее сочувствующими бархатно-карими глазами. – Вокруг

– Случись так, я не была бы против, – удрученно отозвалась Джейн.

Глава 11

На Остров Джейн должна была отправиться в сопровождении мистера и миссис Стенли, наносивших визит замужней дочери. Джейн кое-как пережила последние дни. Она твердо решила не разводить суматоху, зная, как тяжело придется маме. Их вечерние доверительные разговоры и ласки сошли на нет – больше никаких нежных слов в особенные мгновения. Но Джейн догадывалась о причинах. Во-первых, мама не могла вынести этих встреч, во-вторых – бабушка вознамерилась их не допустить. Но в последний вечер в шестидесятом доме мама проскользнула к ней в комнату, когда бабушка была занята гостями внизу.

– Мама… мама!

– Будь смелой, милая. В конце концов, это всего три месяца, а Остров – прекрасное место. Ты могла бы… если бы я знала… однажды я… ах, неважно. Больше ничего не имеет значения. Дорогая, пообещай мне одну вещь. Ты никогда не заговоришь с отцом обомне.

– Хорошо, – сдавленно отозвалась Джейн. Просьба не стоила ей труда. Как будто она захочет говорить снимо маме.

– Ты понравишься ему больше, если… если… он решит, что ты не слишком меня любишь, – прошептала мама. Бледные веки опустились на ее голубые глаза. Но Джейн успела заметить их выражение. Она чувствовала, как будто сердце сейчас разорвется.

Красное рассветное небо вскоре потемнело до мрачно-серого. В полдень зарядил мелкий дождь.

– Погода грустит, что ты уезжаешь, – заметила Джоди. – Джейн, я буду ужасно скучать. И… я не знаю, буду ли здесь, когда ты вернешься. Мисс Уэст грозится отдать меня в приют, а мне так не хочется, Джейн. Держи, эту ракушку мне привезла мисс Эймес из западной Индии. У меня нет ничего красивее. Мне хочется отдать ее тебе, потому что в приюте у меня, наверное, все равно ее отберут.

Поезд отправлялся в Монреаль в одиннадцать вечера, и Фрэнк повез Джейн с мамой на вокзал. Она вынужденно поцеловала на прощание бабушку и тетю Гертруду.

– Если встретишь свою тетю Ирен Фрейзер там, на Острове, передавай ей наилучшие пожелания, пусть не забывает обо мне, – сказала бабушка. В ее голосе звучала странная торжествующая нотка. Джейн почувствовала, что когда-то бабушка заткнула за пояс тетю Ирен и теперь хочет напомнить ей об этом. Как будто она говорила:»Онане забудетменя». И кто такая тетя Ирен?

Дом шестьдесят сердито смотрел на нее, пока они отъезжали. Они никогда не нравились друг другу, но, когда захлопнулась входная дверь, Джейн с тоской ощутила, что какие-то жизненные врата закрываются перед ней. Проезжая по сказочному подземному городу, который показывается на асфальте дождливыми ночами, они с мамой молчали. Джейн твердо решила не плакать и не плакала. Когда она прощалась с мамой, ее голос остался тихим и спокойным, несмотря на широко распахнутые от ужаса глаза. Последнее, что увидела миссис Стюарт, – исполненную отваги и стойкости фигурку, машущую ей рукой, пока миссис Стэнли загоняла ее в вагон.

Утром они добрались до Монреаля, а к полудню пересели в «Морской экспресс»[15]. Само название «Морского экспресса» должно было привести Джейн в восторг, но теперь оно означало лишь изгнание. Дождь лил не переставая. Миссис Стенли указала ей на горы, но в это мгновение Джейн ничего не хотела слышать о горах. Миссис Стенли решила, что она чопорная и безразличная, и оставила ее в покое… за что Джейн бы «постясь, хвалила небо»[16], если бы знала эту фразу. Горы! Когда каждый поворот колес уносил ее все дальше от мамы!

На следующий день они проехали через Нью-Брансуик, распластавшийся в серости безрадостного дождя. Дождь продолжался, когда они добрались до Саквилла[17] и пересели на небольшую железную дорогу, ведущую в Кейп-Торметин[18].

– До Острова доберемся на пароме, – пояснила миссис Стенли. Миссис Стенли оставила попытки поговорить с Джейн. Она решила, что не встречала более бестолкового ребенка. Ей и в голову не приходило, что молчание Джейн – ее последняя защита от бурных слез протеста. А Джейнне собираласьплакать.

В Кейпе дождь прекратился. Когда они поднимались на паром, над их головами висело плоское красное солнце в просвете облаков на западном небосклоне. Но вскоре снова потемнело. Под серым небом, с грязными обрывками облаков по краям, простирался серый, изрезанный волнами пролив. Во время пересадки на поезд дождь лил пуще прежнего. Джейн, страдавшая от морской болезни, теперь чувствовала себя смертельно усталой. Так вот он какой, Остров Принца Эдуарда, – пропитанная дождями земля, где деревья гнутся от ветра, а тяжелые тучи почти касаются полей. Она не замечала ни цветущего сада, ни зеленого луга, ни холмов с покатыми склонами, укутанных шарфами темных елей. По словам миссис Стенли, через час они должны были оказаться в Шарлоттауне, где Джейн встретит отец. Отец, который не любил ее, как говорила мама, и который жил в лачуге, как говорила бабушка. Больше она ничего о нем не знала. Как он выглядит? У него такие же мешки под глазами, как у дяди Дэвида? Тонкие, плотно сомкнутые губы, как у дяди Уильяма? Подмигивает ли он в конце каждого предложения, как старый мистер Доран во время визитов к бабушке?

Она находилась за тысячу миль от мамы, а казалось, что за миллион. Внутри ее бушевали немыслимые волны одиночества. Поезд подъехал к станции.

– Вот мы и на месте, Виктория, – с облегчением воскликнула миссис Стенли.

Глава 12

Не успела Джейн сойти с поезда, как на нее набросилась какая-то дама с возгласом:

–Неужелиэто Джейн Виктория… моядорогаямаленькая Джейн Виктория?

Джейн не нравилось, когда на нее набрасывались… и в эту минуту она не чувствовала себя ничьей Джейн Викторией.

Она отстранилась, окинув даму одним из своих прямых, внимательных взглядов. Хорошенькая дама примерно сорока пяти – пятидесяти лет, с большими светло-голубыми глазами и блестящими волнами каштановых волос вокруг миловидного кремового лица. Это тетя Ирен?

– Пожалуйста, зовите меня Джейн, – вежливо, но категорично попросила она.

«Точь-в-точь как ее бабушка Кеннеди, Эндрю» – на следующее утро делилась Ирен с братом.

Тетя Ирен рассмеялась радостным журчащим смехом.

– Ты забавное дитя! Конечно, пусть будет Джейн. Как ты захочешь, так и будет. Я твоя тетя Ирен. Наверное, ты ничего обо мне не слышала?

– Нет, я слышала. – Джейн покорно поцеловала подставленную щеку. – Бабушка передавала наилучшие пожелания и просила не забывать ее.

– О! – В нежном голосе тети Ирен появилась жесткая нотка. –

– Что вы. Нам только в радость, – вежливо и не вполне правдиво отозвалась миссис Стенли. Она поспешила прочь, радуясь освобождению от странного молчаливого ребенка с лицом христианского первомученика, ведомого ко львам.

Джейн чувствовала себя одной на всем белом свете. С появлением тети Ирен ничего не изменилось. Джейн не понравилась тетя Ирен. Но сама себе она нравилась еще меньше. Что с ней не так? Неужели ейниктоне нравится? Другим девочкам нравились хотя бы некоторые тети и дяди.

Она проследовала за тетей до ожидающего их такси.

– Ужасный вечер, душенька… но земле нужна влага, мымучалисьнеделями – ты, должно быть, привезла дождь с собой. Но скоро будем дома. Ятакрада, что ты побудешь у меня. Я в любом случае просила твоего отца разрешить тебе приехать ко мне. Как глупо с его стороны везти тебя в Бруквью. Он ведь только снимает там две комнаты над лавкой Джима Мида. Конечно, зимой он возвращается в город. Но… что говорить, ты, наверное, не знаешь, милая, каким упрямым может быть твой отец, если вобьет себе что-то в голову.

– Яничегоо нем не знаю, – безнадежно проговорила Джейн.

– Так я и думала. Мама никогда не говорила с тобой о нем?

– Нет, – неохотно отозвалась Джейн. Почему-то в вопросе тети Ирен ей почудился скрытый смысл. Джейн лишь предстояло выяснить, что это было отличительной чертой всех тетиных вопросов. Тетя Ирен сочувственно сжала ее руку – она держала руку Джейн с того момента, как они сели в такси.

– Бедная крошка! Мне так жаль. Я не одобряла решение твоего отца послать за тобой. До сих пор не понимаю, почему он это сделал. Не могу даже представить себе причину, хотя мы с твоим отцом всегда были очень близки –оченьблизки, милая. Я старше его на десять лет и всегда была ему скорее матерью, чем сестрой. Вот мы и дома, душенька.

Дома! Дом, куда привели Джейн, казался уютным и аккуратным, под стать самой тете Ирен. Но Джейн чувствовала себя там дома не больше, чем одинокий воробей на чужой крыше. В гостиной тетя сняла шляпку и пальто, пригладила волосы и обняла Джейн.

– Дай мне поглядеть на тебя. На станции я не успела. В последний раз мы виделись, когда тебе было всего три годика.

Джейн не хотелось, чтобы ее разглядывали, и она несколько напряженно отстранилась. Она знала, что ее оценивают, и, несмотря на добрый голос и манеры тети Ирен, чувствовала в этой оценке что-то не вполне дружеское.

– Ты совсем не похожа на мать.Она– прелестнейшее создание. Ты пошла в отца, милая. А теперь давай-ка ужинать.

– О, не надо, прошу! – порывисто воскликнула Джейн. Она знала, что не сможет проглотить ни кусочка, и чувствовала себя несчастной даже при мысли об этом.

–Чуть-чуть, всегоодинкусочек, – настаивала тетя Ирен, точно уговаривая ребенка. – У меня чудесный шоколадный пирог с перечной мятой. Вообще-то я готовила его для твоего отца. В чем-то он совсем мальчишка…такойсладкоежка. Всегда считал мои пироги чуть ли не совершенством. Твоя мама пыталась научиться печь такие же, но… что ж, этодар. Он либо есть, либо его нет. Не стоило и ожидать, что такая хорошенькая куколка будет хорошо готовить… или управляться с хозяйством, если уж на то пошло. Я всегда ему говорила. Мужчиныне всегдапонимают, правда? Они ждут от женщинывсего. Садись, Дженни.

Вероятно, «Дженни» стало последней каплей. Джейн не собиралась мириться с подобным прозвищем.

– Спасибо, тетя Ирен, – вежливо и решительно сказала она, – но я не могу ничего съесть, не стоит даже пытаться. Пожалуйста, можно мне лечь?

Тетя Ирен потрепала ее за плечо.

– Конечно, бедняжка. Ты совсем вымоталась, и все кругом чужое.Японимаю, каково тебе пришлось. Я провожу тебя наверх, в твою комнату.

Комната оказалась прелестной, с занавесками из плетеного кретона, с покрытой шелком кроватью, такой гладкой и ровной, будто на ней никогда не спали. Но тетя Ирен ловко сняла покрывало и откинула простыни.

– Выспись как следует, душенька. Ты не представляешь, что для меня значит принимать тебя под своей крышей… доченька Эндрю… моя единственная племянница. Я обожала твою мать, но… видишь ли, не думаю, что я ей нравилась. Я всегда такчувствовала, но никогда не позволяла этому повлиять на наши отношения. Ей не нравилось, как много мы общаемся с твоим отцом, я это хорошо понимала. Она была младше его – совсем дитя, – естественно, он привык советоваться со мной. Я была первой, с кем он обсуждал дела. Наверное, она слегка ревновала… вряд ли этого можно было избежать, будучи дочерью миссис Кеннеди.Никогдане позволяй себе испытывать ревность, Дженни. Она разрушает больше жизней, чем что бы то ни было. Возьми покрывало, душенька, вдруг замерзнешь ночью. Сырыми ночами на Острове обычно холодно. Спокойной ночи, дорогая.

Джейн осталась одна и огляделась. На прикроватной лампе был абажур, расписанный розами и отороченный бахромой из бусин. Джейн отчего-то невзлюбила этот абажур. В нем было что-то слишком красивое и приторное, прямо как в тете Ирен. Она подошла к нему и выключила свет. Затем направилась к окну. Бам, бам – хлестал по стеклам дождь. Бум, бум – по крыше веранды. За дождем Джейн не видела ничего. Ее сердце точно распухло. Эта темная, чуждая, беззвездная земля никогда не заменит ей дома.

– Если бы только мама была здесь, – прошептала она. Но, несмотря на чувство, что нечто отобрало у нее жизнь и разорвало на куски, она не заплакала.

Глава 13

Джейн так устала после проведенных в дороге бессонных ночей, что уснула, едва сомкнув глаза. Но когда она их открыла, еще стояла ночь. Дождь прекратился. Кровать перечеркивал лучик света. Она выскользнула из-под душистых простыней тети Ирен и подошла к окну. Мир переменился. На чистом небе несколько далеких звезд глядели на спящий город. Дерево неподалеку стояло в серебристом цвету.

Дверь открылась, и в комнату вошла тетя Ирен в ночной рубашке.

– Душенька, в чем дело? Я услышала, как ты ходишь, и испугалась, что тебе плохо.

– Я только встала посмотреть на луну, – заверила ее Джейн.

– Тызабавнаядеточка! Неужели ты раньше не видела луну? Ты не на шутку меня перепугала. Давай-ка обратно в постель, будь умницей. Ты же хочешь завтра выглядеть бодрой и свежей для папы, когда он приедет?

Джейн не собиралась выглядеть бодрой и свежей для кого бы то ни было. За ней всегда будут следить? Она молча вернулась в кровать, и тетя Ирен повторно подоткнула ей одеяло. Но заснуть у Джейн больше не выходило.

После бесконечной ночи наконец наступило утро. День, ставший для Джейн таким необыкновенным, начался так же, как и любой другой. Небо в барашках – правда, Джейн не знала, как это явление называется, – начало разгораться на востоке. Солнце взошло без лишней суматохи. Джейн боялась встать слишком рано из страха вновь потревожить тетю Ирен, но, наконец, поднялась и распахнула окно. Она и не догадывалась, что нет ничего прекраснее вида открывшегося перед ней июньского утра на Острове Принца Эдуарда, зато знала, что этот мир не походил на вчерашний. На нее нахлынул аромат сирени с живой изгороди, отделяющей дом тети Ирен от соседнего дома. Тополя в углу лужайки дрожали, заходясь зеленым смехом. Яблоня добродушно протягивала руки. Вдалеке виднелись усыпанные маргаритками поля, раскинувшиеся вдоль гавани. Над ней парили и пикировали чайки. Воздух после дождя был влажным и сладким. Дом тети Ирен стоял на окраине города, и за ним бежала сельская дорога: в своем влажном блеске она казалась кроваво-красной[19]. Джейн и не предполагала, что дороги могут быть такого цвета.

«Как… как… Остров Принца Эдуарда – красивое место», – с неохотой признала Джейн.

Первым испытанием стал завтрак: Джейн проголодалась не больше, чем вчера.

– Мне не хочется есть, тетя Ирен.

– Тебе нужно поесть, душенька. Я собираюсь любить тебя, но не собираюсь баловать. Полагаю, ты привыкла своевольничать. Твой отец может приехать в любую минуту. Садись и ешь кашу.

Джейн попыталась. Тетя Ирен и впрямь потрудилась на славу. Апельсиновый сок, каша с густыми золотистыми сливками, аккуратные треугольнички тостов, идеально сваренные яйца, яблочное желе, переливающееся между янтарным и алым оттенками. Она, несомненно, была отличной кухаркой. Но никогда прежде поглощение пищи не давалось Джейн с таким трудом.

– Не надо так переживать, душенька, – с улыбкой, точно успокаивая младенца, проговорила тетя Ирен.

Джейн не переживала. Ее не отпускало странное, жуткое чувство пустоты, которое, казалось, ничто не могло заполнить, даже яйцо. После завтрака Джейн обнаружила, что самая тяжелая в мире работа – ожидание. Но все однажды заканчивается, и когда тетя Ирен объявила: «Вот и твой отец», Джейн почувствовала, что все действительно закончилось.

У нее неожиданно вспотели ладони и пересохло горло. Часы, казалось, тикают неестественно громко. Послышались шаги, дверь открылась… кто-то остановился на пороге. Джейн встала, но не могла поднять глаз… никак не могла.

– Вот твоя дочурка, – провозгласила тетя Ирен. – Ну разве она не прелесть, Дрю? Может, немного высоковата для своего возраста, но…

– Рыжеволосый нефрит, – произнес чей-то голос.

Всего два слова… но для Джейн мир перевернулся. Возможно, дело было вовсе не в словах, а в голосе – он превращал все сказанное в чудесный секрет, принадлежащий только вам двоим. Джейн наконец отмерла и подняла глаза.

Острые брови, густая рыжевато-каштановая шевелюра, спадающая со лба, приподнятые уголки губ, подбородок с ямочкой, строгие ореховые глаза с веселыми морщинками. Она знала это лицо так же хорошо, как свое собственное.

– Кеннет Говард, – ахнула Джейн. Она бессознательно сделала два шага ему навстречу.

В следующую секунду ее подняли в воздух и поцеловали. Она поцеловала его в ответ. Он не казался ей чужим. Джейн вдруг ощутила то загадочное родство душ, которое не имеет ничего общего с плотью и кровью. Он ей нравился: весь, целиком, начиная с табачного запаха его твидового костюма цвета вереска и заканчивая крепкими объятиями. Ей хотелось заплакать, но об этом не могло быть и речи, так что она рассмеялась – пожалуй, со стороны это выглядело несколько странно, поскольку тетя Ирен тактично прокомментировала:

– Бедное дитя, не стоит удивляться ее склонности к истерикам.

Отец опустил Джейн и посмотрел на нее. Строгость в его глазах сменилась смехом.

– Ты склонна к истерикам, моя Джейн? – серьезно спросил он.

Как ей нравилось, когда он звал ее «моя Джейн».

– Нет, папа, – в тон ему отозвалась Джейн. Она больше не думала и не говорила об отце как о «нем».

– Оставь ее со мной на месяцок, она у меня поправится, – улыбнулась тетя Ирен.

Джейн содрогнулась от ужаса. А что, если отеци правдаее оставит? Но отец, очевидно, и не думал об этом. Он усадил ее на диван рядом с собой, продолжая обнимать. Все вдруг стало хорошо.

– А мне и не нужно, чтобы она поправлялась. Она устраивает меня целиком и полностью.

Он критически осмотрел ее. Джейн знала, что ее разглядывают, но не возражала. Только отчаянно надеялась понравиться ему. Разочарует ли папу, что она некрасивая? Подумает ли он, что у нее слишком большой рот?

– Знаешь, а ты симпатичный ребенок.

– У нее нос дедушки Стюарта, – добавила тетя Ирен. Тетушка, очевидно, одобряла нос Джейн, но у самой Джейн появилось неприятное чувство, будто она украла у дедушки Стюарта нос. Ей гораздо больше понравилось, когда папа сказал:

– Какие у тебя чудесные ресницы, Джейн. Кстати, тебе нравится, когда тебя называют Джейн? Я всегда называл тебя так, но, может, просто из упрямства. Ты можешь зваться, как тебе больше нравится. Но мне хочется знать, какое имя – настоящаяты, а какое – маленький бледный призрак.

– О, я Джейн! – воскликнула она. И как радостно чувствовать себя Джейн!

– Вот и договорились. А я тогда буду папой? Боюсь, отец из меня выйдет никудышный, а вот папа

– Мы уже знакомы, – просто отозвалась Джейн. Казалось, они знают друг друга целую вечность. Да, «папа» – гораздо лучше, чем «отец». Ассоциации со словом «отец» возникли неприятные: она ненавидела отца. А вот любить папу оказалось очень легко. Джейн открыла самую потайную дверцу своей души и пустила его туда – нет, нашла его там. Ведь папа – Кеннет Говард, а она уже давным-давно полюбила Кеннета Говарда.

– А эта Джейн, – заметил папа, обращаясь к потолку, – не промах.

Глава 14

Джейн обнаружила, что ждать чего-то приятного – совсем не то же самое, что ждать чего-то неприятного. Миссис Стенли не узнала бы ее: смеющуюся, с блеском в глазах. Если утро и казалось долгим, то только потому, что она не могла дождаться следующей встречи с папой – и расставания с тетей Ирен. Тетя Ирен напирала на нее с расспросами о бабушке, маме и их жизни на Джой-стрит. К большому разочарованию тети, Джейн не собиралась поддаваться напору. Как бы хитро тетя ни заворачивала вопросы, Джейн сбивала ее с толку односложными «да» или «нет» в ответ на каждый из них – и вводила в еще большее замешательство молчанием на озвученные предположения, за которыми все равно скрывались вопросы.

– Так бабушка добра к тебе, Дженни?

– Да, очень, – не моргнув глазом, ответила Джейн. Что ж, бабушкаи впрямьдобра к ней. В качестве доказательства можно привести школу Святой Агаты, уроки музыки, красивую одежду, лимузин и хорошую еду. Тетя Ирен как следует осмотрела всю ее одежду.

– Бабушка Кеннеди ведь никогда не любила твоего отца, Дженни. Я думала, она может вымещать злобу на тебе. Ведь это она рассорила его с твоей матерью.

Джейн промолчала. Она не хотела говорить об этой затаенной горечи с тетей Ирен. Тете Ирен, к ее великому неудовольствию, пришлось сдаться.

К полудню папа вернулся: без машины, зато с лошадью и двуколкой.

– Они провозятся с ней до конца дня. Я одолжил упряжку Джеда Карсона, он заберет ее, когда привезет машину и сундучок Джейн. Ты когда-нибудь ездила на двуколке, моя девочка?

– Сначала пообедайте, – вмешалась тетя Ирен.

Джейн, почти ничего не евшая с самого Торонто, теперь уплетала за обе щеки. Она надеялась, что папа не сочтет ее аппетит ужасающим. Насколько она понимала, он беден – машина явно не говорила о богатстве, – может, ему будет тяжело прокормить еще один рот. Но отец, очевидно, и сам наслаждался обедом – особенно шоколадным пирогом с перечной мятой. Джейн захотелось научиться печь такой же, но она твердо решила, что никогда не попросит об этом тетю Ирен.

Тетя Ирен суетилась вокруг папы. Она говорила с ним мягко и вкрадчиво, точно мурлыкала. И папе нравилось ее мурлыканье, эти медовые речи, точно так же, как и шоколадный пирог. Джейн это было ясно.

– Несправедливо по отношению к ребенку забирать ее в этот твой пансион в Бруквью, – посетовала тетя Ирен.

– Кто знает, может, этим летом я обзаведусь домом? – отозвался папа. – Как считаешь, Джейн, сможешь присмотреть за домом?

– Да, – не задумываясь, ответила Джейн. Онамогла. Она знала, как присматривать за домом, пусть даже не делала этого прежде. Есть люди, которые рождаются с определенным знанием.

– Ты умеешь готовить? – спросила тетя Ирен, подмигивая папе, точно приглашая посмеяться над отличной шуткой. Джейн порадовалась, что он не подмигнул в ответ. И избавил ее от мучительного ответа.

– Любой потомок моей матери умеет готовить, – сказал он. – Пойдем, моя Джейн, облачайся в свои прекрасные одежды – и в путь!

Спускаясь по лестнице в пальто и шляпке, она ненароком услышала слова тети Ирен, доносившиеся из столовой:

– Она скрытная, Эндрю, и, должна признаться, мне это не по душе.

– Умеет держать язык за зубами, да?

– Хуже, Эндрю. Она омут… поверь мне, омут. Старая леди Кеннеди всегда будет жива в ее лице. В остальном она чудесная девочка, Эндрю, – мы не можем ждать от нее совершенства, – и если я как-то могу помочь, только дай мне знать. Будь терпелив, Эндрю. Ее ведь никогда не учили любить тебя.

Джейн была готова зубами скрипеть от злости. Сама мысль, что ее нужно было «учить любить» папу! Это… это просто смешно! Раздражение Джейн нашло выход в по-совиному низком, ехидном смешке.

– Остерегайтесь ядовитого плюща, – крикнула вслед тетя Ирен, когда они отъезжали. – Я слышала, его полным-полно в Бруквью. И хорошенько позаботься о ней, Эндрю.

– Ты не так поняла, Ирен, как и все женщины. Ведь с первого взгляда ясно, что Джейн будет заботиться обомне.

Джейн уезжала в приподнятом настроении. Теплое чувство на душе сопровождало ее по всему Острову. Она не могла поверить, что прошло всего несколько часов с тех пор, как она ощущала себя самым несчастным существом на планете. Ей нравилось ехать в двуколке, прямо за рыжей кобылой, которую хотелось шлепнуть по гладкому бедру. Двуколка не проскакивала длинные красные мили, как автомобиль, но Джейн и не хотела их проскакивать. Дорога подготовила множество приятных сюрпризов: вид далеких холмов, точно сотканных из опаловой пыли, дуновение ветра над клеверным полем. Ручьи, которые то и дело появлялись из ниоткуда и уходили в зеленые тенистые леса, где длинные еловые ветви свисали над ажурной водой. Облачные горы, нарастающие в синем небе, лощина, полная подгулявших лютиков, необыкновенно голубая река. Куда ни падал взгляд – всюду находилось нечто достойное восхищения. Казалось, в эту минуту все вокруг шепчет секрет счастья. И что-то еще… привкус моря в воздухе. Джейн впервые ощутила его и с упоением вдохнула вновь.

– Проверь-ка мой правый карман, – сказал папа.

Джейн проверила и нашла пакетик с леденцами. В шестидесятом доме карамель между приемами пищи есть не разрешали… но шестидесятый дом остался за тысячу миль.

– Видно, мы оба с тобой молчуны, – заметил отец.

– Да, но мне кажется, нам все равно весело вместе, – проговорила Джейн так отчетливо, как только позволяли ей склеенные карамелью зубы.

Папа рассмеялся. Какой же у него был понимающий смех.

– Я могу трещать как сорока, если есть настроение, – сказал он. – Но если его нет – мне нравится, когда меня не

Папа не спрашивал о маме. Джейн испытывала благодарность за это – и все-таки ей казалось совсем неправильным, что он не спросил. Неправильной казалась и просьба матери не разговаривать о ней с отцом. Ах, тысяча неправильных вещей, и все же одна оставалась бесспорно и приятно верной. Она проведет с отцом все лето, и сейчас они вместе едут по дороге, живущей своей собственной жизнью: жизнью, которая бежала по ее венам, точно ртуть. Джейн осознала, что ни одно место и ни один человек не подходили ей больше.

Но даже лучшие поездки заканчиваются.

– Совсем скоро будем в Бруквью, – сообщил папа. – Я живу там последний год. Он пока остается тихим местечком. Я снимаю несколько комнат над лавкой Джима Мида. Его жена готовит постояльцам еду и считает меня безобидным безумцем, поскольку я пишу.

– А что ты пишешь, папа? – спросила Джейн, вспоминая о «Мирном урегулировании международных конфликтов».

– Всего понемногу, Джейн. Рассказы, стихи, эссе, статьи на разные темы. Даже книгу однажды написал. Но не смог найти издателя. Пришлось вернуться к своей халтурщине. Узри немого бесславного Мильтона[20] в моем лице. Тебе, Джейн, я доверю свою заветную мечту: написать эпос о Мафусаиле[21]. Какой сюжет! Вот мы и на месте.

«Местом» оказался уголок на пересечении двух дорог: постройка с лавкой по одну сторону и жилыми помещениями – по другую. Лавка выходила на дорогу, а противоположный конец дома закрывали палисадник с еловой изгородью. Джейн раз и навсегда освоила искусство соскакивания с двуколки, и сквозь низкую белую калитку с черной деревянной уткой-приманкой[22] на одном из столбов они прошли по красной тропинке, окаймленной ленточной травой и большими ракушками.

На них приветственно залаяла коричневато-белая собачонка, сидящая на ступенях. Со стороны двери донесся приятный пряный аромат горячего печенья, и из дома вышла пожилая женщина: тоненькая фигурка в белом фартуке, отороченном шестью дюймами кружева, и с самым красным лицом из всех, какие Джейн доводилось видеть.

– Миссис Мид, это Джейн, – представил ее отец. – Теперь вы понимаете, почему мне придется бриться каждое утро.

– Милое дитя, – проговорила миссис Мид и поцеловала ее. Этот поцелуй понравился Джейн больше, чем тетин.

Миссис Мид тут же приготовила Джейн хлеб с маслом и земляничным вареньем, чтобы «заморить червячка» до ужина. Джейн никогда прежде не пробовала земляничное варенье. Стол накрыли в безупречно чистой кухне, все подоконники были заставлены цветущими геранями и бегониями с серебристыми листочками.

«Мне нравятся кухни», – подумала Джейн.

Сквозь другую дверь, выходящую в сад, открывался вид на далекие южные пастбища. Стол в центре комнаты покрывала веселая красно-белая клетчатая скатерть. Перед мистером Мидом стояла толстая приземистая кастрюлька, полная золотисто-коричневых бобов. Он щедро насыпал Джейн бобов и отрезал большой кусок пышного кукурузного пирога. Больше всего мистер Мид походил на кочан капусты в очках и пиджаке, но Джейн испытала к нему симпатию.

Никто не делал ей замечаний за сделанное или несделанное. Никто не пытался выставить ее глупой, невежественной и вечно неправой. Стоило ей расправиться с пирогом, как мистер Мид положил еще кусок, даже не спрашивая, хочет ли она.

– Ешь что хочешь, но не кусочничай, – торжественно проговорил он.

Коричнево-белая собака сидела рядом, с голодным, полным надежды взглядом. Никто и глазом не моргнул, когда Джейн скормила ей остатки пирога.

Мистер и миссис Мид взяли на себя разговоры. Несмотря на то что речь шла о совершенно незнакомых ей людях, Джейн понравилось слушать. Миссис Мид серьезным тоном сообщила, что у несчастного Джорджа Болдуина острый иврит[23]. Джейн с папой обменялись смеющимися взглядами, но их лица при этом остались такими же серьезными, как у миссис Мид. Джейн почувствовала, как по ней разливаются тепло и радость. Как здорово иметь того, с кем можно разделить веселье. Представить только, смешливо взглянуть на кого-то в доме шестьдесят! Они переглядывались с мамой, но никогда не решались смеяться.

Небо на востоке побледнело с появлением луны, когда Джейн улеглась в комнате для гостей. Дешевый комод и умывальник, металлическая кровать, покрытая белой эмалью, выкрашенный коричневой краской пол. Но его покрывал великолепный вязаный ковер с розами, папоротниками и осенними листьями; на окнах висели снежно-белые крахмальные занавески; обои оказались симпатичными – серебряные букетики ромашек на кремовом фоне, повязанные голубыми ленточками. А на одном из окон стояла огромная алая герань с ароматными бархатными листочками.

В комнате было что-то дружелюбное. Джейн спала как убитая, а утром проснулась и спустилась вниз, как раз когда миссис Мид разжигала огонь на кухне. Она дала Джейн большой пухлый пончик – заморить червячка перед завтраком – и отправила в сад, подождать, пока не спустится отец. Сад раскинулся в тиши сырого утра. Воздух оказался напоенным восхитительными ароматами. Маленькие клумбочки по краям были засажены незабудками, а в одном углу примостились ранние бордовые пионы. Под окнами гостиной рассыпались фиалки и красно-белые маргаритки. Коровы пощипывали золотисто-зеленую траву на ближайшем поле. Крошечная желтая птичка покачивалась на кусте спиреи. Коричнево-белая собака ходила за Джейн по пятам. По дороге проехала забавная двухколесная тележка – Джейн никогда такой раньше не видела, – и возница, худощавый молодой человек в комбинезоне, помахал ей рукой, как старой знакомой. Джейн, не задумываясь, помахала ему в ответ тем, что осталось от пончика.

Каким синим и высоким казалось небо! Джейн оно понравилось. «Остров Принца Эдуарда – красивое место», – подумала она, на этот раз вполне охотно. Джейн сорвала махровую розу и отряхнула росу на лицо. Подумать только, умыться розой! И вдруг она вспомнила, как молилась о том, чтобы не попасть сюда.

– Кажется, – решительно проговорила Джейн, – я должна извиниться перед Богом.

Глава 15

– Скоро нужно будет купить дом, утенок, – без предисловий заявил папа, что, как Джейн предстояло выяснить, было ему свойственно.

Джейн пораскинула мозгами.

– «Скоро» – это сегодня? – осведомилась она.

Папа рассмеялся.

– Почему бы и нет? Сегодня как раз такой день, когда я вполне собой доволен. Начнем, как только Джед привезет нам машину.

Джед не появился до полудня, поэтому они успели прежде пообедать, и миссис Мид всучила Джейн пакет сливочного печенья, чтобы они не оголодали до ужина.

– Мне нравится миссис Мид, – сообщила Джейн отцу, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло от осознания: есть люди, которые ей нравятся.

Энцефалит мог быть и мужским именем, насколько Джейн могла доказать обратное… или интересовалась этим вопросом. Ей хватало того, что они с папой едут в машине, один вид которой вызвал бы у Фрэнка истерику; подпрыгивают на красных дорогах, дружелюбных и загадочных одновременно. Проезжают сквозь веселые леса, кажущиеся свадебно-торжественными из-за разбросанных по ним цветущих диких вишен; и через холмы, по которым скатываются бархатистые тени облаков, исчезая в маленьких, залитых синевой лощинах. И в этой чудной местности по обеим сторонам дороги тянулись дома – и они купят один из них. «Давай купим дом, Джейн» – прямо как другой сказал бы: «Давай купим корзину». Восхитительно!

– Когда я убедился, что ты приедешь, то начал искать возможные варианты. Мне рассказали о нескольких. Осмотрим все и решим. Какой дом ты бы хотела, Джейн?

– А какой ты можешь себе позволить? – рассудительно поинтересовалась Джейн.

Папа рассмеялся.

– У нее еще имеется что-то от оставшегося на белом свете здравого смысла, – сообщил он небу. – Мы не сможем заплатить баснословные деньги, Джейн. Я не богач. Но и не голодранец. Я продал довольно много писанины прошлой зимой.

– Мирное урегулирование международных конфликтов, – пробормотала Джейн.

– Что-что?

Джейн рассказала, как ей понравилась фотография Кеннета Говарда и она вырезала ее из газеты. Но не стала упоминать ни о том, что бабушка разорвала фотографию, ни о выражении маминых глаз.

– Мы давно сотрудничаем с «Субботним вечером». Но вернемся к нашим баранам. С учетом колебания цены, какой дом ты бы хотела, моя Джейн?

– Небольшой, – отозвалась Джейн, думая об огромном доме на Джой-стрит. – Маленький домик… окруженный деревьями…молодымидеревьями.

– Березами? – предложил папа. – Я не отказался бы от парочки берез. И нескольких темных елей для контраста. Дом должен быть зеленым и белым, чтобы сочетаться с деревьями.

– Мы не можем его перекрасить?

– Можем. Разумная мысль, Джейн. Я бы мог отказаться от предначертанного нам дома просто из-за цвета. И одно окно должно выходить на залив.

– Он будет рядом с заливом?

– Обязательно. Мы едем к прибрежному району Куинс[24]. Все дома, о которых я слышал, находятся там.

– И чтобы он был на холме, – мечтательно добавила Джейн.

– Подытожим: маленький домик зелено-белого цвета – или в будущем выкрашенный в него, – окруженный деревьями, предпочтительно березами и елями. Окно, смотрящее на море… на холме. Звучит вполне реально… И еще одно требование: он должен быть окружен волшебством, Джейн, в большом количестве, – а волшебные дома встречаются редко, даже на Острове. Ты понимаешь, о чем я, Джейн?

Джейн поразмыслила.

– Ты хочешь почувствовать, что этотвойдом, прежде чем купить, – отозвалась она.

– Джейн, – сказал папа, – ты так хороша, что даже не верится.

Он внимательно смотрел на нее, когда они заезжали на холм, миновав настолько голубую реку, что Джейн воскликнула от восторга… реку, впадающую в голубую гавань. А когда они достигли вершины холма, перед ними раскинулось нечто такое большое и голубое, что Джейн поняла – это, должно быть, залив.

– О! – воскликнула она. И снова: – О!

– Здесь начинается море. Тебе нравится, Джейн?

Джейн кивнула, не в силах говорить. Она видела озеро Онтарио[25], бледно-голубое, сверкающее, но это… это! Джейн никак не могла наглядеться.

– Я не знала, что бывает такая синева, – прошептала она.

– Ты видела ее раньше, – мягко ответил папа. – Можешь не помнить, но она у тебя в крови. Ты родилась рядом с ней одним нежным, призрачным апрельским вечером – и жила поблизости три года. Однажды я взял и окунул тебя, к ужасу… некоторых людей. Прежде тебя крестили в англиканской церкви в Шарлоттауне – но именно в море произошло твое настоящее крещение. Ты ребенок моря, и теперь ты вернулась домой.

– Но ты не любил меня, – вырвалось у Джейн.

– Не любил! Кто тебе это сказал?

– Бабушка. – Ей не запрещали упоминать бабушку при отце.

– Старая… – Папа оборвал сам себя. Он словно отгородился маской. – Давай не забывать, что мы охотимся за домом, – спокойно договорил он.

На некоторое время охота за домом перестала волновать Джейн. Она не знала, во что верить и кому верить. Ей казалось, что теперь папа любит ее… но так ли это? Возможно, он лишь притворяется. Тут она вспомнила, как он поцеловал ее.

«Теперьонлюбитменя, – подумала она. – Может, он не любил меня, когда я родилась, но теперь другое дело». И хорошее настроение вернулось к ней.

Глава 16

Охота за домом, решила Джейн, дело веселое. Впрочем, удовольствие преимущественно заключалось в дороге, разговорах и молчании с папой, поскольку подавляющее число домов не представляло никакого интереса. Первый оказался чересчур большим, второй – маленьким.

– В конце-то концов яблоку должно быть где упасть. Тут даже кошке пришлось бы тесновато, – констатировал папа.

– У тебя есть кошка? – спросила Джейн.

– Нет. Но можем завести, если хочешь. Слышал, кошачий урожай в этом году удался на славу. Тебе нравятся кошки?

– Да.

– Тогда заведем хоть сотню.

– Нет, – не согласилась Джейн, – двух.

– И собаку. Не знаю, как ты к ним относишься, Джейн, но если у тебя будет кошка, то мне полагается собака. У меня не было пса с тех пор, как…

Папа снова резко остановился, и снова у Джейн возникло чувство, что ей необходимо услышать то, о чем он собирался сказать.

Третий дом показался им симпатичным. Он стоял на повороте лесной дороги в пятнах солнечного света, просачивающегося сквозь деревья. Но при ближайшем рассмотрении дом оказался безнадежным. Обшарпанные, покосившиеся во все стороны и иссохшиеся полы, кое-как висящие двери. Окна не открывались. Кладовой не обнаружилось.

Четвертый, по мнению папы, выглядел слишком пряничным, а пятый не впечатлил обоих: потрепанное квадратное неокрашенное строение с кучей ржавых банок, старых ведер, фруктовых корзин, тряпок и мусора по всему двору.

– Следующий в списке – старый дом Джонсов, – проговорил папа.

Найти старый дом Джонсов оказалось не так-то просто. Новый дом смело смотрел на дорогу, но следовало миновать его и пройти по колеистой заброшенной тропе, чтобы отыскать старый. Сквозь кухонное окно виднелся залив. Дом был слишком большим, и как папе, так и Джейн вид сараев и свинарников Джонсов показался не слишком вдохновляющим. И снова они затряслись по дороге, чувствуя себя несколько подавленно.

Шестой дом сошел бы за эталон всех домов. Небольшой коттедж с верандой: новенький, белый, с красной крышей и мансардными окнами. Ухоженный, пусть и лишенный деревьев двор; в доме нашлись как кладовка,

Папа посмотрел на Джейн.

– Чувствуешь здесь волшебство, Джейн?

– А ты? – отозвалась она встречным вопросом.

Папа покачал головой.

– Никакого. И поскольку без волшебства не обойтись, ничего не поделаешь.

Они уехали, оставив владельца задаваться вопросом, кто эти двое безумцев? Что еще за волшебство? Нужно увидеться с плотником и спросить, почему он его не вмонтировал.

Оставшиеся два дома тоже никуда не годились.

– Наверное, мы дураки, Джейн. Мы объездили все дома, выставленные на продажу, о которых я только слышал… и что теперь делать? Вернуться, взять свои слова назад и купить коттедж?

– Давай спросим у того прохожего, вдруг он знает про еще какой-нибудь дом, – спокойно предложила Джейн.

– Знаю, Джимми Джоны продают свой, – кивнул мужчина. – На Лантерн-Хилл. Там жила их тетушка Матильда Джолли[26]. Слыхал, там даже осталась кое-какая мебель. Его можно очень даже выгодно купить, если чутка подсбить цену. До Лантерн-Хилл две мили вдоль побережья.

Джимми Джоны, Лантерн-Хилл и тетушка Матильда Джолли! У Джейн начало покалывать подушечки пальцев. На горизонте замаячило волшебство.

Джейн первая увидела дом – точнее, окошко на фронтоне, подмигивающее ей из-за холма. Но для начала им пришлось объехать холм и взобраться на автомобиле по петляющей дороге. Вдоль нее по обеим сторонам тянулись каменные ограды с проросшим на них папоротником, и время от времени попадались молоденькие елочки.

И вот прямо перед ними оказался дом…ихдом!

– Дорогая, не давай глазам выскочить из орбит, – предостерег ее папа.

Дом примостился прямо возле крутого холма, подножие которого терялось в папоротнике. Он был маленьким… полдюжины таких поместилось бы в доме шестьдесят на Джой-стрит. Его окружал садик с каменной оградой, помогавшей ему не съехать с холма. Помимо ограды виднелся невысокий забор и калитка, над которой склонились две высокие березы. Выложенная плоскими камнями дорожка вела к единственной двери с восемью стеклышками в верхней части. Дверь оказалась заперта, но они заглянули во все окна. Слева от двери расположилась приличных размеров комната с лестницей напротив, а справа – две небольшие комнатки с окнами, выглядывающими на тот склон холма, где папоротники достигали пояса, и всюду виднелись покрытые бархатистым мхом камни.

На кухне стояла старинная плита с кривыми ножками, стол и несколько стульев. И милый маленький шкафчик в углу, со стеклянными дверцами и круглой деревянной ручкой.

Поле клевера с одной стороны и кленовая роща с россыпью пихт и елей, отделенная от дома старым замшелым деревянным забором, – с другой. В углу двора росла яблоня, с которой мягко падали розовые лепестки, а за воротами – несколько старых елей.

– Мне нравится такое расположение, – призналась Джейн.

– Как думаешь, вид продается вместе с домом? – спросил папа.

Джейн была так поглощена самим домом, что совершенно не обратила внимания на вид. Теперь, стоило ей поднять на него глаза, у нее перехватило дыхание. Никогда, никогда она не видела… не мечтала о чем-то настолько прекрасном.

Лантерн-Хилл был вершиной треугольника, основой которого был залив, а одной из сторон – гавань Квинс-Харбор. Между ними и морем простирались серебристо-лиловые песчаные дюны, переходящие в полосу отмели, пересекающей гавань. Величественные, великолепные голубые и белые волны мчались к длинному, выкрашенному солнцем берегу. На берегу пролива, оттененный небом, возвышался белый маяк, а по другую сторону гавани виднелись тенистые вершины пурпурных холмов. Они дремали, обнявшись. И повсюду чувствовалось не поддающееся описанию природное очарование Острова Принца Эдуарда.

Чуть ниже Лантерн-Хилл, окруженного с одной стороны еловыми пустошами, а с другой пастбищем, находился небольшой пруд… самый голубой, что Джейн доводилось видеть.

– Вот это, я понимаю, пруд, – одобрил папа.

Поначалу Джейн ничего не говорила. Она могла только смотреть. Казалось, она всю жизнь знает это место, хотя очутилась здесь впервые. Песня, которую напевал морской ветер, была ей родной. Джейн всегда хотелось «принадлежать» какому-то месту, и она принадлежала этому. Наконец у нее появилось ощущение дома.

– Итак, что насчет него? – поинтересовался отец.

Джейн, уверенная в том, что дом их слушает, погрозила папе пальцем.

– Тс-с… тс-с, – прошептала она.

– Давай спустимся к берегу и обсудим, – предложил папа. Они сели на белое тело старого дерева, прибитого к берегу бог весть откуда. Порывистый соленый ветер хлестал их по лицам; у берега пенился прибой; мимо бесстрашно проносились маленькие кулики. «Соленый воздух такойчистый!» – подумала Джейн.

– Джейн, я подозреваю, что крыша протекает.

– Ты можешь заложить ее черепицей.

– Сад весь зарос лопухами.

– Их легко выполоть.

– Возможно, дом когда-то был белым, но…

– Можно заново его побелить.

– На входной двери вздулась краска.

– Но краска ведь не очень дорого стоит?

– Ставни сломаны.

– Починим их.

– Штукатурка потрескалась.

– Давай замажем ее.

– А если там нет кладовой, Джейн?

– В одной из маленьких комнат справа есть полки. Я могу использовать их вместо кладовой. Вторая будет твоим кабинетом. Тебе же понадобится место для писательства?

– Она уже все продумала, – доложил папа океану[27]. И добавил: – В кленовом лесу наверняка полно сов.

– А кто боится сов?

– А что насчет волшебства, моя Джейн?

Волшебство! Здесь кишмя кишело волшебство. Приходилось спотыкаться о волшебство. Папа прекрасно это понимал. И спорил он просто так. Вернувшись, Джейн уселась на большую плиту из песчаника, служащую порогом, пока папа, по протоптанной коровами извилистой тропинке, отправился сквозь кленовый лес к Джимми Джону… или мистеру Дж. Дж. Гарланду. Дом Гарландов виднелся из-за леса: уютный фермерский домик цвета сливочного масла, чинно облаченный в деревья.

Джимми Джон низкорослый пухлый мужчина с сияющими серыми глазами, вернулся вместе с папой. Ему не удалось найти ключ, но они уже видели нижний этаж, а на втором, по его словам, располагалось еще три комнаты – со старинной кроватью в одной из них и шкафами в каждой.

– И хозяйственный шкаф под лестницей.

Они стояли на каменной тропинке и смотрели на дом.

– Что собираетесь со мной делать? – спросил дом так ясно, как только может говорить дом.

– Сколько вы за него хотите? – спросил папа.

– Четыреста – там еще и мебель в придачу, – заявил Джимми Джон, подмигивая Джейн. Джейн залихватски подмигнула в ответ. В конце концов, бабушка осталась за тысячу миль.

– Плакали мои денежки[28], – кивнул папа. Он не попытался «подсбить» цену. И без того большой удачей было приобрести все это великолепие за четыреста долларов.

Папа заплатил пятьдесят и пообещал внести оставшуюся сумму завтра.

– Дом ваш, – произнес Джимми Джон с таким видом, точно делал им подарок.

Но Джейн знала, что дом всегда принадлежал им.

– Дом,

– Четыре часа. – Джейн слишком хорошо помнила «Алису», чтобы ее можно было так просто подловить.

Как раз когда они собирались уезжать, сквозь кленовый лес принеслась карманная версия Джимми Джона с бесстыдным личиком – и принесла ключ, который нашелся в отсутствие оригинала. Джимми Джон с поклоном вручил его Джейн. Джейн крепко сжимала ключ в кулаке всю дорогу до Бруквью. Она любила его. Подумать только, что он откроет для нее.

Они обнаружили, что изрядно проголодались, поскольку напрочь забыли про обед, и выудили сливочное печенье миссис Мид.

– Ты разрешишь мне готовить, папа?

– А как же, тебе придется.Яне умею.

Джейн просияла.

– Папа, я хочу переехать прямо завтра.

– Почему нет? Я достану матрасы и какую-нибудь еду. Начнем с этого.

– Я так не хочу отпускать этот день, – призналась Джейн. – Мне не верится, что еще хоть один сможет стать настолько же счастливым.

– У нас есть завтра, Джейн… давай посчитаем… около девяносто пяти «завтра».

– Девяносто пять! – возликовала Джейн.

– Будем творить, что захотим, в рамках приличия. Будем чистоплотными, но не слишком. Ленивыми, но не очень… достаточно, чтобы сходились все концы со всеми концами. И мы ни за что не заведем это дьявольское изобретение, также известное как будильник.

– Но нам ведь нужны какие-то часы, – возразила Джейн.

– У Тимоти Солта, который живет возле устья гавани, есть старинные корабельные часы. Я попрошу его одолжить их нам. Они ходят, только когда захотят, но какая разница? Ты заштопаешь мне носки, Джейн?

– Да, – отозвалась Джейн, в жизни не штопавшая носков.

– Джейн, мы на седьмом небе. Какая невероятная удача, Джейн, что ты спросила того мужчину!

– Совсем не удача. Язнала, что он знает, – не согласилась Джейн. – И, папа, пожалуйста, давай не будем никому рассказывать о доме, пока не переедем?

– Конечно, – согласился отец. – Никому, кроме тети Ирен. Ей мы, конечно, расскажем.

Джейн промолчала. Пока папа это не сказал, она и не догадывалась, что ей хотелось хранить дом в секрете именно от тети Ирен.

Джейн не верила, что ей удастся заснуть этой ночью. Как прикажете спать, когда есть столько чудесных вещей, о которых можно поразмыслить? Некоторые приводили ее в недоумение.Почемудва таких человека, как мама и папа, ненавидят друг друга? Какая-то бессмыслица. Они оба по-своему очаровательны. Наверное, они любили друг друга прежде. Что изменилось? Если бы она, Джейн, только знала правду, может, ей удалось бы что-то придумать.

Но когда она уносилась в сон, полный красных дорог, затененных елями и ведущих к прелестным домикам, последней ее мыслью было: «Интересно, сможем ли мы достать молока у Джимми Джонов?»

Глава 17

На следующий день они «переехали». До обеда Джейн с отцом успели наведаться в город, купить массу консервов и все необходимое для постелей. Джейн вдобавок приобрела льняные платья и передники. Она знала, что ничего из купленного бабушкой не пригодится ей в Лантерн-Хилл. Джейн тайком от отца сбегала в книжную лавку и купила «Поваренную книгу для начинающих». Мама дала ей доллар перед отъездом, а Джейн не собиралась действовать наобум.

Они поехали навестить тетю Ирен, но той не оказалось дома. У Джейн были свои причины для радости, однако она оставила их при себе. После обеда они привязали сундучок и чемодан Джейн к подножкам и потряслись к Лантерн-Хилл. Миссис Мид собрала им в дорогу коробку пончиков, три буханки хлеба, круглый кусок масла с узором из листьев клевера, кувшин сливок, пирог с изюмом и сушеную треску.

– Положи ее вымачиваться сегодня вечером и запеки на завтрак, – посоветовала она Джейн.

Дом остался на месте. Джейн переживала, что за ночь его украдут. Он казался ей настолько привлекательным, что у нее не умещалось в голове, как другие могут его не хотеть. Ей было жаль тетушку Матильду Джолли, которой пришлось умереть и оставить его. Не верилось, что даже в золотом дворце Джейн забыла бы Лантерн-Хилл.

– Папа, можно я отопру дверь? – Она дрожала от восторга, ступая за порог.

– Это… это дом, – проговорила Джейн. Дом… нечто, неведомое ей прежде. Никогда еще слезы не подступали так близко.

Они бегали по дому, как дети. Наверху оказалось три комнаты: одна побольше, на севере, и Джейн решила, что она предназначается папе.

– Ты не хотела бы сама там жить, беспечная душа? Из окна видно гавань.

– Нет, я хочу ту милую комнатку в конце коридора. Мне нужна маленькая комната, папа. А оставшаяся пусть будет комнатой для гостей.

– Нам нужна комната для гостей? Позволь напомнить, что мерилом свободы любого человека является то, без чего он не может обойтись.

– О, ну конечно нам нужна комната для гостей! – Джейн нравилась эта мысль. – Они же будут приезжать к нам время от времени?

– Там нет кровати.

– Где-нибудь достанем. Пап, домрадвидеть нас – рад, что в нем снова кто-то живет. Стульяхотят, чтобы на них сели.

– Маленький романтик! – подтрунивал отец. Но в глазах его играл понимающий смех.

Дом оказался неожиданно чистым. Только позже Джейн узнала, что, как только дом тети Матильды продали, миссис Джимми Джон с дочерью Мирандой Джимми Джон пролезли в одно из кухонных окон и надраили дом до блеска. Джейн почти расстроилась из-за этой чистоты. Ей хотелось самой прибрать его. Хотелось все для него сделать.

«Я ничем не лучше тети Гертруды», – подумала она. И в ней забрезжило что-то вроде понимания к тете.

Осталось только положить матрасы и заправить кровати, разместить банки в кухонном шкафу, а сливки – в подвале. Папа повесил треску на гвоздь позади плиты.

– На ужин приготовим колбаски, – постановила Джейн.

– Дженкин, – воскликнул папа, хватаясь за голову, – я забыл купить сковородку!

– О, на нижней полке комода есть чугунная сковородка, – безмятежно отозвалась Джейн. – И треногий котелок, – с триумфом добавила она.

К этому моменту не осталось ничего, что Джейн не знала бы о доме. Папа разжег огонь в плите дровами тетушки Матильды Джолли под внимательным взглядом Джейн. Никогда прежде она не видела, как разжигают огонь в плите, но вознамерилась в следующий раз справиться с этим сама. На одной из ножек плита слегка покачивалась, и Джейн подыскала во дворе подходящий камень – так что все пришло в порядок. Папа отправился к Джимми Джонам, чтобы одолжить ведро воды: колодец

– Как хорошо снова вытянуть ноги под собственным столом, – довольно проговорил папа, садясь за ужин.

«Представляю, – злорадно подумала Джейн, – если бы бабушка увидела, как я ем на кухне… и мне это нравится… она списала бы все на мое безвкусие».

А вслух она спросила, едва не лопаясь от гордости:

– Как тебе чай, папа?

* * *

На голом белом полу сплелись солнечные лучи. Из восточного окна открывался вид на кленовый лес, из северного – на пруд и дюны, а западное выходило на гавань. Задували ветры соленых морей. Ласточки кружили в вечернем небе. Все, чего только касался взор, принадлежало папе и ей. Она – хозяйка этого дома – никто не оспорит ее право – и может делать все, что заблагорассудится, ни перед кем не оправдываясь. Воспоминание о первом ужине в доме тетушки Матильды навсегда осталось для нее «чем-то прекрасным и радостным». Папа был таким веселым. Разговаривал с ней совсем как со взрослой. Джейн жалела всех детей других отцов.

Папа собирался было помочь ей с посудой, но Джейн об этом и слышать ничего не хотела. Разве не ей предстояло следить за домом? Она знала, как моет посуду Мэри. И все надеялась однажды попробовать… так весело должно быть превращать грязные тарелки в чистые. Папа купил лохань для мытья посуды, но никто из них не подумал о тряпке или полотенце. Джейн достала из сундука две новые нижние рубашки и разрезала их.

На закате они с папой спустились к берегу – как и почти каждый последующий вечер этого волшебного лета. Вдоль серебристого изогнутого берега бежала серебристая изогнутая волна. Тусклое судно с белыми парусами проплыло мимо отмели из тенистых дюн. За проливом виднелся великолепный золотисто-лиловый мыс. В свете закатного солнца мыс казался Джейн таинственной далью. Что лежало за ним? «Море сумрачное в стране забвенной»[32]? Джейн не удавалось вспомнить, где она слышала или прочла эту строчку, но та вдруг ожила для нее.

Папа курил трубку, которую называл «старым воякой», и молчал. Джейн тоже молчала, сидя рядом в тени обломков старого судна. Им не нужно было говорить.

Вернувшись домой, они обнаружили, что, хоть папа и купил три лампы, он забыл купить керосин как для них, так и для своей рабочей лампы.

– Что ж, придется разочек лечь спать в темноте.

Совсем необязательно. Неутомимая Джейн вспомнила, что видела кусок старой сальной свечи в ящике шкафа. Она разрезала ее на две части и вставила куски в горлышки старых бутылок, извлеченных оттуда же, – что еще нужно?

Джейн оглядела комнатку с полным удовлетворением. Комната пока пустовала, в ней ничего не имелось, за исключением кровати и небольшого столика; потолок весь был в старых подтеках, а пол – слегка неровным. Но она впервые оказалась в собственной комнате, где у нее не возникало чувство, словно за ней подглядывают сквозь замочную скважину. Она переоделась, задула свечу и выглянула в окно, через которое, казалось, можно было дотянуться до вершины крутого холма. Взошла луна и уже успела сотворить над миром свое волшебство. За милю от них светились огни небольшой деревушки на окраине. Справа от окна молоденькая березка, казалось, встает на цыпочки, пытаясь заглянуть за холм. Мягкие, бархатные тени скользили среди папоротника.

«Я притворюсь, что это волшебное окно, – подумала Джейн. – И иногда, глядя в него, я буду видеть что-нибудь чудесное. Например, как поднимается по дороге мама, высматривая огни Лантерн-Хилл».

Папа выбрал отличные матрасы, а Джейн смертельно устала после тяжелого дня. Но как здорово было лежать в старинной кровати – ни Джейн, ни Джимми Джоны не подозревали, что один коллекционер предлагал тетушке Матильде пятьдесят долларов за эту кровать, – и смотреть, как луна раскрашивает стены узором из березовых листьев. Знать, что папа всего через площадку, что снаружи – свободолюбивые холмы и бескрайние поля, по которым можно пробежаться в любое время, и никто тебя не остановит. Еловые пустоши и тенистые песчаные дюны вместо чугунного забора и запертых ворот. Джейн распахнула окно, и комнату наполнил глубокий травяной, немного горьковатый запах. И странный тихий звук, доносящийся издали… стонущий зов моря. Ночь, казалось, наполнена им. Стоило Джейн его услышать, как что-то глубоко внутри ее отозвалось трепетом: чем-то между тоской и восторгом. Почему ее звало море? Из-за какой тайной печали?

Джейн уже засыпала, когда в ее голове вдруг вспыхнуло жуткое осознание. Она забыла замочить треску.

Спустя две минуты треска уже была замочена.

Глава 18

К собственному ужасу, на следующее утро она проснулась поздно и, сбежав по лестнице, увидела необычайное зрелище: папа возращался от Джимми Джонов с креслом-качалкой на голове. В руке он нес решетку.

– Пришлось одолжить, чтобы запечь треску, Джейн. И миссис Джон заставила меня забрать стул. Сказала, он принадлежал тетушке Матильде, а у них больше кресел-качалок, чем времени, чтобы на них сидеть. Я сварил кашу, так что треска – за тобой.

Джейн запекла треску, а заодно и свое лицо. Рыба вышла превосходной, а вот каша оказалась немного комковатой.

«Наверное, папа не очень хороший повар», – с нежностью подумала Джейн и героически проглотила все комки. Папа – нет: он разложил их по краю и шутливо посмотрел на нее.

– Я умею писать, Джейн, но не умею варить кашеобразную кашу.

– Тебе и не придется, я больше не просплю, – пообещала Джейн.

Нет в жизни ничего сладостнее радости от свершения. Джейн поняла это в последующие недели, пусть и не облекая в те же слова. Дядюшка Гроб, которого на самом деле звали Грабб, а племянников и племянниц у него отродясь не бывало – главный мастер на побережье Куинс, – оклеил все комнаты обоями, заделал крышу и починил ставни, покрасил дом в белый цвет с зеленой отделкой и научил Джейн, когда и где копать моллюсков. У него было приятное розоватое старческое лицо с бахромой из пучка

Джейн, полная кипучей энергии, работала не покладая рук, прибирая за дядюшкой Гробом, расставляя мебель по мере того, как ее приносил папа, и развешивая по всему дому занавески.

– Эта девочка умудряется находиться в трех местах одновременно, – покачал головой папа. – Не представляю, как это у нее выходит… Волей-неволей поверишь в черную магию.

Джейн оказалась вполне смышленой и справлялась практически со всем, за что бралась. Ей нравилось жить там, где ее способности могли быть по достоинству оценены. Это ее собственный мир, и в нем она играла важную роль. От зари до зари ее переполняла радость. Жизнь превратилась в нескончаемое приключение.

Если Джейн не прибиралась, то занималась готовкой. Каждую свободную минуту она штудировала «Поваренную книгу для начинающих» и ходила по дому, бормоча что-то вроде: «Все ингредиенты в равных пропорциях». Поскольку она неоднократно наблюдала за Мэри и от природы обладала даром к приготовлению пищи, дела шли поразительно хорошо. С самого начала ее печенья пропекались, а жаркое получалось мягким. Но однажды она прыгнула выше головы и на десерт приготовила то, что добросердечный человек, возможно, назвал бы сливовым пудингом. Дядюшка Гроб, отведав его, тем же вечером вынужден был обратиться к врачу – во всяком случае, по его собственным словам. На следующий день он принес обед с собой: холодный бекон и блинчики, повязанные в красный платок, и сообщил Джейн, что у него диета.

– Этот ваш вчерашний пудинг, мисс, для меня чуточку жирноват. Не привык я к торонтской готовке. Они теперь добавляют витамины… Думаю, нужно с детства к ним привыкнуть, чтобы суметь переварить.

Друзей он уверял, что этот пудинг и у крыс вызвал бы расстройство желудка.

Но ему нравилась Джейн.

– Твоя дочь – первый сорт, – заметил он в разговоре с ее отцом. – От большинства девочек сегодня много шуму, да мало толку. Но она – первосортная, да, сэр, первосортная.

Джейн с папой от души посмеялись над этими словами. Папа стал называть ее «первосортная Джейн» тоном притворного благоговения, пока шутка себя не изжила.

Джейн тоже нравился дядюшка Гроб. По правде, ничто в новой жизни не изумляло ее сильнее, чем та легкость, с которой ей теперь нравились люди. Каждый новый человек нес на себе печать ее племени. Она списывала это на то, что жители Острова добродушнее или, по крайней мере, дружелюбнее, чем обитатели Торонто. Джейн не осознавала, что и сама изменилась. Она стояла на родной земле, и ее звали Джейн. Она дружественно смотрела на мир, и мир отвечал ей взаимностью. Джейн могла любить все, что захочется, всех, кого захочется, – и никто не упрекнет ее в отсутствии вкуса. Вероятно, бабушка бы не признала дядюшку Гроба в социальном отношении, но стандарты шестидесятого дома – вовсе не стандарты Лантерн-Хилл.

Что касается Джимми Джонов, казалось, она знает их всю жизнь. Как ей удалось выяснить, их прозвали так, поскольку к северу от мистера Джеймса Джона Гарланда жил мистер Джеймс Гарланд, а к югу – мистер Джон Гарланд, и приходилось как-то их различать. В первое же утро все Джимми Джоны толпой примчались в Лантерн-Хилл. Точнее, примчался молодняк с тремя собаками: бультерьером, золотистой колли и длинной коричневой собакой, которая была просто собакой. Миссис Джимми Джон, высокая и худощавая настолько же, насколько приземистым и толстым был ее муж, с мудрыми, ласковыми серыми глазами, бодро шла, неся в руках пухлого, как сарделька, ребенка. Миранда Джимми Джон, которой стукнуло шестнадцать, ростом пошла в мать, а шириной – в отца. К десяти годам у нее уже был второй подбородок, и никто никогда бы не поверил, что в ней скрывается романтическая натура. Полли Джимми Джон – ровесница Джейн, но гораздо младше на вид из-за низкого роста и худобы. Тринадцатилетний «Задира» Джимми Джон, принесший ключ. Восьмилетние близнецы – Джордж и Элла, чьи пухлые ножки покрывали комариные укусы. И каждый из них мог похвастаться милой улыбкой.

– Джейн Виктория Стюарт? – с улыбкой спросила миссис Джимми Джон.

– Джейн! – с таким торжеством ответила Джейн, что все Джимми Джоны уставились на нее.

– Конечно, Джейн, – улыбнулась миссис Джон. Джейн знала, что полюбит ее.

Все, кроме младенца, принесли подарки для Джейн. Миссис Джимми Джон подарила шкуру ягненка, выкрашенную в бордовый цвет, вместо прикроватного коврика. Миранда принесла маленький пухлый белый молочник с розами на боках, Задира – раннюю редиску, Полли – росток герани, а близнецы принесли по жабе «для сада».

– Жабы в саду приносят удачу, – пояснил Задира.

Джейн почувствовала, что нельзя отпускать первых же гостей без угощения, тем более пришедших с подарками.

«Пирога миссис Мид как раз на всех хватит, если я не возьму себе кусок, – подумала она. – А малыш его и не захочет».

Но малыш захотел пирог, и миссис Джимми Джон поделилась с ним. Они сидели за кухонным столом – на стульях и на песчаниковом пороге – и ели пирог, пока Джейн излучала гостеприимство.

– Заходи в гости в любое время, милая, – сказала миссис Джимми Джон. Миссис Джимми Джон считала Джейн слишком юной, чтобы вести хозяйство для кого бы то ни было. – Если мы можем хоть как-то помочь, нам только в радость.

– Вы научите меня печь хлеб? – спокойно спросила Джейн. – Конечно, мы можем покупать его в Корнерс, но папа любит домашний. И какую муку посоветуете для пирогов?

На той же неделе Джейн познакомилась со Сноубимами. Довольно заброшенная семейка бездельников. Они жили в обветшалом домишке, где еловые пустоши спускались к изогнутому берегу гавани, известному как Голодная бухта. Никто не понимал, как Соломону Сноубиму удается прокормить семью: он изредка рыбачил, изредка нанимался на какую-нибудь работу, изредка охотился. Розовощекая миссис Сноубим была крупной, тучной женщиной, а Карауэй Сноубим, «Щепка» Сноубим, Пенни Сноубим и «Джон Младший» Сноубим производили впечатление дерзких, но дружелюбных созданий и явно не умирали от голода. Миллисент Мэри Сноубим, шести лет от роду, не казалась ни дерзкой, ни дружелюбной. Полли Гарланд считала, что у нее не все дома. У Миллисент Мэри были ничего не выражающие бархатисто-ореховые глаза (все Сноубимы могли похвастаться красивыми глазами), золотые волосы с рыжеватым отливом и ослепительно-белая кожа. Она могла часами сидеть и молчать, обхватив пухлыми ручками не менее пухлые ножки, – возможно, именно по этой причине говорливые Джимми Джоны сочли, что у нее не все дома. К Джейн она прониклась слепым обожанием и все лето без конца бродила по Лантерн-Хилл, не в силах оторвать от нее взгляда. Джейн не возражала.

Но если Миллисент Мэри и молчала, то за

– Твой папа засовывает в свои истории настоящих людей? – спросил Пенни.

– Нет, – покачала головой Джейн.

– А все говорят, что да. Они боятся, что он и их туда засунет. Пусть даже не пытается соватьнас, если не хочет получить по морде. Я самый лихой парень в Лантерн-Хилл.

– Думаешь, ты достаточно интересный для истории? – полюбопытствовала Джейн.

После этого Пенни ее побаивался.

– Мы хотели на тебя посмотреть, – встряла Щепка. Она носила комбинезоны и выглядела как мальчишка, – потому что у тебя ведь родители развелись.

– Нет, – коротко отозвалась Джейн.

– Тогда он вдовец? – настаивала Щепка.

– Нет.

– Твоя мама живет в Торонто?

– Да.

– А почему не с твоим папой?

– Если вы зададите еще хоть один вопрос о моих родителях, я попрошу папу засунуть вас в свой рассказ… каждого.

Щепка стушевалась, но эстафету перехватила Карауэй.

– Ты похожа на маму?

– Нет. Моя мама – самая красивая леди в Торонто, – гордо ответила Джейн.

– А в Торонто вы живете в доме из мрамора?

– Нет.

– А Динь-дон Белл сказал, что да, – разочарованно буркнула Карауэй. – Вот ведь гнусный лгунишка. Значит, вы и на атласных подушках не спите?

– Нет, у нас шелковые, – покачала головой Джейн.

– А Динь-дон говорил, чтоспите.

– Вижу, к вам поднимается мясник, – заметил Джон Младший. – Что у вас на обед?

– Стейк.

– Вот те на! А мы не едим стейк – только хлеб, патоку и жареное сало. Папа говорит, что ему кажется свинским даже смотреть на свиней, а мама говорит, пусть он принесет домой что-нибудь еще – и она с удовольствием это приготовит. Ты что, пирог печешь? Можно мне облизать форму?

– Да, но отойди подальше от стола. С твоей рубашки труха сыпется.

– Нашлась командирша! – обиделся Джон Младший.

– Рыжая-бесстыжая, – добавил Пенни.

Разозленные, они отправились домой: Джейн Стюарт оскорбила Джона Младшего. Но на следующий день они вернулись и милосердно помогли ей расчистить садик. Работа оказалась нелегкая, стояла жара, так что лбы вспотели задолго до того, как результат устроил Джейн. Вздумай кто-нибудь заставить их так тяжело работать, они возопили бы на все лады, но раз это просто ради веселья… и онивеселились.

Джейн раздала им остатки печенья миссис Мид: все равно наутро собиралась испечь собственное.

Джейн знала, что во всем мире нет такого садика, как у нее. Она души в нем не чаяла. Старомодный кустик желтых роз уже стоял в цвету. То тут, то там плясали тени маков. Каменную ограду усеивали кусты роз с множеством багровых бутонов. Бледные лимонные лилии и кремовые июньские росли по углам. Ленточная трава и мята, дицентры, темные амаранты, полынь, пионы, мелисса, гвоздики всевозможных цветов, и над каждым цветком вились мохнатые пчелы. Тетушку Матильду Джолли вполне устраивали старомодные многолетние растения, Джейн они тоже нравились; но она решила на следующий год всеми правдами и неправдами раздобыть однолетки. В начале этого лета Джейн уже планировала следующее.

Она быстро стала настоящим знатоком садоводства и пыталась вытянуть информацию об удобрениях из любого, кто в этом разбирался. Мистер Джимми Джон посоветовал перепревший коровий навоз, и Джейн перетащила несколько корзин с его скотного двора. Ей нравилось поливать цветы… особенно когда земля подсыхала и они умоляюще склонялись перед ней. Садик сполна вознаграждал ее: она относилась к тем людям, под чьим прикосновением все растет. Ни один сорняк не смел сунуть к ней свой нос. Джейн вставала рано утром, чтобы пропалывать садик. Как чудесно просыпаться вместе с солнцем, выползающим из-за моря!

Утра в Лантерн-Хилл не походили на утра в других местах: они казались более утренними. Душа Джейн пела, пока она полола, вскапывала, обрезала и прореживала.

– Кто тебя всему этому научил, женщина? – удивился отец.

– Я всегда это умела, мне кажется, – мечтательно отозвалась Джейн.

Сноубимы сообщили Джейн, что у них окотилась кошка и она может забрать себе котенка. Джейн отправилась посмотреть. Их оказалось четверо, и бедная хилая кошка-мать смотрела гордо и весело. Джейн выбрала черного с шаловливой мордочкой, темной и бархатистой, и круглыми золотыми глазами. Она тут же назвала его Питером. Чтобы не оставаться в стороне, Джимми Джоны тоже принесли котенка. Но его уже назвали Питером, и Элла безудержно плакала при мысли о том, что кто-то может его переименовать. Папа предложил звать их Питер Первый и Питер Второй – что, по мнению миссис Сноубим, было кощунством. Питер Второй – изящный котик черно-серого цвета с мягкой белой манишкой. Оба Питера спали в ногах у Джейн и запрыгивали на папу, стоило ему сесть.

– Что за дом без собаки? – сказал папа и взял пса у Тимоти Солта. Они назвали его Хэппи. Поджарый белый пес с коричневым пятном у основания хвоста, коричневым ошейником и карими глазами. Он ставил на место Питеров, и Джейн до боли полюбила его.

– Мне нравятсяживыесущества вокруг, папа.

Вместе с собакой папа принес домой корабельные часы. Джейн считала необходимым назначить время приемов пищи, но что касается остального – времени в Лантерн-Хилл не существовало.

К концу недели Джейн в совершенстве освоила местность и познакомилась с обитателями Лантерн-Хилл и окрестностей. Каждый холм принадлежал кому-то: Холм Большого Дональда, Холм Маленького Дональда, Холм старика Купера. Она легко отличала ферму Большого Дональда Мартина от фермы Маленького Дональда Мартина. Свет в каждом окне имел особое значение. Она знала, куда смотреть, чтобы увидеть, как вечерами зажигается окно мамы Мин в маленьком белом домике на туманном изгибе холмов. Сама Мин, к чьей горячей крови примешалась цыганская, смотрела совиными глазами и успела стать ее лучшей подругой. Бесцветная мать Мин не имела никакого значения, оставаясь лишь фоном дочери. Летом Мин не носила ни ботинок, ни чулок, и ее босые пятки каждый день сверкали по красным дорогам до Лантерн-Хилл. Иногда вместе с ней приходил Элмер Белл, известный как Динь-дон. Динь-дон – рыжеволосый мальчишка с оттопыренными ушами – славился тем, что младенцем уселся в собственную кашу. Когда Джону Младшему хотелось как следует его подразнить, он кричал Динь-дону: «Ты плюхнулся в тарелку, в свою тарелку!»

Элмер, Мин, Полли Гарланд, Щепка и Джейн были ровесниками, в связи с чем любили друг друга, перебранивались друг с другом, задирали

– Ты такая замечательная, что просто должна была родиться на Острове.

– А я и родилась, – торжествующе отозвалась Джейн.

Глава 19

Однажды по дороге прогремела синяя двуколка и оставила во дворе внушительных размеров коробку.

– Там полно серебра и фарфора моей мамы, – пояснил папа. – Я подумал, тебе понравится. Тебя назвали в честь нее. Они запакованы с тех пор, как…

Папа вдруг остановился и нахмурился: в такие моменты Джейн всегда хотелось стереть эти морщины с его лба.

– Давным-давно запакованы.

Джейн отлично знала, что он хотел сказать: «С тех пор, как ушла твоя мама» или что-то вроде. Ее вдруг озарило: папа не впервые помогает обустраивать дом; не впервые пребывает в приятном волнении, выбирая обои, занавески и ковры. Он уже переживал это с мамой. Наверное, они веселились так же, как теперь Джейн с папой… и даже больше. Мама не могла не радоваться, обустраивая собственный дом. Насчет дома шестьдесят она и слова не смела сказать. Джейн задумалась, где же тот дом, где когда-то жили папа и мама, – дом, где она родилась. Она не решалась спрашивать папу, а ведь так хотелось! Папа ведь такой милый, как мама могла от него уйти?

Джейн с восторгом распаковывала коробку бабушки Стюарт. Хорошенькие фарфоровые и хрустальные вещицы, бело-золотой столовый сервиз, бокалы с тонкими ножками, разнообразные блюда. И серебро! Чайный сервиз, вилки, ложки, включая крестильные[33], солонки.

– Серебро нужно почистить, – с упоением сказала Джейн. Как здорово будет полировать его, мыть красивые хрупкие тарелки! С этим не сравнится даже полировка луны! По правде, лунная жизнь утратила прежнее очарование. Да и луна на Острове не нуждалась в чистке.

В коробке нашлись и другие вещи: картины и восхитительное старинное изречение в рамке, вышитое синей и малиновой шерстью. «Да пребудет здесь мир Господень». Джейн сочла его очаровательным. Они с папой бесконечно спорили о том, где разместить картины, но в конце концов те оказались развешены и значительно преобразили комнату.

– Стоит повесить картину, – заметил папа, – и стена становится другом. Пустые стены враждебны.

Изречение повесили в комнате Джейн, и, просыпаясь утром, она прочитывала его как молитву.

С появлением коробки кровати приобрели чудесные лоскутные покрывала. Их сшила бабушка Стюарт: ирландской цепочкой, звездами и дикими гусями[34]. Дикими гусями Джейн застелила папину кровать, ирландской цепочкой – свою, а покрывало с алыми звездами убрала в шкаф в ожидании дня, когда у них появится кровать для гостевой комнаты.

В коробке нашлись бронзовый солдатик верхом на лошади и сверкающий латунный пес. Солдатик отправился на полку к часам, а собаку папа забрал к себе в «кабинет», чтобы она присматривала за его фарфоровой кошкой. Папин стол привезли от мистера Мида и поставили в «кабинете»: старинный блестящий стол из красного дерева с выдвижными полками, секретными ящиками и загадочными ячейками. На углу сидела кошка: белая кошка с зелеными пятнами, длинной змеиной шеей и сверкающими алмазными глазами. По непонятной причине папа казался сильно привязанным к этой вещице. Всю дорогу из Бруквью до Лантерн-Хилл он держал ее в руке, опасаясь, как бы она не разбилась. Особым трофеем для Джейн стала голубая тарелка с изображением летящей белой птицы. Теперь Джейн отказывалась есть из других тарелок. А какими очаровательными были старинные песочные часы на ореховой подставке!

– Начало восемнадцатого века, – объяснил папа. – Мой прадед был лоялистом[35], и когда он приехал в Канаду, ничего, кроме этих часов, у него толком и не было… часы и старый медный чайник. Интересно… а, вот и он. Еще немного чистки для тебя, Джейн. А вот и миска в сине-белую полоску. Мама всегда готовила в ней салаты.

– И я буду готовить, – пообещала Джейн.

На самом дне коробки обнаружился маленький сверток. Джейн торопливо развернула его.

– Что это, папа?

Папа взял предмет из ее рук. На его лице появилось странное выражение.

– Это? А, ничего такого.

– Папа, это же медаль «За выдающуюся службу»! У мисс Колвин в школе Святой Агаты висела такая… ее брат получил крест во время Великой войны[36]. О, папа, ты… ты…

У Джейн перехватило дух от гордости.

Папа пожал плечами.

– Никогда не обманешь верную Джейн. Я получил ее в Пашендейле[37]. И когда-то гордился. Мне казалось, она чего-то стоит, когда… выброси ее.

В папином голосе звучала странная злоба, но Джейн испугалась ее не больше, чем его непродолжительных вспышек гнева. Всего лишь быстрые всполохи молний и гром в затянутом тучами летнем небе, а секундой позже – снова солнце. Он никогда не сердился на нее, но вот с дядюшкой Гробом пару раз поссорился.

– Не выброшу. Я собираюсь хранить ее.

Папа пожал плечами.

– Тогда пусть не попадается мне на глаза.

Джейн убрала крест в комод и каждый день любовалась им. Но она так увлеклась содержимым коробки, что вместо соли положила сахар в ирландское жаркое. От стыда она на время позабыла свою восторженность. Зато жаркое понравилось Хэппи.

Глава 20

– Давай принимать гостей, Джейн. В Шарлоттаун приехал мой старый друг, доктор Арнетт. Я бы хотел пригласить его на ужин и оставить ночевать. Справимся?

– Конечно. Но для начала нам бы раздобыть кровать для гостевой комнаты. У нас есть комод, зеркало и даже умывальник, но вот с кроватью беда. Помнишь, у Маленьких Дональдов была кровать на продажу?

– Кровать я достану. Но что насчет ужина, Джейн? Попробуем что-нибудь необычное? Может, купим у миссис Джимми Джон курицу… двух куриц? Справишься с готовкой?

– Разумеется. О, позволь мне спланировать ужин! Подадим холодную курицу с картофельным салатом. Я хорошо помню, как Мэри готовила картофельный салат, я часто помогала ей чистить картошку. И горячее печенье. Обязательно привези мне из Корнерс пекарский порошок Фливелла: обязательно Фливелла, он самый надежный (Джейн уже разбиралась в пекарских порошках). – А еще землянику со сливками. Мы с Мин вчера нашли земляничную полянку за холмом. Там еще много осталось, хоть мы и наелись как следует.

К несчастью, в тот вечер, когда они ждали доктора Арнетта, явилась тетя Ирен. Она проехала мимо них на автомобиле, когда они несли металлическую кровать. Папа купил ее у Маленького Дональда,

– Так ты купил старый дом Тилли Джолли, Дрю? Какое забавное место! Ну что ж, думаю, ты мог бы для начала посоветоваться со мной.

– Джейн хотела сохранить его в тайне… Джейн любит тайны, – легкомысленно отозвался отец.

– Ах да, Джейн у нас полна тайн. – Тетя ласково погрозила Джейн пальцем. – Надеюсь, только «полна тайн»… хотя мне кажется, ты немного склонна к хитрости.

Тетя Ирен улыбалась, но в ее голосе слышались резкие нотки. Джейн готова была предпочесть бабушкин яд. Хотя бы не приходилось делать вид, что ей нравится.

– Если бы я знала, то непременно отговорила бы тебя, Эндрю. Слышала, ты отдал за него четыреста долларов. Джимми Джон просто оставил тебя с носом. Четыреста – за эту древнюю хижину! Трехсот хватило бы с лихвой.

– Но вид, Ирен… вид. Лишние сто за него.

– Какой же ты непрактичный, Эндрю. – Тетя, в свою очередь, погрозила и ему смеющимся пальцем. По крайней мере, чувствовалось, что палец смеется.

– Джейн, тебе бы придержать его кошелек. А то твой отец к осени останется без единого пенни.

– Думаю, у нас получится свести концы с концами, Ирен. Или хотя бы близко к тому. Джейн – отличная экономка. Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности[38].

– Ах, Джейн. – Тетя Ирен окинула ее умильным взглядом. – Если уж ты купил дом, Дрю, то почему не рядом с городом? В Кеппоке есть чудесный коттедж, ты мог бы арендовать его на лето. И я была бы рядом – помочь, подсказать…

– Нам больше нравится северный берег. Мы с Джейн оба пустынные совы и дикие пеликаны. Но оба любим лук, так что сразу поладили. Представь себе, мы даже повесили картины, не поссорившись. А это какое-то чудо, сама знаешь.

– Это не шутки, Эндрю. – Голос тети Ирен звучал почти жалобно. – А что насчет запасов пищи?

– Джейн выкапывает моллюсков.

– Моллюски! Ты рассчитываешь прожить на моллюсках?

– Почему, тетя Ирен? Из Корнерс нам раз в неделю приносят рыбу и дважды – мясо, – возмущенно возразила Джейн.

– Ми-и-илая. – Тетя Ирен вдруг приняла покровительственный вид. С ним же она осмотрела комнату для гостей, сборчатые желтые занавески, которыми Джейн так гордилась. «Славная кладовочка», – нежно сказала она. Покровительственно прошлась по саду: «Такое очаровательное старомодное местечко, да, Джейн?» И так же осмотрела хозяйственную полку: «Надо же, а у тетушки Матильды Джолли было все необходимое, душенька!»

Без покровительства она говорила только о крестильных ложках. В ее голосе, помимо обычной сладости, прозвучало что-то едкое.

– Кажется, мама собиралась отдать ихмне, Дрю.

– Она подарила их Робин, – тихо ответил Дрю.

Джейн вздрогнула. Папа впервые произнес мамино имя.

– Но когда она ушла…

– Мы не будем это обсуждать, Ирен, если ты позволишь.

– Конечно нет, мой милый.Японимаю. Прости меня. А теперь, Джейн, душенька, одолжи мне передник, я помогу тебе с готовкой для доктора Арнетта. Совсем одна пытается подготовиться к приходу гостей, да благословит ее Бог!

Тетя Иренумиляласьей… смеялась над ней. Джейн разрывало от ярости и бессилия. Улыбаясь, тетя Ирен взяла все в свои руки. Курица и салат уже были готовы, но она настояла на том, чтобы испечь печенье и нарезать курицу, и даже слышать не захотела о том, чтобы Джейн собрала землянику.

– К счастью, я захватила с собой пирог. Я знала, что Эндрю обрадуется. Мужчины любят основательно поесть, душенька.

Это привело Джейн в ярость. Она поклялась себе, что на этой же неделе научится печь пироги. Теперь ей оставалось только подчиниться. Когда приехал доктор Арнетт, тетя Ирен, улыбающаяся и любезная хозяйка, встретила его на пороге. Тетя Ирен, улыбаясь все любезнее, села во главе стола, разлила всем чай и обрадовалась, когда доктор Арнетт попросил добавки картофельного салата. Оба мужчины остались в восторге от пирога. Папа сообщил тете Ирен, что никто во всей Канаде не сравнится с ней в искусстве печь пироги.

Перед отъездом тетя Ирен вымыла посуду. Джейн возблагодарила небо, что они с Минни купили полотенца три дня назад. Что сказала бы тетя Ирен, случись ей вытирать посуду нижней рубашкой?

– Мне нужно ехать, душенька. Я хочу успеть домой до темноты. Мне бы так хотелось быть к вам поближе… но я буду приезжать так часто, как только смогу. Я много раз выручала твою маму, бедное дитя. Дрю и доктор Арнетт спустились к берегу… Думаю, они собираются кричать и спорить до полуночи. Эндрю не стоило оставлять тебя одну. Но таковы уж мужчины… совершенно безрассудные.

Джейн любила оставаться в одиночестве. Замечательная возможность поговорить с собой вслух.

– Я не против, тетя Ирен. И ялюблюЛантерн-Хилл.

– Тебя так легко порадовать… – сказала тетя таким тоном, будто Джейн – маленькая дурочка, если уж радуется столь легко. Тетя Ирен обладала необыкновенным умением заставить вас чувствовать себя так, словно все, что вам нравится, о чем вы думаете и что делаете, не имеет никакого значения. И как Джейн возмущал ее авторитетный вид в папином доме! Вела ли она себя так же, когда мама с папой жили вместе? Если да, то…

– Я привезла подушку для вашей гостиной, душенька…

– Это кухня, – поправила Джейн.

– …и в другой раз привезу кресло из ситца для гостевой комнаты.

Джейн, помня о «славной кладовочке», не отказала себе в удовольствии:

– Не думаю, что там найдется место.

Когда тетя уехала, Джейн недоброжелательно оглядела подушку. Она сияла новизной и великолепием, заставляя все вокруг выглядеть блеклым и простоватым.

– Я уберу ее в хозяйственный шкаф, – с наслаждением проговорила Джейн.

Глава 21

Ночь выдалась душная. Джейн вышла и уселась на холме – «чтобы прийти в себя», как она выразилась. Она и правда была не в себе с самого утра, поскольку сожгла тосты и умирала от стыда весь оставшийся день. Приготовление курицы оказалось утомительным… дровяная плита совсем не походила на электрическую, как у Мэри. А заправлять кровать в гостевой комнате под умильным взглядом тети Ирен («Подумать только, у этого ребенка есть комната для гостей», казалось, говорил этот взгляд) было еще того хуже. Но теперь она осталась в блаженном одиночестве и никто не мог запретить ей сидеть на холме прохладной бархатистой ночью так долго, как ей того

Вернувшись домой, она снова почувствовала себя независимой. Кому какое дело до выхолощенной, улыбающейся тети Ирен. Она, Джейн Стюарт, хозяйка Лантерн-Хилл. И научится печь пироги, следуя примеру трех обезьян[39], как любил говорить папа.

Поскольку папа отсутствовал, Джейн воспользовалась его столом, чтобы написать страницу-другую для мамы. Поначалу она не представляла, как проживет, если можно будет писать маме всего раз в месяц. Но потом Джейн пришло в голову, что, хоть ей и позволено присылать письмо раз в месяц, она может писать понемногу каждый день.

«К ужину у нас были гости, – писала Джейн. Помня о запрете упоминать папу, она обходила его монаршим стилем[40]. – Доктор Арнетт и тетя Ирен. Тебе нравилась тетя Ирен, мамочка? Она не заставляла тебя почувствовать себя глупой? Я запекла курицу… но тетя Ирен посчитала, что пирог лучше земляники. Тебе не кажется, что земляникаэлегантнеепирога? Я никогда прежде не пробовала земляники. Вкуснотища! Мы с Мин выяснили, где она растет. Завтра поутру я сбегаю туда и наберу к завтраку. Мама Мин пообещала научить меня варить земляничное варенье, если удастся собрать достаточно ягод. Мне нравится мама Мин. Мин она тоже нравится. Мин весила всего три с половиной фунта[41], когда родилась. Никто не верил, что она выживет. У мамы Мин есть свинья, которую она откармливает к зиме. Вчера она позволила мне ее покормить. Мне нравится кормить животных, мама. Это придаетзначительности. У свиней страшный аппетит. И у меня тоже. Наверное, дело в воздухе.

Миранда Джимми Джон не выносит, когда шутят насчет ее полноты. Еще она каждый день доит коров. У Джимми Джона пятнадцать коров. Я с ними пока не познакомилась. Не знаю, понравятся ли мне коровы. Они кажутся мне недружелюбными.

У Джимми Джонов на стропилах висят большие крюки, чтобы подвешивать окорока.

Малыш Джимми Джонов такой забавный и серьезный. Он ни разу не смеялся, хотя ему уже девять месяцев. Они волнуются из-за этого. У него длинные, загнутые вверх ресницы. Я и не знала, что малыши такие хорошенькие, мамочка.

Мы со Щепкой Сноубим нашли гнездо малиновок в молодой еловой роще за домом. Там четыре голубых яичка. Щепка говорит, что нельзя рассказывать о них Пенни и Джону Младшему, а то они их разобьют. Некоторые секреты – стоящая вещь.

Теперь мне нравится Щепка. По-настоящему ее зовут Мерилин Флоренс Изабель. Миссис Сноубим говорит, что ей нечего было дать детям, кроме вычурных имен.

Щепка омбицеозная[42]. Она единственная из Сноубимов, у кого есть омбиции. Она говорит, что либо станет леди, либо умрет в попытках. Я объяснила ей, что если она хочет стать леди, то не стоит задавать личных вопросов. Теперь она их больше не задает. Но Карауэй еще не решила, будет она леди или нет, так что теперь она задает вопросы, а Щепка слушает ответы. Мне не нравится Джон Младший Сноубим. Он корчит рожи. Но зато может поднять палку пальцами ног.

Мне нравится, как здесь по ночам шумит ветер, мамочка. Я лежу, не смыкая глаз, только чтобы послушать его.

На прошлой неделе я сделала сливовый пудинг. Вышло бы замечательно, если бы только вышло. Миссис Джимми Джон говорит, я должна была приготовить его на пару, а не сварить. Меня не задевает, что миссис Джимми Джон узнает о моих ошибках. У нее такие добрые глаза.

Так весело варить картошку в трехногом чугунке, мамочка!

У Джимми Джонов четыре собаки. Три всюду ходят за ними, а одна остается во дворе. У нас тоже есть собака. Собаки такие милые, мамочка.

Помощника Джимми Джонов зовут Перешагни-поле. Конечно, это не его настоящее имя. Миранда говорит, что он всю жизнь влюблен в мисс Джустину Титус, хоть и осознает всю безнадежность, потому что мисс Джустина верна памяти Алека Джекса. Он погиб во время Великой войны. Она до сих пор укладывает волосы в стиле помпадур, по словам Миранды, поскольку носила эту прическу, когда провожала Алека. Мне кажется, это трогательно.

Мамочка, милая, мне нравится думать, как ты будешь читать это письмо и возьмешь его в руки».

Но мысль о том, что бабушка тоже его прочтет, не доставила ей никакого удовольствия. Джейн представляла, как бабушкины тонкие губы улыбаются на некоторых фрагментах. «Что ж, яблочко от яблоньки… Да уж, Робин. У твоей дочери всегда был дар находить себе неподходящий круг общения. Рожи!»

«Как было бы здорово, – подумала Джейн, с разбега запрыгивая в кровать удовольствия ради, – если бы там вместо доктора Арнетта была мама и они с папой вернулись бы ко мне. Уверена, однажды так все и было».

Оставалось недолго до рассвета, когда Эндрю Стюарт проводил своего гостя в аккуратную комнату для гостей, куда Джейн поставила бело-голубую миску бабушки Стюарт, полную багровых пионов. Затем он на цыпочках прокрался в комнату Джейн. Та крепко спала. Он наклонился над ней, излучая столько любви, что Джейн почувствовала ее и улыбнулась во сне. Папа дотронулся до спутанного локона медных волос.

– Как хорошо с ребенком, – пробормотал Эндрю Стюарт.

Глава 22

Благодаря «Поваренной книге для начинающих», советам миссис Джимми Джон и собственной сообразительности Джейн неожиданно быстро и хорошо освоила искусство приготовления пирогов. Она без труда обращалась к миссис Джимми Джон, хотя скорее умерла бы, чем попросила совета у тети Ирен. Миссис Джон была понимающей, спокойной женщиной с добродушным и мудрым лицом. Она обладала репутацией человека, которого ничто не способно огорчить, даже церковные ужины. Миссис Джимми Джон не смеялась над бледной от отчаяния Джейн, когда та приходила к ней с известием о неподнявшемся пироге или о том, что лимонная начинка разлилась по всей тарелке и папа смешливо выгнул бровь. В самом деле, несмотря на весь свой природный талант, Джейн натворила бы кучу бед, если бы не миссис Джимми Джон.

–Я быположила столовую ложку крахмала с горкой вместо обычной.

– Но там написано все отмерять в

– Нельзя жить только по книгам, – встрял Перешагни-поле, заинтересованный в успехах Джейн не меньше остальных. – Доверяй своей интуиции. Я всегда говорил: поварами рождаются, а не становятся. А ты – прирожденный повар, если интуиция мне не изменяет. Тефтели из трески, которые ты приносила недавно, – просто пальчики оближешь.

День, когда Джейн удалось без посторонней помощи приготовить обед из жареного ягненка с соусом, горохового пюре и сливового пудинга, который съел бы даже дядюшка Гроб, стал самым гордым днем в ее жизни. Какое блаженство слышать, как папа, передавая тарелку, просит: «Добавь мне всего понемногу, Джейн. Что значит гипотеза о малых планетах или квантовая теория в сравнении с таким обедом? Только не говори, что не знаешь о квантовой теории! Женщина может прожить без гипотезы о малых планетах, но квантовая теория, Джейн, обязательна для хорошей хозяйки».

Джейн не обращала внимания на его поддразнивания. Если она и не знала ничегошеньки о квантовой теории, то отлично понимала, что пудинг удался. Она взяла рецепт у миссис Дональд-старшей. Джейн была великолепным собирателем рецептов и считала потерянным день, когда низко стоящее солнце не заставало ее за переписыванием нового рецепта на чистые листы в конце «Поваренной книги для начинающих». Даже миссис Сноубим поделилась рецептом рисового пудинга.

– Других мы не готовим, – сообщил Джон Младший. – Он дешевый.

Джон Младший всегда заходил за «остатками». У него просыпалось шестое чувство каждый раз, когда Джейн собиралась печь пирог. Сноубимы находили ужасно забавным, что Джейн дала имена всей кухонной утвари. Чайник, начинавший пританцовывать перед закипанием, звали Типси, сковородку – миссис Маффет, таз для мытья посуды – Полли, сотейник – Тимоти, пароварку – Бутис, а скалку – Тилли Тид.

Но Джейн потерпела сокрушительное поражение, пытаясь приготовить пончики. Звучало так просто… но даже Сноубимы оказались не в силах проглотить результат. Все посочувствовали ее злоключениям. Миссис Джимми Джон и мама Мин дали пару советов. Хозяин лавки прислал ей новый вид свиного сала. Поначалу она жарила пончики в Тимоти, затем попробовала миссис Маффет. Без толку. Упрямые пончики каждый раз впитывали в себя весь жир. Джейн просыпалась ночью с мыслями об этом.

– Так не годится, моя хорошая, – покачал головой папа. – Ты разве не знаешь, что тревоги сгубили ведьмину кошку[43]? Кроме того, мне все говорят, что ты слишком взрослая для своих лет. Просто стань песнью ветра, моя Джейн, и больше не думай о пончиках.

Джейн так и не научилась как следует готовить пончики… что позволило ей сохранить скромность и не красоваться перед тетей Ирен, когда та приезжала. Тетя Ирен приезжала достаточно часто. Иногда оставалась ночевать. Джейн ненавидела укладывать ее в обожаемой комнате для гостей. Тетя Ирен всегда так нежно умилялась тому, что у Джейн есть гостевая комната. И нашла невероятно забавным, что Джейн колет дрова.

– Обычно это делает папа, но сегодня он пишет, и я не хочу его отвлекать, – защищалась Джейн. – Кроме того, мненравитсяколоть дрова.

– Ну что за маленький философ! – воскликнула тетя Ирен, пытаясь ее поцеловать.

Джейн покраснела до ушей.

– Прошу, тетя Ирен, мне не нравится, когда меня целуют.

– Ну и мило же с твоей стороны говорить так с собственной тетей, душенька, – отозвалась она, многозначительно поднимая брови. Безупречная, улыбающаяся тетя Ирен никогда не злилась. Джейн подумала, что, поссорься они хорошенько, тетя понравилась бы ей куда больше. Она знала, как расстраивается папа, видя между ними разлад, и думает, что это ее вина. Может, и так. Может, ужасно скверно с ее стороны не любить тетю Ирен. «Пытается нас опекать», – негодующе подумала Джейн. Дело даже не столько в том,чтоона говорила, а в том,какговорила… будто Джейн толькоиграетв хозяйку для папы.

Порой они ездили в город и обедали у тети Ирен… обеды, безусловно, были хороши. Поначалу Джейн терзалась ими, но по прошествии недель начала чувствовать, что ничуть не отстает от тети в том, что касается приготовления пищи.

– Ты прекрасно справляешься, душенька, но на тебе слишком много ответственности. Я без конца напоминаю об этом твоему отцу.

– Мне нравится ответственность, – обиженно отозвалась Джейн.

– Не стоит принимать так близко к сердцу, душенька, – как будто это преступление.

Пусть пончики у Джейн не выходили, зато она с легкостью научилась варить варенье.

– Яобожаюварить варенье, – призналась она отцу, когда тот поинтересовался, к чему все эти хлопоты. Зайти в кладовую и полюбоваться на полки, заполненные рубиновыми и янтарными вареньями и желе, приносило ей глубокое удовлетворение от как следует выполненной работы. День за днем она просыпалась ранним утром, чтобы набрать земляники с Мин или Сноубимами. Немного погодя Лантерн-Хилл наполнил пряный запах маринованных огурцов. Когда Дженни Листер в преддверии свадьбы позвала гостей на вечеринку, куда полагалось принести варенье и соленья, Джейн гордо отправилась туда, захватив корзинку, полную желе и маринованных огурцов. Она отлично провела время, поскольку к этому времени знала всех присутствующих, а они – ее. Прогулка в деревню принесла ей огромное удовольствие: теперь она могла остановиться поболтать с каждым встречным и каждая собака приветственно лаяла, когда она проходила мимо. Почти все казались Джейн хорошими. Было столько разных видов хорошести!

Она с легкостью разговаривала с кем угодно и о чем угодно. Ей нравилось играть со сверстниками и разговаривать с людьми постарше. С Перешагни-полем она вела увлекательнейшие беседы о зеленых кормах, ценах на свинину и о том, что заставляет коров обгладывать деревья. Каждое воскресное утро она обходила с Джимми Джоном его ферму и оценивала урожай. Дядюшка Гроб научил ее управлять лошадью и двуколкой.

– Она сумела затормозить с первого же раза, – поделился он с Джимми Джонами.

Не желая оставаться в стороне, Перешагни-поле дал ей отвезти стог сена в большой амбар Джимми Джона.

– Я и сам не смог бы лучше. Ты чувствуешь лошадей, Джейн.

Но самым близким другом Джейн стал старый Тимоти Солт, живущий недалеко от устья гавани, в доме с низкой крышей под еловой сенью. Тимоти обладал самым веселым и проницательным лицом, которое Джейн когда-либо видела, с морщинистой кожей и глубоко посаженными глазами, похожими на полные смеха колодцы. Джейн часами просиживала с ним, пока он открывал моллюсков и рассказывал истории о старых морских катастрофах, полузабытые легенды дюн и мысов, старые романы Северного побережья, туманные, как призраки. Иногда собирались и другие старые моряки, чтобы поделиться историями. Джейн сидела, слушала и прогоняла ручную свинью Тимоти, когда та подходила слишком близко. Вокруг нее носились соленые ветры. Маленькие волны поспешно убегали

– Ну, как жизнь? – совершенно серьезно спрашивал Тимоти – и с все той же серьезностью Джейн рассказывала ему о том, что жизнь к ней благосклонна. Тимоти подарил ей стеклянную коробочку, полную кораллов и ракушек из Западной и Восточной Индии. Он помог ей дотащить с берега плоские камни для садовых дорожек. Он научил ее пилить, забивать гвозди и плавать. Джейн проглотила половину Атлантического океана, пытаясь научиться плавать (по крайней мере, так она думала), но в конце концов научилась и побежала домой хвастаться отцу, мокрое, восторженное создание. Потом она смастерила гамак из бочарных клепок, молва о котором разошлась по Лантерн-Хилл.

– Этот ребенок ни перед чем не остановится, – заявила миссис Сноубим.

Тимоти помог повесить гамак между двумя елями: от папы толку в таких вещах было мало, пусть он и пообещал помочь, если она найдет ему рифму к слову «пальто».

Тимоти научил ее распознавать знаки на небе. Никогда прежде Джейн не чувствовала себя такой дружной с небом. Стоять на Лантерн-Хилл, когда перед тобой целиком раскинулись небеса, – чудесно. Джейн могла часами сидеть у еловых корней или в радостной золотистой лощинке среди дюн, любуясь небом и морем. Она узнала, что небо в барашках – признак хорошей погоды, а если облака перистые – будет ветрено. Алый рассвет предвещал дождь, как и темные ели на холме Маленького Дональда, когда они казались близкими и четкими. Джейн радостно встречала дождь в Лантерн-Хилл. Городской дождь она не любила, но здесь, у моря, другое дело. Ночами ей нравилось прислушиваться, как дождь шумит среди папоротников; нравились его звучание, запах, свежесть. Она любила выбегать под него и промокать до нитки. Ей нравились ливни, иногда проносившиеся над гаванью, туманные и пурпурные, в то время как погода в Лантерн-Хилл стояла ясная. Даже грозы ей нравились, если уносились к морю, за полосу тенистых дюн, и не подходили слишком близко. Но однажды ночью разразилась страшная гроза. Голубые мечи молний вонзались в темноту… гром гремел по всему Лантерн-Хилл. Джейн скорчилась под одеялом, сунув голову под подушку, когда вдруг почувствовала прикосновение папиной руки. Он поднял ее и прижал к себе, прогоняя возмущенных Питеров.

– Ты испугалась, Джейн?

– Не-е-ет, – храбро солгала Джейн. – Только… этонеприлично.

Папа расхохотался.

– Какое точное слово. Такой гром – оскорбление любых приличий. Но он скоро закончится – уже заканчивается. «Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его»[44]. Ты знаешь, откуда это, Джейн?

– Похоже на Библию, – прошептала Джейн, стоило ей перевести дыхание после удара, который, должно быть, расколол холм на две части. – Я не люблю Библию.

– Не любишь? Джейн, Джейн, так не пойдет. Если человеку не нравится Библия, то что-то неладное либо с ним, либо с тем, как он с ней познакомился. Нам придется над этим поработать. Библия – замечательная книга, моя Джейн. Полная превосходных историй и лучшей в мире поэзии. Удивительно человечной «человеческой натуры». Невероятной, бессмертной мудрости, истины, красоты и здравого смысла. Да-да, мы с тобой посмотрим. Думаю, самая страшная гроза уже позади… а завтра снова увидим, как перешептываются маленькие волны в солнечном свете. Увидим волшебные серебряные крылья на отмели, куда выбираются чайки. Я приступлю ко второй песне моего эпоса о Мафусаиле, а Джейн будет терзаться сладкой мукой: завтракать дома или в саду. Холмы запоют песнь[45]… еще немного Библии, Джейн. Ты ее полюбишь.

Может быть – хотя Джейн казалось, что для этого должно произойти чудо. В любом случае, она любила папу. Мама по-прежнему озаряла ее жизнь, подобно воспоминанию о вечерней звезде. Но папа был… папой!

Джейн провалилась в сон, и ей приснилось, что она не может найти лук и папины носки, нуждающиеся в штопке.

Глава 23

Чтобы Джейн полюбила Библию, чуда, как выяснилось, не потребовалось. Каждое воскресенье они с папой шли на берег и читали отрывки. Джейн нравились эти вечера. Они брали с собой ужин и ели, усаживаясь прямо на песке. Любовь к морю досталась ей по праву рождения, как его части. Ей нравились дюны, нравилась музыка ветров, насвистывающих среди серебристого одиночества песчаного берега… нравились далекие туманные гавани, усыпанные огнями домов, точно бриллиантами, мерцающими в ясные голубые ночи. И она любила папин голос, читающий Библию. С его голосом что угодно звучало бы красиво. Джейн пришло в голову, что, даже если бы у него не было ни одной хорошей черты, она любила бы его за голос. Джейн нравились ремарки, которые он отпускал по ходу чтения: они заставляли слова оживать. Она и подумать не могла, что в Библии есть нечто подобное. Впрочем, папа и не читал про крузи и опоны.

– «При общем ликовании утренних звезд»[46] – в этой строчке высшая радость творения, Джейн. Разве ты не слышишь бессмертную музыку сфер?» Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!» – величайшее высокомерие, Джейн… не сравнится с самим Муссолини[47]. «И здесь предел надменным волнам твоим, – посмотри, как они перекатываются, Джейн, – доселе дойдешь и не перейдешь»[48]. – Величественный закон, которому они подчиняются, никогда не дает сбоя. «Нищеты и богатства не давай мне»[49] – молитва Агура, сына Иакея. Здравомыслящим он был человеком. Я не говорил тебе, что Библия полна здравого смысла? «Глупый весь гнев свой изливает»[50], – «Притчи» особенно строги к глупцам… и поделом. Глупость порождает любые беды, а не зло.

– «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою»[51]. Высшая степень выражения чувств на всех известных мне языках… такие простые слова… Руфь говорит их Ноеминь. Всего пара слогов: автор этого стиха умел обвенчать слова, как никто другой. И умел с ними не перебарщивать. Джейн, лучшие и худшие вещи в мире можно уместить всего в три слова, а то и меньше: я люблю тебя… он ушел… он будет жить… она мертва… слишком поздно… и жизнь либо озаряется, либо разбивается вдребезги. «И замолкнут дщери пения»[52], – тебе не жаль

Джейн не все понимала, но откладывала на вырост. Всю жизнь она испытывала озарения, вспоминая что-то из сказанного отцом. Тем летом они читали не только Библию, но и поэзию. Он учил ее очарованию слов: папа произносил их так, словно пробовал на вкус.

– «В лучах луны»[58] – одна из бессмертных строчек в литературе, Джейн. Некоторые фразы полны неподдельного волшебства…

– Я знаю, – воскликнула Джейн. – «По пути в Мандалай»[59], я прочитала эту поэму в одной из книг мисс Колвин. Еще: «Эльфийского рога зов слышен едва»[60]. После таких строчек остается приятная боль.

– А ты кое-что смыслишь, Джейн. Но Джейн, почему…почемуШекспир оставил жене вторую по качеству кровать[61]?

– Может, она ей больше нравилась, – заметила практичная Джейн.

– «Устами младенца»… вот уж точно. Интересно, возникало ли это предположение у комментаторов, бьющихся над завещанием. Как думаешь, кем была смуглая леди?[62] Восхваляя женщину, поэт дарует ей бессмертие: Беатриче[63], Лаура[64], Лукаста[65], горянка Мэри[66]. О них говорят и спустя сотни лет после их смерти, поскольку они были любимы великими поэтами. Троя давно поросла травой, но мы помним Елену[67].

– Думаю, рот у нее был не слишком большой, – глубокомысленно заметила Джейн.

Папа сохранил серьезное выражение лица:

– И не слишком маленький. Ты можешь себе представить божественную Елену с крошечными губками?

– А уменяслишком большой рот? – с мольбой в голосе спросила Джейн. – Девочки в школе Святой Агаты говорят, что да.

– Не слишком. Хороший рот… того, кто отдает, а не забирает… искренний, дружелюбный… с четкими уголками. В нем нет слабости… ты не стала бы связываться с Парисом и устраивать всю эту дьявольскую неразбериху. Ты осталась бы верна своим клятвам – в душе и на бумаге, – даже в нашем перевернутом с ног на голову мире.

У Джейн появилось странное чувство, что папа думает о маме, а вовсе не о Елене Аргивской. Но его слова насчет рта ее утешили.

Не всегда папа читал ей классиков. Однажды он принес на берег тоненький сборник стихов Бернарда Фримана Троттера[68].

– Я знал его за границей… он был убит. Послушай его песнь о тополях, Джейн. Что ты хочешь увидеть, когда попадешь на небеса?

– Лантерн-Хилл, – без малейших раздумий отозвалась Джейн.

Папа рассмеялся. Как чудесно заставлять его смеяться… и так просто. Хотя в большинстве случаев она не понимала, над чем он смеется. Но она не возражала… однако порой размышляла, возражала ли мама.

Однажды вечером, когда папа устал ораторствовать, Джейн застенчиво спросила:

– Хочешь,япродекламирую тебе стих?

Она прочитала «Сына Матье». Джейн справилась без малейших усилий – из папы выходил отличный слушатель.

– Ты умница, Джейн. Это былоздорово. Нужно будет дать тебе пару уроков и в этой области. Когда-то я и сам хорошо декламировалместнуюпоэзию.

«Кто-то, кто ей не нравился, очень хорошо читалместнуюпоэзию». – Джейн отлично помнила, кому принадлежали эти слова. Теперь она еще кое-что поняла.

Папа перевернулся так, чтобы видеть их дом в просвете между сумрачными дюнами.

– Я вижу свет в окнах Джимми Джонов… и у Сноубимов в Голодной бухте… а у нас темно. Пойдем домой и зажжем свет, Джейн. У нас осталось еще немного яблочного соуса после ужина?

И они отправились домой. Папа зажег керосиновую лампу и продолжил трудиться над эпосом о Мафусаиле… или над чем-то еще… а Джейн со свечой поднялась к себе. Ей больше нравились свечи, чем лампы. Они так изящно гасли: тоненькая струйка дыма, тлеющий фитиль, подмигивающий перед тем, как оставить вас в кромешной темноте.

Приобщив Джейн к Библии, папа принялся оживлять для нее географию с историей. Она рассказала ему о своих невзгодах. Но вскоре история перестала казаться ей беспорядочной грудой дат и имен в каком-то туманном холодном прошлом, а превратилась в усеянную рассказами колею времени, стоило папе поведать ей легенды о великолепии и гордости королей. Даже самая простенькая история, рассказанная папиным голосом и шумом прибоя, приобретала такой романтический и таинственный окрас, что Джейн казалось невозможным забыть ее. Фивы, Вавилон, Тир, Афины, Галилея[69] – места, где жили настоящие люди…знакомыелюди. Раз уж они знакомы, все их касающееся вдруг стало интересным. География, которая еще недавно значила только карту мира, оказалась ничуть не менее захватывающей.

– Отправимся в Индию, – говорил папа… и они отправлялись, хотя Джейн всю дорогу пришивала пуговицы к папиным рубашкам. Мама Мин строго следила за пуговицами. Вскоре Джейн знала чудные дальние страны так же хорошо, как Лантерн-Хилл: по крайней мере, такое чувство возникало у нее после путешествий с папой.

– Однажды, Джейн, мы с тобой увидим их по-настоящему. Страны полуденного солнца… разве у тебя не захватывает дух? Далекий Катай[70], Дамаск, Самарканд… Япония во время цветения сакуры, Евфрат среди своих умерших империй… восходящая над Карнаком луна, долины лотосов в Кашмире, замки на берегах Рейна. И вилла в Апеннинах… «туманных Апеннинах». Я хотел бы, чтобы ты их увидела. А пока давай начертим карту потерянной Атлантиды.

– В следующем году у меня начнется французский, – вспомнила Джейн. – Думаю, мне понравится.

– Обязательно. Тебе вдруг откроется очарование языков. Думай о них как о дверях, ведущих к величественным дворцам. Тебе понравится латынь, пусть даже мертвая. Мертвые языки не кажутся тебе печальными, Джанет? Однажды они жили, цвели и блистали. Люди говорили нежности… гадости… мудрости и глупости. Интересно, кто последним произнес слова

В этом был весь папа: чуткий… серьезный… мечтательный… а затем щепотка восхитительной чепухи. Но Джейн прекрасно понимала, как бы к этому отнеслась бабушка.

Джейн любила воскресенья не только из-за чтения Библии с папой, но и потому, что они с Джимми Джонами ходили в церковь в Квинс-Шор. Джейн души не чаяла в этих походах. Она надевала купленное бабушкой аккуратное зеленое платье и гордо несла сборник гимнов. В церковь они шли по тропинке, петляющей вдоль леса Большого Дональда, через прохладные дальние пастбища, где пощипывали траву овцы. Мимо дома мамы Мин, где к ним присоединялась и сама Мин, и, наконец, по поросшей травой тропинке до «маленькой южной церкви», как ее называли, маленького белого строения среди буков и елей, в которых без конца мурлыкали замечательные ветры. Трудно представить что-то менее похожее на Святого Варнаву, но это Джейн и нравилось. Обычные стеклянные окна, сквозь которые виднелись лес и большая вишня. Джейн мечтала увидеть ее в цвету. Все люди, по словам Перешагни-поля, надевали воскресные лица, и Томми Перкинс Старший выглядел таким серьезным и неземным, что Джейн с трудом верилось в существование веселого будничного Томми Перкинса. Жена Маленького Дональда всегда передавала ей мятный леденец через скамью, и пусть Джейн и не питала особенной любви к мятным леденцам, ей нравились конфеты миссис Дональд. Джейн, подумав, решила, что в мятных леденцах есть что-то религиозное.

Джейн впервые смогла присоединиться к пению гимнов и отдалась ему всей душой. В шестидесятом доме никто и не думал, что Джейн умеет петь; как обнаружилось, пела она вполне неплохо, чему не переставала радоваться. Иначе Джейн чувствовала бы себя лишней на «вечерних песнопениях» Джимми Джонов в их саду. Эту часть воскресенья Джейн любила больше прочих. Все Джимми Джоны пели соловьями, и каждый по очереди выбирал любимый гимн. Они пели скорее то, что Перешагни-поле называл «фривольными гимнами», чем псалтирь, по потрепанным, усыпанным пятнами песенникам. Иногда им пыталась подпевать дворовая собака. Перед ними простиралось залитое лунным светом море.

Они всегда заканчивали на «Боже, храни короля»[71], и Джейн возвращалась домой в сопровождении всех Джимми Джонов и трех собак.

Как-то раз папа сидел в саду на каменном сиденье, которое Тимоти Солт смастерил для Джейн, и курил Старого вояку: наслаждался «красотой сумерек», как он выразился. Джейн примостилась рядом с ним, и папа приобнял ее. Питер Первый сновал вокруг них. Стояла такая тишина, что было слышно пасущихся коров на полях Джимми Джона, – и прохлада, из-за которой Джейн радовалась теплу папиной твидовой руки на своих плечах. Тихо, прохладно и свежо… а в Торонто люди задыхались в период необычайно жаркой погоды, как писали во вчерашней шарлоттаунской газете. Но мама с друзьями отправилась в Мускоку. Только бедная Джоди осталась в душной маленькой комнатушке. Если бы только она была здесь!

– Джейн, – заговорил папа, – стоило ли мне посылать за тобой прошлой весной?

– Конечно, – кивнула Джейн.

– Точностоило? Задело ли это… кого-нибудь?

Сердце Джейн забилось быстрее. Впервые папа подошел так близко к упоминанию мамы.

– Не очень… потому что я вернусь домой в сентябре.

– А, конечно. Ты вернешься домой в сентябре.

Джейн ждала продолжения, но его не последовало.

Глава 24

«Ты видишь Джоди хотя бы иногда? – писала Джейн маме. – Не знаю, хватает ли ей еды. Она ни разу не писала об этом в своих письмах – я получила уже три, – но иногда они звучатголодными. Я все еще люблю ее сильнее остальных моих подруг, хотя Щепка Сноубим, Полли Гарланд и Мин очень хорошие. Щепка делает успехи. Теперь она всегда моет за ушами и следит за чистотой ногтей. И никогда не плюется бумажными шариками, хотя ей это кажется ужасно веселым. Зато Джон-младший плюется. Еще он собирает крышки от бутылок и прикрепляет к рубашке. Мы все храним для него крышки.

Мы с Мирандой украшаем церковь цветами каждую субботу. У нас много собственных, но нам помогают сестры Титус. Мы ездим к ним на тракторе брата Динь-дона. Они живут в месте под названием Долина ручьев. Замечательное название, правда? Мисс Джустина старшая, а мисс Вайолет младшая. Обе высокие, тонкие и такие леди! У них чудесный сад, и Миранда говорит, нужно его похвалить, если хочешь им понравиться. Тогда сестры ни в чем тебе не откажут. У них растут вишни – Миранда говорит, весной там очень красиво. Они столбы[72] церкви, и все их уважают, только мисс Джустина так и не простила мистера Сноубима, поскольку однажды он, не подумав, назвал ее «миссис». Сказал, ей бы порадоваться.

Мисс Вайолет собирается научить меня вышивать мережкой. По ее мнению, каждая леди должна это уметь. У нее старое лицо, но глаза молодые. Они мне очень нравятся.

Иногда сестры ссорятся. Этим летом возникли разногласия с каучуком, принадлежавшим их матери. Она умерла в прошлом году. Сестры считают его уродливым, но священным, так что и не думают выкидывать. Но мисс Вайолет считает, что теперь его можно поставить в заднюю прихожую, а мисс Джустина настаивает на гостиной. Случалось, они даже прекращали разговаривать друг с другом из-за этого. Я предложила им неделю ставить его в гостиную, следующую – в заднюю прихожую, а потом заново. Они поразились, решили попробовать, и с тех пор в Долине ручьев все гладко.

Миранда пела «Пребудь со мной»[73] в церкви в прошлое воскресенье: раз в месяц проповедь проходит вечером. Она чувствует себя худой, когда поет, и поэтому любит петь. Миранда боится, что у нее не будет поклонников из-за полноты, но Перешагни-поле сказал: «Не бойся, мужчины любят хорошую охапку». Это грубо, мамочка? Миссис Сноубим говорит, что да.

В воскресенье вечером мы поём в саду Джимми Джонов… только святые песни, конечно. Мне нравится сад Джимми Джонов. Трава длинная и шелковистая, и деревья растут как им вздумается. Джимми Джонам всегда весело вместе. Большая семья – это так здорово.

Задира Джимми Джон учит меня бегать по сжатому полю без обуви так, чтобы не пораниться. Здесь я иногда хожу босиком. Как Джимми Джоны и Сноубимы. Мне нравится бежать по прохладной влажной траве, шевелить пальцами в песке и чувствовать, как грязь просачивается между пальцами. Ты же не против, правда, мама?

Мама Мин стирает для нас вещи. Я знаю, что справилась бы сама, но мне не разрешают. Она стирает для всех, кто

Вчера я испекла пирог, но в глазурь забрались муравьи. Я была в ужасе, потому что к ужину пришли гости. Хотелось бы знать, как справиться с муравьями. Но дядюшка Гроб говорит, что я варюнастоящиесупы. Завтра на обед курица. Я пообещала оставить шейку Джону-младшему. И, мама, в пруду полно трески. Мы ее ловим и готовим. Только представь: ловить рыбу в собственном пруду и жарить на обед!

У Перешагни-поля вставная челюсть. Он всегда достает ее и убирает в карман, когда садится есть. Если в гостях ему на прощанье предлагают взять обед, он говорит: «Спасибо, я к вам еще загляну». А если нет – больше не возвращается. Говорит, нужно себя уважать.

Тимоти Солт разрешает мне смотреть в его подзорную трубу. Так смешно смотреть с неправильного конца: все кажется маленьким и далеким, как будто из другого мира.

Вчера мы с Полли нашли душистую зубровку на песчаном откосе. Я собрала букетик для тебя, мама. Миссис Титус посоветовала класть ее среди платков.

Сегодня мы давали клички телятам Джимми Джонов. Красивых назвали в честь тех, кто нам нравится, а некрасивых – наоборот.

Мы с Щепкой и Полли собираемся продавать конфеты на празднике мороженого[74] в Корнерс на следующей неделе.

Еще мы жжем костры из плавника[75] и танцуем вокруг них.

Пенни Сноубим и Задира Джимми Джон без конца истребляют колорадских жуков. Я их не переношу. Задира Джимми Джон назвал меня смелой девчонкой, когда я не испугалась мыши, и Пенни сказала: «Ну да, а ты положи на нее жука, посмотришь, какая она смелая». Я рада, что Задира не стал проверять, не уверена, выдержала ли бы я.

Переднюю дверь заклинило, поэтому я одолжила у Перешагни-поля рубанок и починила ее. Еще я пришила заплату к штанам Джона-младшего. У миссис Сноубим заплатки закончились, а со стороны спины у него почти оголилась… не скажу что.

Жена Маленького Дональда научит меня варить варенье. Свое она раскладывает в маленькие каменные кувшины, доставшиеся ей от тетки, а я – в герметичные банки.

Дядюшка Гроб попросил меня написать письмо его жене, которая уехала погостить в Галифакс. Я начала так: «Моя дорогая жена», он сказал, что никогда ее так не называл, и с ней может случиться удар, так что мне лучше начать: «Дорогая Ма». Он может писать сам, но его подводит орфография.

Мамочка, я тебя люблю, люблю, люблю».

Джейн положила голову на исписанные страницы и проглотила вставший в горле ком. Если бы только мама была здесь… с ней и папой… и они ходили бы вместе плавать, лежали на песке. Вместе ели бы рыбу из прудика, смеялись над домашними шутками, которые то и дело появлялись, бегали под луной… как было бы хорошо!

Глава 25

Маленькая Тетушка Эм послала в Лантерн-Хилл весточку о том, что желает видеть Джейн.

– Придется пойти, – пожал плечами папа. – Приглашения Маленькой Тетушки Эм в наших краях все равно что королевские.

– А кто она такая?

– Если бы я только знал. Она то ли миссис Боб Бейкер, то ли миссис Джим Грегори – никак не запомню, кто из них был ее последним мужем. Все равно все зовут ее Маленькая Тетушка Эм. Она ростом мне по колено и такая тоненькая, что однажды ее ветром пронесло над гаванью и обратно. Но она – мудрый старый гоблин. Живет на той проселочной, про которую ты недавно спрашивала, ткет, прядет и красит ткань для половиков. Красит по старинке: травами, корой и лишайниками. Если Маленькая Тетушка Эм чего-то не знает о покраске, то сразу ясно, что этот способ и знать не стоит. Ее половики никогда не выцветают. Хорошо бы ты сходила сегодня вечером, Джейн. Мне нужно закончить третью песнь моего эпоса о Мафусаиле. Я сопроводил этого юнца только через его первые триста лет.

Поначалу Джейн трогательно верила в этот эпос о Мафусаиле. Но теперь в Лантерн-Хилл он превратился в дежурную шутку. Когда папа говорил о необходимости сочинить еще одну песнь, Джейн понимала, что на самом деле он пойдет писать какой-то фундаментальный трактат для «Субботнего вечера» и ему нельзя мешать. Он не возражал против ее присутствия, когда писал поэзию: любовную лирику, идиллии и сонеты… но за поэзию толком не платили, а вот за «Субботний вечер» – да.

После ужина Джейн отправилась к Маленькой Тетушке Эм. Сноубимы, уже лишенные одного удовольствия, захотели поехать с ней на телеге, но Джейн отказалась от сопровождения. Тогда они разозлились – все, кроме Щепки, которая ушла домой в Голодную бухту, решив, что леди не навязываются, – и еще долго настойчиво шли за Джейн, с притворным почтением растянувшись вдоль ограды, выкрикивая насмешки.

– Вот досада, что у нее торчат уши, – попытался уколоть Пенни.

Джейн знала, что уши у нее не торчат, поэтому ничуть не обеспокоилась. Чего не сказать о следующей подначке:

– А представь, ты встретишь крокодила на той дороге? – крикнула Карауэй. – Это будет похуже коровы!

Джейн вздрогнула. Каким образом Сноубимы выяснили, что она боится коров? Ей казалось, она умело это скрывала.

– Видали еще таких задавак и надменных кокеток?

– Гордая, как королева, что умеет управлять двуколкой.

– Слишком великолепная для таких, как мы.

– Думаешь, Маленькая Тетушка Эм тебя покормит?

– Если да, то известно чем, – прокричал Пенни. – Малиновым уксусом, двумя печеньями и кусочком сыра. Вот что! Кто станет такое есть? Фу!

– Ставлю на то, что ты боишься темноты.

Джейн, нисколько не боявшаяся темноты, хранила изнуряющее молчание.

– Ты чужестранка, – выпалил Пенни.

Прочие подначивания ее не задевали. Она знала Сноубимов как облупленных. Но тут Джейн разозлилась. Она – чужестранка! Рожденная на этом милом острове! Джейн вдруг остановилась и посмотрела на Пенни.

– Посмотрим, – заговорила она, сцеживая яд, – как вы запоете, когда вам в следующий раз захочется облизать миску.

Сноубимы стушевались. Об этом они не подумали. Джейн Стюарт лучше не выводить из себя.

– О, мы не хотели тебя обидеть… правда, – запротестовала Карауэй. И они тут же засобирались назад (но неугомонный Джон-младший крикнул напоследок: «Пока, скелетонша!»).

Отделавшись от Сноубимов, Джейн как следует насладилась одинокой прогулкой. Возможность беспрепятственно ходить куда вздумается, не страшась осуждений, делала

– Кто ты?

– Джейн Стюарт.

– Так и знала, – торжествующе отозвалась Тетушка Эм. – Я сразу догадалась, когда увидела тебя на тропинке. Стюарта всегда узнаешь по походке.

У Джейн была собственная манера ходить: быстро, но не прыгуче, ступая легко и уверенно. Сноубимы говорили, что она важничает, но Джейн не важничала. Она обрадовалась словам Маленькой Тетушки Эм – и сама Тетушка понравилась ей с первого взгляда.

– Присаживайся, если хочешь, – проговорила Тетушка, подавая ей загорелую морщинистую руку. – Я заканчиваю небольшую работу для жены Большого Дональда. Сейчас я мало на что способна, но в свое время я была толковой женщиной, Джейн Стюарт.

Полы в доме Тетушки Эм косились в разные стороны. Сам дом не отличался безупречной чистотой, но Джейн понравился царивший в нем уют. Даже предложенный ей старый стул казался дружелюбным.

– Теперь поговорим, – заявила Тетушка Эм. – У меня как раз подходящее настроение. В противном случае из меня было бы и слова не вытянуть. Подожди, я возьму вязание. Я не пряду кружева, не вышиваю и не прикасаюсь к крючку, но никто во всех Приморских провинциях не сравнится со мной в вязании. Давненько хотела на тебя посмотреть… все о тебе говорят. Слышала, ты толковая девчонка. Жена Большого Дональда никак не перестанет хвалить твою готовку. Где ты этому научилась?

– О, мне кажется, я всегда умела, – беспечно отозвалась Джейн. Даже под пытками она не призналась бы, что ни разу не готовила до приезда на Остров. Это могло бы отразиться на маме.

– Не знала, что вы с отцом живете в Лантерн-Хилл, пока мне не сказала жена Большого Дональда на похоронах Мэри Хоув. Я почти никуда не выбираюсь, кроме как на похороны. Всегда стараюсь на них попасть. Там сразу со всеми видишься и узнаешь все новости. Как только миссис Дональд сообщила мне про вас, я тут же решила, что увижусь с тобой. Какие густые волосы! И очаровательные ушки! У тебя родинка на шее – к большим деньгам. Ты не похожа на мать, Джейн Стюарт. Я хорошо ее знала.

У Джейн по спине пробежали мурашки.

– Правда? – переспросила она, глубоко вздохнув.

– Да. Они жили в Харборс-Хед, я тоже – на крошечной ферме за пустошью. Сразу после того, как я, к сожалению, вышла за своего второго мужа. Умеют же эти мужчины заговаривать зубы! Я приносила твоей матери масло и яйца и была с ней в ночь, когда ты родилась… чудесная ночь. Как мама? Все такая же хорошенькая и глупенькая?

Джейн хотела возмутиться, что маму назвали глупенькой, но не смогла. Ничего из сказанного Тетушкой почему-то не вызывало возмущения. Джейн вдруг почувствовала, что может говорить с Маленькой Тетушкой Эм о маме. И спросить то, о чем не могла спросить других.

– Мама в порядке… ах, Тетушка Эм, прошу, скажите… ядолжнаузнать: почему папа и мама перестали жить вместе?

– Спросишь тоже, Джейн Стюарт! – Тетушка Эм почесала голову спицей. – Никто точно не знает. У каждого свои догадки.

– Но они… они… любили ли они друг друга, тетя Эм?

– Разумеется. Тут ошибки быть не может, Джейн Стюарт. Здравого смысла им недоставало, но они с ума друг по другу сходили. Будешь яблоко?

– Тогда почему все закончилось? Из-за меня? Они не хотели меня?

– Кто тебе такое сказал? Твоя мама была вне себя от радости, когда ты родилась. И мне всегда казалось, что твой отец необыкновенно к тебе привязан, хоть и выражает это по-своему.

– Тогда почему… почему?

– Многие считают, что всему виной твоя бабушка Кеннеди. Она ведь была категорически против их свадьбы. Тем послевоенным летом они остановились в большом отеле на Южном Берегу. Твой папа только вернулся с фронта. Это была любовь с первого взгляда. Не знаю, в чем его винить. Я не видела существа прелестнее: она напоминала маленькую золотую бабочку. Ее головка точно сияла.

О, Джейн это прекрасно знала! Она не раз видела тот чудесный узелок бледно-золотого цвета у белой материнской шеи.

– А смех… звонкий, переливающийся,молодойсмех. Твоя мама все еще так смеется, Джейн Стюарт?

Джейн не нашлась с ответом. Мама много смеялась… очень звонко, с переливами… номолодоли?

– Мама часто смеется, – осторожно отозвалась она.

– Конечно, Робин была избалованной. Всегда получала то, что ей нравилось. А когда ей понравился твой папа… что ж, Робин захотела получить и его. Пожалуй, впервые в жизни она хотела то, чего ее мать не собиралась ей давать. Мадам решительно воспротивилась. Твоя мама не могла ей перечить, но сбежала с Эндрю. Старая миссис Кеннеди вернулась в Торонто в небывалой ярости. Но продолжила писать Робин, присылать подарки и уговаривать приехать в гости. Родственники Эндрю радовались их союзу ничуть не больше. Он мог жениться на любой девушке с Острова. И была одна… Лилиан Морроу. Тогда она была желтушной и худенькой, но выросла в красивую женщину. Так и не вышла замуж. Твоя тетка Ирен ей благоволила. Мне всегда

Ничего удивительного… мама никому не могла противостоять. Джейн яростно вгрызлась в сочное яблоко.

– Интересно, – начала она, точно размышляя вслух, – были бы папа с мамой счастливее, если бы не поженились?

– Ни в коем случае, – отрезала Тетушка Эм. – Они созданы друг для друга, что бы там им ни помешало. Не смей даже думать иначе, Джейн Стюарт. Конечно, они иногда ссорились. А кто нет? Как мы только не ругались с моим вторым мужем! Без чужих вмешательств они рано или поздно нашли бы общий язык. В конце концов, когда тебе шел третий год, Робин поехала навестить родных в Торонто и не вернулась. Вот и все, что мы знаем, Джейн Стюарт. Твой отец продал дом и отправился в кругосветное путешествие. По крайней мере, так говорят, но я не верю, что земля круглая. Будь оно так, разве вода не выливалась бы из озер, когда она поворачивается? Ну, пора перекусить. У меня есть холодная ветчина и маринованная свекла, а в саду поспела красная смородина.

Они поели ветчину со свеклой и отправились в сад за смородиной. Сад оказался запущенным, клонящимся к югу, что придавало ему какую-то прелесть. Над палисадником высилась жимолость: «Для колибри» – пояснила Тетушка Эм – и цвели белые и красные мальвы на фоне темно-зеленого елового леса, вместе с буйными тигровыми лилиями вдоль дорожки. А один уголок был богат розовыми цветами.

– Что скажешь, красиво? – спросила Маленькая Тетушка Эм. – Хороший, чудесный мир… о, до чего хороший и чудесный. Любишь ли ты жизнь?

– Очень, – от всего сердца отозвалась Джейн.

– И я. Облизываюсь, на нее глядя. Хотела бы я жить вечно и слушать о новомодных штучках. Если наберусь храбрости, обязательно прокачусь на машине. Никогда не ездила, но попробую. Жена большого Дональда больше всего на свете мечтает полетать на самолете, но я считаю, что витать в облаках тоже нужно со знанием меры. А если мотор остановится прямо в воздухе? Как потом спускаться? Я очень рада, что ты заглянула, Джейн Стюарт. Мы слеплены из одного теста.

Маленькая Тетушка Эм на прощанье вручила Джейн букет анютиных глазок и горсть черенков герани.

– Как раз подходящая фаза луны для их посадки, – заметила она. – До свидания, Джейн Стюарт. Пусть тебе никогда не придется пить из опустевшей чаши.

Джейн медленно шла домой, думая сразу обо всем. Ей нравилось одной бродить в сумерках. Нравились огромные белые облака, неожиданно проплывающие над звездами. Она чувствовала, как и всегда наедине с ночью, что разделяет с темнотой какую-то чудесную тайну.

А потом выплыла луна… огромная, медовая, – и озарила все окрестные луга. Джейн весело шагала, напевая себе под нос, пока ее черная тень бежала перед ней по залитой лунным светом дороге. И тогда, прямо за поворотом, она увидела коров. Одна из них, большая, со странно-белой мордой, сурово стояла прямо посреди дороги.

Джейн покрылась гусиной кожей. Она не сможет пройти мимо коров… ни за что. Единственное, что оставалось делать, – провернуть фланговый маневр и через изгородь перелезть на пастбище Большого Дональда. И идти по нему, пока коровы не кончатся. Так бесславно Джейн и поступила. Но на середине пути она вдруг остановилась.

«Как я могу осуждать маму за то, что она не дает отпор бабушке, если сама не могу дать отпор нескольким коровам?» – пришло ей в голову.

Джейн развернулась и пошла обратно. И через изгородь перелезла на дорогу. Коровы все еще стояли на прежнем месте. Та, что с белой мордой, не сдвинулась ни на дюйм. Джейн стиснула зубы и двинулась вперед с твердым, решительным взглядом. Корова все так же стояла. Джейн прошла мимо, высоко подняв голову. Оказавшись позади последней коровы, она обернулась и посмотрела назад. Ни одна корова не обратила на нее ни малейшего внимания.

– Подумать только, и это вас я боялась! – пренебрежительно дернула плечами Джейн.

Вот и Лантерн-хилл, и серебряный смех бухты под луной. В саду обнаружилась рыжая телица Джимми Джона, и Джейн бесстрашно выдворила ее вон.

Папа что-то яростно строчил, когда она заглянула к нему в кабинет. Обычно она бы его не потревожила, но ей вдруг вспомнилась важная вещь.

– Папа, совсем забыла сказать, сегодня у нас загорелся дом.

Папа уронил ручку и изумленно посмотрел на нее.

– Загорелся?

– Да, от искры, которая упала на крышу. Но я поднялась с ведром воды и потушила ее. Осталась только небольшая дырочка. Дядюшка Гроб скоро ее починит. Сноубимы страшно разозлились, что все пропустили.

Папа беспомощно покачал головой.

– Вот так Джейн! – проговорил он.

Джейн, облегчив совесть и проголодавшись после прогулки, поела холодной трески и легла в постель.

Глава 26

– Мне нравится капелька острых ощущений примерно раз в неделю, – говорил папа, залезая в машину. Они оставляли Питерам молоко, брали с собой Хэппи и отправлялись путешествовать на восток, запад и во все стороны, куда только вела их дорога. Днем таких блужданий обычно становился понедельник. Каждый день в Лантерн-Хилл значил что-то свое. По вторникам Джейн штопала, по средам чистила серебро, по четвергам мела и протирала пыль на первом этаже, по пятницам – на втором. По субботам мыла полы и заранее готовила еду на воскресенье. По понедельникам, как говорил папа, они просто творили глупости.

– Я не могу к нейприблизиться, Эндрю, – пожаловалась она.

Папа рассмеялся.

– Джейн нравится никем не занятый простор вокруг… прямо как мне.

Они нечасто заезжали в Шарлоттаун по понедельникам, но однажды, поздним августом, решили утешить тетю Ирен и заехать на ужин. В гостях была еще одна дама, мисс Морроу, не вызвавшая у Джейн никакого энтузиазма: возможно, поскольку, улыбаясь, та напоминала рекламу зубной пасты. Или потому, что явно нравилась папе. Оба без конца шутили и смеялись. Высокая, темноволосая и красивая, с довольно выразительными карими глазами. И она так старалась понравиться Джейн, что чуть из кожи вон не лезла.

– Мы с твоим отцом всегда дружили. Так что нам тоже нужно подружиться.

– Прошлая любовь твоего отца, душенька, – прошептала тетушка Ирен на ухо Джейн, когда мисс Морроу ушла, сопровождаемая папой до калитки. – Если бы не появилась твоя мама… кто знает? Даже теперь… хотя не знаю, будет ли американский развод действовать на Острове Принца Эдуарда.

Они задержались, чтобы сходить в кино, и из города выехали поздно. Ничего страшного. Питерам все равно.

– Обратно поедем по Торговой дороге, – решил папа. – Это главная магистраль, домов по пути немного, зато, как я слышал, там кишмя кишат лепреконы. Может, нам удастся встретить одного, бешено уносящего ноги от автомобильных фар. Будь начеку, Джейн.

С лепреконами или без, Торговая дорога казалась не лучшим местом для аварий. Радостно спускаясь вниз по узкому, темному, поросшему соснами и елями холму, автомобиль остановился с намерением больше никогда не завестись… разве только после существенной работы над его содержимым. Таков был папин вывод после бесполезных тычков и попыток.

– Мы в десяти милях от мастерской и в одной – от ближайшего дома, где все равно наверняка все спят. Уже за полночь. Что будем делать?

– Переночуем в машине, – хладнокровно отозвалась Джейн.

– У меня есть идея получше. Видишь тот старый амбар? Он принадлежит Джейку Маллори, и в нем полно сена. Мне до смерти хочется переночевать на сеновале, Дженкин.

– Звучит весело, – согласилась Джейн.

Амбар стоял на заросшем елями пастбище. Крошечные деревья распушились по всему полю – или в темноте они только выглядели как деревья. Может, на самом деле то были опустившиеся на корточки лепреконы. В амбаре обнаружился заполненный клеверным сеном чердак, и они улеглись на него напротив раскрытого окна, глядя на сверкающие звезды. Хэппи прижался к Джейн и вскоре погрузился в блаженный сон о кроликах.

Джейн подумала, что папа тоже заснул. А у нее все никак не выходило – и не слишком хотелось. Она чувствовала себя счастливой и несчастной одновременно. Счастливой – поскольку они с папой оказались под чарами безлунной ночи. Джейн нравились ночи без луны. Тогда получалось ближе подобраться к таинственности полей. А сколько прелестных загадочных звуков доносятся темными ночами! Они забрались слишком далеко вглубь острова, чтобы слышать ритм перекатывающихся волн, но зато позади амбара шумели и шептались тополя. «Тополя волшебны с ветром посреди листвы»[77], – вспомнилось Джейн. Похоже на топот маленьких фей. Кто знает, может, среди папоротников попрятались эльфы? И каждый из далеких лесистых холмов с подружкой-звездой слушал… слушал… может, и я смогу услышать, если постараюсь? До приезда на остров Джейн никогда даже не представляла, насколько прекрасной может быть ночь.

Но вместе с тем она думала о словах тети Ирен: про мисс Морроу и американский развод. Джейн чувствовала, что ее преследуют эти загадочные американские разводы. О них ведь говорила Филлис? Джейн недовольно подумала, что лучше бы Соединенные Штаты держали свои разводы при себе.

Маленькая Тетушка Эм говорила, что папа мог бы заполучить любую девушку. Джейн даже нравилось размышлять об этих девушках, будучи уверенной в том, что теперь они у него не появятся. Но мисс Морроу вдруг вдохнула в них жизнь. Держал ли папа ее за руку при прощании на секунду дольше, чем следовало? Жизнь вдруг страшно запуталась.

Джейн подавила несколько тяжелых вздохов, но позволила вырваться следующему. Папа вдруг перевернулся с другого бока и легонько коснулся ее руки.

– Кажется, что-то гложет мою первосортную Джейн. Расскажи Хэппи, а я послушаю.

Джейн лежала неподвижно и не произносила ни слова. О, если бы она только могла поговорить с ним обо всем – задать все терзавшие ее вопросы! Но это невозможно. Между ними стояла преграда.

– Мама учила тебя ненавидеть меня, Джейн?

Сердце Джейн забилось так сильно, что она чуть не поперхнулась. Джейн обещала маме не упоминать ее при отце и сдержала обещание. Но теперь он начал первым. Будет ли плохо позволить ему?

Джейн решила воспользоваться шансом.

– Нет, о нет, папа! До прошлого или позапрошлого года я даже не знала, что ты жив.

– Вот как! Ага, это, должно быть, проделки твоей бабушки. А кто тебе рассказал про меня?

– Девочка из школы. Я решила, что ты плохо относился к маме, раз она… ушла, и тогда я правда возненавидела тебя за это. Но никто никогда не говорил мне ненавидеть тебя. Только бабушка сказала, что ты послал за мной, чтобы досадить маме. Но это ведь не так… правда, папа?

– Нет. Я могу казаться эгоистом, я, о чем мне не раз говорили, безусловно и есть эгоист – но не до такой степени. Я думал, тебя воспитывают в ненависти ко мне, и решил, что это несправедливо. Ты имела право на шанс полюбить меня, если это только возможно. Поэтому я и послал за тобой. Мы с твоей мамой испортили наш брак, Джейн, как и множество прочих молодых дураков. Вот и все.

– Но почему… почему… мама такая милая…

– Можешь даже не объяснять, Джейн. Когда мы впервые встретились, я только вырвался из грязи, смрада и непристойности окопов, и она показалась мне созданием с другой звезды. Прежде я не понимал причин Троянской войны. А тогда осознал, что за Елену Троянскую стоило биться, если она походила на мою златовласую Робин. И ее глаза! Не все голубые глаза красивы, но ее

– Она тоже полюбила тебя, папа?

– Вроде того. Да, думаю, какое-то время она любила меня. Мы ведь сбежали вместе: ее мать невзлюбила меня. Не думаю, что ей понравился бы любой другой мужчина, попытайся он забрать у нее Робин, – но я был беден и безвестен и потому совершенно негоден.

Как-то лунной ночью я предложил ей уйти со мной. Старые добрые чары лунного света не подвели. Никогда не принимай решения в свете луны, первоклассная Джейн. Будь на то моя воля, я запирал бы людей лунными ночами. Мы поселились в Харбор-Хед и были счастливы – я каждый день придумывал новое слово вместо «любимая»… узнал, что я поэт, и болтал без умолку. Да, Джейн, мы были счастливы в тот год. И он навсегда останется со мной, сами боги не смогут его отобрать.

Папин голос зазвучал почти яростно.

– А потом, – горько добавила Джейн, – родилась я… и никто из вас меня не хотел. И вы больше не были счастливы.

– Не позволяй никому так говорить. Признаю, я совсем не хотел ребенка: меня переполняло такое счастье, что я не собирался ни с кем его делить. Но помню минуту, когда твои большие круглые глаза впервые зажглись, стоило тебе увидеть меня в комнате, полной других людей. Тогда я понял, насколько сильно желал твоего рождения. А мама – пожалуй, она хотела этого даже слишком сильно… по крайней мере, не хотела, чтобы тебя любил кто-нибудь еще. У меня точно и прав на тебя не было. Робин так погрузилась в материнство, что у нее не осталось ни времени, ни любви для меня. Стоило тебе чихнуть, как она тут же подозревала пневмонию и считала меня бессердечным, раз я не теряю голову. Робин боялась даже давать тебя мне на руки – вдруг я тебя уроню. Конечно, дело было не только в этом. Думаю, к тому моменту она поняла, что выходила за некоего мифического Джона Доу из своих грез, а он оказался не блистательным героем, а обыкновенным Ричардом Роу[79]. Одно накладывалось на другое: я был беден, и нам приходилось жить на мои средства. Я не мог позволить моей жене жить на деньги, которые присылала ей мать, – заставлял отправлять их обратно. И она вполне охотно их отсылала. Но потом мы начали ссориться из-за пустяков… ты же знаешь, Джейн, я бываю вспыльчивым. Помню, однажды я велел ей замолчать – но ведь каждый муж хотя бы раз в жизни говорит так своей жене. Неудивительно, что ее это задело… но ее задевало столько вещей, о которых я даже подумать не мог. Наверное, я не понимаю женщин, Джейн.

– Это правда, – согласилась она.

– Э! Что? – Папа удивился и не вполне обрадовался такому однозначному согласию. – Ей-богу… ладно, не будем спорить. Но Робин тоже меня не понимала. Она ревновала меня к работе: считала, я ставлю работу на первое место. Уверен, втайне Робин радовалась, когда издательства отвергали мою рукопись.

Джейн вспомнила, что мама тоже говорила о папиной ревности.

– Может, тетя Ирен как-то в этом замешана?

– Ирен? Ерунда! Они были лучшими подругами. Твоя мама ревновала меня к Ирен. Это не вина Робин…еемама – такая ревнивица, каких еще поискать. Прямо-таки болезнь. В конце концов Робин поехала в Торонто, навестить родных. И отправила письмо, что больше не вернется.

– О, папа!

– Думаю, ее мать приложила к этому руку. Но Робин больше не любила меня. Я хорошо это знал. И не хотел видеть зарождающуюся ненависть в глазах, в которых видел любовь. Что может быть хуже? Поэтому не ответил на письмо.

– Ах, папа… если бы ты только послал его… попросил бы ее…

– Я согласен с Эмерсоном[80]: наивысшая цена, какую только можно заплатить, это просьба. Иногда слишком высокая. Год спустя я не выдержал… янаписали попросил ее вернуться. Мы оба были виноваты. Я дразнил ее: сказал однажды, что ты похожа на обезьянку… и ты правда тогда ее напоминала, клянусь. Ответа не последовало. И я понял, что все тщетно.

У Джейн закрался вопрос. Получила ли мама то письмо?

– Все к лучшему, Джейн. Мы не подходили друг другу. Я был на десять лет старше, а из-за войны – и на все двадцать. И не мог дать ей всей той роскошной, хорошей жизни, какой она жаждала. Она поступила… мудро… оставив меня. Не будем продолжать этот разговор, Джейн. Я только хотел рассказать тебе то, что ты имеешь право знать. И не передавай наш разговор твоей матери. Обещай мне, Джейн.

Джейн удрученно пообещала. Ей хотелось столько всего сказать – и она не могла. Это было бы нечестно по отношению к маме. Но она нерешительно пробормотала:

– Может… еще не поздно, папа.

– Не забивай свою маленькую рыжую голову ерундой, милая Джейн.Слишкомпоздно. Я не стану просить дочь миссис Роберт Кеннеди вернуться ко мне. Нужно довольствоваться тем, что есть. Мы с тобой любим друг друга – меня уже есть с чем поздравить.

На секунду Джейн испытала бескрайнее счастье. Папа любил ее: теперь она знала это наверняка.

– Папа, можно я вернусь следующим летом? Буду приезжать на каждые каникулы? – нетерпеливо воскликнула она.

– Ты правда хочешь?

– Да, – со значением ответила Джейн.

– Тогда так и сделаем. В конце концов, раз ты с Робин зимой, то должна быть со мной летом. Нам не о чем спорить. Ты молодчина, Джейн. Вообще, мне кажется, мы оба довольно хороши.

– Папа. – Джейн почувствовала, что не может не спросить: ей хотелось подобраться к сути. – Ты… еще любишь маму?

С минуту стояла тишина. Джейн дрожала. Затем она почувствовала, что папа пожимает плечами, лежа в стогу сена.

– «Роза, что однажды цвела, навсегда умирает»[81], – наконец отозвался он.

Джейн такой ответ не устроил, но она поняла, что продолжения не последует.

Она прокрутила в голове их разговор, прежде чем уснуть. Так папа послал за ней не для того, чтобы досадить маме. Но маму он не понимал. Его привычка… поддразнивать: Джейн она нравилась, а мама, наверное, этого не понимала. Папе не нравилось, что она забыла о нем из-за ребенка.

Благодаря Маленькой Тетушке Эм и папе теперь она знала гораздо больше, чем прежде, но…

«Я хочу услышать мамину сторону» – вот последняя мысль, пронесшаяся в ее головке, прежде чем она погрузилась в сон.

Когда она проснулась, над восточными холмами сиял жемчужный рассвет. Джейн проснулась с тем знанием, которого не было перед сном. Папа все еще любил маму. У Джейн не осталось никаких сомнений по этому поводу.

Папа еще спал, но Джейн с Хэппи спустились по лестнице вниз и выбрались наружу. Никогда прежде мир не видел такого прекрасного рассвета. Не нашлось бы места тише старого пастбища, и в траве, посреди маленьких елей (в дневном свете действительно елей, чем бы они ни были ночью), протянулись паутинки, сотканные на неведомом ткацком станке. Джейн умывалась утренней росой, когда появился папа.

– Суть приключения в том, чтобы увидеть начало нового дня, Джейн. Что только он может нам принести! Сегодня может рухнуть империя, а может родиться ребенок, который изобретет лекарство от рака, или кто-нибудь напишет великую поэму…

– Или нам починят машину, – напомнила Джейн.

Они пешком дошли до ближайшего дома, и папа позвонил в мастерскую. И незадолго до полудня машина снова была на ходу.

– И поминай как звали, – пошутил папа.

Дом… показавшиеся навстречу Питеры, поющий залив, Миллисент Мэри, очаровательно семенящая к воротам. Стоял прекрасный августовский день, но пшеничное поле Джимми Джона окрасилось в золотисто-коричневый, и за холмами затаился сентябрь… а сентябрь означал Торонто, бабушку и Святую Агату, где Джейн снова окажется на обочине вместо самой гущи событий, как здесь. Девяносто пять «завтра» сократились всего до нескольких. Джейн вздохнула – и одернула себя. В чем дело? Она любила маму, мечтала ее увидеть, но…

– Я хочу остаться с папой, – призналась она вслух.

Глава 27

Август плавно перетек в сентябрь. Джимми Джон начал убирать большое пастбище за прудом. Джейн понравился вид свежих красных борозд. И нравился выводок гусей миссис Джимми Джон, плавающих в пруду. Прошло время, когда Джейн держала стаю белых лебедей на пурпурном озере на Луне: теперь она предпочитала гусей. Потом Перешагни-поле сжал пшеницу Джимми Джона. Питеры так растолстели на оставшихся без крова полевых мышах, что папа предложил посадить котов на диету.

Лето кончилось. Его конец ознаменовал сильный шторм, которому предшествовала неделя удивительно хорошей погоды. Перешагни-поле неодобрительно качал головой. По его словам, назревало что-то из ряда вон выходящее.

Все лето погода стояла прекрасная: солнечные дни сменялись днями дружелюбного дождика. Джейн слышала о бурях на Северном берегу и мечтала увидеть хотя бы одну. Желаемое она получила сполна.

В одно утро залив угрюмо сменил привычную голубизну на серость. Холмы казались особенно ясными и четкими, предрекая дождь. Небо на севере почернело, тучи раздувались от резкого ветра.

– Странная надвигается погода… не вините меня потом, – предупредил Перешагни-поле, когда Джейн собиралась домой от Джимми Джонов. Ее в буквальном смысле пронесло по дороге, и она почувствовала, что если бы не Лантерн-Хилл на пути, то ей довелось бы повторить знаменитый подвиг Маленькой Тетушки Эм и пролететь через гавань. Повсюду царила чуждая, непривычная, враждебная атмосфера. Даже деревья казались чужаками в надвигающейся буре.

– Хорошенько закрой окна и двери, Джейн, – попросил папа. – Наш дом просто посмеется над восточным ветром.

Разразилась буря и не стихала два дня. Той ночью шум ветра больше походил на завывания дикого зверя. Два дня лил непроглядный серый дождь над еще более серым морем. И не слышалось ничего, кроме ужасающей музыки волн, бьющихся об упрямые скалы берега Квинс. И все это нравилось Джейн, стоило ей привыкнуть. Ее охватывал необъяснимый трепет. В те буйные вечера они уютно сидели перед камином с потрескивающими березовыми поленьями, пока за окном лил дождь, выли ветры и грохотал залив.

– Вот это дело! – резюмировал папа, попыхивая Старым воякой. На обоих его плечах примостилось по Питеру. – Все-таки человечеству необходим домашний очаг[82]. Холодна та жизнь, где ты согреваешься у чужих каминов.

И тогда же он рассказал Джейн о своем намерении остаться в Лантерн-Хилл.

Джейн ахнула с облегчением и восторгом. Поначалу подразумевалось, что после отъезда Джейн папа запрет Лантерн-Хилл, а зимовать поедет в город. В связи с чем Джейн терзало множество тревог.

Что случится с комнатными геранями? Джимми Джонам и так есть о чем позаботиться. Хэппи папа заберет с собой, но что насчет Питеров? И сам дом… мысль о погасших окнах казалась невыносимой. Такой одинокий… покинутый.

– Ах, папа, я так рада! Мне не хотелось заставлять его скучать по нам. Но как ты… что ты будешь есть?

– О, осмелюсь сказать, я смогу раздобыть себе кусок хлеба.

– До отъезда я научу тебя жарить стейк и варить картофель, – решительно проговорила Джейн. – Иначе ты умрешь с голоду.

– Джейн, ты будешь бить своего мужа… как пить дать. Бесполезно учить меня готовить. Вспомни ту кашу. Не думаю, что Джимми Джоны позволят мне умереть с голоду. Я договорюсь с ними насчет обедов. Да, я остаюсь здесь, Джейн. И сохраню биение сердца Лантерн-Хилл для тебя. Буду поливать герани и следить, чтобы у Питеров не развился ревматизм. Хотя мне сложно представить это место без тебя.

– Тыбудешьнемножко по мне скучать, правда, папа?

– Немножко! Моя Джейн изволит шутить. Единственное утешение – я сумею всерьез взяться за эпос о Мафусаиле и никто не будет меня отвлекать. И смогу ворчать, не натыкаясь на неодобрительные взгляды.

– Можешь ворчать раз в день, – широко улыбнулась Джейн. – Я счастлива, что позаботилась о варенье. В кладовой его полным-полно.

А на следующий вечер папа показал ей письма. Джейн, вымыв посуду после ужина, вошла к нему в кабинет. Он сидел за столом, уронив голову на руки, с дремлющим у его ног Питером Вторым. И Джейн с внезапной болью подумала, каким он выглядит постаревшим и усталым. Кошка с зелеными пятнами и бриллиантовыми глазами подмигивала ему.

– Откуда у тебя эта кошка, папа?

– Твоя мама подарила мне ее… в шутку. Еще до женитьбы. Она встретилась нам в витрине магазина и поразила своей причудливостью. А здесь… здесь письма, которые я писал Робин, когда они с матерью уехали в Галифакс на неделю. Сегодня они попались мне во время уборки. Я посмеялся над собой… самым горьким смехом из возможных. И ты посмейся. Слушай:

«Сегодня я попытался написать тебе стихотворение,

«Сравнят ли когда-нибудь меня с розой?» – подумала Джейн. Казалось маловероятным. У нее не получалось разглядеть свое сходство ни с одним цветком.

– Робин мало дорожила этими письмами, раз не взяла с собой. После ее отъезда я нашел их в ящичке ее комода.

– Но ведь она тогда не знала, что не вернется, папа.

Питер Второй ощерился, точно его оттолкнули ногой.

– Разве? Думаю, знала.

– А я уверена, что нет. – Джейн ни секунды не колебалась, пусть и не могла объяснить, откуда берется эта уверенность. – Дай мне вернуть их ей.

– Нет! – Папа так резко опустил руку на стол, что поморщился от последовавшей за ударом боли. – Я их сожгу.

– Не надо, нет, нет! – Джейн не могла смириться с мыслью, что письма будут сожжены. – Отдай мне, папа. Я не повезу их в Торонто… оставлю в ящике стола… но прошу, не сжигай их.

– Хорошо. – Папа подтолкнул к ней письма и взял перьевую ручку, отмахиваясь тем самым и от писем, и от нее. Джейн медленно вышла, оглянувшись на него. Как же она любила папу… даже его тень на стене – милую, резко очерченную тень. Как мама могла его оставить?

В тот вечер буря завершилась неистово-красным закатом и еще более неистовым северо-западным ветром – ветром хорошей погоды. Берег и на следующий день оставался круговертью пены, и растрепанные тени черных туч продолжали скользить по песку, но дождь прекратился, и сквозь облака проглядывало солнце. Уборочные поля спутала и залила вода, земля в саду Джимми Джона была усыпана яблоками – лето кончилось. Всюду чувствовалась неизъяснимая перемена, ознаменовавшая наступление осени.

Глава 28

Последующие дни стали для Джейн смесью наслаждения и горя. Она пыталась успеть все, что не сможет сделать до следующего лета (а оно казалось бесконечно далеким). Смешно… сначала она не хотела приезжать, а теперь не хочет возвращаться. Она как следует прибралась, вымыла всю посуду, почистила серебро, выскоблила мистера Маффета и остальную компанию кастрюль и сковородок, пока их лица не засверкали. Джейн почувствовала себя одинокой и лишней, когда Джимми Джоны и Сноубимы обсуждали сбор клюквы в октябре, а папа сказал: «Жаль, ты не увидишь тех кленов напротив елового холма через две недели». И она осознала, что через две недели между ними проляжет тысяча миль… как ей это пережить?

Тетя Ирен появилась на пороге Лантерн-Хилл, когда Джейн яростно драила пол.

– Ты еще не устала играть в хозяйку, душенька?

Но это характерное для тети замечание ничуть не затронуло Джейн.

– Я вернусь следующим летом, – торжествующе объявила она.

Тетя Ирен вздохнула.

– Что ж, замечательно… в каком-то смысле. Но до тех пор многое может измениться. Жить здесь – нынешний каприз твоего отца, и мы не знаем, когда он придумает новый. Но мы всегда можем надеяться на лучшее, правда, душенька?

Наступил последний день. Джейн собрала сундучок, не забыв положить банку земляничного варенья для мамы и две дюжины красновато-коричневых яблок от Полли Сноубим – для нее самой и Джоди. Полли знала о Джоди все и передавала сердечный привет.

К обеду запекли курицу (ее принесли близнецы Элла и Джордж вместе с наилучшими пожеланиями от Миранды), и Джейн задумалась, когда ей вновь доведется поесть грудку. После обеда она спустилась к берегу – прощаться. Джейн с трудом переносила одиночество набегающих на берег волн. Поля и ветреные золотые берега были частью ее самой. Они с островом понимали друг друга.

– Это мое место, – прошептала Джейн.

– Возвращайся скорее. Ты нужна Острову Принца Эдуарда, – заявил Тимоти Солт, протягивая ей кусочек яблока на кончике ножа. – Ты вернешься, – добавил он. – Остров проник тебе под кожу. Такое случается с некоторыми.

Джейн с папой собирались провести последний вечер вдвоем, в тишине, но друзья Джейн – и стар и млад – неожиданно устроили прощальную вечеринку. Пришла даже Мэри Миллисент, молча просидевшая весь вечер в углу, глядя на Джейн. Заглянули Перешагни-поле, Тимоти Солт, Мин и ее мать, Динь-дон Белл, все Большие и Маленькие Дональды и люди из Корнерс, которые, как вдруг оказалось, ее знают.

И каждый принес ей прощальный подарок. Сноубимы совместными усилиями приобрели для нее гипсовый барельеф – повесить на стену в спальне. Он стоил двадцать пять центов и изображал Моисея с Аароном в голубых тюрбанах и красных одеяниях (Джейн уже представляла выражение бабушкиного лица). Маленькая Тетушка Эм прийти не смогла, но пообещала припасти для нее семена мальвы. Они весело провели время, пусть все девочки и расплакались, спев:»Ах, что она за подруга»[83]. Щепка настолько промочила слезами кухонное полотенце, которым помогала Полли вытирать посуду, что Джейн пришлось достать новое.

Джейн не плакала. Но думала: «Я в последний раз так хорошо провожу время. И все так добры ко мне».

– Ты не представляешь, как глубоко я это переживаю, Джейн, прямо тут, в сердце, – проникновенно сказал Перешагни-поле, похлопывая себя по животу.

После ухода гостей Джейн и папа еще немного посидели вдвоем.

– Ты им нравишься, Джейн.

– Полли, Щепка и Мин собираются писать мне каждую неделю, – сообщила Джейн.

– Тогда без новостей о Лантерн-Хилл и окрестностях ты точно не останешься, – улыбнулся папа. – Сама понимаешь, я тебе писать не смогу… пока ты живешь в том доме.

– И бабушка не разрешит мне писать тебе, – погрустнела Джейн.

– Но пока ты знаешь, что у тебя есть папа, а я знаю о моей Джейн – это не так уж и важно, правда? Я буду вести дневник, а ты прочтешь его следующим летом. Это как все письма за год разом. И поскольку мы будем часто

Идея вполне в папином духе.

– И, папа, ты можешь посадить некоторые цветы весной? Летом будет уже поздно. Настурции, космеи, флоксы и бархатцы – миссис Джимми Джон объяснит тебе, что нужно сделать, а еще я бы хотела овощную грядку.

– Считайте, приказ выполнен, королева Джейн.

– А можно мы заведем двух курочек следующим летом, папа?

– Они даже уже вылупились, – кивнул папа.

Он сжал ее руку.

– Хорошее было лето, правда, Джейн?

– Мы с тобой так многосмеялись! – вздохнула Джейн, вспоминая о лишенном смеха доме шестьдесят. – Ты же не забудешь прислать за мной следующей весной?

– Нет, – только и ответил папа. Иной раз «нет» – худшее из слов, а другой – прекраснейшее.

Утром пришлось рано подняться, чтобы успеть на отходящий паром и встретиться с некоей миссис Уэсли, держащей путь в Торонто. Джейн считала, что чудесно доедет и одна, но на сей раз папа остался тверд.

Утреннее небо краснело на фоне черных деревьев. Старый месяц, похожий на перевернутый новый, виднелся над березами на холме Большого Дональда. В лощинах до сих пор лежал туман. Джейн попрощалась с каждой комнатой, и прямо перед отъездом папа остановил часы.

– Заведем их, когда ты вернешься, Дженкин. А на зиму мне и наручных хватит.

С мурчащими Питерами тоже пришлось прощаться, зато Хэппи ехал с ними в город. На станции их уже ждали тетя Ирен и Лилиан Морроу: последняя – надушенная, с прической. Джейн показалось, что папа рад ее видеть. Она называла его «Дрю» с каким-то придыханием, похожим то ли на воркование, то ли на поцелуй. Джейн отлично обошлась бы и без мисс Морроу.

Тетя Ирен дважды поцеловала ее и воскликнула:

– Помни, чтоявсегда буду тебе другом, – как будто, по ее мнению, больше друзей у Джейн не было.

– И не грусти так, милая, – улыбнулась Лилиан Морроу. – Ты ведь едешь домой.

Домой! «Дом там, где сердце лежит»[84]. Джейн где-то слышала эту фразу. И знала, что оставляет сердце на Острове, с папой. Она только что простилась с отцом, и в ее голосе звучала боль всех когда-либо сказанных ею прощаний.

Джейн неотрывно смотрела на красные берега Острова, пока те не превратились в тусклую синюю линию на горизонте. Теперь ей снова предстоит быть Викторией!

Сойдя с поезда в Торонто, Джейн услышала смех, который узнала бы из тысячи. Такого больше не найти. Вот и мама, в новой алой бархатной накидке с воротником из белого меха и в белом шифоновом платье, расшитом бриллиантами. Джейн поняла, что мама едет в гости – и что бабушка не позволила ей отменить встречу ради первого вечера Джейн дома. Мама, пахнущая фиалками, крепко держала ее за руку, смеясь и плача.

– Моя драгоценная… моя маленькая девочка. Вот ты и снова дома. Ах, милая, я так по тебе скучала… так скучала.

Джейн крепко обняла маму, красивую, как и всегда, с такими же голубыми глазами, разве что – Джейн сразу это заметила – чуть похудевшую с июня.

– Ты рада вернуться?

–Оченьрада снова быть рядом с тобой, мамочка, – ответила Джейн.

– Ты так выросла – смотри-ка, ты уже мне по плечо, – и какой замечательный загар! Но я больше никогда тебя не отпущу, никогда.

Джейн придержала мысли при себе. Она чувствовала себя странно переменившейся и повзрослевшей, проходя с мамой по освещенному вокзалу. Фрэнк ждал их в лимузине, и они поехали домой сквозь оживленные многолюдные улицы к дому шестьдесят по Джой-стрит. Шестидесятый дом не был ни оживленным, ни многолюдным. Звон закрывающихся железных ворот казался предвестником конца. Она возвращалась в тюрьму. Огромный безмолвный дом пронзил ее душу холодом. Мама уехала в гости, так что Джейн встречали бабушка и тетя Гертруда. Джейн поцеловала узкое тетино лицо и мягкое, морщинистое – бабушкино.

– Ты вытянулась, Виктория, – ледяным тоном заметила бабушка. Ей не понравилось видеть глаза Джейн прямо напротив своих. С первого взгляда бабушка определила, что Джейн научилась обходиться со своими руками и ногами и вообще выглядела слишком самостоятельной.

– Не могла бы ты прекратить улыбаться одними губами? Никогда не понимала, что такого находят в Джоконде.

Сели ужинать. Пробило шесть. Значит, дома уже семь, папа сейчас… Джейн чувствовала, что не в силах проглотить ни кусочка.

– Ты не могла бы слушать, когда я с тобой разговариваю, Виктория?

– Прошу прощения, бабушка.

– Я спрашиваю, что ты носила этим летом. Заглянула в твой сундук, и вся одежда выглядит совершенно неношеной.

– Кроме льняного зеленого костюма, – кивнула Джейн. – Я надевала его в церковь и на ярмарку мороженого. А дома носила клетчатые платья. Я ведь вела папино хозяйство.

Бабушка тщательно вытерла губы салфеткой, точно пыталась отделаться от неприятного вкуса.

– Я не спрашивала о твоих деревенских занятиях, – презрительно проговорила бабушка, разглядывая руки. – Хорошо бы и тебе о них забыть.

– Но я вернусь туда следующим летом.

– И будь так добра не перебивать меня, Виктория. И поскольку ты наверняка утомилась после долгой дороги, рекомендую как можно скорее лечь в кровать. Мэри нагрела для тебя воду. Думаю, тебе захочется наконец искупаться в настоящей ванной.

А ведь летом ее ванной был весь залив!

– Мне нужно сначала увидеться с Джоди, – возразила Джейн… и так и поступила, не успев забыть еще недавнюю свободу. Бабушка наблюдала за ней, все крепче сжимая губы. Вероятно, она осознала, что больше не увидит прежнюю робкую, подавленную Викторию. Джейн выросла не только физически, но и духовно.

Для Джейн и Джоди наступило долгожданное воссоединение. Джоди тоже выросла: похудела, вытянулась, а в ее глазах появилась новая печаль.

– Ах, Джейн, я так рада, что ты вернулась. Прошло столько времени.

– Я счастлива встретить тебя – я боялась, что миссис Уэст исполнила свою угрозу насчет приюта.

– Она все так же грозится… и, наверное, скоро отошлет меня. Тебе правда так сильно понравилось на Острове?

– Я полюбила его, – призналась Джейн, радуясь, что наконец появился человек, которому можно рассказать об Острове и папе.

Шагая по устланным мягкими коврами ступеням, Джейн терзалась тоской по дому. Вот бы сейчас карабкаться по голым, покрашенным ступеням в Лантерн-Хилл! Ее комната не стала ничуть дружелюбнее. Джейн подбежала к окну и, распахнув его, выглянула наружу – но не увидела ни звезд над холмами, ни самих холмов, ни луны над лесистыми полями. По ушам ударил

– Теперь, – напомнила Джейн Виктории, – осталось продержаться всего девять месяцев.

Глава 29

– Виктория скоро забудет Лантерн-Хилл, – заявила бабушка.

Мама не была в этом так уверена. Она чувствовала перемену в Джейн – так же, как и все остальные. Семья дяди Дэвида нашла ее изменившейся «в лучшую сторону». Тетя Сильвия заметила, что теперь Джейн способна пройти через комнату без угрозы для обстановки. А Филлис поумерила свою покровительственность, хотя еще оставалось к чему стремиться.

– Слышала, ты там бегала босиком, – с любопытством осведомилась она.

– Конечно, – пожала плечами Джейн. – Все дети летом бегают босиком.

– Виктория превратилась в островитянку, – улыбнулась бабушка с таким видом, точно говорила: «Виктория превратилась в дикарку». Она уже изобрела новый способ досаждать Джейн: говорить неприятные мелочи об Острове. И весьма безжалостно этим пользовалась. Она чувствовала, что во многом внучка каким-то образом избегает причиняемой ей боли. Джейн все еще бледнела в бабушкином присутствии, но не возвращалась к прежней беспомощности. Недаром Джейн целое лето была хозяйкой Лантерн-Хилла и собеседницей человека с острым, зрелым умом. В ее карих глазах появился новый дух: нечто свободное и отстраненное, почти недосягаемое для попыток его укротить или причинить боль. Ядовитые бабушкины уколы не задевали новую Джейн… за исключением насмешек над Островом.

А все потому, что Джейн продолжала жить на Острове. Это помогало избавляться от невыносимой тоски по дому в первые две недели. Разучивая гаммы, она слушала грохот прибоя на побережье Квинс; обедая, завтракая или ужиная, она ждала папиного возвращения с одной из пеших прогулок по холмам, со спешащим по пятам Хэппи; одиночество в огромном мрачном доме скрашивали Питеры: кто бы мог подумать, что два кота за тысячу миль будут такими хорошими утешителями? Бессонными ночами она слышала все звуки Острова наперечет. А вечерами вместо чтения в неизменно ужасной малой гостиной бабушке с тетей Гертрудой она читала главу из Библии папе в Сторожевой Башне.

– Я предпочла бы немного больше почтительности при чтении Библии, Виктория, – потребовала бабушка. Джейн читала об Иудейской войне, и чем дальше, тем громче в ее голосе звучал гул победных труб. Бабушка смерила ее ненавидящим взглядом. Очевидно, чтение Библии перестало быть наказанием для Джейн. Она открыто наслаждалась. И что бабушке оставалось делать?

На последней странице тетради по арифметике Джейн начертила календарик и улыбнулась, вычеркнув из него сентябрь.

Джейн не хотелось возвращаться в школу Святой Агаты. Но вскоре она с удивлением обнаружила, что ейнравитсяходить в школу.

Раньше в школе она чувствовала себя лишней, отвергнутой. Теперь же все было иначе. Она будто в одночасье превратилась в товарища, в лидера. Девочки в классе равнялись на нее. Учителя терялись в догадках, как это они не замечали прежде выдающихся способностей Виктории Стюарт. У нее оказался врожденный организаторский талант.

Учеба перестала казаться страданием и начала приносить удовольствие. Джейнхотелосьузнать как можно больше, чтобы поскорее сравняться с папой. Тусклые призраки исторических личностей: изысканных, несчастных королев, мрачных старых тиранов, – обросли плотью. Помеченные папой стихи не теряли для нее свой смысл. Древние страны, куда они устраивали воображаемые путешествия, были давно знакомыми и любимыми. Изучать их оказалось легко. Джейн больше не приносила домой плохих отзывов об успеваемости. Мама восторгалась, но бабушка не выглядела довольной. Как-то раз она взяла в руки письмо, которое Джейн писала Полли Джимми Джон, пробежала его глазами и с презрением бросила на стол.

– Пишется «настурция», а не «ностурция», Виктория. Хотя не думаю, что твоим случайным друзьям есть дело до орфографии.

Джейн покраснела. Она отлично знала, как правильно пишется настурция, но ей столько всего хотелось рассказать Полли, задать столько вопросов и передать так много посланий для людей на далеком любимом Острове, что она писала, даже не думая.

– Полли Гарланд – лучшая по правописанию во всей школе, – попыталась отстоять подругу Джейн.

– О, не сомневаюсь… ничуть… что она обладает всеми сельскими достоинствами, – процедила бабушка.

Бабушкины насмешки не смогли отравить восторга Джейн от получаемых с Острова писем. Они все приходили и приходили – и рассеивались по ее столу, как валломброзская листва[85]. Кто-нибудь всегда писал ей: из Лантерн-Хилл, из Голодной бухты или из Корнерс. Сноубимы присылали совместные письма с жуткой орфографией и все в кляксах: примерно по параграфу от каждого. Они познали искусство написания презабавнейших посланий с неожиданно хорошими иллюстрациями на полях в исполнении Щепки. Джейн едва не повизгивала от смеха, читая их письма.

«У Томми Перкинса-старшего свинка – только представь его со свинкой. (Щепка вывела его лицо в двух расходящихся в стороны изгибах.) У тележки Большого Дональда отвалилась задняя стенка, когда он поднимался на холм Маленького Дональда. И вся его репа покатилась вниз по склону: он был в бешенстве! Свиньи забрались на кладбище в Корнерс; Мама Мин шьет шелковое лоскутное покрывало (Джейн тут же начала собирать для него лоскутки). Собака Динь-дона оторвала весь зад у почти что лучших штанов Энди Пирсона, морозом побило все георгины, Перешагни-поле мучился фурункулами, этой осенью выдалось восхитительно много похорон, умерла старая миссис Дугальд Маккей, и все сказали, что она выглядела просто отлично, ребенок Джимми Джонов наконец рассмеялся, а большое дерево на холме Большого Дональда сломало ветром (Джейн расстроилась: она любила это дерево)». «Мы жутко скучаем, Джейн»… «О, Джейн, так хочется, чтобы ты с нами отметила Хэллоуин».

Джейн и самой бы этого хотелось. Если бы она только могла выпорхнуть в темноту и всего за одну ночь пролететь над реками, морями и лесами до Острова! Как весело было бы бегать и расставлять на столбах ворот фонарики из реп и тыкв!

– Над чем ты так смеешься, милая? – спросила мама.

– Над письмом из дома, – не подумав, отозвалась Джейн.

– Джейн Виктория, разве твой дом не здесь? – жалобно воскликнула мама.

Джейн пожалела, что заговорила. Но ведь не могла же она соврать. Дом! Маленький домик, глядящий в сторону моря… белые чайки, снующие туда-сюда корабли, еловые леса, туманные пустоши, соленый воздух из глубин залива… тишина… безмолвие. Но она боялась хоть чем-то задеть маму. В последнее время Джейн стала к ней особенно внимательной:

Вязы вокруг шестидесятого дома сменили цвет на поржавело-желтый. Там, далеко, с кленов, должно быть, падали красные листья, а с моря наползали осенние туманы. Джейн раскрыла тетрадь и вычеркнула октябрь.

Ноябрь выдался темным, сухим и ветреным. И как-то раз ей удалось одержать тайную победу над бабушкой.

– Дай мне приготовить крокеты[86] к обеду, Мэри! – взмолилась Джейн в один прекрасный день. Мэри уступила с немалым скептицизмом, утешая себя мыслью о том, что в холодильнике остался куриный салат на случай, если из крокетов ничего не выйдет. Но они вышли самыми что ни на есть образцовыми крокетами. Никто не знал правды об их происхождении, и Джейн от души веселилась, наблюдая за домашними. Бабушка попросила добавки.

– Кажется, Мэри наконец научилась прилично готовить крокеты, – удовлетворенно проговорила она.

В День перемирия[87] Джейн вставила в волосы алый мак, поскольку папа воевал в сопротивлении. Она изголодалась по весточкам от него, но не могла попросить друзей о помощи. Ей не хотелось, чтобы они знали. Но иногда в письмах проскальзывали упоминания о нем: одно-другое предложение. Джейн жила ими и ради них. Вставала среди ночи, чтобы перечитать те письма, где они встречались. И каждый субботний вечер запиралась в комнате и писала ему письмо, которое после запечатывала и доверяла на хранение Мэри. Летом она собиралась отвезти все письма папе, чтобы он читал их, пока она читает его дневник. Джейн придумала маленькую церемонию: специально одеваться для писем к нему. Как чудесно было писать строчку за строчкой отцу – такому далекому и близкому одновременно, – пока за окном завывал ветер. Рассказывать о том, как прошла неделя, и о любимых, личных мелочах.

Первый снег пошел одним из таких вечеров, хлопьями величиной с бабочек. Выпадет ли снег на Острове? Джейн дождалась утренней газеты и прочитала прогноз для Приморских провинций. Да… холодно, с метелями… ясно и холодно ночью. Джейн закрыла глаза и представила огромные мягкие снежинки, летящие на серую землю за темными елями; на ее маленький, сказочной красоты садик; на опустевшее гнездо малиновки, про которое знали только они со Щепкой; темное море вокруг белой земли. «Ночью ясно и холодно». Заиндевевшие звезды, мерцающие с замерзшего небосвода над белоснежными полями. Папа же не забудет впустить Питеров?

Джейн вычеркнула ноябрь.

Глава 30

Джейн никогда не питала особой нежности к Рождеству. Они каждый год делали одно и то же. Никакой елки, никаких чулок над камином и никакого праздника с утра, поскольку так решила бабушка. Она предпочитала тихое утро и уходила на службу в церковь Святого Варнавы: по какой-то причине всегда в одиночестве. После этого они обедали у дяди Уильяма или дяди Дэвида, а вечером все собирались на большой семейный ужин в доме шестьдесят и дарили подарки. Джейн всегда дарили очень много вещей, иметь которые ей не особенно хотелось, и одну-две желанные. В Рождество мама была веселее, чем в другие дни, – даже слишком веселой. Джейн, в своей новообретенной мудрости, чувствовала, будто мама боится вспомнить что-то, если хоть на секунду прекратит веселиться.

Но в этом году Рождество имело в ее глазах новый, особый смысл. Прежде всего, в школе Святой Агаты готовили концерт, в котором Джейн была одной из главных выступающих. Она декламировала очередноездешнеестихотворение – с ошеломительным успехом, поскольку читала его слушателю за тысячу миль от Торонто, и не обращала внимания на недовольное лицо бабушки и ее поджатые губы. Последним номером разыгрывали живую картину[88]: четыре девочки олицетворяли духов четырех сезонов, склонившихся перед Духом Рождества. Джейн играла дух осени с кленовыми листьями в медных волосах.

– Ваша внучка вырастет в красивую девушку, – одобрительно сказала какая-то дама, обращаясь к бабушке. – Она, конечно, не похожа на свою очаровательную мать, но есть в ней что-то выразительное.

– Красив тот, кто красиво поступает, – отозвалась бабушка тоном, подразумевающим, что согласно такому стандарту шансы Джейн на симпатичную внешность ничтожно малы. Джейн ничего из этого не услышала, да и услышь она – не обратила бы никакого внимания. Она знала, что целиком и полностью устраивает папу.

Джейн не смогла послать подарки на Остров. Ей не на что было их купить: денег на карманные расходы не давали. Так что она написала каждому по праздничному письму. А их маленькие подарки порадовали ее куда больше, чем дорогие торонтские.

Мама Мин прислала мешочек душистого чабера.

– Мы не используем чабер, – процедила бабушка, подразумевая в первую очередь себя. – Шалфей куда лучше.

– Миссис Джимми Джон использует чабер как начинку для птицы. И мама Мин, и жена Большого Дональда, – отозвалась Джейн.

– О, ну разумеется, мы отстаем от новых тенденций, – фыркнула бабушка, а когда Джейн открыла пакетик с еловой жвачкой от Джона-младшего, сказала: – Посмотрите только,девушкитеперь жуют жвачки. Другие времена, другие нравы.

Она подобрала присланную Динь-доном открытку. На ней был изображен золотой с голубым ангел, под которым Динь-дон написал: «Похож на тебя».

– Не зря говорят, – усмехнулась бабушка, – что любовь слепа.

Бабушка определенно обладала талантом заставлять чувствовать себя смешной.

Но даже бабушка не стала возражать против связки плавника, присланной Тимоти Солтом. Она разрешила Джейн сжечь его в камине в канун Рождества, и маме понравились голубые, зеленые и фиолетовые всполохи пламени. Джейн сидела напротив и мечтала. Ночь выдалась холодная: морозная и звездная. Если на Острове так же холодно, замерзнут ли ее герани? Заиндевеют ли окна в Лантерн-Хилл? Как папа будет отмечать Рождество? Она знала, что он едет к тете Ирен на ужин. Тетя прислала в подарок замечательно связанную кофточку с сопутствующей запиской, где упоминала об этом. «С парой старых друзей», – добавляла она.

Будет ли среди них Лилиан Морроу? Джейн хотелось надеяться, что нет. Ее неотвратимо преследовал странный, бесформенный и безымянный страх, когда она думала о Лилиан Морроу с ее воркующим «Дрю». Лантерн-Хилл опустеет на Рождество. Джейн не могла с этим смириться. Папа наверняка возьмет Хэппи с собой, и бедняжки Питеры останутся в одиночестве.

В Рождество Джейн ждал сюрприз, о котором никто и не подозревал. Они обедали у дяди Дэвида, и в библиотеке обнаружился номер «Субботнего вечера». Джейн набросилась на него:

А потом появился кот.

Глава 31

Они ужинали в доме шестьдесят по Джой-стрит, в большой гостиной, которая, даже несмотря на веселый огонь в камине, казалась холодной и мрачной. Вошел Фрэнк с корзиной в руках.

– Готово, миссис Кеннеди, – сообщил он.

Бабушка взяла у него корзину и открыла ее. Внутри оказался великолепный белый персидский кот, недоверчиво и надменно моргающий зелеными глазами. Мэри и Фрэнк обсуждали его на кухне.

– Что за блажь взбрела в голову старой хозяйке? – спросил Фрэнк. – Думал, она ненавидит кошек и ни при каких обстоятельствах не разрешит мисс Виктории их заводить. А теперь сама дарит кота… он стоил семьдесят пять долларов. Семьдесят пять долларов за кошку!

– За деньгами дело не станет, – пожала плечами Мэри. – И я тебе скажу, что это за блажь. Поготовишь с мое для миссис Кеннеди, научишься читать ее мысли. У мисс Виктории есть коты на Острове. И бабушка пытается вычеркнуть их из ее жизни. Нельзя, чтобы Эндрю Стюарт позволял мисс Виктории заводить животных, когда здесь ей это запрещают. Старая хозяйка уже голову сломала, как отвадить мисс Викторию от Острова, – вот что значит этот кот. Миссис Кеннеди думает, что настоящий персидский кот за семьдесят пять долларов, похожий на короля всех котов, заставит ребенка выкинуть из головы жалких обыкновенных котят. Только посмотри на остальные ее подарки. Они как будто кричат: «Твой папа не смог бы подарить тебеничегоподобного».

– Это рождественский подарок для тебя, Виктория, – провозгласила бабушка. – Его должны были доставить вчера, но произошла задержка… кто-то заболел.

Все смотрели на Джейн так, точно с ней должен был случиться припадок от избытка чувств.

– Спасибо, бабушка, – безэмоционально поблагодарила Джейн.

Ей не нравились персидские кошки. У тетушки Минни была породистая дымчато-голубая, и Джейн не испытывала к ней ни малейшей симпатии. Персидские кошки такие обманчивые: на вид толстые и пушистые, но возьмешь в руки, надеясь хорошенько потискать, – а там сплошные кости. Впрочем, каждому свое, считала Джейн.

– Его зовут Снежок, – сообщила бабушка.

Так ей даже не дали назвать собственного кота! Но бабушка ожидала, что питомец ей понравится, так что Джейн изо всех сил старалась его полюбить. Проблема в том, что кот не хотел, чтобы его любили. В его горящих ледяным пламенем зеленых глазах не мелькало и намека на дружелюбие. Он не желал, чтобы его ласкали или гладили. Желтоглазые Питеры обожали сидеть на коленях, и Джейн моментально научилась говорить на их языке. Но Снежок отказывался понимать любое сказанное ею слово.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне казалось, ты не раз заявляла о своей любви к кошкам, – заметила бабушка.

– Снежок не любит меня.

– Вот как! – подняла брови бабушка. – Что ж, полагаю, вкус к кошкам у тебя такой же, как к друзьям. Горбатого могила исправит.

– Милая, тыне могла бычуточку больше любить Снежка? – взмолилась мама, стоило им только остаться вдвоем. – Ради бабушки. Она думала, ты будешь счастлива. Можешь хотя быпритвориться, что любишь его?

Притворяться у Джейн получалось не очень хорошо. Она неукоснительно ухаживала за Снежком: каждый день расчесывала, следила за питанием, заботилась о том, чтобы он не заболел воспалением легких… и ничуть не расстроилась бы, заболей он. Ей нравились кошки, которые убегали по своим загадочным делам и позже появлялись на пороге, прося впустить их в дом, где ждет мягкая подушка и капелька сливок. Снежок воспринимал внимание к своей персоне как должное и важно вышагивал по шестидесятому дому, размахивая пушистым хвостом – предметом обожания всех гостей.

– Бедный Снежок, – как-то раз с иронией сказала бабушка.

Джейн захихикала. Ничего не могла с собой поделать. Снежок так мало нуждался в жалости. Сидя на подлокотнике кресла, он был владыкой всего, чего только касался взгляд, и казался крайне довольным собой.

– Мне нравятся коты, которых можно обнять, – призналась Джейн. – И которым нравится, когда их обнимают.

– Ты сейчас разговариваешь со мной, а не с Джоди, – отрезала бабушка.

Три недели спустя Снежок исчез. К счастью, в то время Джейн была в школе Святой Агаты, а не то бабушка заподозрила бы ее в причастности к этому исчезновению. Все разъехались, а Мэри на несколько секунд оставила входную дверь открытой. Снежок вышел и, очевидно, направился прямиком в четвертое измерение. Объявление о пропаже не принесло никаких результатов.

– Его украли, – убежденно заявил Фрэнк. – Вот что бывает с дорогими котами.

– Не могу сказать, что сожалею. За ним приходилось ухаживать больше, чем за младенцем, – проворчала Мэри. – Не думаю, что и мисс Виктория будет безутешно о нем страдать. Она все еще тоскует по своим Питерам… такие, как она, не меняются, старой леди придется зарубить это себе на носу.

Джейн не смогла изобразить подобие вселенской скорби, и бабушка была в ярости. Несколько дней она кипела от злости, заставляя Джейн чувствовать себя ужасно. Наверное, она неблагодарная… наверное, не старалась достаточно, чтобы полюбить Снежка. Как бы то ни было, вечером, когда они с мамой ждали трамвая посреди снежного вихря, на углу улицы материализовался большой персидский кот. Он с хриплым мяуканьем стал тереться у ее ног, явно вне себя от восторга. Джейн вскрикнула от неподдельной радости.

– Мама, мамочка, это Снежок!

Стоять вдвоем с мамой на углу улицы в ожидании трамвая – случай небывалый. В тот вечер в школе Святой Агаты проводили мероприятие: старшеклассницы поставили спектакль, и мама была в числе приглашенных гостей. Фрэнк слег с гриппом, и их должна была отвезти миссис Остен. Но еще до конца пьесы миссис Остен срочно вызвали домой из-за неожиданной болезни кого-то из домашних. «Не беспокойтесь, мы с Джейн доедем на трамвае», – заверила ее мама.

Джейн любила ездить на трамваях, тем более с мамой. Они так редко выбирались куда-то вдвоем. Мамино общество ей очень нравилось. В любой ситуации мама находила забавную сторону и смеющимися глазами смотрела на Джейн, когда происходило что-то веселое. Джейн расстраивалась, когда они подъезжали к Блур-стрит: это означало, что они почти дома.

– Милая, разве это Снежок? – воскликнула мама. – Да, они похожи, но до дома целая миля…

– Фрэнк говорит, что его украли, мамочка. Это наверняка Снежок. Незнакомый кот не стал бы так ластиться…

– Как и сам Снежок, – засмеялась мама.

– Наверное, он рад увидеть друга, – возразила Джейн. – Мы

– На трамвае?

– Мы не можем бросить его здесь. Я возьму его на руки… и он тихий.

Снежок был тихим первые несколько секунд, как они вошли в трамвай. Там оказалось немноголюдно. Трое мальчишек в дальнем конце хихикнули, когда Джейн села, держа кошку в охапке. Пухлый ребенок в ужасе отшатнулся. Прыщавый мужчина грозно посмотрел на нее, как будто вид персидского кота лично его оскорбил. Вдруг Снежок взбеленился. Диким прыжком он вырвался из рук неосмотрительно ослабившей хватку Джейн и пронесся по трамваю, мечась от сиденья к сиденью и прыгая на окна. Женщина вскрикнула. Пухлый ребенок подпрыгнул и завопил. Прыщавый мужчина остался без шляпы из-за Снежка и выругался. Кондуктор открыл двери.

– Не выпускайте кота! – с мольбой в голосе крикнула задыхающаяся Джейн. – Закройте двери… быстрее! Это мой потерявшийся кот, я везу его домой.

– Тогда держи его покрепче, – грубо буркнул кондуктор.

«Хорошенького понемножку», – очевидно, подумал Снежок, поскольку позволил Джейн себя поймать. Мальчики злорадно посмеивались над ней, пока она, ни на кого не глядя, шла к своему сиденью. Она потеряла пряжку на туфле и, споткнувшись, поцарапала нос о ручку сиденья. Но она была победоносной Джейн… под стать Виктории[90].

– О, дорогая моя, милая… – воскликнула мама, трясясь от смеха – неподдельного смеха. Когда в последний раз она так хохотала? Видела бы ее бабушка!

– Это опасная зверюга, – предостерегающе высказался прыщавый мужчина.

Джейн оглянулась на мальчишек. Они корчили невероятно смешные рожи, и Джейн ответила им тем же. Снежок нравился ей, как никогда прежде. Но она не ослабила хватки, пока не захлопнулась дверь шестидесятого дома.

Она выпустила недоуменно оглядывающегося кота.

–Этоне Снежок, – заявила бабушка. – Это кошка!

По ее тону можно было безошибочно определить, что в кошках есть нечто предосудительное.

Хозяин кошки обнаружился благодаря объявлению о находке, и больше персидских котов в доме шестьдесят не появлялось. Джейн вычеркнула декабрь, а за ним галопом помчался январь. Из Лантерн-Хилл продолжали приходить увлекательные новости. Все катались на коньках, на замерзшем пруду или небольшом, затененном деревьями озерце за Корнерс. Щепка Сноубим играла королеву на рождественском концерте и сделала себе жестяную корону с зубцами. Жена нового священника умеет играть на органе. Малыш Джимми Джон съел все цветы с декабриста миссис Джимми Джон – все до одного. Жена Маленького Дональда запекла индюка к рождественскому ужину (Джейн помнила этого великолепного белого индюка с кораллово-красным подгрудком и посочувствовала ему). Дядюшка Гроб разделал свинью мамы Мин, и мама Мин отправила жаркое папе. Мама Мин завела нового поросенка, замечательно-розового, ужасно похожего на Томми-старшего. Собака мистера Спрагга повредила глаз собаке мистера Лони, и мистер Лони собирается судиться. Миссис Ангус Скеттерби, чей муж умер в октябре, осталась недовольна результатом: «Быть вдовой не так весело, как я думала», – по слухам, сказала она. Шервуд Мортон начал петь в хоре, так что в крышу пришлось вбить еще несколько гвоздей (Джейн подозревала, что эта шутка принадлежит Перешагни-полю). Холм Большого Дональда как нельзя лучше подходил для катания на санках. Папа завел новую собаку, толстого белого пса по кличке Пузырик. Ее герани чудесно цвели. («А я слишком далеко, чтобы их увидеть», – с болью подумала Джейн.) Уильям Макалистер поссорился с Томасом Краудером, поскольку Томас сказал Уильяму, что ему не нравятся усы, которые были бы у него, отрасти он усы. У них была серебряная оттепель. Джейн представила драгоценности изо льда, неземную в своей красоте кленовую рощу, хрустальные копья стебельков, пробивающихся сквозь наст. Перешагни-поле занимался глинизацией (что это вообще такое? Надо будет выяснить следующим летом)[91]. Сдуло крышу со свинарника мистера Сноубима. («А если бы он прошлым летом прочно прибил конек, как я ему советовала, этого не случилось бы», – сочувственно подумала Джейн.) Боб Вудс упал на своего пса и растянул спину (так чья это все-таки была спина – его или собаки?). Карауэй Сноубим вырезали гланды, и теперь она страшно важничает. Джабез Гиббс поставил ловушку для скунса и поймал собственную кошку. Дядюшка Гроб созвал всех друзей на устричный ужин. Некоторые говорили, что у миссис Алек Карсон из Корнерс родился ребенок, а другие, что нет.

И что оставалось рассказывать о шестидесятом доме после такой пестроты и многообразия? Джейн вычеркнула январь.

Февраль выдался снежным. И множество бушующих вечеров с завывающим за окном ветром Джейн провела за изучением каталога семян, выбирая, что же папе сажать весной. Ей нравилось читать описания овощей и представлять их рядки в Лантерн-Хилл. Она переписала у Мэри все лучшие рецепты блюд, чтобы приготовить их папе следующим летом. Папе, который сейчас сидит, уютно устроившись перед камином, с двумя псами, свернувшимися у ног, а снаружи – белая из-за неистовой метели ночь. Джейн вычеркнула февраль.

Глава 32

Вычеркнув март, Джейн прошептала: «Осталось всего два с половиной месяца». На первый взгляд, жизнь в шестидесятом доме и школе Святой Агаты текла по-прежнему. Праздновали Пасху, и тетя Гертруда, отказавшаяся от чая с сахаром на весь Великий пост, стала снова его добавлять. Бабушка покупала маме прелестную весеннюю одежду, к которой та оставалась равнодушной. А Джейн ночами слышала, как ее зовет Остров.

В одно пасмурное апрельское утро пришло письмо. Джейн, истерзанная длительным ожиданием, принесла его маме с лицом человека, получившего добрую весть из дальней родной страны после долгого изгнания[92].

Мама побледнела, взяв письмо в руки, бабушка же вдруг покраснела.

– Еще одно письмо от Эндрю Стюарта? – спросила бабушка так, словно имя жгло ей губы.

– Да, – слабым голосом проговорила мама. – Он… он пишет, что Джейн должна приехать к нему на лето…если хочет поехать. Она должна сама принять решение.

– Тогда, – заявила бабушка, – она не поедет.

– Ты ведь не поедешь, милая?

– Не поеду? Я должна поехать! Я обещала вернуться, – воскликнула Джейн.

– Твой… твой отец не заставляет тебя сдерживать обещание. Он подчеркивает, что ты можешь поступить, как тебе угодно.

– Яхочувернуться, – настаивала Джейн. – Я вернусь.

– Милая, – умоляюще начала мама, – не надо. Ты так отдалилась от меня прошлым летом. Если ты поедешь снова, я еще больше тебя потеряю…

Джейн смотрела в пол, сжав в линию губы, странно напоминающие бабушкины.

Бабушка забрала у мамы письмо, просмотрела его и перевела взгляд на Джейн.

– Виктория, – заговорила она непривычно мягким тоном, – мне кажется, ты не подумала как следует. Не стану говорить о себе, я никогда не ждала благодарности, но желания матери должны для тебя

Джейн посмотрела на бабушку – прямо в глаза, смелым, непреклонным взором. Бабушка продемонстрировала необычайную сдержанность. Она продолжила все тем же мягким тоном:

– Виктория, я не говорила об этом прежде, но некоторое время назад решила летом отправиться с тобой и твоей мамой в путешествие по Англии. Мы проведем там июль и август. Я знаю, тебе понравится. Думаю, при выборе между летом в Англии и летом в сельской лачуге на Острове Принца Эдуарда сомнений у тебя не возникнет.

Сомнений у Джейн не возникло.

– Бабушка, спасибо за такое чудесное предложение. Надеюсь, вам с мамой очень понравится путешествие. Но я бы хотела поехать на Остров.

Даже миссис Кеннеди стало ясно, что она повержена. Но пожилая леди не смогла достойно принять поражение.

– Эта своевольная настойчивость в тебе от отца, – процедила она с перекошенным от гнева лицом. В это мгновение она выглядела как злобная, раздражительная старуха. – Ты с каждым днем все больше на него похожа… у тебя его подбородок.

Джейн благодарила небеса, что ей хоть от кого-то досталась настойчивость. И радовалась, что похожа на папу… и их одинаковым подбородкам. Но как же ей хотелось, чтобы мама не плакала.

– Не лей понапрасну слезы, Робин, – процедила бабушка, с презрением отворачиваясь от Джейн. – Это в ней заговорила стюартская кровь… чего и следовало ожидать. Если она предпочитает тебе своих дрянных друзей, тут уж ничего не попишешь.Явсе сказала.

– Хорошо, дорогая, – запальчиво и резко заговорила мама. – Ты сделала свой выбор. Я согласна с бабушкой: говорить тут больше не о чем.

И она вышла из комнаты, оставив Джейн с разбитым сердцем. Никогда прежде мама не разговаривала с ней таким резким, холодным голосом. Казалось, ее вдруг оттолкнули от мамы далеко-далеко. Но Джейн не жалела о сделанном выборе. На самом деле никакого выбора и не было. Ейнужнообратно к папе. Если бы пришлось выбирать между ним и мамой… Джейн добежала до комнаты, упала на большой ковер из шкуры белого медведя и скорчилась в муках, которые ни один ребенок не должен переживать.

Прошла неделя, прежде чем Джейн пришла в себя, хотя после того срыва вернулась прежняя нежная и любящая мама. Зайдя пожелать спокойной ночи, она молча крепко прижала к себе Джейн.

Джейн обняла ее в ответ.

– Мне нужно поехать, мама… очень… но ясильнотебя люблю.

– О, Джейн, надеюсь, так и есть. Иногда ты кажешься такой далекой, будто на другой планете. Не позволяй… никому встать между нами. Только об этом я и прошу.

– Никто не сможет – и никто и не хочет, мама.

Хотя, вдруг осознала Джейн, это не совсем правда. Она давно знала, что бабушка с большим удовольствием встала бы между ними, если бы только смогла их разделить. Но Джейн знала, что под «никем» мама подразумевала папу, так что ее ответ не был ложью.

В последний апрельский день пришло письмо от Полли – ликующей Полли.

«Мы так счастливы, что ты приедешь этим летом, Джейн. Ах, Джейн, видела бы ты только вербу у нашего прудика!»

Джейн тоже хотелось ее увидеть. Полли сообщила и другие любопытные новости: корова мамы Мин совсем одряхлела, и она собирается купить новую. Курочка Полли высиживает девять яиц (Джейн представила себе девятерых крошечных цыплят, снующих по двору). А ведь папа обещал летом завести куриц… Перешагни-поле попросил Полли передать ей, что весна такая прекрасная, что несутся даже петухи. Малыша Джимми Джонов покрестили Уильямом Чарльзом, он ползает повсюду и заметно похудел. Собаку Большого Дональда отравили: у нее было шесть судорог, но она выздоровела.

«Еще только шесть недель». Теперь на смену месяцам пришли недели. Вокруг Лантерн-Хилл наверняка уже запели малиновки, а с моря наползают туманы. Джейн вычеркнула апрель.

Глава 33

Тот дом Джейн увидела в последнюю неделю мая. Однажды вечером мама отправилась в гости к подруге, которая только-только переехала в новый дом в районе Лейксайд, недавно построенный на берегу реки Хамбер. Мама взяла Джейн с собой, и для девочки, чьи перемещения были столь ограничены, стало открытием, что в Торонто есть такие чудесные места. Прямо очаровательный загородный поселок! Холмы, поросшие папоротником и колокольчиками овраги, реки, деревья: зеленое пламя ив, огромные облака дубов, перья сосен и, невдалеке, голубая дымка – озеро Онтарио.

Миссис Таунли жила на улице Лейксайд-Гарденс и гордо провела их по своему новому дому. Он оказался таким огромным и великолепным, что Джейн быстро потеряла к нему интерес и выскользнула в сумерки, чтобы оглядеть саму улицу, оставив маму и миссис Таунли беседовать о шкафах и ванных комнатах.

Джейн решила, что Лейксайд-Гарденс ей, пожалуй, нравится. Петляющая, извилистая улочка – и дружелюбная. Домане задирали нос, глядя друг на друга. Даже самые большие из них не важничали. Они сидели посреди садов, окруженные пеной таволги, тюльпанами и нарциссами, и, казалось, говорили: «У нас достаточно места, нам не приходится пихаться локтями – мы можем позволить себе известное изящество».

Джейн внимательно разглядывала их, проходя мимо, носвойдом увидела только в конце улицы. Здесь улица заворачивала на ведущую к озеру дорогу.

На Лейксайд-Гарденс Джейннравилосьмножество домов, но, увидев этот, она с первого взгляда поняла, что он принадлежит ей – прямо как Лантерн-Хилл.

По меркам Лейксайд-Гарденс дом считался маленьким, хотя значительно превосходил размерами Лантерн-Хилл. Построенный из серого камня, с распашными окнами (некоторые обнаруживались в восхитительно неожиданных местах) и коричневой черепичной крышей, он примостился на самом краю оврага, глядя на верхушки деревьев, с пятью величественными соснами прямо позади него.

– Что за чудесное место! – с восхищенным вздохом проговорила Джейн.

Дом построили совсем недавно, и на лугу перед ним стояла табличка «Продается». Джейн обошла вокруг него, заглядывая в каждое из витражных окон. Как ожила бы гостиная, если расставить в ней мебель! Дверь столовой выходила на солнечную веранду с очаровательным уголком для завтрака нежно-желтого цвета и встроенными шкафами для посуды. Там не хватало только желтых стульев и стола, а еще занавесок на окне – нечто между золотым и зеленым, даже в самые темные дни напоминающее о солнце. Да, этот дом принадлежал ей. Она с легкостью представляла себя внутри: как вешает шторы, отмывает стеклянные двери, печет печенье на кухне. Она возненавидела табличку «Продается». Ее терзала сама мысль, что кто-то может купить этот дом…еедом.

Она все бродила вокруг дома.

Наконец, Джейн уселась на парадном крыльце и предалась тайному наслаждению. Между деревьями на противоположной стороне улицы был просвет, через который виднелся далекий пурпурно-серый холм. Вдоль реки раскинулись туманные, светло-зеленые леса. Леса вокруг Лантерн-Хилл, вероятно, тоже туманно-зеленые. Знамена ночного города развевались на фоне заката позади сосен. Над рекой белыми пятнами парили чайки.

Темнело. В окнах зажигался свет. Ночами Джейн всегда завораживали освещенные дома. В доме позади неедолжензажечься свет –онадолжна его зажечь. Она должна жить здесь. Здесь она могла бы быть счастлива. Могла бы подружиться с ветром и дождем и полюбила бы озеро, пусть даже оно не обладало блеском и бурливостью морей залива. Могла бы оставлять орешки для наглых белок и повесить кормушки для пернатого народца и кормить фазанов, которые, по словам миссис Таунли, жили в оврагах.

Вдруг над дубами появился тонкий золотой месяц, и мир замер. Стало почти так же тихо, как на берегах Квинс спокойными летними ночами. Вдоль озера мерцали огни, подобно ожерелью из драгоценных камней на груди темноволосой красавицы.

– Где ты пропадала весь вечер, милая? – спросила мама, когда они ехали домой.

– Присматривала, какой дом купить, – мечтательно проговорила Джейн. – Вот бы мы жили здесь, а не в доме шестьдесят на Джой-стрит!

С минуту мама молчала.

– Тебе, кажется, не слишком нравится шестидесятый дом?

– Нет, – честно ответила Джейн. И, к собственному изумлению, добавила:

– А тебе?

И изумилась еще больше, когда мама незамедлительно и c горячностью отозвалась:

– Я ненавижу его!

В тот вечер Джейн вычеркнула май. Осталось всего десять дней. На смену неделям пришли дни. А если она заболеет и не сможет поехать? Нет, нет! Господь не стал бы… не смог бы!

Глава 34

Бабушка холодно велела маме купить все необходимые вещи для Джейн –если они вообще ей понадобятся. Джейн с мамой весело провели вечер за покупками. Джейн сама выбирала одежду – ту, что подойдет Лантерн-Хилл и лету на Острове. Мама настояла на аккуратных вязаных кофточках и прелестном платьице с оборками из розовой органзы. Джейн никак не могла придумать, куда его надеть: для маленькой южной церкви оно слишком вычурное. Но согласилась на покупку, чтобы порадовать маму. Вдобавок мама купила ей удобный зеленый купальник.

– Представляешь, – вслух размышляла счастливая Джейн, – всего через неделю я окажусь на берегу Квинс. Надеюсь, вода уже достаточно прогреется для купания.

– Возможно, мы поедем на Остров Принца Эдуарда в августе, – сообщила Филлис. – Папа говорит, что так давно не был на Острове, что не прочь еще разок провести там отпуск. Если все сложится, мы остановимся в отеле Харбор-Хед – он недалеко от побережья Квинс. Так что увидимся.

Джейн не до конца понимала, нравится ей эта идея или нет. Ей не хотелось, чтобы Филлис покровительствовала Острову, свысока смотрела на Лантерн-Хилл, хозяйственный шкаф и Сноубимов.

В этом году в Приморские провинции Джейн отправилась с Рэндольфами – и на утреннем поезде вместо вечернего. День стоял пасмурный, но Джейн была так счастлива, что едва не светилась. Мнение миссис Рэндольф о Джейн коренным образом отличалось от мнения миссис Стэнли. Миссис Рэндольф подумала, что не встречала ребенка очаровательнее – всем интересующегося, во всем находящего красоту – даже в бесконечных лесах Нью-Брансуика, где заготавливали древесину для различных производств. Джейн изучила расписание и приветствовала каждую станцию как друга – особенно с необычными, восхитительными названиями: Калхун, Бартибог, Мемрамкук. И, наконец, Саквилл: они пересели на маленькую железную дорогу, ведущую в Кейп-Торментин. Как же Джейн жалела всех, кто не ехал на Остров!

Кейп-Торментин… паром… она искала глазами красные берега Острова – вот и они! Джейн и забыла,насколькоони красные… а прямо за ними – туманные зеленые холмы. Снова зарядил дождь, но кого это заботило? Любая погода на Острове хороша. Если он хотел дождя, то и она хотела.

Выехав из Торонто на утреннем поезде, в Шарлоттауне они оказались еще до вечера следующего дня. Едва сойдя с поезда, Джейн увидела улыбающегося папу:

– Простите, ваше лицо кажется знакомым. Вы, случайно, не…

Но Джейн бросилась в его объятия. Они никогда не разлучались, она не уезжала. Мир снова стал настоящим, а она снова стала Джейн. О, папа, папа!

Джейн боялась встретить тетю Ирен с Лилиан Морроу в придачу. Но, как выяснилось, тетя Ирен уехала погостить в Бостон и взяла с собой Лилиан Морроу. Джейн втайне надеялась, что тете так понравится поездка, что она еще долго не сможет расстаться с Бостоном.

– Машина снова своевольничает, – поделился папа. – Пришлось оставить ее в мастерской в Корнерс и одолжить у Перешагни-поля лошадь и двуколку. Ты не против?

Против? Джейн осталась в полнейшем восторге. Ей хотелось медленно ехать до Лантерн-Хилл, впитывая в себя все по пути. И нравилось сидеть позади лошади. С ней можно поговорить так, как никогда не удастся с машиной. Даже если бы папа предложил идти до Лантерн-Хилл пешком, Джейн нисколько не возражала бы.

Папа подхватил ее сильными руками и подсадил в двуколку.

– Продолжим с того же места, на котором остановились. Ты выросла с прошлого лета, моя Джейн.

– На целый дюйм! – гордо сообщила Джейн.

Дождь прекратился. Из-за туч выползло солнце. Там, впереди, смеялись белые гребни волн – и махали ей руками.

– Поехали в город, купим нашему дому подарков.

– Пароварку, которая не протекает, папа. Наша всегда протекала. И пресс-пюре… мы можем его себе позволить?

Папа решил, что бюджет сможет вместить в себя пресс-пюре.

Все это было восхитительно. Но Джейн засияла, когда они оставили город позади и отправились домой, ко всему, что любили.

– Можешь ехать медленнее, папа? Яничегоне хочу пропустить.

Она наслаждалась видом вокруг: поросшие елями холмы, кусочки садов невиданной красы, разбросанные тут и там. Проблески сверкающего моря, голубые реки… Неужели и прошлым летом они были такими голубыми? Весна наступила рано, и сады уже отцвели. Джейн взгрустнулось: сможет ли она когда-нибудь попасть на Остров вовремя, чтобы увидеть в цвету знаменитую вишневую аллею сестер Титус?

Они ненадолго заехали к миссис Мид, которая поцеловала

Еще издалека они услышали океан. Джейн любила этот шум: ее как будто подзывал к себе дух морей. А вот и первый глоток соленого воздуха: она всегда начинала чувствовать его на определенном холме. И с него же впервые открылся вид на далекий Лантерн-Хилл. Как здорово издалека видеть собственный дом… чувствовать, как каждый шаг лошади приближает тебя к нему.

С этого момента Джейн почувствовала себя на своей территории. Она с восторгом узнавала любимые места: зеленые аллеи, дорогие старые фермы, протягивающие к ней руки. Единственный рядок деревьев все еще маршировал по склону холма Маленького Дональда. Дюны… рыбацкие лодки… и маленький смеющийся прудик… и Лантерн-Хилл. Возвращение домой после изгнания!

Кто-то (позже Джейн выяснила, что это были Сноубимы) белыми камнями выложил на тропинке «Добро пожаловать». Хэппи ждал их в саду и едва не проглотил Джейн живьем. Пузырик, новый толстый пес, сидел в стороне, поглядывая на нее. Он оказался таким милым, что Джейн тут же простила его за имя.

Первым делом она прошлась по каждой комнате, и каждая комната приветствовала ее в ответ. Ничего не поменялось. Она тщательно осмотрела дом, чтобы в этом убедиться. Маленький бронзовый солдатик все еще разъезжал на бронзовой лошади, а зеленая кошка охраняла папин письменный стол. Но серебро нуждалось в чистке, а герани – в обрезке, икогдав последний раз мыли кухонный пол?

Она провела вдали от Лантерн-Хилл девять месяцев, но теперь казалось, что она и не уезжала вовсе. Ведь она в самом деле жила здесь все это время. Это дом ее души.

Ее поджидало несколько приятных сюрпризов: за домом появился курятник, и по двору вышагивало шесть куриц; над крыльцом и дверью со стеклянными вставками построили остроконечную крышу; еще папа провел телефон.

Когда Джейн спустилась вниз, Первый Питер сидел на пороге с огромной мышью в зубах, гордый своими охотничьими успехами. Но где же Второй Питер?

Папа обнял ее.

– Второй Питер умер на прошлой неделе, Джейн. Я не знаю, что с ним случилось, он заболел. Я позвал ветеринара, но тот ничем не смог помочь.

У Джейн защипало в глазах. Она не заплакала, но у нее перехватило дух.

– Я… я… не думала, что любимые существа могут умирать, – прошептала она в папино плечо.

– Любовь не может оградить от смерти. Он прожил счастливую жизнь, пусть и короткую. Мы похоронили его во дворе. Пойдем, посмотришь на сад: он расцвел, стоило ему услышать о твоем возвращении.

По саду пронесся ветер, как только они вошли, и казалось, что каждый цветок и куст кивает им головой или машет рукой. В уголке папа разбил огород, где аккуратными рядами росли овощи, и еще там появились новые клумбы с однолетними растениями.

– Миранда купила все семена, какие ты просила. Думаю, ты найдешь все, включая скабиозу. Зачем тебе скабиоза, Джейн? Чудовищное название, похоже на какую-то болезнь.

– О, она чудесно цветет, папа. И у нее есть более приятные названия: вдовушка, булавочница. А анютины глазки – разве не прелесть? Я так рада, что посадила их в прошлом августе.

– Ты сама как цветок, Джейн, – вот тот, красно-коричневый, с золотой сердцевинкой.

Джейн вспомнилось, как она размышляла, сравнят ли ее однажды с цветком. Даже несмотря на груду прибрежных камней под сиренью (ими Джон-младший увенчал могилу Второго Питера), она была счастлива. Она любила все вокруг. Даже белье жены Большого Дональда, элегантно плывущее в синем небе над ее холмом, казалось очаровательным. А внизу, у Сторожевой Башни, разбивался о песок прибой. Джейн хотелось тут же окунуться в сумятицу волн. Но это подождет до завтра. Сейчас нужно приготовить ужин.

«Как здорово снова оказаться на кухне», – подумала Джейн, завязывая передник.

– Рад возвращению своего повара, – усмехнулся папа. – Всю зиму я жил почти исключительно на соленой треске. Ее легче всего готовить. Но не стану отрицать, соседи помогали с провизией. А сегодня прислали бессчетное количество припасов для нашего ужина.

Джейн обнаружила их в кладовой. Холодная курица от Джимми Джонов, кусочек сливочного масла от жены Большого Дональда, крынка сливок от жены Маленького Дональда, немного сыра от миссис Сноубим, розовато-красные редиски от мамы Мин и пирог от миссис Белл.

– Она сказала, что знает о твоих чудесных пирогах, но этот сойдет на первое время, пока ты не напечешь своих. Джема осталось много и почти все маринованные огурцы.

Ужин провели за разговорами. Им предстояло обсудить всю прошедшую зиму. Скучал ли он? Ну,скучалли? А она как думает? Они с удовольствием смотрели друг на друга. Прямо напротив, чуть выше правого плеча, Джейн сквозь открытую дверь увидела молодой месяц. Папа встал и завел корабельные часы. Время началось вновь. Друзья Джейн, тактично дав ей пережить первый восторг, пришли только вечером: смуглые, розовощекие Джимми Джоны, Сноубимы, Мин и Динь-дон. Все радовались ее возвращению. Берег Квинс сохранил ее в своем сердце. Восхитительно снова бытькем-то… и находиться среди счастливых людей. Джейн вдруг осознала, что в доме шестьдесят не был счастлив никто – кроме, может быть, Мэри и Фрэнка. Ни бабушка, ни тетя Гертруда, ни мама.

Перешагни-поле шепнул ей, что привез тележку с овечьим навозом для удобрений:

– Она у калитки – для сада нет ничего лучше овечьего навоза.

Динь-дон принес ей котенка, чтобы утешить: комочек размером с лапу своей матери, который в будущем обещал стать великолепной черной кошкой с белыми носочками. Перед сном Джейн с папой перепробовали кучу разных имен и наконец остановились на Монетке из-за белого пятна между ее ушами.

Вернуться в родную милую комнатку, где береза едва не просовывала руку через окно, стоя на обрывистом склоне холма. Слышать шум моря в ночи. Просыпаться утром и знать, что день она проведет с папой! Джейн пела песнь утренних звезд, пока одевалась и готовила завтрак.

После завтрака Джейн первым делом побежала наперегонки с ветром к берегу и с диким восторгом окунулась в бурные волны. Она в прямом смысле слова бросилась в объятия моря.

Все время до обеда она чистила серебро и оконные стекла. Все осталось по-прежнему, несмотря на внешние изменения. Перешагни-поле отрастил бороду из-за проблем с горлом, Большой Дональд перекрасил дом, прошлогодние телята выросли, Маленький Дональд оставил свой холм зарастать елями. Как хорошо снова быть дома.

– Мы с Тимоти Солтом поедем рыбачить

В июле в Харбор-Хед приехали дядя Дэвид, тетя Сильвия и Филлис, но всего на неделю. Как-то днем они привезли Филлис в Лантерн-Хилл и оставили, пока ездили в город к друзьям.

– Мы заедем за ней около девяти, – проговорила тетя Сильвия, в ужасе глядя на Джейн, только что вернувшуюся из Квин-Крикс, где она помогала Джо Готье писать любовное письмо подруге из Бостона. Очевидно, Джейн не боялась никого и ничего. Она еще не сняла комбинезон цвета хаки, который надевала утром для перевозки сена в сарай Джимми Джона. Комбинезон был старым и выцветшим, и огромное зеленое пятно в определенном месте не улучшало его внешний вид. Однажды Джейн красила старую садовую скамейку в зеленый цвет и села на еще не высохшую краску.

Папа уехал, поэтому ничто не могло унять принявшую еще более покровительственный вид Филлис.

– У тебядовольномилый садик, – улыбнулась она.

Джейн фыркнула. Довольно милый! Все признавали, что ее сад – самый красивый во всем районе, за исключением сада сестер Титус. Неужели Филлис не замечала очарования всплесков ни с чем не сравнимых настурций? Не понимала, что эти крошечные свеклы и изящные золотые морковки на две недели опережают соседские? Возможно ли забыть о розовых пионах, хорошо удобренных овечьим навозом Перешагни-поля, о которых говорит вся округа? Джейн и без того была раздражена. Вчера приезжали вернувшиеся из Бостона тетя Ирен и мисс Морроу. Тетя Ирен, как обычно, обращалась к ней мило и снисходительно. И, как обычно, выводила ее из себя.

– Я так рада, что твой отец провел для тебя телефон – он понял мой маленький намек.

– Я никогда не хотела телефон, – достаточно мрачно отозвалась Джейн.

– Ах, но, милая, он тебе совершенно необходим, ты так часто остаешься одна. Если что-то случится…

– Что здесь может случиться, тетя Ирен?

– Вдруг загорится дом…

– Он загорелся в прошлом году, и я потушила огонь.

– Или у тебя начнутся судороги во время плавания. Никогда не думала об этом…

– Даже если так, вряд ли я смогу оттуда позвонить.

– А если придут бродяги…

– Этим летом приходил один, и Хэппи как следует укусил его за ногу. Я пожалела беднягу – накормила его ужином и смазала укус йодом.

– Душенька, тебе просто необходимо оставить за собой последнее слово. Прямо как твоей бабушке Кеннеди.

Джейн не нравилось, когда ее сравнивали с бабушкой. И еще меньше понравилось, когда после ужина папа и мисс Морроу вдвоем отправились прогуляться по пляжу. Тетя Ирен пытливо смотрела им вслед.

– У них столько общего…какаяжалость…

Джейн не стала спрашивать, о чем жалеет тетя. Но ночью долго лежала без сна и еще до конца не оправилась, когда Филлис приехала снисходить до ее сада. Но на хозяйке лежали определенные обязанности, а Джейн не собиралась подводить Лантерн-Хилл, пусть ей и пришлось корчить рожи кастрюлям и сковородкам. Ужин заставил опекающую дамочку открыть, наконец, глаза.

– Виктория… неужели ты сама все это приготовила?

– Конечно. Это же легче легкого.

После ужина объявились некоторые из Джимми Джонов и Сноубимов. Филлис, чья уверенность несколько пошатнулась после ужина, вела себя весьма чинно. Все отправились на берег купаться, но Филлис испугалась бурных волн и только сидела на песке, позволяя им набегать на ноги, пока остальные резвились, как русалки.

– Не знала, что ты так хорошо плаваешь, Виктория.

– Видела бы ты меня в штиль! – отозвалась Джейн.

И все-таки Джейн испытала облегчение, когда подошло время отъезда Филлис. Прозвонил телефон. Голос дяди Дэвида в трубке сообщил, что они задерживаются в городе из-за проблем с машиной и смогут приехать только поздно ночью – не мог бы кто-нибудь из Лантерн-Хилл проводить Филлис до отеля? «Да, да, разумеется», – заверила его Джейн.

– Папа не вернется до полуночи, придется идти пешком, – объяснила она Филлис. – Я провожу.

– Но до Харбор-Хед четыре мили! – воскликнула Филлис.

– Только две, если срезать через поля. Я хорошо знаю дорогу.

– Но ведь уже темно.

– Ты же не боишься темноты?

Филлис не ответила. Она посмотрела на комбинезон Джейн и спросила:

– Ты пойдешьв этом?

– Нет, я надеваю комбинезон только дома, – терпеливо объяснила Джейн. – Я возила сено все утро. Мистер Джимми Джон уехал, а у Задиры болит нога. Я мигом переоденусь, и пойдем.

Джейн натянула юбку и одну из хорошеньких вязаных кофт и пробежалась расческой по медным волосам. Люди начали заглядываться на ее волосы. Филлис тоже засмотрелась на них. Что случилось с Викторией – той Викторией, которую она считала глупышкой? Эта высокая девочка, потерявшая былую неуклюжесть, несмотря на длинные руки и ноги, точно не глупа. Филлис вздохнула; и через этот вздох, пусть и бессознательно, их прежние роли совершенно переменились. Филлис перестала смотреть на Джейн сверху вниз.

Они начали свой путь сквозь прохладный, тяжелый от росы ночной воздух. Ветер окутывал тенистые глены[94]. Благоухали ароматные кустарники, растущие по краям верхних пастбищ. Вечер стоял такой спокойный и тихий, что слышны были даже самые дальние звуки: тележка, грохочущая по склону холма Старого Купера, приглушенный смех в Голодной бухте, сова на холме Большого Дональда, зовущая сову с холма Маленького Дональда. Темнело все сильнее.

– Этосамаячерная ночь!

– Да нет, не совсем. Я видела и потемнее.

Джейн нисколько не боялась, чем произвела на Филлис огромное впечатление. Джейн это почувствовала. Она знала, что Филлис боится. Ей начинала нравиться Филлис.

Им пришлось перелезать через изгородь. Филлис упала, порвала платье и поцарапала колено. «Так Филлис даже не умеет лазать через изгородь», – подумала Джейн, но в этой мысли не было ничего, кроме заботы и ласки.

– Ах, что это? – Филлис вцепилась в Джейн.

– Это? Просто коровы.

– О, Виктория, я страшно боюсь коров. Я не могу пройти мимо.Не могу! А если они думают…

– Кого волнует, что думают коровы? – поинтересовалась Джейн, забыв, что ее саму еще недавно волновали коровы и их мнение.

Филлис заплакала. В это мгновение неприязнь Джейн растворилась окончательно. Филлис, такая снисходительная и идеальная в Торонто, отличалась от перепуганной Филлис на заднем пастбище.

Джейн обняла ее.

– Все хорошо, милая. Коровы даже не посмотрят на тебя. Я знакома со всеми коровами Маленького Дональда. А потом нам останется только пройти через тот клочок леса – и мы в отеле.

– Ты можешь… пройти… между мной… и коровами? – сквозь слезы проговорила Филлис.

Филлис, крепко прижавшись к Джейн, в целости и невредимости прошла мимо коров. Маленькая лесная тропинка оказалась страшно темной, но короткой, и по ту сторону светили огни отеля.

– Вот ты и на

– Виктория! Ты пойдешьодна?

– Конечно. Как же еще?

– Если подождешь, папа отвезет тебя домой, когда вернется.

Джейн рассмеялась.

– Я буду дома уже через полчаса. И мне нравится ходить пешком.

– Ты самая смелая девочка, какую я только видела, – искренне сказала Филлис. В ее голосе не осталось и тени снисходительности. И больше никогда не появлялось.

Обратная дорога принесла Джейн огромное удовольствие. Над ней нависла любимая ночь. Маленькие крылышки сложились в гнездах, но не вся природа спала. Вдалеке она услышала лисий лай, топот маленьких лап в кустарнике… увидела бледное мерцание мотыльков и пошепталась со звездами. Она почти могла расслышать их пение, будто одна звезда звала другую в бесконечной гармонии. Джейн знала каждую из них. Папа все лето учил ее астрономии, узнав, что из всех созвездий она различает только Большую Медведицу.

– Так не пойдет, моя Джейн. Звезды нужно знать. Я не виню тебя. Человечество закрылось от звезд в великолепно освещенных городах. И даже в деревнях люди слишком привыкли к ним, чтобы отдавать себе отчет в их очаровании. Эмерсон как-то писал, насколько невероятным зрелищем мы сочли бы звезды, если бы видели их раз в тысячу лет.

Поэтому в безлунные ночи они, вооружившись папиным биноклем, шли на охоту за звездами и Джейн стала знатоком далеких солнц.

– На какую звезду отправимся сегодня, Дженлет? Антарес, Фомальгаут, Сириус?

Джейн нравились такие прогулки. Чудесно в темноте сидеть с папой на холмах, наслаждаясь восхитительным одиночеством, пока над ними на своих орбитах качались великие миры. Полярная звезда, Арктур, Вега, Капелла, Альтаир… она знала их все наперечет. Знала, где искать восседающую на драгоценном троне Кассиопею, перевернутый на южном небосводе Ковш, Орла, бесконечно летящего по Млечному Пути, золотой серп, пожинающий небесный урожай.

– Всегда смотри на звезды, когда тебя что-то волнует, – посоветовал папа. – Они успокоят, утешат, уравновесят тебя… Если быятолько смотрел на них… много лет назад… но я слишком поздно усвоил этот урок.

Глава 35

– Тетя Элмира опять умирает, – жизнерадостно сообщил Динь-дон.

Джейн помогала Динь-дону укладывать кровлю на небольшой сарай его отца. С большой сноровкой и нескончаемым удовольствием. Так весело сидеть высоко над землей, откуда открывается вид на просторы под жизнерадостными, ветреными облаками, и следить за тем, что делают соседи.

– В этот раз совсем плохо? – спросила Джейн, прилежно забивая гвозди.

Джейн хорошо знала тетю Элмиру и ее приступы умирания. Они случались с ней время от времени и доставляли массу неудобств. Тетя Элмира всегда выбирала неудачное время для смерти. Каждый раз, когда на горизонте маячило значительное событие, тетя Элмира решала умереть и порой оказывалась так близка к цели, что у Беллов перехватывало дыхание. У тети было слабое сердце, на которое никак нельзя положиться, – как знать, может, однажды она действительно умрет?

– А Беллы не хотят ее смерти, – сообщил Джейн Перешагни-поле. – Им нужна ее арендная плата, – а нет тетки, нет и денег. К тому же она очень кстати присматривает за домом, когда Беллам хочется умотать куда-нибудь. Не говоря уже о том, что они ее очень любят. Элмира – славный малый, когда не умирает.

Джейн прекрасно это знала. Они с тетей Элмирой отлично ладили. Но Джейн ни разу не видела ее умирающей. Тетя уверяла, что слишком слаба для посетителей, а Беллы не хотели рисковать. Необычайно проницательная Джейн составила собственное мнение о приступах тети Элмиры. Она не могла объясниться на языке психологии, но однажды сказала папе, что тетя Элмира, сама того не подозревая, просто пытается свести с кем-то счеты. Джейн, скорее, чувствовала, чем знала, что тетя Элмира любила находиться в центре внимания, – а по мере старения оказывалась мягко, но неумолимо вытеснена из него, к собственному возрастающему возмущению. Близость смерти – один из способов хотя бы на время вернуть себе главное место на сцене. Тетя Элмира не притворялась сознательно. Каждый раз она искренне считала, что умирает, и предавалась грусти по этому поводу. Тете Элмире отнюдь не хотелось прекращать увлекательное занятие под названием жизнь.

– Ужасно, – ответил Динь-дон. – Мама говорит, тете еще никогда не было хуже. А доктор Абботт считает, что она утратила волю к жизни. Ты знаешь, что это значит?

– Вроде того, – осторожно подтвердила Джейн.

– Мы пытаемся ее развеселить, но она страшно грустная. Не ест и не хочет принимать таблетки, мама уже почти отчаялась. Мы все подготовили для свадьбы Бренды, и непонятно теперь, что делать.

– Она ведь раньше не очень часто умирала, – утешила его Джейн.

– Но она лежит в кровати неделями и каждый день считает последним. Тетя Элмира, – призадумавшись на секунду, добавил Дин-дон, – попрощалась со мной уже семь раз. И как ребятам справлять свадьбу, если их тетя умирает? Бренда хочет шумный праздник: она выходит за Кейса, а у Кейсов так принято.

Мистер Белл пригласил Джейн к обеду, и она осталась, поскольку папа все равно уехал на весь день. Джейн увидела, как Бренда собирает для тети поднос.

– Боюсь, Элмира не съест и крошки, – встревоженно проговорила миссис Белл, усталая женщина с приятным лицом и добрыми, выцветшими глазами, которая волновалась всегда и обо всем. – Не знаю, на чем она держится. Она так подавлена. Это, конечно, из-за приступов. Бедняжка говорит, что слишком устала и не может бороться. Все из-за сердца. Мы пытаемся поднять ей настроение и стараемся не тревожить. Бренда, ни в коем случае не говори ей, что белая корова задохнулась сегодня утром. А если спросит, что вчера сказал доктор, – отвечай, что она скоро поправится. Папа считал, больным людям нужно говорить только правду, но мыдолжныподдержать тетю Элмиру.

Когда обед подошел к концу, Джейн не сразу присоединилась к Динь-дону. Она таинственно бродила по комнате, пока Бренда не спустилась вниз, сообщив, что тетя Элмира даже не притронулась к еде, после чего отошла обсудить с матерью количество шерсти, которое нужно было отправить на проческу. Тогда Джейн быстро проскользнула наверх.

Тетя Элмира лежала в кровати: крошечное, сморщенное создание со спутанными седыми локонами, разбросанными вокруг ее морщинистого лица. Поднос стоял нетронутым на столе.

– Неужели это Джейн Стюарт! – слабым голосом проговорила тетя Элмира. – Хоть кто-то меня не забыл. Так ты пришла проститься?

Джейн не стала возражать. Она села на стул и грустно посмотрела на тетю Элмиру, махнувшую когтистой рукой в сторону подноса.

– У меня ни малейшего аппетита, Джейн.

– Что ж, – отозвалась Джейн, – времена нынче тяжелые.

Не такого ответа ждала тетя Элмира. В ее янтарных глазах загорелась странная искорка.

– Я плачу за содержание, – заявила она, – а прежде зарабатывала себе на жизнь. Ну, теперь я для них ничего не значу. Все мы ничего не значим, когда заболеваем.

– Полагаю, вы правы, – согласилась Джейн.

– О, я отлично знаю, что стала для всех обузой. Но еще недолго осталось, Джейн, совсем недолго. Я чувствую на себе печать смерти, даже если другие этого не знают.

– Ах, я думаю, знают, – заверила ее Джейн. – Они торопятся закончить с кровлей сарая до похорон.

Искра в глазах тети Элмиры стала чуть явственнее.

– Они уже все спланировали, не так ли?

– По крайней мере, я слышала, как мистер Белл рассуждал, где вырыть могилу. Хотя, возможно, он говорил про белую корову. Наверное, все-таки про корову. Она ведь задохнулась сегодня утром. Еще он хочет перекрасить ворота в белый до… чего-то – я не расслышала.

– Белый? Это еще что за мысль! Они всегда были красными. Хотя мне-то что? Мой конец близок. Мало о чем переживаешь, слыша поступь смерти, Джейн. Как ты сказала, кладут кровлю? Кажется, я слышала стук молотка. Этому сараю не нужна новая крыша. Но Силас всегда что-нибудь да выкинет, если за ним не приглядывать.

– Они не платят за работу, только за дранку. А укладываем мы с Динь-доном.

– Так вот почему на тебе комбинезон. В былые времена я не выносила девушек в комбинезонах. Но что теперь говорить? Только ты бы обулась, Джейн. А то засадишь ненароком в ступню ржавый гвоздь.

– Без обуви легче перебираться по крыше. И малыш Сид вчера засадил в ногу ржавый гвоздь, хотя был в ботинках.

– Они не рассказывали мне об этом! Доведут ведь без меня этого ребенка до заражения крови. А ведь он мой любимец. Но теперь уже недолго осталось… они знают, где я хочу быть похороненной. Но могли бы и подождать моей смерти, прежде чем говорить о рытье могилы.

– О, наверняка они говорили про корову, – возразила Джейн. – И наверняка они устроят вам замечательные похороны. И папа сочинит вам красивый некролог, если вы его попросите.

– Хватит, хватит. Достаточно об этом. Я не хочу, чтобы меня хоронили, пока яв самом делене умру. Они хорошо тебя накормили? У Нетти доброе сердце, но готовит она так себе. Вотяхорошо готовила. Ах, ну что за блюда получались у меня в былые времена – что за блюда!

Джейн упустила отличную возможность заверить тетю Элмиру, что она приготовит еще множество блюд.

– Мне понравился обед, тетя Элмира, и как было весело! Динь-дон произносил речи, и мы все никак не могли перестать смеяться.

– Они способны смеяться, пока я умираю! – с горечью проговорила тетя Элмира. – А потом бесшумно приходят сюда с несчастными лицами, притворяясь, что им жаль. И что это за звуки, будто что-то тащат? Я слышала их все утро.

– Миссис Белл и Бренда переставляют мебель в гостиной. Наверное, для свадьбы.

– Для свадьбы? Свадьбы, ты сказала? Какой еще свадьбы?

– Бренды, конечно. Она выходит замуж за Джима Кейса. Я думала, вы знаете.

– Конечно, я знала, что они собираются пожениться… но не когда я умираю. Неужели они планируют вот-вот ее отметить?

– Вы же знаете, дурной знак откладывать свадьбу. Она нисколько вас не потревожит, тетя Элмира. Вы здесь, в своем уголке, в одиночестве и…

Тетя Элмира села.

– Дай мне вставную челюсть, – велела она. – Она там, на комоде. Я съем обед и встану, даже если это меня убьет. Пусть не думают, что могут тайком от меня провернуть свадьбу. Мне плевать, что говорит доктор. Наверняка я и вполовину не так больна, как он считает. Половина драгоценного скота на ферме чахнет, дети получают заражение крови, а красные ворота красят в белый цвет! Пора научить их уму-разуму.

Глава 36

До сих пор «карьера» Джейн в Лантерн-Хилл протекала незаметно. Даже когда ее увидели босиком на крыше сарая, это наделало шуму лишь в округе, и никто, кроме миссис Сноубим, ничего толком не сказал. Миссис Сноубим осталась под большим впечатлением. «Этот ребенок, – повторила она, – ни перед чем не остановится».

И вдруг ее имя попало во все заголовки. Шарлоттаунские газеты два дня печатали ее на первых полосах, и даже ежедневные газеты в Торонто отвели колонку с фотографией Джейн и льва – какого-то льва – в придачу. Нетрудно представить, какой фурор произвела эта газета в доме шестьдесят по Джой-стрит. Бабушка с горечью сказала: «Прямо как циркачка» – и добавила, что ничего другого и не ожидала. «Вряд ли можно было ожидать, что Джейн будет разгуливать по Острову Принца Эдуарда, ведя за гриву льва», – подумала мама, но ничего не сказала.

Слухи о льве ходили несколько дней подряд. В Шарлоттаун приехал небольшой цирк, и пошла молва о том, что оттуда сбежал лев. И в самом деле, посетители цирка не видели никакого льва. Общественность разволновалась. Однажды из какого-то цирка сбежала обезьяна, но что такое обезьяна в сравнении со львом? Нельзя с уверенностью сказать, что льва хоть кто-нибудь видел. Однако находились люди, заявлявшие, будто встречали его то здесь, то там, то в месте, еще более удаленном от предыдущих. Говорили о пропадающих телятах и поросятах. Ходила даже байка, будто одна близорукая старушка из Роялти погладила льва по голове со словами «хорошая собачка». Но байка так и не подтвердилась. Жители Роялти возмущенно отрицали наличие безнадзорных львов (подобные слухи плохо сказывались на туризме).

– А мне никогда не доведется увидеть льва, – скорбно произнесла миссис Луиза Леве. – Вот какова цена болезни. Все проходит мимо.

Миссис Луиза Леве три года назад оказалась прикована к постели и, поговаривали, не могла и пальцем пошевелить без посторонней помощи. При этом с трудом верилось, будто что-либо в Корнерс, Квинс-Шор или Харбор-Хед способно пройти мимо нее.

– Я не верю, что там бродит какой-то там лев, – высказалась Джейн, заглянувшая к миссис Леве после того, как закупилась в Корнерс. Миссис Леве души не чаяла в Джейн, и лишь одно вызывало в ней недовольство. Старушке не удавалось ничего разузнать о ее отце, матери и Лилиан Морроу. Никакими судьбами.

«Эта девчонка молчаливее рыбы, когда захочет», – жаловалась миссис Луиза.

– Тогда откуда пошел слух? – потребовала она у Джейн ответа.

– Большинство считает, что у цирка вообще не было льва или он умер, и

– Но они назначили за него награду.

– Всего двадцать пять долларов. Если бы у них в самом деле пропал лев, они предложили бы больше.

– Но еговидели.

– Думаю, люди просто вообразили, что видели его.

– А я не могу даже вообразить, – простонала миссис Луиза. – Лев не придет ко мне в комнату, это любому ясно. Если бы я его увидела, то, пожалуй, попала бы в газеты. Марта Толлинг в этом году попадала ужедважды. Везет же некоторым.

– У Марты Толлинг в прошлом месяце умерла сестра.

– А я о чем? – обиженно продолжила миссис Луиза. – Теперь она будет носить траур. Мне никогда не доводилось носить траур. В нашей семье годами никто не умирал. А мне всегда шел черный. Что ж, Джейн, надо довольствоваться тем, что имеешь, как я всегда говорю. Рада была тебя повидать. Я не раз говорила Мэтти: «Мне нравится Джейн Стюарт. И пускай ее отец малость странноват, в этом нет ее вины». Осторожнее на лестнице! Я давным-давно не спускалась, но уверена, однажды там кто-нибудь свернет себе шею.

Это произошло на следующий день. Стоял золотой августовский вечер: Джейн, Полли, Щепка, Карауэй, Задира, Мин, Динь-дон, Пенни и Джон-младший вместе отправились собирать чернику на пустошь за Харбор-Хед и возвращались короткой дорогой через дальние пастбища Корнерс. В маленьком, поросшем золотарником лесистом глене, где доживал свой век сеновал Мартина Роббина, они лицом к лицу встретились со львом.

Он стоял прямо напротив, посреди золотарника и тенистых елей. На секунду все замерли. А затем, дружно завопив от ужаса (Джейн вопила не хуже прочих), они побросали корзинки и сквозь заросли со всех ног понеслись к сеновалу. Лев неспешно двинулся за ними. Крики усилились. Не останавливаясь, чтобы закрыть ветхую дверь, они взлетели по шаткой лестнице, которая рухнула, как только Джон-младший уселся на поперечную балку рядом с остальными, не успев перевести дыхание для повторного крика.

Лев подошел к двери и с минуту стоял на солнцепеке, медленно перекидывая хвост из стороны в сторону. Джейн с вернувшимся самообладанием заметила, какой же он шелудивый и тощий; при этом в дверном проеме смотрелся он весьма внушительно, и никто не стал бы спорить с тем, что это лев.

– Он заходит, – охнул Динь-дон.

– А львы умеютлазать?

– Не… не думаю, – стуча зубами, проговорила Полли.

– Кошки умеют, а львы – всего-навсего большие кошки, – возразил Задира.

– Замолчите, – прошептала Мин. – Это может его раззадорить. Может, если мы будем сидеть тихо, он уйдет.

Лев не собирался уходить. Он вошел, посмотрел на них и улегся на пятно света с видом льва, у которого куча свободного времени.

– На вид совсем не злой, – пробормотал Динь-дон.

– Может, он не голоден, – предположил Джон-младший.

– Не раззадорьте его, – взмолилась Мин.

– Ему все равно, – заметила Джейн. – Не надо было убегать, он бы нас не тронул.

– Ты сама бежала без оглядки, – хмыкнула Пенни Сноубим. – Спорим, боялась не меньше нашего.

– Конечно. Мы встретили его так внезапно. Джон-младший, прекрати так трястись. Ты свалишься с балки.

– Мне… мне страшно, – не скрываясь, прорыдал Джон-младший.

– А вчера смеялся надо мной, что мне страшно пройти мимо капустной грядки, – ядовито процедила Карауэй. – А теперь посмотри-ка на себя.

– Заткнись. Сравнила льва с капустой! – проскулил Джон-младший.

– Выточноего раззадорите, – в отчаянии застонала Мин.

Лев вдруг зевнул. А ведь он похож на милого старого льва из кино. Джейн закрыла глаза.

– Она молится? – прошептал Динь-Дон.

Джейн думала. Ей нужно было как можно скорее попасть домой, чтобы запечь для папы картофель. Джон-младший уже совершенно зеленый. А если ему станет плохо? Лев показался ей всего лишь уставшим, безвредным старым животным. Циркачи говорили, он смирный, как ягненок. Джейн открыла глаза.

– Я спущусь, отведу льва в Корерс и запру в пустом амбаре Джорджа Таннера, – сказала она. – Или мы спустимся вместе, выскочим, а его запрем здесь.

– О, Джейн… ты не спустишься… не надо…

Лев ударил хвостом по полу. Возражения резко оборвались, перейдя в сдавленный визг.

– Я спускаюсь, – заявила Джейн. – Говорю вам, он абсолютно ручной. Сидите тихо, пока я не отведу его на достаточное расстояние. И не кричите.

Выпучив глаза и затаив дыхание, вся шайка наблюдала за тем, как Джейн прошла по балке до стены и ловко спустилась на пол. Она решительным шагом направилась ко льву и сказала: «Пойдем».

Лев пошел.

Пять минут спустя Джейк Маклин, выглянув из дверей кузницы, увидел, как мимо проходит Джейн Стюарт, ведя за гриву льва. «До них было рукой подать», – торжественно заявлял он позднее. Когда Джейн и лев, которые, по всей видимости, отлично поладили, прошли мимо, он сел на колоду и отер со лба пот.

«Порой я, конечно, схожу с ума, но не думал, что все так худо».

Джулиус Эванс, посмотрев в окно, тоже не поверил своим глазам. Не может быть… это просто невозможно. Он спит… или пьян… или сошел с ума. Да, вот и ответ – сошел с ума. Не зря двоюродный брат его отца провел год в лечебнице. Такие вещи передаются по наследству, ничего не попишешь. Гораздо тяжелее поверить, что Джейн Стюарт прошла мимо его кузницы, ведя за собой льва.

Мэтти Леве вся в слезах побежала в комнату к матери с жалобными возгласами.

– В чем дело? – осведомилась миссис Луиза. – Вопишь, как умалишенная.

– О, мама, мама, Джейн Стюарт ведет сюда льва!

Миссис Луиза вскочила с кровати и выглянула в окно как раз вовремя, чтобы увидеть исчезающий на повороте кончик львиного хвоста.

– Ядолжнаувидеть, что она задумала! – Оставив растерянную Мэтти ломать руки у кровати, миссис Луиза вылетела из комнаты, справившись с опасным поворотом на лестнице так же ловко, как и в свои лучшие дни. Миссис Паркер Кросби, женщину со слабым сердцем, живущую по соседству, едва не хватил удар, когда она увидела мчащуюся по заднему двору миссис Луизу.

Миссис Луиза успела увидеть, как Джейн со львом бредут через пастбище мистера Таннера, направляясь к амбару. Она стояла и смотрела, как Джейн открывает дверь… загоняет льва… и запирает амбар. Тогда она упала на грядку с ревенем, и Мэтти пришлось звать соседей, чтобы ее отнесли обратно в постель.

На обратном пути Джейн зашла в кузницу и попросила Джулиуса Эванса, все еще полулежащего на стойке с кувшинами, позвонить в Шарлоттаун и сообщить циркачам, что их лев в целости и сохранности сидит в амбаре мистера Таннера. Папа очень странно посмотрел на нее, когда они встретились на кухне в Лантерн-Хилл.

– Джейн,

– Папа… что случилось?

– И ты еще спрашиваешь! Ты не знаешь – и, надеюсь, никогда не узнаешь – каково это: обсуждая с миссис Дэви Гардинер бессовестно низкие цены на яйца, случайно выглянуть из окна и увидеть свою дочь… свою единственную дочь, живописно вышагивающую со львом. Тебе кажется, что ты вдруг рехнулся… и думаешь, что же такого было в стакане малинового шраба[95], который предложила миссис Гардинер. Бедная миссис Дэви! Она пожаловалась мне, что это зрелище перевернуло ей все внутренности. Думаю, она оправится, Джейн, но, боюсь, уже никогда не станет прежней.

– Это просто смирный старый лев, – нетерпеливо прервала его Джейн. – Не понимаю, почему все разводят такую суматоху.

– Джейн, моя дорогая, обожаемая Джейн, ради своего несчастного отца – не води, пожалуйста, больше никаких львов. Ни смирных, ни диких.

– Но ведь это вряд ли может произойти еще раз, – рассудительно заметила Джейн.

– Ты права, – с явным облегчением отозвался папа. – Думаю, это вряд ли войдет у тебя в привычку. Только, Дженлет, если тебе однажды вздумается завести ихтиозавра в качестве домашней зверушки, дай мне знать. Я уже не так молод.

Джейн не понимала шума, который наделала эта история. Она и представить себе не могла, что стала героиней.

– Сначала я правда испугалась, – рассказывала она Джимми Джону. – А потом он зевнул, и я больше не боялась.

– Ты теперь так загордишься, что перестанешь с нами разговаривать, да? – тоскливо спросила Карауэй, когда в газетах появилась фотография Джейн. Сфотографировали и Джейн, и амбар, и льва – всех по отдельности. Все, кто их видел, вдруг прославились. Миссис Луиза Леве осталась в полном восторге. Ее фотография тоже попала в газету – как и грядки с ревенем.

– Теперь можно умереть счастливой, – заявила она Джейн. – Я бы не вынесла, если бы миссис Паркер Кросби попала в газету, а я нет. И чем она заслужила место в газете? Она ведь не видела тебя со львом, только меня. Есть же люди, которые не успокоятся, пока не окажутся в центре внимания.

А Джейн вошла в историю Квинс-Шор как девочка, которой ничего не стоило прогуляться по острову с парой львов за компанию.

– Совершенно бесстрашная девчонка, – восклицал Перешагни-поле, всюду хвалясь своим знакомством с ней.

– Я с первого взгляда определил, что она первоклассная, – заявил дядюшка Гроб.

Миссис Сноубим напомнила, как она всегда говорила, что Джейн ни перед чем не остановится. А когда спустя много лет Динь-дон Белл и Задира Гарланд состарились, то говорили друг другу: «А помнишь случай, когда мы с Джейн Стюарт отвели льва в амбар Таннера? Стальные же у нас были нервы, а!»

Глава 37

В конце августа пришло залитое слезами письмо от Джоди, лишившее Джейн сна. Джоди взаправду отсылали в приют.

«В октябре мисс Уэст продает пансион и выходит на пенсию, – писала Джоди. – Я плакала и плакала, Джейн. Я ужасно не хочу в приют и никогда больше тебя не увижу. Джейн, о, Джейн, это так несправедливо. Я не говорю, что мисс Уэст несправедлива, ночто-то точнонесправедливо».

Джейн тоже чувствовала несправедливость. И знала, что без дружеских посиделок с Джоди дом шестьдесят станет еще более невыносимым. Но это мелочь по сравнению с несчастьем бедной Джоди. Хотя Джейн считала, что Джоди легче жилось бы в приюте, чем в качестве бесплатной рабочей силы в доме пятьдесят восемь, эта мысль нравилась ей ничуть не больше. Перешагни-поле, занеся им свежей скумбрии из гавани, заметил, какой поникшей выглядит Джейн.

– Приготовь ее завтра к обеду, Джейн.

– Завтра день солонины с капустой, – отозвалась Джейн капризным тоном. – Но мы съедим ее послезавтра. Все равно пятница. Спасибо, Перешагни-поле.

– Вас что-то тревожит, мисс укротительница?

Джейн поделилась с ним своей печалью.

– Ты даже не представляешь, каково пришлось бедняжке Джоди, – подытожила она.

Перешагни-поле кивнул.

– Полагаю, с ней скверно обращались, заставляли перерабатывать и гоняли туда-сюда. Бедное дитя.

– И никто не любит ее, кроме меня. Если ее отправят в приют, мы никогда больше не увидимся.

– Тогда, – Перешагни-поле задумчиво почесал затылок, – нужно хорошенько подумать, Джейн, и посмотреть, чем мы можем помочь. Хорошенько, Джейн.

Джейн хорошенько подумала – и все без толку. Зато размышления Перешагни-поля принесли больше плодов.

– Я пораскинул мозгами, – поделился он с Джейн на другой день, – и решил: почему бы сестрам Титус не удочерить Джоди? Они уже год собираются взять ребенка из приюта, но все никак не могут договориться какого. Джустине хочется девочку, Вайолет – мальчика, хотя обе предпочли бы близнецов любого пола. Но подходящие близнецы-сироты встречаются редко, так что насчетэтогоони сдались. Вайолет хочет темненького ребенка, а Джустина – голубоглазого блондина. Вайолет хочет десятилетку, а Джустина – лет так около семи. Сколько лет Джоди?

– Двенадцать, как и мне.

Перешагни-поле помрачнел.

– Вот уж не знаю. Может, слишком много для них. Но хуже точно не будет, если спросишь. Никогда не знаешь, что они напридумывают, эти девушки.

– Я зайду к ним сегодня после ужина, – решила Джейн.

Она пришла в такое волнение, что посолила яблочный соус и никто не смог его съесть. Как только с тарелками оказалось покончено (сегодня они не гордились тем, как их помыли), Джейн отправилась в путь.

Над гаванью горел великолепный закат. Когда Джейн добралась до узкой ароматной тропинки сестер Титус, где деревья склонились так низко, что почти касались прохожих, ее щеки раскраснелись от жалящих поцелуев ветра. Вскоре показался милый, приветливый старый дом, вызревший под сотней солнц. Сестры Титус сидели перед горящими в камине буковыми поленьями. Джустина вязала, а Вайолет нарезала ириски на кремовые кусочки – Джейн так и не удалось выведать у них рецепт.

– Заходи, милая. Рады тебя видеть, – добросердечно сказала Джустина, тем не менее опасливо заглянув за спину Джейн, точно опасалась, что где-то в тени мог затаиться лев. – Такой прохладный вечер, мы решили разжечь огонь в печи. Садись, дорогая. Вайолет, дай ей ирисок. Она так выросла, только посмотри!

– И похорошела, – добавила Вайолет. – Мне нравятся ее глаза, а тебе?

У сестер Титус была странная привычка обсуждать Джейн так, будто она не стояла прямо перед ними. Джейн не возражала… пусть не всегда их замечания оказывались столь же лестными.

– Я больше люблю голубые, ты же знаешь, – отозвалась Джустина, – но у нее прекрасные волосы.

– Я предпочла бы оттенок потемнее, – не согласилась Вайолет. – Всегда восхищалась брюнетками.

– Если какие волосы и достойны восхищения, то золотисто-рыжие кудри, – настаивала

– Она смугленькая, – вздохнула Вайолет. – Хотя, говорят, сейчас это модно. Девочками мыоченьзаботились о цвете лица. Помнишь, мама всегда заставляла нас надевать розовые шляпки от солнца, когда мы выходили на улицу?

– Да разве розовые! Они были синими.

– Розовые, – уверенно возразила Вайолет.

– Синие, – не менее уверенно заявила Джустина.

Они десять минут спорили о шляпках, и Джейн, оценив постепенно накаляющуюся атмосферу, сообщила, что Миранда Гарланд через две недели выходит замуж. Восторженные сестры Титус тут же позабыли о шляпках.

– Через две недели? Так внезапно? За Неда Митчелла, конечно. Я слышала об их помолвке. Она тоже показалась мне чересчур поспешной: они встречались всего полгода… но я и подумать не могла, что они женятся так скоро, – восклицала Вайолет.

– Она не хочет давать ему шанса влюбиться в девушку постройнее, – предположила Джустина.

– Они назначили свадьбу пораньше, чтобы я смогла быть подружкой невесты, – гордо отозвалась Джейн.

– Ей ведь всего семнадцать, – неодобрительно проговорила Джустина.

– Девятнадцать, сестра, – возразила Вайолет.

– Семнадцать.

– Девятнадцать.

Джейн оборвала новый назревающий десятиминутный спор о возрасте Миранды известием о том, что ей восемнадцать.

– Что ж, выйти замуж нетрудно, – пожала плечами Джустина. – В наши дни гораздо сложнееостатьсяженатыми.

Джейн поморщилась. Она знала, что Джустина не хотела задеть ее. Но ведь папа и мама не остались женатыми.

– Думаю, – смягчилась Вайолет, – Острову Принца Эдуарда есть чем похвастаться в этом отношении. Всего два развода со времен Конфедерации – за шестьдесят пять лет.

– Всего дванастоящих, – признала Джустина. – Но еще несколько – по меньшей мере полдюжины – поддельных. Уезжают в Штаты, там и разводятся. И, судя по всему, скоро появятся новые.

Вайолет остерегающе посмотрела на Джустину: взгляд, которого Джейн, к счастью для своего душевного покоя, не заметила. Джейн решила, что если она собирается говорить о цели своего посещения, то лучше сделать это сейчас. К чему ждать удачной минуты… надо сделать минуту удачной.

– Слышала, вы хотите взять на воспитание сироту, – начала она без обиняков.

Сестры вновь обменялись взглядами.

– Да, мы обсуждаем это уже несколько лет, – признала Джустина.

– Но пока сошлись лишь на том, что возьмем девочку, – вздохнула Вайолет. – Я предпочла бы мальчика, но Джустина права, никто из нас не знает, как одевать мальчиков.Было быгораздо интереснее одевать девочку.

– Семилетнюю девочку с голубыми глазами, светлыми кудрями и маленьким розовым ротиком, – веско сказала Джустина.

– Девочку десяти лет с иссиня-черными волосами, карими глазами и кремовой кожей, – не менее веско высказалась Вайолет. – Я уступила тебе насчет девочки, сестра. Теперь твоя очередь уступить насчет возраста и внешности.

– Возраст – может быть, но внешность я не уступлю.

– Я знаю девочку, которая вам подойдет, – без обиняков вставила Джейн. – Это моя близкая подруга из Торонто, Джоди Тернер. Уверена, вы ее полюбите. Позвольте, я расскажу вам о ней.

И Джейн рассказала – не забыв ничего, что могло бы склонить сестер в пользу Джоди. Сказав все, что она собиралась сказать, Джейн прикусила язык. Джейн всегда знала, когда нужно вовремя остановиться.

Сестры Титус тоже молчали. Джустина продолжила вязать, а Вайолет, закончив с ирисками, взяла в руки крючок. Время от времени они поднимали глаза, переглядывались и опускали их вновь. В печи уютно потрескивали поленья.

– Она симпатичная? – наконец нарушила молчание Джустина. – Мы не хотим некрасивого ребенка.

– Джоди вырастет в красавицу, – серьезно отозвалась Джейн. – И у нее прелестные глаза. Только сейчас она совсем худенькая… и хорошей одежды у нее совсем нет.

– А она не слишком подвижная? – поинтересовалась Вайолет. – Я не люблю подвижных девочек.

– Совсем нет, – заверила ее Джейн. Но это оказалось ошибкой, поскольку…

– А мне нравятсяв меруподвижные, – сказала Джустина.

– Она ведь не станет носить брюки? – спросила Вайолет. – Сейчас так много девочек их носят.

– Уверена, Джоди не станет носить то, что вам не нравится, – ответила Джейн.

– Я бы так не возражала против девочек в брюках, если бы они только неназывалиих брюками, – вставила Джустина. – Но ни в коем случае не пижама… никогда, никогда.

– Согласна, – кивнула Вайолет.

– А если мы возьмем ее и не сможем полюбить? – волновалась Джустина.

– Джоди невозможно не любить, – мягко отозвалась Джейн. – Онамилая.

– А у нее же, – замялась Джустина, – не будет… не может ли такое случиться, что… у нее есть… неприятные насекомые.

– Конечно, нет! – воскликнула потрясенная Джейн. – Она ведь живет на Джой-стрит! – Впервые в жизни Джейн защищала Джой-стрит. Но и этой улице стоило отдать должное: уж в отсутствии неприятных насекомых Джейн была уверена.

– А если бы… и были… есть же расчески с частыми зубчиками, – героически проговорила Вайолет.

Джустина нахмурила черные брови.

– Внашейсемье необходимости в таком предмете никогда не возникало, Вайолет.

И снова они принялись вязать и обмениваться взглядами. Наконец Джустина сказала:

– Нет.

– Нет, – присоединилась к сестре Вайолет.

– Она слишком темненькая.

– Она слишком взрослая.

– Теперь, когда вопрос решен, может, Джейн захочет попробовать корнуэльских сливок, которые я приготовила сегодня? – поинтересовалась Джустина.

Несмотря на корнуэльские сливки и охапку бархатцев, которые вручила ей Вайолет, Джейн шла домой с тяжким грузом разочарования в сердце. И очень удивилась, когда Перешагни-поле остался совершенно довольным.

– Согласись они сегодня, завтра ты, вероятно, услышала бы, что они передумали. А теперь жди обратного.

И все же Джейн испытала немалое изумление, когда на другой день получила от сестер Титус записку, в которой сообщалось, что они, вновь поразмыслив, решили удочерить Джоди – и не могла бы она зайти, чтобы помочь с необходимыми распоряжениями.

– Мы решили, что она не слишком взрослая, – признала Вайолет.

– И не слишком темненькая, – добавила Джустина.

– Вы ее полюбите, я знаю! – воскликнула счастливая Джейн.

– Мы постараемся стать для нее самыми лучшими и добрыми родителями, – заверила Джустина. – И обязательно будем брать для нее уроки музыки. Она музыкальна, Джейн?

– Очень, – утвердительно кивнула Джейн, вспомнив историю с фортепиано в пятьдесят восьмом доме.

– Только представь, как мы будем заполнять ее рождественские чулки, – мечтательно проговорила Вайолет.

– И нам нужно завести корову, – заявила Джустина. – Каждый вечер ей полагается по стакану парного молока.

– Мы обставим мебелью юго-западную комнатку, – прибавила Вайолет. – Думаю, бледно-голубой ковер отлично подойдет.

– Не стоит ожидать, что она найдет здесь волнения современной суматошной жизни, – торжественно проговорила Джустина, – но мы постараемся помнить о том, что молодежь нуждается в товариществе и хороших удовольствиях.

– Разве не здорово будет вязать ей кофты? – улыбнулась Вайолет.

– Надо достать тех маленьких деревянных уток, которые в детстве вырезал нам дядя, – заметила Джустина.

– Хорошо, что появится ребенок, которого можно любить. – Вайолет вздохнула. – Жаль

– Но если взвесить как следует, ты согласишься, что лучше выяснить, как мы справляемся с одним ребенком, прежде чем приступать к близнецам.

– Вы разрешите ей взять кошку? – спросила Джейн. – Она любит кошек.

– Мы не возражаем против кота, – осторожно отозвалась Джустина.

Они тут же решили, что Джейн, вернувшись в Торонто, найдет кого-то, кто едет на Остров и может взять Джоди с собой. Джустина торжественно отсчитала и отдала Джейн необходимую сумму на одежду и дорожные расходы для Джоди.

– Я сейчас же напишу мисс Уэст, но попрошу ничего не говорить Джоди, пока я не вернусь. Хочу сама ей рассказать – увидеть ее глаза.

– Мы тебе очень признательны, Джейн, – призналась Джустина. – Ты воплотила мечту нашей жизни.

– Целиком и полностью.

Глава 38

– Если бы только мы могли продлить лето, – вздохнула Джейн.

Но это было невозможно. Наступил сентябрь: скоро ей придется попрощаться с Джейн и натянуть на себя Викторию. Но прежде – выдать замуж Миранду Джимми Джон. Джейн так суетилась, помогая Джимми Джонам со свадебными приготовлениями, что почти не появлялась в Лантерн-Хилл – разве только чтобы приготовить папе перекусить. Как подружке невесты, ей выпал шанс надеть купленное мамой очаровательное платье из розовой органзы с сине-белой вышивкой. Но едва кончилось торжество, Джейн пришлось снова прощаться с Лантерн-Хилл: ветреным серебристым заливом, прудом, лесом Большого Дональда (который, увы, собирались вырубить и вспахать) и садиком, в ее глазах никогда не знавшим зимы, поскольку она видела его только летом. С ветром, поющим в елях, с парящими над бухтой чайками, Пузыриком, Хэппи, Первым Питером и Монеткой. И с папой. Но ее нынешняя грусть не имела ничего общего с прошлогодним отчаянием: она обязательно приедет следующим летом – теперь это дело решенное. Ее вновь ждет встреча с мамой, в школе Святой Агаты Джейн теперь нравилось, и она предвкушала радость Джоди. А еще папа ехал с ней до самого Монреаля.

За день до отъезда Джейн приехала тетя Ирен и все никак не могла подобрать нужных слов для того, что собиралась сказать.

– Если до следующей весны до тебя дойдут вести, душенька…

– Какие вести? – спросила Джейн с убийственной прямотой, всегда утомлявшей тетушку.

– О-о, никто не знает… что только ни случится к тому времени.

На несколько секунд Джейн ощутила беспокойство, но тут же отбросила его. Тетя Ирен всегда бросалась таинственными намеками и клочками инсинуаций, липкими, как паутина. Джейн научилась не обращать внимания на тетю Ирен.

– Мне никогда не удавалось сблизиться с ней так, как мне бы хотелось, – жаловалась тетя Ирен своей подруге. – Она как будто держит меня на расстоянии вытянутой руки. У всех Кеннеди тяжелый характер. Взять хотя бы ее мать: на вид – розы, сливки и нежность, но под ними, моя милая… твердая, как кремень. Она разрушила жизнь моего брата и сделала все –всевозможное, чтобы настроить ребенка против него.

– Но теперь Джейн, кажется, очень привязана к отцу.

– Ах, разумеется… привязана, как и ко всем остальным. Но Эндрю так одинок. Не знаю, изменится ли это. В последнее время я думаю…

– Дойдет ли он, наконец, до того, чтобы получить американский развод и жениться на Лилиан Морроу, – без обиняков договорила за нее подруга. Она обладала обширным опытом в заполнении пауз за Ирен.

Тетя Ирен казалась потрясенной подобной прямотой.

– Ах, я не сказала бытак… я не знаю наверняка… но, конечно, еще тогда он должен был жениться на Лилиан, а не Робин Кеннеди. У них столько общего. И хотя обычно я не одобряю разводов – это возмутительно, – и все же…естьособые случаи.

Джейн с папой замечательно проводили время в пути.

– Превосходно: теперь мы на час младше, чем прежде, – пошутил папа, переводя часы назад в Кэмпбелтоне. Всю дорогу он без конца ее веселил.

На Монреальском вокзале Джейн крепко прижалась к нему.

– Папочка… я вернусь следующим летом.

– Непременно, – кивнул папа. Затем добавил: – Джейн, вот тебе немного наличных денег. Не думаю, что в Торонто тебя таким балуют.

– Это правда… но ты можешь столько отдать? – Джейн посмотрела на банкноты в своей руке. – Пятьдесят долларов? Это же огромные деньги, папа!

– Год выдался славным, Джейн. Редакторы были ко мне благосклонны. И когда ты рядом, я пишу больше… во мне даже начало просыпаться прежнее честолюбие.

Джейн, потратившая вознаграждение за пойманного льва на мелочи для Лантерн-Хилл и подарки друзьям, принявшим участие в этом приключении, убрала деньги в сумку с мыслью о том, что они очень пригодятся к Рождеству.

– Жизнь, будь к ней милосердна… люби и никогда не предавай ее, – проговорил Эндрю Стюарт, глядя вслед отходящему поезду.

Вернувшись домой, Джейн обнаружила, что бабушка обновила ее комнату. Вместо прежней мрачности ее ожидало пышное великолепие розового и серого. Серебряный ковер, блестящие шторы, стулья с отделкой, кремового оттенка мебель и кровать, устланная розовым шелком. Старый ковер из медвежьей шерсти – единственная вещь, которую она любила, – пропал. Как и колыбель. Большое зеркало уступило место круглому, без оправы.

– Тебе нравится? – спросила бабушка, внимательно наблюдая за Джейн.

Джейн вспомнила комнатку в Лантерн-Хилл с непокрытым полом, половиком из овечьей шерсти и старинной белой кроватью, застеленной лоскутным покрывалом.

– Здесь очень красиво, бабушка. Спасибо большое.

– К счастью, – хмыкнула бабушка, – большого энтузиазма я и не ждала.

Когда бабушка вышла, Джейн отвернулась от роскошной обстановки и приблизилась к окну. Все, что осталось ей от дома, – звезды. Она гадала, смотрит ли сейчас на них папа… нет, конечно, он еще не успел вернуться домой. Но они все останутся на своих местах: Полярная звезда над Сторожевой Башней, Орион над холмом Большого Дональда. И Джейн знала, что теперь не станет бояться бабушку.

* * *

– Ах, Джейн! – воскликнула Джоди. – О, Джейн!

– Ты будешь счастлива у сестер Титус, Джоди. Они слегка старомодные, но очень добрые… и у них прелестный сад. Тебе больше не придется втыкать в землю увядшие цветы. И ты увидишь вишневую аллею в цвету –этогодаже я не видела.

– Звучит как сон, – прошептала Джоди. – Но, Джейн, я не хочу тебя оставлять.

– Мы будем видеться летом, а не зимой, только и всего. Это даже лучше! Мы сможем купаться… я научу тебя плавать кролем. Мамина подруга, миссис Ньютон, довезет тебя до Саквиля, а там уже будет ждать мисс Джустина Титус. Еще мама купит тебе одежду.

– Интересно, будет ли на Небесах так же хорошо? – затаив дыхание, спросила Джоди.

Джейн скучала по Джоди, когда та

– «Противостоит» – не самое удачное слово. Но миссис Кеннеди не может заставить ее подчиниться, как это было прежде. На мисс Викторию больше ничего не действует. И как же мадам это злит! Недавно она побледнела от ярости, когда бросила какую-то ядовитую фразу, а мисс Виктория отозвалась тем своим уважительным тоном, как будто говоря, насколько ей теперь безразличны слова всех Кеннеди, вместе взятых.

– Вот бы мисс Робин взяла у нее пару уроков.

Мэри покачала головой.

– Ей уже поздновато. Она слишком долго подчинялась своей матери. Не перечила ей ни в чем, кроме одного случая, в чем, как говорят, раскаивается до сих пор. Они с мисс Викторией сделаны из разного теста.

Как-то в ноябре мама снова собралась в Лейксайд-Гарденс к подруге и взяла Джейн с собой. Джейн обрадовалась шансу еще раз увидеть «свой дом». Продан ли он? На удивление, он был все еще ничей. У Джейн камень с души свалился. Она так этого боялась! И никак не могла взять в толк, почему дом казался ей таким желанным. Джейн не знала, что владелец раскаялся в постройке этого дома на Лейксайд-Гарденс. Здешние обитатели предпочитали дома покрупнее.

Несмотря на всю радость от встречи с домом, Джейн печалил его неосвещенный и необогретый вид. Ей было тяжело думать о наступающей зиме. У дома сожмется сердце от холода. Она села на ступеньки и смотрела, как постепенно загораются огни на Лейксайд-Гарденс, и мечтала, чтобы свет зажегся и в «ее доме». Как шумели на ветру мертвые коричневые листья, все еще цепляющиеся к дубовым ветвям! Как мигали огни на берегу озера сквозь растущие вдоль оврага деревья! И как она ненавидела – да, ненавидела – человека, который купит этот дом.

– Это нечестно, – пожаловалась Джейн. – Никто не полюбит его так же сильно, как я. Он принадлежит мне.

За неделю до Рождества Джейн купила ингредиенты для фруктового пирога из выданных папой денег и замесила тесто на кухне. Получившийся пирог Джейн послала папе. Она не спрашивала разрешения: просто взяла и сделала. Мэри промолчала, а бабушка ни о чем не догадывалась. Но даже узнай она, Джейн поступила бы так же.

Но одно событие сделало то Рождество незабываемым. Сразу после завтрака вошел Фрэнк с сообщением, что для мисс Виктории поступил междугородний звонок. Озадаченная Джейн вышла в коридор: кто это может быть? Она приложила трубку к уху.

– Лантерн-Хилл вызывает первоклассную Джейн! С Рождеством, и спасибо за пирог. – Она услышала папин голос так же ясно, как если бы он стоял рядом.

– Папа! – ахнула Джейн. – Где ты?

– В Лантерн-Хилл. Это мой рождественский подарок, Дженлет. Три минуты сквозь тысячу миль.

Вероятно, еще никому не удавалось столько всего вместить в три минуты. Когда Джейн вернулась в столовую, ее щеки порозовели, а глаза сияли, как бриллианты.

– Кто тебе звонил, Виктория? – осведомилась бабушка.

– Папа, – ответила Джейн.

Мама сдавленно вскрикнула. Бабушка яростно набросилась на Джейн.

– Возможно, – ледяным голосом проговорила она, – ты полагаешь, будто ондолжен былпозвонить.

– Да, – просто отозвалась Джейн.

Глава 39

Под конец лазурно-серебристого мартовского дня Джейн готовила уроки в комнате, чувствуя себя прекрасно. Утром она получила упоительное письмо от Джоди – все письма от Джоди оказывались упоительными, – полное интересных новостей с Квинс-Шор: на прошлой неделе отмечали ее день рождения. К тому же после полудня тетя Сильвия взяла их с Филлис за покупками, и Джейн выбрала пару вещиц для Лантерн-Хилл: старинную медную чашу и забавный латунный молоток для входной двери в виде собаки с весело высунутым языком и настоящим собачьим смехом в глазах.

Открылась дверь, и вошла мама, уже наряженная для какого-то празднования в ресторане. В восхитительном облегающем платье из тафты цвета слоновой кости, с сапфировым поясом, завязанным со спины бантом, с синим бархатным жакетом, накинутым на ее прекрасные плечи, в синих туфлях с тонкими золотистыми каблучками. Волосы она уложила на новый манер: гладкая макушка и ряд игривых маленьких локонов вокруг шеи.

– Ты просто прелесть, мама! – воскликнула Джейн, с обожанием глядя на нее. И вдруг добавила то, что не собиралась говорить: фраза как будто выскочила сама по себе. –Вот быпапа тебя сейчас видел.

В страшном смятении Джейн вскочила на ноги. Ей велели никогда не упоминать папу при матери, и она нарушила запрет. Мама выглядела так, точно ее ударили по лицу.

– Не думаю, – с горечью проговорила она, – что его заинтересовало бы это зрелище.

Джейн промолчала. Ей нечего было ответить. Откуда она знала, заинтересовался бы папа или нет? И все же… все же… Джейн не покидала уверенность, что он все еще любит маму.

Мама опустилась в одно из ситцевых кресел и посмотрела на Джейн.

– Джейн, – начала она, – я расскажу тебе кое-что о своем замужестве. Не знаю, что ты слышала с другой стороны – конечно,естьдругая сторона, – но я хочу, чтобы ты послушала мою. Лучше, если ты узнаешь. Я должна была сказать раньше, но… меня так сильно ранили мысли об этом.

– Не говори, если тебе тяжело, мамочка, – горячо воскликнула Джейн, думая про себя:«Я знаю больше, чем ты думаешь».

– Я должна. Мне хочется, чтобы ты кое-что поняла… и не винила меня слишком сильно…

– Я вовсе тебя не виню, мама.

– О, есть за что… теперь, когда уже слишком поздно, я понимаю это. Я была всего лишь маленькой дурочкой: беспечной, счастливой невестой. Я… я… сбежала из дома, чтобы обвенчаться с твоим отцом, Джейн.

Джейн кивнула.

– Как много ты знаешь, Джейн?

– Что вы сбежали и поначалу были счастливы.

– Счастливы? О, Джейн Виктория, я была…оченьсчастлива. Но на самом деле это… совсем неудачный брак, милая.

(Точь-в-точь бабушкины слова.)

– Я не должна была так обходиться с матерью. У нее больше никого не осталось после смерти отца. Но она простила меня…

(И принялась портить ваши отношения!)

– Но в тот первый год мы были счастливы, Джейн Виктория. Я боготворила Эндрю… эту его улыбку – ты ведь знаешь, как он

(О, конечно, знаю!)

– Как мы веселились вместе! Читали стихи возле костра из плавника на берегу – это был наш ритуал: разжигать такие костры. Чудесная жизнь. Раньше я радовалась каждому новому дню так же, как теперь страшусь их. В тот год мы ссорились всего раз: даже не помню, из-за чего, какая-то глупость, – я поцеловала его в нахмуренный лоб, и все снова стало хорошо. Не было на свете женщины счастливее меня. Если бы только все могло так остаться!

– Почему не осталось, мама?

– Я… я не знаю. Конечно, хозяйка из меня никудышная, но мне кажется, дело совсем не в этом. Я не умела готовить, но наша служанка отлично справлялась, и Маленькая Тетушка Эм заходила помочь.Она– прелесть. И я никогда не умела вести учет: по восемь раз складывала числа в одном столбце и каждый раз получала разные ответы. Но Эндрю только смеялся. Потом родилась ты…

– И все испортила, – воскликнула Джейн, которую не отпускала эта горькая мысль.

– Нет-нет, это не так, о, Джейн Виктория, милая, сначала все было не так. Но Эндрю очень переменился.

(Может, ты и сама изменилась, мама?)

– Он ревновал к тому, как сильно я тебя люблю.

(Не ревновал, нет. Немного грустил… он не хотел отходить на второе место для тебя, тогда как прежде занимал первое… он думал, что становится вторым.)

– Он говорил «твой ребенок», «твоя дочь», как будто не имел к тебе никакого отношения. И смеялся над тобой! Однажды он сравнил тебя с обезьянкой.

(А Кеннеди не переваривают шутки.)

– Ты была самой очаровательной малышкой. Ах, Джейн Виктория, дорогая, ты стала для меня каждодневным чудом. Было так приятно укладывать тебя спать… наблюдать за тем, как ты спишь.

(Ты сама была всего лишь очаровательным большим ребенком, мама.)

– Эндрю сердился, что я не провожу с ним столько же времени, как раньше. Но как я могла? Тебя нельзя было ни оставить, ни взять с собой. Но это его не заботило… никогда не заботило, кроме непродолжительного времени тогда, в начале. Он гораздо сильнее пекся о той своей книге, чем обо мне. Запирался с ней на несколько дней и забывал про меня.

(И ты говоришь, что он единственный, кто ревновал?)

– Думаю, мне просто не предназначалось стать женой гения. Разумеется, я знала, что недостаточно умна для него. Ирен дала мне это почувствовать. И она тоже заботила его куда больше, чем я.

(О, нет, это не так… совсем не так!)

– Мне было далеко до ее влияния на Эндрю. Многим он делился с ней прежде, чем со мной.

(Потому что она вытягивала из него все до того, как он был готов кому-то рассказать.)

– Он считал меня ребенком настолько, что советовался с ней до того, как посоветоваться со мной. Ирен заставила меня чувствовать себя тенью в собственном же доме. Думаю, ей нравилось ставить меня в неловкое положение. Такая ласковая и улыбчивая…

(Разумеется!)

– …но всегда подрезала мне крылья. И постоянно опекала меня…

(О, кому, как не мне, это знать!)

– Говорила: «Я заметила», как будто без конца следила за мной. Эндрю считал, что я несправедлива… это не так. Но он всегда принимал ее сторону. Ирен сразу невзлюбила меня. Она хотела, чтобы Эндрю женился на другой. Мне рассказывали, она с самого начала называла наш брак провальным.

(И приложила все усилия, чтобы так и было.)

– Она продолжала разделять нас: немного здесь, немного там. Я ничего не могла поделать.

(Если бы у тебя только было немножко твердости, мамочка.)

– Эндрю сердился, что она мне не нравится, а сам ненавиделмоюсемью. Он не мог говорить о маме без оскорблений – и не хотел, чтобы я ездила к ней… принимала подарки… деньги… о, Джейн Виктория, тот последний год был кошмаром. Эндрю не смотрел на меня, когда мог этого избежать.

(Потому что его самого это слишком ранило.)

– Как будто я замужем за незнакомцем. И мы постоянно говорили друг другу ужасные вещи.

(Вчера я прочла в Библии: «Смерть и жизнь – во власти языка»[96]. Так и есть… так и есть!)

– Тогда написала мама и пригласила меня в гости. Эндрю всего-навсего сказал: «Езжай, если хочешь». Ирен считала, это даст нам возможность отдохнуть друг от друга.

(Я знаю, как она улыбалась при этих словах.)

– Я поехала. И… и… мама захотела, чтобы я осталась. Она видела, как я несчастна.

(И не стала упускать такой шанс.)

– Невозможно продолжать жить с человеком, который тебя ненавидит, Джейн Виктория… я не могла. Так что… я написала ему и сказала, что нам обоим будет лучше, если я не вернусь. Я… я не знаю… тогда все казалось каким-то ненастоящим… если бы он только написал и попросил меня вернуться… но он не прислал ни строчки. Все это время я не получала от него писем, кроме того, где он просил тебя приехать.

За время маминого рассказа Джейн не произнесла ни слова, но теперь почувствовала, что не в силах больше молчать.

– Онписал, мама… писал и просил тебя вернуться – но ты не ответила. Ты так и не ответила, мама.

Мать и дочь смотрели друг на друга в тишине большой, красивой, недружелюбной комнаты.

Спустя некоторое время мама прошептала:

– Я не получила то письмо, Джейн Виктория.

Обе замолчали. Они хорошо знали, что случилось с письмом.

– Мама, еще не поздно…

– Нет, поздно, милая. Между нами встало слишком многое. Я не могу снова порвать с матерью… второй раз она меня не простит. И она так меня любит… У нее нет никого, кроме меня.

– Чушь! – со свойственной всем Стюартам резкостью воскликнула Джейн. – У нее есть тетя Гертруда, дядя Уильям и тетя Сильвия.

– Это… не то же самое. Она не любилаихотца. И… я не могу ей противиться. Кроме того,емуя тоже больше не нужна. Мы чужие. О, Джейн Виктория, жизнь проходит мимо… вот так… утекает сквозь пальцы. И чем сильнее я стараюсь ее удержать, тем быстрее она бежит. Я потеряла тебя…

– Неправда, мама!

– Правда. Теперь ты больше его, чем моя. Я не виню тебя – ты ничего не можешь с этим поделать. Но с каждым годом ты будешь становиться все ближе к нему… пока не останется ничего для меня.

В комнату вошла бабушка. Она окинула их обеих подозрительным взглядом.

– Робин, ты забыла, что тебя ждут к обеду?

– Кажется, да, – неестественным голосом ответила мама. – Ничего страшного… теперь я вспомнила. Я… в

Бабушка ненадолго задержалась, когда мама вышла из комнаты.

– Чем ты так расстроила мать, Виктория?

Джейн посмотрела ей прямо в глаза.

–Бабушка, что случилось с письмом, которое когда-то давно отправил папа, прося маму вернуться?

Холодные и жестокие бабушкины глаза вдруг загорелись.

– Так вот что? Считаешь, это твое дело?

– Да, мое, ведь я их ребенок.

– Я сделала то, что следовало, – сожгла его. Она осознала свою ошибку и вернулась ко мне, как я и предполагала. Я не собиралась снова давать сбить ее с толку. Не стоит строить планы, Виктория. Мы еще посмотрим, кто кого.

– Никто ничего не планирует, бабушка, – отозвалась Джейн. – Но кое-что яхочутебе сказать. Мои родители все еще любят друг друга. Язнаю.

Бабушкин голос стал холоднее льда.

– Это не так. Твоя мать была счастлива все эти годы, пока ты не принялась ворошить старые воспоминания.Оставь ее в покое. Онамоядочь… и ни один посторонний человек больше не встанет между нами – ни Эндрю Стюарт, ни ты, ни кто-либо еще. И заруби себе это на носу.

Глава 40

В последний день марта пришли письма. Джейн пропустила школу: вчера у нее болело горло, и мама решила, что ей лучше остаться дома. Но теперь горло почти прошло, чему Джейн очень радовалась. Уже наступал апрель – еще не совсем весна, но, по крайней мере, надежда на весну. Еще два месяца – и она встретит июнь в Лантерн-Хилл. А пока Джейн размышляла, что посадить в саду: в первую очередь ряд благородных мальв вдоль канавы. Если посеять семена в августе, то кследующемулету они зацветут.

Бабушка, тетя Гертруда и мама уехали к миссис Моррисон играть в бридж и пить чай, так что Мэри принесла вечернюю почту Джейн, радостно вцепившейся в три адресованных ей письма. Одно от Полли, второе от Щепки, третье… Джейн узнала убористый почерк тети Ирен.

Для начала Джейн прочитала письмо от Полли: веселое, полное забавных историй о происшествиях в Лантерн-Хилл. Крошечный параграф относился к папе: он планировал путешествие в Штаты – то ли Бостон, то ли Нью-Йорк, Полли точно не знала. Над последним ее рассказом Джейн хорошенько посмеялась, еще не зная, что нескоро засмеется снова, – это был последний детский смех, как осознала она позже, спустя много лет.

«Мистер Джулиус Эванс страшно злился на прошлой неделе, – писала Полли. – В его бочке кленового сиропа утонула мышь, и он поднял ужасную бучу по поводу такого ущерба. Но папа не уверен, что он от него избавился, так что теперь мы покупаем сироп у Джо Болдуина – просто на всякий случай».

Открывая письмо Щепки, Джейн еще продолжала смеяться над случаем с Джулиусом Эвансом. Ей в глаза тут же бросился второй абзац.

«Говорят, твой папа собирается получить американский развод и жениться на Лилиан Морроу. Получается, она станет твоей мамой? Как тебе такое? Наверное, все-таки мачехой – только это так смешно, учитывая то, что твоя мама жива. А фамилия у тебя изменится? Карауэй говорит, что нет… но они в Штатах творят странные вещи. Как бы то ни было, надеюсь, это не повлияет на твой приезд в Лантерн-Хилл этим летом».

Джейн почувствовала тошноту и холод от нестерпимой боли. Она бросила письмо Щепки и схватила послание тети. Она-то гадала, отчего это тете вздумалось ей писать… теперь ясно.

В письме говорилось о подозрениях тети Ирен, будто Эндрю едет в Штаты и останется там так долго, как только нужно, чтобы получить развод.

«Конечно, это еще не точно, милая.Онмне не говорил. Зато говорит весь Остров: не может быть столько дыма без огня. Я подумала, нужно тебя подготовить, душенька. Многие друзья давным-давно советовали ему получить развод. Но поскольку он никогда не обсуждал это сомной, я ничего не говорила ни за, ни против. Он почему-то отдалился от меня за эти два года. Но я чувствую, что дела у него идут плохо. Только не переживай… я не стала бы рассказывать тебе ничего, что могло бы тебя разволновать. Ты слишком разумна – я часто замечаю, какая ты взрослая для своих лет. Но, конечно, это может иметь для тебя некоторое значение. Он собирается снова жениться».

Если вам доводилось видеть, как задувают пламя свечи, то вы догадаетесь, как выглядела Джейн, когда, ничего перед собой не замечая, подошла к окну. День выдался сумрачным. Время от времени лил дождь. Джейн смотрела на грозную, отвратительную, безжалостную улицу, но ничего не видела. Никогда прежде она не испытывала такого страшного стыда – и такого беспросветного горя. Теперь ей казалось, что она должна была это предвидеть. Прошлым летом она заметила достаточно намеков: ей вспомнилось ласковое «Дрю» Лилиан Морроу и папино наслаждение ее компанией. А теперь… если эта ужасная новость правдива – она больше не приедет в Лантерн-Хилл. Посмеют лионижить в Лантерн-Хилл? Лилиан Морроу – ее новая мать! Чушь! Никто не будет ее матерью, кроме мамы. Это немыслимо. Но Лилиан Морроу станет папиной женой.

И все это происходило в последние недели, когда она так радовалась приближающемуся июню.

«Я больше не смогу радоваться», – с тоской подумала Джейн. Все вокруг вдруг потеряло смысл: предметы казались бесконечно далекими – как будто она смотрела на жизнь и людей сквозь неправильную сторону телескопа Тимоти Солта. Казалось, прошли годы с тех пор, как она смеялась над рассказом Полли об убыточном – или не убыточном – кленовом сиропе мистера Эванса.

Весь вечер Джейн ходила по комнате из стороны в сторону. Она не решалась остановиться ни на секунду. Казалось, что пока боль движется вместе с ней, она сможет ее вынести. И раздавит, стоит только остановиться. К ужину Джейн снова могла думать. Ей нужно узнать правду – и она знала, что для этого сделать. Действовать необходимо прямо сейчас.

Она подсчитала деньги, оставшиеся от папиного подарка. Да, как раз достаточно для одного билета на Остров. На еду или спальный вагон не хватит, но это и не важно. Джейн знала, что не сможет ни поесть, ни уснуть. Она спустилась к накрытому столу и постаралась запихнуть в себя хоть что-то – иначе заметит Мэри.

Мэри заметила.

– Горло сильнее разболелось, мисс Виктория?

– Нет, оно в порядке, – ответила Джейн. Звук собственного голоса показался ей чужим. – Мэри, ты не знаешь, когда вернутся мама и бабушка?

– Очень поздно, мисс Виктория. Я знаю, что миссис Кеннеди и мисс

Экспресс отправляется в десять. Джейн хватало времени. Она поднялась в комнату, собрала небольшую сумку с необходимыми вещами и взяла коробку имбирного печенья, лежащего на туалетном столике. Из окна на нее угрожающе посматривала темнота. Дождь бил по стеклам. Ветер одиноко шумел в лишенных листьев вязах. Однажды Джейн подружилась с дождем и ветром, но теперь они казались врагами. Все причиняло ей боль. Как будто ее жизни подрезали корни и теперь она стремительно увядала. Джейн надела пальто и шляпку, подхватила сумку, зашла в мамину комнату, чтобы оставить на подушке небольшую записку, и осторожно спустилась по лестнице. Мэри с Фрэнком ужинали на кухне за закрытой дверью. Джейн тихонько заказала по телефону такси и дождалась его на улице. Она в последний раз спустилась по ступенькам шестидесятого дома и вышла за мрачные кованые ворота.

– На вокзал, пожалуйста, – сказала она водителю. Они стремительно неслись по намокшей дороге, похожей на черную реку с утонувшими в ней огоньками. Джейн собиралась выяснить правду у единственного человека, который точно все знал… у папы.

Глава 41

Джейн уехала из Торонто в среду вечером. К вечеру пятницы она добралась до Острова. Поезд мчался по промокшей земле. Ее Остров растерял всю красоту. Он выглядел уродливым – как и любое другое место ранней весной. Единственный красивый уголок – стройные белые березы на темных холмах. Всю дорогу – и день, и ночь – Джейн сидела выпрямившись и время от времени заставляла себя проглатывать имбирное печенье. Она едва шевелилась, но ощущала себя так, будто бежит, бежит, пытаясь кого-то догнать, – а он оказывается все дальше.

Джейн не стала сходить с поезда в Шарлоттауне, а вышла на маленьком полустанке, где поезд останавливался по требованию. Оттуда до Лантерн-Хилл было всего пять миль. Джейн отчетливо слышала далекий шум океана. Когда-то она пришла бы в восторг… сквозь ветреную темно-серую ночь на Северном побережье доносилась звучная музыка. Теперь Джейн ее не замечала.

Недавно прошел дождь, но теперь небо прояснело. Дорога оказалась твердой, неровной, с то и дело встречающимися лужами. Джейн шла вперед, не обращая на них никакого внимания. На фоне восходящей луны вырисовывались темные шпили елей. Лужи превратились в колодцы серебряного огня. Дома вдоль дороги казались чуждыми, далекими, как будто нарочно закрыли перед ней двери. Ели поворачивали к ней холодные спины. Далеко за бледным лунным пейзажем виднелся лесистый холм, на котором она увидела знакомый свет. Будет ли свет в Лантерн-Хилл или папа уехал?

Дружелюбный пес остановился поговорить с ней, но Джейн прошла мимо. Раз проехал автомобиль, выхватив ее фарами и с ног до головы обрызгав грязью. Он принадлежал Джо Уиксу, кузену миссис Мид, который, обладая семейным даром к малапропизмам[97], сообщил скептически настроенной жене, что видел на дороге Джейн Стюарт или ее симптом. Джейн в самом деле чувствовала себя фантомом. Она будто целую вечность шла сквозь призрачный мир холодного лунного света… и предстояло пройти еще одну вечность.

В гостиной Маленького Дональда горел свет. Сквозь опущенные шторы он казался розоватым. Затем свет в доме Большого Дональда… и, наконец, дорожка к Лантерн-Хилл.

В кухне горит свет!

Джейн дрожала, поднимаясь по изъезженной дорожке, проходя через участок и покинутый грязный садик, где когда-то трепетали восторженные шелковистые маки. Как это возвращение отличалось от того, что она себе представляла!

Она заглянула в окно. Папа читал, сидя у стола. Потрепанный твидовый костюм и красивый серый галстук в мелкую красную крапинку, выбранный Джейн прошлым летом. Старый вояка во рту, ноги закинуты на диван, где спали оба пса и Первый Питер. Монетка растянулась возле керосиновой лампы. В углу виднелась раковина, заваленная грязной посудой. Джейн испытала новый укол боли.

Минутой позже изумленный Эндрю Стюарт поднял глаза и увидел стоящую перед ним дочь – с промокшими ногами, перепачканную с ног до головы, бледную, с таким страданием в глазах, что его охватил безумный страх. Неужели ее мать?..

– Боже правый, Джейн!

Сходя с ума от ужаса, Джейн без прелюдий задала вопрос, ради которого проделала такой долгий путь.

– Папа, ты собираешься развестись и жениться на Лилиан Морроу?

Секунду папа смотрел на нее, широко раскрыв глаза.

– Нет! – воскликнул он. И снова: – Нет, нет… нет! Джейн, кто тебе такое сказал?

Джейн глубоко вздохнула, пытаясь осознать, что бесконечно долгий кошмар кончился. Она не могла… ей нужно было время.

– Мне писала тетя Ирен. Сказала, ты едешь в Бостон. И…

– Ирен! Ирен, бывает, вбивает себе в голову какие-то глупости. Она желает добра, но… Джейн, запомни раз и навсегда: я женился на одной-единственной женщине, и это никогда не изменится.

Папа замолк и уставился на Джейн.

Никогда не позволявшая себе плакать Джейн плакала.

Он обхватил ее руками.

– Джейн, милая маленькая дурочка! Как ты могла поверить в такую чушь? Мне нравится Лилиан… всегда нравилась. Но я не смог бы полюбить ее и спустя тысячу лет. Бостон? Конечно, я еду в Бостон. У меня замечательные новости, Джейн. Наконец-то приняли рукопись моей книги! И я еду в Бостон обсудить детали с издателем. Милая, ты что, шла пешком от станции? Как хорошо, что я догадался вывесить луну! Но ты насквозь мокрая. Тебе сейчас нужна чашка горячего шоколада. Я тебе сварю. Возрадуйтесь, псы! Мурчи, Питер! Джейн вернулась.

Глава 42

На следующий день Эндрю Стюарт послал за доктором, а спустя еще несколько часов приехала сиделка. По Квинс-Шор и Корнерс пошли разговоры о том, что у Джейн Стюарт острая форма воспаления легких.

Джейн не могла ясно вспомнить что-либо из тех первых дней болезни. Она лежала в горячечном бреду. Появлялись и исчезали смутные лица: измученное – папино, встревоженное – доктора, с белым чепцом – медсестры. И, наконец, еще одно… только это, должно быть, сон… мама не могла оказаться здесь. Даже если ей чудился едва уловимый аромат ее духов. Мама в Торонто – далеко-далеко.

Что касается ее самой, Джейн не знала, где находится. Она была потерянным ветром, ищущим потерянное слово. Без этого слова она не могла перестать быть ветром и снова стать Джейн Стюарт. Однажды ей померещился женский плач и голос: «Все еще есть надежда, крохотная надежда». И снова, спустя долгое время: «Сегодня кризис. Он должен разрешиться в ту или иную сторону».

– И

Джейн не знала, сколько прошло времени до момента, когда она поняла, что она снова Джейн, а не потерянный ветер.

«Я умерла?» – размышляла она. Джейн с трудом подняла руки и посмотрела на них. Они ужасно похудели, и Джейн не хватало сил держать их на весу, но она пришла к выводу, что все-таки жива.

Она была одна – не в своей комнатке в Лантерн-Хилл, а в папиной. Сквозь окно виднелись сверкающий залив и нежное эфирно-синее небо над призрачными дюнами. Кто-то (позже Джейн выяснила, что это была Джоди) собрал первые ландыши и поставил рядом с кроватью.

«Я… знаю… что дом… прислушивается», – подумала Джейн.

К чему прислушивается? На пороге сидели два человека. Джейн чувствовала, что знает их, просто никак не может вспомнить. Она слышала обрывки фраз, хотя они и произносились приглушенными голосами. В тот момент те слова ничего не значили для Джейн, но она запомнила их… запомнила навсегда.

«Милая, я не имел в виду тех ужасных вещей, которые тебе наговорил»… «Если бы я только получила твое письмо»… «Моя бедная крошка»… «Ты думал обо мне хоть раз за эти годы?»… «Думал ли я о чем-либо другом, любимая?»… «Когда пришла твоя телеграмма, мама сказала, я не должна… она бушевала… как будто что-то удержит меня от того, чтобы приехать к Джейн!»… «Какие мы глупцы… уже поздно умнеть, Робин?»

Джейн мучительно хотелось услышать ответ на этот вопрос. Она чувствовала, что это имеет огромное значение для всего мира. Но со стороны моря налетел ветер и захлопнул дверь.

– Теперь я никогда не узнаю, – жалобно прошептала она вошедшей сиделке.

– Что не узнаешь, милая?

– Что она сказала… женщина на пороге. Ее голос так похож на мамин.

– Это и есть твоя мама. Твой отец телеграфировал ей, как только послали за мной. Она все время была здесь. Если будешь хорошенько себя вести и не станешь волноваться, то сегодня вечером сможешь на нее взглянуть.

– Значит, – слабо проговорила Джейн, – мама смогла хоть раз пойти наперекор бабушке.

Но прошло еще несколько дней, прежде чем Джейн разрешили поговорить с родителями. Они вошли вместе, держась за руки, и остановились, глядя на нее. Теперь в комнате находилось три счастливых человека. Джейн прежде не видела их такими. Они словно испили из неведомого колодца жизни, и этот глоток снова обратил их в молодых влюбленных.

– Джейн, – проговорил папа, – два дурака немного набрались ума.

– Это я виновата, что мы не набрались его давным-давно, – добавила мама со смесью слез и смеха в голосе.

– Женщина! – Как чудесно папа восклицал «женщина»! И мамин смех… смех ли это – или перезвон колокольчиков? – Я не позволю вам оскорблять мою жену. Твоя вина, ну конечно! Я запрещаю снимать с меня хоть толику вины. Посмотри на нее, Джейн… на мою крошечную золотую возлюбленную. Как ты ухитрилась выбрать такую восхитительную мать, Джейн? Я влюбился в нее заново, как только увидел. Теперь нам всем придется пойти и поискать потерянные десять лет.

– Мы будем жить здесь, в Лантерн-Хилл? – спросила Джейн.

– Всегда, когда не будем жить в других местах. Боюсь, с двумя женщинами я теперь никогда не закончу эпос о Мафусаиле. Но мы это компенсируем. Думаю, нас ждет золотое время. Как только ты снова окажешься на коне, первоклассная Джейн, мы все отправимся в Бостон. Мне ведь нужно встретиться со своей книгой. Лето проведем здесь, а осенью… сказать по правде, Джейн, мне предложили отличное место помощника редактора в «Субботнем вечере» с хорошей зарплатой. Я хотел отказаться, но теперь, полагаю, соглашусь. Как тебе такая мысль, Джейн? Зимы в Торонто – и каждое лето в Лантерн-Хилл?

– И нам больше не придется прощаться. О, папа! Но…

– Никаких «но». Что такое, дорогая и дражайшая?

– Мы же не будем жить в доме шестьдесят по Джой-стрит?

– Ни в коем случае! Конечно, нам придется подыскать дом. Как ты живешь, гораздо важнее того, где ты живешь… но нам нужна крыша над головой.

Джейн подумала о маленьком каменном домике в Лейксайд-Гарденс. Его ведь еще не продали. Они купят его. Он оживет… они оживят его. Темные окна зажгутся приветственным светом. И бабушка, расхаживая по шестидесятому дому, подобно злой старой королеве, больше не сможет причинить им вреда. Больше никаких недопониманий. Она, Джейн, понимала их обоих и могла переводить с одного языка на другой. И следить за хозяйством. Все складывалось как нельзя лучше.

– О, папа! – воскликнула счастливейшая из всех Джейн на свете. – Я уже нашла подходящий дом.

– Так я и знал, – отозвался папа.

Примечания

1

Joy (англ.) – веселье, радость. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, комментарии переводчика.)

2

Форест-Хилл и Кингсвей – престижные и исторически значимые районы Торонто.

3

Опона (церковнославянск.) – завеса, полог, покров. Крузи – форма слова «круг», означающего также «обруч», «свод». В оригинале Джейн читает слова из «Исхода» 25:31–26:14 версии «Библии короля Якова», которая была переведена в XVII веке. Она отличается большим количеством архаизмов, обладает величественным, «религиозным» звучанием – то есть Джейн читает текст на устаревшем для ее времени английском языке. В переводе использованы слова из того же фрагмента версии «Елизаветинской Библии», опубликованной в 1751 году на церковнославянском.

4

Алиса – персонаж знаменитой сказки английского писателя Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес» и ее продолжения – «Алиса в Зазеркалье».

5

Приморские провинции – собирательное название трех провинций на востоке Канады: Нью-Брансуика, Новой Шотландии и Острова Принца Эдуарда.

6

«Мать Уистлера» (оригинальное название – «Аранжировка в сером и черном, № 1: Портрет матери») – наиболее известная картина американского художника Джеймса Уистлера, написанная в 1871 году.

7

Имеется в виду английский язык канадцев французского происхождения. Это важная деталь, поскольку бабушка Джейн постоянно указывает на ее «безвкусие», и любовь к стихам, отсылающим к первым французским поселенцам, не могла вызвать у нее одобрение (в начале двадцатого века французские канадцы сталкивались с дискриминацией со стороны англоязычных канадцев).

8

Несуществующее стихотворение. Матье – французское имя.

9

Гаспе(фр. Gaspé) – крупный полуостров на востоке провинции Квебек, на восточном побережье Канады. Кейп-Бретон (англ. Cape Breton Island) – остров к северо-востоку от полуострова Новая

10

Отрывок из «From Greenland's Icy Mountains» («С ледяных гор Гренландии») – известного английского миссионерского гимна XIX века, написанного Реджинальдом Хебером в 1819 году.

11

Отрывок из стихотворения английского поэта А. Теннисона «Crossing the Bar» («Пересекая черту»).

12

Отрывок из стихотворения американского поэта Дж. Г. Уиттьера «The Eternal Goodness» («Вечная доброта»).

13

Отрывок из поэмы шотландского поэта Дж. Томсона «Времена года. Осень».

14

Отрывок из христианского гимна XIX века, написанного Э. Г. Бикерстетом, «O God, the Rock of Ages».

15

«Морской экспресс» – канадский пассажирский поезд, с 1898 по 1964 год курсировавший между Новой Шотландией (Галифакс) и Квебеком (Монреаль).

16

Цитата из пьесы У. Шекспира «Как вам это понравится» (акт III, сцена V).

17

Саквилл – город в провинции Нью-Брансуик.

18

Кейп-Торментин – сельская община на юго-востоке Нью-Брансуика. Она расположена возле Нортумберлендского пролива, кратчайшего пути между Островом Принца Эдуарда и материком.

19

Красный цвет дорогам придает высокое содержание железа в почве.

20

Джон Мильтон (1608–1674) – известный английский поэт, политический деятель и мыслитель.

21

Мафусаил – один из праотцов человечества в Библии (Быт. 5:21–27), прославившийся своим долголетием: он прожил 969 лет.

22

Приманка, или манок для охоты на уток: работает как ориентир для летящей стаи, показывает, что место безопасно и подходит для кормления и отдыха.

23

Миссис Мид имеет в виду «острый неврит» и путает его с ивритом.

24

Графство Куинс – крупнейшее графство на Острове Принца Эдуарда.

25

Озеро на границе Канады и США, занимает 13-е место в списке крупнейших озер мира.

26

Фамилия тетушки Матильды созвучна с английским jolly – веселый, оживленный.

27

Остров Принца Эдуарда располагается в заливе Святого Лаврентия, являющегося частью Атлантического океана.

28

В оригинале используется фраза: «Bang goes saxpence» (Можно попрощаться с шестью пенсами) с любопытной историей. По происхождению она шотландская и основана на стереотипе о том, что шотландцы бережливы и даже скупы. Фраза возникла из истории о шотландце, который жаловался, что во время поездки в Лондон ему пришлось потратить шесть пенсов (небольшую сумму, которую он считал огромной). Позже фраза оказалась популяризирована в газетах как подпись к карикатурам.

29

0,405 гектара.

30

Вымышленный глагол из стихотворения Льюиса Кэрролла «Бармаглот» («Алиса в Зазеркалье»), означающий, вероятно, процесс наступления сумерек или время, близкое к вечеру.

31

Народное название дицентры, многолетнего растения с цветами, формой напоминающими разбитое сердце.

32

«Ода к соловью» Дж. Китса. Пер. Е. Витковского.

33

Крестильная серебряная ложка – традиционный подарок от крестных родителей, символизирующий пожелание здоровья, достатка и защиты. Ложечки часто украшают религиозными символами (крест, лики святых, виноградная лоза) или ангелами.

34

Виды традиционных узоров на лоскутных покрывалах.

35

Лоялисты Объединенной империи – это американские колонисты, сохранившие верность британской короне во время Войны за независимость (1775–1783). Они выступали против отделения от Великобритании, многие сражались в британских полках или эмигрировали в Канаду после войны.

36

Великая война – историческое название Первой мировой войны (1914–1918), использовавшееся до начала Второй мировой войны.

37

Пашендейль – деревня в Бельгии, ставшая местом одного из самых кровопролитных сражений Первой мировой войны (Третья битва при Ипре) с июля по ноябрь 1917 года.

38

Притчи Соломона, 31:27.

39

Три обезьяны – устойчивая композиция из трех обезьяньих фигур, закрывающих лапами глаза, уши и рот. Считается, что три обезьяны символизируют собой идею недеяния зла и отрешенности от неистинного. «Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него».

40

Монархи говорили и писали о себе во множественном числе.

41

Полтора килограмма.

42

Джейн ошибается в написании слова «амбициозная».

43

Эта выдуманная пословица, вероятно, отсылает читателя к известной английской поговорке «Curiosity killed the cat» (Любопытство сгубило кошку).

44

Иов, 26:11.

45

Исаия, 55:12. «Горы и холмы будут петь пред вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам».

46

Иов, 38:7.

47

Бенито Муссолини – итальянский политический диктатор, основатель и лидер Национальной фашистской партии, известный как «дуче» (вождь), который правил Италией с 1922 по 1943 год.

48

Иов, 38:11.

49

Притчи, 30:8.

50

Притчи, 29:11.

51

Руфь, 1:16–17.

52

Екклесиаст, 12:4.

53

Евангелие от Иоанна, 20:13.

54

Иеремия, 6:16.

55

Притчи, 25:25.

56

Псалтирь, 89:5.

57

Евангелие от Иоанна, 8:32.

58

У. Шекспир, «Гамлет». Акт I, сцена IV (пер. Б. Пастернака).

59

Р. Киплинг, поэма «Мандалай».

60

Отрывок из поэмы А. Теннисона «Принцесса».

61

Речь идет о нашумевшем завещании У. Шекспира: «И еще я хочу и завещаю, чтоб моей жене Энн Шекспир досталась вторая по качеству кровать со всеми ее принадлежностями, как то: подушками, матрацами, простынями и т. д.».

62

«Смуглая леди» – собирательный образ загадочной возлюбленной, которой посвящен цикл сонетов У. Шекспира (№ 127–154).

63

Беатриче – муза и тайная возлюбленная Данте Алигьери, вдохновившая его на создание «Новой жизни» и «Божественной комедии».

64

Лаура – возлюбленная великого итальянского поэта Франческо Петрарки.

65

Лукаста – вымышленный образ возлюбленной из цикла стихотворений английского поэта XVII века Р. Лавлейса.

66

«Горянка Мэри» – возлюбленная шотландского поэта Р. Бернса.

67

Елена Троянская (Прекрасная) – в древнегреческой мифологии прекраснейшая из земных женщин, жена спартанского царя Менелая. Ее похищение троянским царевичем Парисом стало причиной десятилетней Троянской войны.

68

Канадский поэт, погиб в Первой мировой войне.

69

Фивы Египетские – столица Египта в эпоху Среднего и Нового царств. Вавилон (XIX–VI вв. до н. э.) – крупнейший центр Древней Месопотамии, столица Вавилонии, сыгравшая ключевую роль в истории Передней Азии. Тир (Сур) – один из древнейших и могущественнейших городов-государств Финикии. В античности был ведущим морским портом, торговым центром, славился своими колониями. Древние Афины – ведущий полис (город-государство) античной Греции, колыбель западной цивилизации, демократии, философии и театра. Галилея – историческая область на севере Израиля, на границе с Ливаном.

70

Историческое западноевропейское название Китая, популяризированное Марко Поло (прим. редактора).

71

Официальный гимн Великобритании и стран Содружества.

72

Джейн имеет в виду «столпы» – опора, фундамент церкви.

73

Христианский гимн (англ: Abide with me).

74

Праздник мороженого (англ. Ice cream social) – традиционная американская общественная вечеринка, популярная с XIX века, где главным угощением является мороженое.

75

Плавник – древесина, плавающая в воде и выброшенная на берег.

76

Исаия, 55:1.

77

Строка из стихотворения канадского поэта Бернарда Фримана Троттера «The Poplars».

78

Титания – королева фей в пьесе У. Шекспира «Сон в летнюю ночь».

79

Джон Доу и Ричард Роу – стандартные юридические фиктивные имена (экземплификанты) в США, Канаде и Великобритании, используемые для обозначения истца и ответчика. Здесь, а также в повседневной жизни, используются как «некто/неизвестный».

80

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский эссеист, поэт и философ.

81

Цитируется Омар Хайям – известный персидский философ, математик, поэт.

82

Аллюзия к стихотворению Р. Киплинга «Очаги» («The Fires»).

83

Известная английская песенка «He's A Jolly Good Fellow», которую поют на праздниках и по случаю важных событий как женщинам, так и мужчинам (существует в двух вариациях).

84

Популярная английская пословица.

85

Аллюзия к поэме Дж. Мильтона «Потерянный рай»:

«Рассеяны, кругом они лежали,

Как желтые осенние листы,

Которые в дубраве Этрурийской

Под куполом ветвей ее собой

Усыпали источник в Валломброзе».

(пер. О. Н. Чюминой)

86

Крокеты – это рубленые котлетки во фритюре, которые готовятся из мяса, рыбы или овощей.

87

День перемирия в Канаде ежегодно отмечается 11 ноября в 11:00 в честь окончания Первой мировой войны. Символом дня является мак.

88

«Живые картины» (франц. tableaux vivants) – жанр театрального искусства, где актеры застывают в позах, имитируя известные живописные полотна или создавая оригинальные композиции.

89

Канадская конфедерация – процесс объединения британских колоний в Северной Америке, завершившийся 1 июля 1867 года созданием федеративного государства в составе Британской империи.

90

Имя Виктория происходит отлат. «Victoria» – «победа».

91

Глинизация – закрепление грунта заполнением пустот и трещин глинистым или глинисто-цементным раствором.

92

Аллюзия к притчам Соломона 25:25 «Что холодная вода для истомленной жаждой души, то добрая весть из дальней страны».

93

Миссис Мид путает слова «нарвал» и «нарыв».

94

Глен – узкая долина, часто с рекой или озером на дне.

95

Концентрированный сироп из фруктов (прим. редактора).

96

Притчи, 18:21.

97

Малапропизм – неправильное словоупотребление, искажение книжных слов и оборотов в речи малообразованного человека.