Звезда и ее собаки

1. Игроки

Когда стук деревянных мечей

сменит скрежет железа…

Денис Останин

– Потому что он тебе нравится!

Я медленно повернула голову на эту извергнутую в мой адрес парфянскую стрелу. Молчание вокруг было каменное, того сорта, когда напряженно ожидают твоего ответа.

– Да, – высокомерно согласилась я. – Конечно. Почти так же, как ты.

Громогласное ржание разбило каменную глыбу. Осторожно ухмыльнулся даже Дюран, занятый кропотливым делом: он татуировал ей на плече розу в паутине. Блестяще. Не «как тебе». Я не придумала бы ответа лучше, даже размышляя от заката до рассвета. Во всяком случае, для Сефии он стал полной неожиданностью и первоклассно ее заткнул.

К тому же он был правдив. Она распростерлась в пяти шагах от меня, как поверженная золотистая башня, тугая коса цвета темной ржавчины и толщиной в ее бицепс свилась в песке рядом. Когда она встанет, обнаружится, что она на полторы головы выше меня, и ее серую маечку распирает именно там, где это вызывает всеобщие восхищение и зависть. Она заставляет думать о несокрушимой силе, и мне это нравится. Это нравится всем, кто играет.

На месте предмета нашей пикировки я не осталась бы равнодушной. Никто не остался бы равнодушным, если бы вокруг него вот эдак похаживала, облизываясь, эта лоснящаяся пантера. Но выпад Сефии не задел бы меня, кабы на место СинкМастера можно было поставить кого попало. В том числе и меня. Потому что хоть я и вожу этот прайд, хоть и носит он уже довольно давно мое имя, хоть и стоит Синк у меня за левым плечом, как Сефия – за правым, и как бы вроде подчиняется он моим приказам… Никто кроме меня не знает, что на самом деле это не всерьез.

Мне еще не приходилось доказывать ему мое превосходство, чтобы таким образом утвердить право им распоряжаться. С остальными мы эту школу прошли. Нося на поясе эти свои два меча, Синк гонится отнюдь не за силой. Он и так лучше всех. После меня.

Я их не держу. Никого из девятнадцати. Но я знаю, почему и как может уйти любой из них. Даже знаю, что скажет. Кроме Синка.

Мне хочется думать, что они со мной потому, что им нравится играть. Кто-то из них ищет силы и возможности ее расходовать. Этим следует позволять самовыражаться до определенных пределов, каждого благополучно (для себя) проводить через искушение переименовать банду в свою честь. Не потому, что это как-то меня задевает, а потому, что у меня есть определенные правила, которые, по сути, совпадают с правилами Игры. Есть и те, кто в свое время, выбравшись из-под земли, из душных перенаселенных бункеров, куда во время Катастрофы забились те, кто потом родил нас, и, опьянев от вольных ветров, обнаружили перед собой пустой мир, просторный и ничей, и предлагающий каждому господство над собой. Таков был и мой собственный путь, пока я не обнаружила Игру и не приняла сан Блюстителя Ее Правил.

Разумеется, я сама себе его присвоила, ибо таковы Правила Игры. Никто тебе не указывает, и никто, кроме тебя самого, тебя не судит.

Сперва Правилами была регламентирована вся моя жизнь. Как разговаривать со старшими, как учиться, есть, пить, дышать. С какой отчаянной легкостью я позабыла эти значки, которыми в книгах было записано все, что было… которые заставляли думать, что для человечества и в самом деле все УЖЕ БЫЛО. Сорвавшись с цепи, некоторое время я существовала вообще без правил. Пока не нашла те, что возложила на себя добровольно. И с тех пор я думаю, что ты тогда становишься кем-то, когда сам для себя определишь границы.

Как Синк. Он лежал в серой траве, у самой кромки маслянисто-черной воды, и границы его физического пространства, которое, согласно Правилам, можно нарушить лишь словом, были, казалось, отчетливо видны. Он вообще-то отчужденный. Черная кожа, заклепки и все такое… У него тонкие руки с округлыми мускулами и неспокойными пальцами, отбивающими никому не слышимый ритм. Хотя я не знаю никого спокойнее Синка. Но это спокойствие какое-то… азиатское. Страшное. Черные волосы до плеч, на косой пробор, как два крыла осеняющие лоб, и черты лица правильные настолько, насколько не бывает у живых. На нем одном из наших нет ни одной татуировки. Мне всегда казалось, будто бы Синк похож на ангела.

Остальные – в совокупности. Они были бы точно такими же, если бы вместо них были другие. Как антураж. Как десять вороных коней в бурьяне. Мне нравятся вороные кони, хотя сама я не езжу верхом. Моя удача не должна зависеть ни от кого, кроме самой меня. К тому же в этой жизни мне ни разу не было нужды в том, чтобы срочно попасть куда-то далеко. Так что пусть кони пасутся в бурьяне, где им хорошо.

Это было хорошее место. Метелки серебристой травы скрывали волшебные сокровища старой автомобильной свалки, где, грохоча, скакал лоботряс Бергер. Мы разбили лагерь на берегу… вернее будет сказать – на краю большой лужи или маленького пруда, это как посмотреть. Вода поступала туда из ручья, а оттуда уходила по огромной, проложенной сквозь насыпь трубе и там, с другой стороны, разливалась по равнине и помалу уходила в сухую землю. Может, в другую погоду это выглядит иначе, но сейчас меня это мало волновало. По насыпи проходила старая дорога, ведущая из ниоткуда в никуда, символизируя практическую бесполезность любых наследий. А эта труба – это было что-то! Я могла войти туда, лишь чуточку пригнувшись. Бетон местами выкрошился, и прутья арматуры торчали, как скелет. Подходящий антураж для любителей паутинчатых роз. Впрочем, торчащий из насыпи край, прогретый солнцем, походил на округлую спину подземного чудовища, разинувшего на нас влажную пасть, и мне нравилось валяться там, раскинув руки и прижимаясь к его шершавой шкуре… Чем в настоящий момент я и занималась, где-то на периферии сознания содрогаясь, когда вспоминала сверстников из Убежища, бледных, как грибы. Глядеть в яркое белое небо было нестерпимо.

Как-нибудь искупаюсь. Вставать с належанного места было лень. Там, внизу, где трава вплотную подходила к луже, плескались невидимые отсюда Прач и Касия, руками ловя абсолютно тупых, непуганых, жирных м-окуней. Может, они не только этим занимались, но это не есть дело Блюстителя Игры. У меня могло бы быть и больше народу, но я не принимаю шваль. Огонек, невидимый при дневном свете, пожирал сухую траву, как будто был голоден, и нам нипочем бы не приготовить на нем жратву, если бы Бергер не догадался накидать туда истлевших обшивок с автомобильных сидений. Винил изрядно вонял и испускал по-нехорошему черный, приметный издалека дым… Впрочем, я уже находилась на том этапе Игры, когда Игроки не прячутся, а наоборот, ищут друг друга. Мой черный дым – как опознавательный знак и вызов к сражению. Что, разумеется, не значит, будто я не выставила часовых.

Однако я уже не могла делать вид, будто игнорирую чудовищный лязг над самым ухом, а потому лениво приоткрыла один глаз. Рядом и слегка внизу стоял Бергер, любовно и смущенно прижимая к пузу бесподобно выгнутую хромированную пластину. И еще две пытался скрыть за спиной.

– Можно, Хизер?

Я сделала величественный жест, чтобы не надоедал. Все равно ведь потянет за собой эти железки из прошлой жизни, огорчаясь, почему никто из нас не видит в них чарующей красоты, только станет их неуклюже прятать, и вид у него при этом будет донельзя жалкий. Так что я его осчастливила, в тщетной надежде, что он оставит меня в покое. Удаляющийся грохот по ту сторону моих сомкнутых век сообщил, что Бергер поволокся хвастать своими находками перед парочкой рыболовов, и между прочим, уже хотелось есть. Невольно я вслушивалась в эти жестяные звуки, и вырываться из дремы было нестерпимо мучительно и тяжело, как поднимать камни…

– Хизер! – кричали мне. – Хизер!!!

Я потянулась и свесила голову вниз. СинкМастер был уже на ногах и щурился из-под ладони на мокрого, трясущегося Прача.

– Что там? – ядовито осведомилась я. – Вторая Ядерная Война?

– Там… – он махнул рукой через пруд. – Другие!

Упершись ладонями, я приподняла плечи и посмотрела в ту сторону. Для того, чтобы прийти в себя мне не понадобилось вида Касии, на бегу натягивавшей на мокрое тело маечку. «Эти» оказались достаточно круты, чтобы снять моих часовых, имевших, кстати сказать, до омерзения виноватый вид.

В свои права вступила Игра.

2. Те, кто играет без правил

Их было больше, но ненамного. Мы бы справились, и это стоило сделать, потому что Игра прежде всего. Да даже если бы и не так, мы первые нашли это место и встали здесь лагерем. Они подошли и сняли моих часовых втихую, без символятины и речей. Здесь пахло нарушением правил… и они напрашивались на урок. Я усмехнулась, подумав, что они нарвались на Блюстителя Правил.

Я сделала знак, и мои в момент собрались, похватав оружие. Мы обошли лужу и встали напротив них: я впереди, слева от меня СинкМастер, высокая черная тень, обугленная ветвь, курящаяся дымом, справа – Сефия в пластинчатом доспехе, собранном вперекрыв из лазерных дисков. Солнечный свет интерферировал по нарезке, создавая впечатление, будто она облачена в иридиевую чешую. Пепел и мед. Остальные сгрудились за спиной в беспорядке, который только казался, и только лязг напоминал о Бергере, суетливо прилаживавшем на спину, грудь, плечи, бедра и голени какие-то автомобильные запчасти. Я знала, что сегодня ему никто не помогает, и получается плохо, но сейчас было некогда о нем думать. Моя мозговая наличность требовалась для оценки тех, что стоял впереди.

Меня удивило то, что все они были разного возраста. Там, за спинами, на заднем плане маячило несколько подростков вроде нас, но в основном я видела мужчин предыдущего поколения, многих – верхами. И это тоже было не по правилам. Тому поколению мы оставили их безопасные бункеры, и было странно видеть, как они претендуют на наш бескрайний вольный мир, где властвует Игра.

Только мужчины. И это тоже казалось странным. Игра не делает меж нами различий, а однополый коллектив не может оставаться стабильным продолжительное время, если только он не удерживается в таком состоянии каким-то внешним давлением. То, что они вместе в течение продолжительного времени, выглядело очевидным. И еще… они были как-то одинаково одеты. Никто из них не носил железа, все больше – грубые дерюжные куртки цвета песка и штаны из той же материи. Мне еще подумалось: что бы могло заставить мою банду рядиться не собразно личному вкусу и избранному имиджу, а так, чтобы сливаться с толпой? Но сейчас я отбросила эти вопросы, потому что они погоды не делали.

Я немного подзадержалась с определением того, кто здесь командует, главным образом потому, что он не стоял на месте, которое полагается ему согласно правам и обязанностям Игры. Иными словами, он не был впереди. Он сидел на крепкой гнедой лошади, окруженный своими людьми, как будто думал, что так его не достать. Он показался мне очень старым. У него была круглая белая борода, в которую текли усы, а зачесанные назад волосы открывали высокий и настолько необыкновенно выпуклый лоб, что его форма выглядела оптическим обманом. Мне даже захотелось его пощупать, чтобы убедиться. Я ошарашилась главным образом тем, что до меня дошло: он жил еще ДО! Он видел мир, который мы объявили своим, до того, как Катастрофа очистила его для нас. Наверняка он думает, будто имеет на него какие-то права. Я тут же дала себе слово как следует поговорить с ним, расспросить… разумеется после того, как Игра поставит всех на свои места, потому как она – священна.

А рядом с ним, тоже на коне, сидела девка… такой потрясающей красоты, каких я не видела не только в жизни, но и на старых пленках видео. Молодая. Беленькая, кудрявая, точеная и утонченная. Одета она была так же, как все они… но вот какая-то оторопь от нее брала. Зацепившись за нее, взгляд все время непроизвольно к ней возвращался. Мне это не понравилось. Я предпочитаю, чтобы мысли приходили ко мне по обстановке, нужные – в нужное время. Неприязнь моя к ней была мгновенной, острой, и не делала мне чести. А по тому, как они стояли вокруг нее, как смотрели, а если даже не смотрели, то явно ее учитывали, выглядело так, будто она заправляет здесь по меньшей мере наравне со Стариком. Что странно. Глядя на нее я не сказала бы, что она владеет какими-то особенными боевыми искусствами. Она… выглядела абсолютно беспомощной, и они почему-то признавали за ней это право, возводя его едва ли не в достоинство. По тому, как она все время на него поглядывала, ясно было, что она считает его единственным защитником. Размазня. Я не взяла бы такую в прайд.

– Если вы жалеете своих коней, вам лучше спешиться, – сказала я. – Когда конный сходится с пешим, страдают конские ноги.

Они все переглянулись со Стариком, тот кивнул, как ему показалось, незаметно, но сам остался в седле. Девица тоже не шелохнулась, остальные густенько стали кругом. Теперь можно было работать.

Я подняла руку, делая знак для своих и произнося ритуальную фразу:

– Смерть противника не является целью Игры!

Даже не знаю, откуда она взялась. Может, я и сама ее придумала, а может, она освящена веками.

– Хизер! – Бергер пробрался за спинами и дергал меня за рукав. – Можно мне? Позволь мне начать…

Он уже приладил свои щитки повсюду, но я покачала головой. Это была его мечта, разумеется – вломиться в строй противника, круша его ряды и оставаясь при этом неуязвимым, как банка консервов. Такой он имидж себе создавал, таким себя видел в героических снах… даром что был малорослым и хлипким, и его боевой стиль был стилем воробья, влекомого ураганом. Он долго таскался за мной, надоедая просьбами взять его в прайд… и я его взяла, ценя не столько боевые качества, сколько упрямство и романтическую душу. Никто не вытерпел бы ради Игры столько насмешек, но сейчас это бряцающее чучело насмешило бы и карбюратор. Начинать нужно было красиво.

Он все еще ныл за моею спиной, когла я кивнула Сефии. Давай, детка.

“Детка” ростом под метр восемьдесят выступила из ряда. Там, с той стороны, напряженно ждали. Завороженные, может быть, ее сверкающей красотой. Я слышала рядом с собой ровное дыхание СинкМастера, готового в любой момент принять трон или умереть. По крайней мере, он так однажды сказал, и я поверила.

Из ряда напротив никто не вышел навстречу моему бойцу, а значит, ей придется стать острием нашей атаки. Она все это знала, и готова была получить все причитающиеся за это шишки.

Она показала класс. Первый, кто попытался ее остановить, ухватив за предплечье, отлетел в сторону и упал на спину, но он не считался убитым. Она вырвала из-за пояса свои парные топорики, зацепила их вокруг шеи второго, рванула на себя, потянула, сломала его об колено, высвободилась из-под его веса как раз вовремя, чтобы ударом с проворотом нанести “смертельный” удар в грудь третьему, чьи изумленные глаза я хорошо рассмотрела, и все шло как надо, пока…

Она уже снова делала первого, когда отдышавшийся второй и “убитый” третий обрушились на ее спину и буквально втоптали ее лицом в траву. Остальные очевидно были готовы оказать им помощь, буде такая потребуется. И потребовалась. Я взбесилась так, как не помню раньше, и мне весьма помогло то, что сперва они увидели во мне лохматую девчонку с длинной палкой. Им не стоило недооценивать мою палку. Я вообще не люблю, когда меня недооценивают.

Раз они нарушали правила, говорить с ними надо было лицом к лицу и с позиции силы. И быстро. Что и получилось как надо.

На самом деле это уже потом я придумывала причины. А тогда меня попросту сорвало с места, а прочее я не помню. Да это, в общем, того и не стоит, кроме того, что, орудуя обоими концами и серединой, я непрерывно орала, что убитые не имеют права участвовать в Игре до тех пор, пока не родятся вновь спустя срок, предварительно оговоренный сторонами и по умолчанию составляющий три дня, и что пренебрегать в этом деле правилами – все равно что срать в бидэ. Дойдя до самой морды его лошади, я заткнулась. Я все сказала, а теперь – шах.

– Ты хочешь драться со мной? – спросил Старик, глядя на меня сверху вниз, когда я стояла перед самой мордой его лошади, буквально кончиками ушей ощущая, как его гвардия поднимается у меня за спиной, кряхтя и ругаясь, и инвентаризируя свои кости.

– Да, – вызывающе ответила я. – А потом – с ней. – И ткнула пальцем в блондинку, по всему видно, струсившую так, что в моих глазах она потеряла всякий статус. – Потому что, сдается мне, ты ведь не дашь ей драться вперед тебя.

Пока они переглядывались, я снова наблюдала. Там, в том бункере, откуда я вырвалась на волю, ютилось не слишком много атеистов, и этот белобородый подозрительно на кого-то смахивал. Именно в той мере, в какой мне это изрядно набило оскомину. Я испытывала отчаянное желание ему нахамить.

Последнее мне удалось. Ведь я при его людях предположила, что пойду куда хочу, когда управлюсь с ним, и это его задело.

– Ты парень или девчонка?– спросил он, подумав.

Вот тут уже я почувствовала себя уязвленной.

– Я вожу прайд и ношу штаны. – Я сделала паузу с надменностью, входящей в правила.– Меня зовут Хизер, и я играю по правилам.

– Меня зовут Эркхарт.– Он тоже помедлил, будто давая мне время повторить про себя и запомнить. – Я сам устанавливаю для себя правила.

И обернулся к спутнице.

– Здесь нечего бояться, Кьяра. Это всего лишь молодежная банда. Я слышал о прайде Хизер. С ними можно говорить.

Мелкие камешки пляжа явственно чувствовались сквозь тонкие резиновые подошвы тапочек, и внезапный холодный ветер шевелил бахромчатые края штанин, облизывая голые лодыжки. Сама не знаю почему, но ее имя ошеломило меня. Наверное, потому, что это было самое красивое имя, какое я когда-либо слышала. В нашей орде при нашем образе жизни каждый сам выбирал, как ему зваться, и если бы я прежде знала такое имя, я бы выбрала его для себя, а теперь уж не выйдет. Сделай я это теперь, и всяк поймет, что она его носила первая.

– Итак, – сказал Белый Старик по прозвищу Эркхарт,– мы не играем, Мы идем мимо вас, никого не трогая. Я знаю про Игру, но я не участник. Мы устали, проделав большой путь, и нам нужна вода. Это место нам подходит.

– Вы не играете, но играю я, – возразила я. – Игра – смысл моей жизни, без нее я не существую. Вы подходите для Игры. Я пропускаю лишь тех, кто заведомо слабее. Хотите получить наше место – сумейте выбить нас с него.

Блондинка Кьяра вопросительно смотрела на него, словно не имела дара речи, или брезговала им пользоваться, имея такие выразительные серо-голубые глаза.

– У нас нет воды, – повторил Эркхарт. – А значит, мы заведомо слабее вас. Какая тебе будет слава? Если хочешь… – он помедлил, словно его посетила отличная идея, – мы сыграем с тобой после… По всем твоим правилам, если ты удосужишься мне их объяснить. А пока мы могли бы расположиться на другой стороне пруда, отпустить твоих часовых, и будем рассматривать это как великое стояние двух армий. Будем считать, у нас время собирать камни.

Я молча порадовалась тому, что стою так широко расставив ноги, так основательно и веско. В данный момент это была единственная золотая жила Игры, на какую я напала. Все имело шанс быть по-моему, и к тому же с каждым словом Белый нравился мне все больше.

– Пусть будет так, – сказала я, оборачиваясь к своим, чтобы дать им соответствующий знак. И увидела расширенные глаза СинкМастера, и его зафиксированный, остановившийся взгляд, направленный совершенно однозначно. Он глядел на эту линялую блондинку, и, помню, я еще подумала тогда, что они явно сильнее, чем прикидываются.

3. Кьяра

Утро плавало в клочках тумана, и было тихо, только непрестанно журчала поглощаемая трубой вода. Мне захотелось смыть обрывки невразумительных снов. Не снимая тапочек, поскольку перед битым стеклом бессильны и время, и Катастрофы, я соскользнула на отмель, намытую за многие годы перед отверстием трубы. Было бесконечно приятно шевелить пальцами ног, когда меж ними текла прохладная вода., и я замерла, прислушиваясь к тишине, в которой ступали лишь наши десять коней.

В этой тишине треск ломаемого камыша был бы слышен, как звук лопнувшей шины. Отдав свои ноги течению, я глядела через пруд, на ту сторону, густо заросшую высокой серебристой травой. День обещал быть солнечным, но сейчас, до восхода, все выглядело одинаково приглушенным в красках, даже тень не отличалась от света. Земля до начала времен, вдруг подумала я.

Умные мысли мешают выживанию. Мысль – это роскошь, доступная не каждому и не в любое время. Если она приходит не там, и не тогда, ты безнадежный дурак. Это я уже усвоила. Думать надо на досуге. Если перед тем, как отдать приказ, я стала бы взвешивать и размышлять, это подорвало бы мой харизматический авторитет. Людям нравятся те, кто знает, как разрешить их проблемы. Это я все к тому, что сейчас ведь и выдался такой досуг, когда прочие, прижавшись друг к дружке в попытках сберечь остатки тепла вчерашнего дня, ловят последние утренние сны. Именно сейчас, пока ничего не происходит, я полностью принадлежу себе.

И не только я, как выяснилось через минуту. Досуг – досугом, а на ту сторону я таки поглядывала. Странно, я убеждена, что сперва мое внимание привлекло движение у самой воды, а не сопряженный с ним звук. Более того, я уверена, что звука не было вообще. Это было очень странно, поскольку туман гасил видимость, и наоборот, многократно усиливал любой шорох. Но я готова поклясться, что звука не было.

По едва намеченной тропе с той стороны к воде спускалась блондинка. Кьяра. По непонятной для меня причине, сердце мое сжималось, когда я вслух или про себя произносила это имя. Поэтому я предпочитала называть ее блондинкой. Она смотрела себе под ноги, а потому не видела меня, потом же, когда она спустилась на самый берег и окинула нашу сторону напряженным взглядом, у нее уже и не было такой возможности. При одном ее появлении я по возможности бесшумно отступила в зев трубы и притаилась в его тени.

Она попробовала воду, стянула, прыгая на одной ноге, сперва один ботинок, потом – другой, и проделала еще некоторые манипуляции, результатом которых должно было, очевидно, стать ее полное разоблачение.

Я едва не рассмеялась. Ей всего-то хотелось вымыться без боязни посторонних глаз, и ради этого она была готова лезть в непрогретую воду. Теперь уж мне не стоило высовываться, если я не хотела поставить ее в неловкое положение. Она могла сколько угодно мне не нравиться, но это чувство жило внутри меня. Пока она не сделала мне ничего плохого, я должна быть великодушной. Это ничего не стоит. Слишком беззащитная, чтобы набиваться ей во враги.

С моей точки зрения это было довольно неудобно. В моем прайде мы все купались вместе, и не было меж нами нездорового любопытства полов друг к другу. Если кто-то хотел быть вместе, это их дело. И все же, глядя на нее, я как-то понимала, что ее такие правила общежития обходят, и это в порядке вещей, потому что она – из ряда вон. Так не должно быть, я это понимала, но понимала и то, что мне ничего с этим не поделать. И вообще, это был не мой монастырь.

Оглушительный хлопок сломанного камыша заставил ее присесть по горло в воду. При виде того, как она затравленно озирается, я ощутила брезгливую жалость. А оттого, что звук этот раздался с нашей стороны, я пришла в бешенство… и еще немного испугалась. Я же не могла знать, кто из моих там, в камышах, жертвует самым сладким сном.

Первым, кого она разглядела на нашей стороне, без сомнения, была я, потому что я ринулась выяснять мало не как тигр, и переломала столько камышей, что впору было перебудить всю их армию. От сердца несколько отлегло, когда я увидела голодные глаза и вытянутую шею Колонеля, а рядом – кто бы подумал – Бергера, готового при виде меня сквозь землю провалиться. Теперь, становясь так, чтобы они глядели на меня, а не на пруд, я призналась себе, чего я боялась… точнее, кого я боялась здесь увидеть.

Я довольно удачно развернула из затылками к пруду, и в то время, пока нарочито громогласно разъясняла им, какое они дерьмо (причем Бергер мне даже поверил!), удостоена была лицезреть, как она вылезает с бесшумностью и быстротой, делающей ей честь, и, не тратя времени на одевание в пределах видимости, исчезает в кустах, умело прикрываясь ворохом своих шмоток. Нелепость и комизм ситуации в моих глазах искупались чувством удовлетворения от того, что именно я преподносила здесь самый очаровательный сюрприз. Они, занимая места в партере, пожалуй, не рассчитывали любоваться именно мной.

И все же мне пора было насторожиться. Пусть эта особа ничего не делала сознательно, в действительности же она создавала все предпосылки для падения морального духа моих людей. Право, никогда не видела человека, на котором такими крупными буквами написано – «жертва». Я вскарабкалась на трубу, распласталась по ее шершавой поверхности, ловя кожей первые лучи жаркого дня, и размышляя на заданную тему. Со стороны могло показаться, будто я сплю.

День раскалялся на глазах. С той и с другой стороны перекупались уже практически все. Блондинка не показывалась, что было с моей точки зрения, стратегически неумно, но от нее, кажется, этого никто и не требовал. Потом Те занялись какими-то своими хозяйственными хлопотами, делая вид, будто не замечают нашего пристального наблюдения. Один Эркхарт, в силу, должно быть, возраста, уселся на траве у самой воды, вытянул ноги и расслабился. Поскольку он был тем, кто за нее отвечал, я решила, что он-то мне и нужен. Поскольку тащиться в обход пруда было мне в облом, я вошла в воду, махнула напрямик, и мокрая, как м-окунь, выбралась на его берег, на всем своем пути сопровождаемая его любопытным взглядом.

Он, в принципе, был воином, к тому же я собиралась говорить с ним вежливо, а потому решила начать с ним разговор так, как принято у своего брата:

– Сколько раз ты бывал убит?

– Ни единожды,– ответил он, не моргнув глазом, и я не сдержала восхищенного вдоха. Собственно, что-то в нем давало понять, что он крут. – Но, сдается мне, мы имеем в виду разные вещи. А ты?

– Раз пятнадцать, когда только начинала. Но это было давно. Я еще не водила прайд.

– А если тебя убьют сейчас?

– Тогда меня переизберут. Вожак прайда не должен носить на себе бесчестье.

– Ты давно водишь… как ты говоришь… прайд?

Я задумалась. Вопрос простой, да вот ответ… Сколько-то– формальным лидером, да до этого – неформальным, да до этого…

– Я не считаю времени, – неохотно сказала я. – Куда и как его считать? Навалом, и все – мое.

– Н-да, – протянул он неопределенно. – Ты дерешься только палкой?

– Из оружия– да. В принципе, руками, ногами, зубами, как обычно.

– А смысл?

– Игра, – коротко ответила я, и обведя рукой вокруг, сочла нужным пояснить.– Здесь все мое вокруг, насколько видит глаз. До самого горизонта. Круг с центром во мне. Королевство, столица которого– я.

– А если ты движешься?

– Значит, владения мои перемещаются.

– А если ты встречаешься с кем-то?

– Тогда мы выясняем, кому именно принадлежит то, что вокруг нас, до самого горизонта.

– Что делает проигравший?

– Уходит за горизонт, искать себе новое королевство.

– А если ты последуешь за ним, неся вокруг себя свое королевство, есть ли у него шанс?

– А зачем мне за ним следовать? Мир велик и пуст. В нем много хороших мест.

Он долго и странно смотрел на меня. За это время можно было бы не только много сказать, но и много узнать друг о друге, но он сказал только:

– Ты мне нравишься, Хизер.

В общем, это было взаимно, но ему об этом знать было необязательно. К тому же я не совсем понимала, зачем он это сказал, что он имел в виду, и почему это должно привести меня в восторг. Поскольку светский разговор следовало поддерживать, я спросила:

– Расскажи о своем бункере. Почему ты оттуда ушел? Ведь там обеспечен… как его… гарантированный минимум?

Он внимательно посмотрел на меня из-под тяжелых бровей.

– Я никогда не был в бункере.

Оставалось лишь присвистнуть.

– Хочешь сказать, ты пережил все это на поверхности?

– Да, – сказал он, отводя взгляд и ведя его окрест. – Все. Это. Это было совсем не так, как Это предсказывали, и как моделировали. Совсем по-другому. Но в принципе… да, это был конец старым биологическим видам. Тогда я был в этом уверен. Хотя сейчас, через несколько лет, стало очевидным, что даже конец не бывает абсолютным. Там, где что-то кончилось, обязательно что-то начнется.

И он почему-то посмотрел на меня.

– И… как оно было? В смысле – на поверхности?

Он пожал плечами.

– Элементарное выживание. То есть – ЭЛЕМЕНТАРНОЕ. Все время в поисках еды, воды и крыши. И в защите того, что добыл. Города, где были запасы консервов, вымерли практически сразу, как только рухнула инфраструктура, а вымерши, стали очагами заразы. Проклятые места. Все, оставшиеся в живых, кто имел хотя бы долю здравого смысла и воли к жизни, бросились прочь оттуда. Преимущественно в дикие леса. Те, кто выживал дольше, делали это, в большинстве своем, за счет более слабого. Естественный отбор, – он с отвращением усмехнулся. – С течением времени остатки поверхностного человечества становились все большей швалью. Знаешь, ведь в конце концов и консервам выходит срок. Так вот, это были голодные банды, рыскавшие в поисках тех, у кого что-то было, и у кого это можно было отнять. Я видел, как обуреваемые сиюминутным голодом, одичавшие, но все еще моторизованные дикари стирали с лица земли фермерские подворья, уничтожая семьи тех, кто пытался выжить своим трудом на своей земле.

– Я предпочел вести такую жизнь, при которой у меня ничего нельзя было бы отобрать. Я ни к чему не был привязан. Моя жизнь или моя смерть ни для кого ничего не решали. В сущности, я странствовал в поисках еды. Я убивал. Внешне я ничем не отличался от… этих. Тогда важно было просто выжить. Потом… потом таких, как я, и похожих на меня, становилось все меньше. Сказать по правде, я давно уже никого из таких не видел. Мир, – он вновь обвел землю глазами, – опустел. Он заново открывает для себя Добро и Зло. Ему нужны новые… молодые боги. Новые королевства и новые законы. И новые легенды. Ты годишься в боги, Хизер?

– Я, – сказала я, – собственно, о блондинке. Тьфу, о Кьяре…

Теперь уже он внутренне ощетинился и насторожился, и я специально замолкла в надежде на некоторую отместку. Пускай и он погадает себе, что я подразумеваю.

– Я подозреваю, что она тебе дочь?

– Формально– нет, – ответил он напряженно. – Хотя… черт, какие в такой жизни бывают формальности. Тебя удовлетворит, если я скажу, что она мне – все?

– Я коротко. Сегодня двое моих пытались ее выследить. Я дала им нагоняй, но не могу гарантировать, что такое не повторится и в дальнейшем. Девчонка, очевидно, постоять за себя не может. Почему так?

– Кьяра не может себя защищать, – утвердительно заявил Эркхарт. – Для этого есть другие.

– Те-те-те… Какая цаца. Я хочу знать, почему. Может, ты меня убедишь.

Может, это интерес светился в его глазах? Ставить на это я бы не взялась. Он производил впечатление человека, способного использовать в своих целях кого угодно.

– Она из бункера, – сказал он, сперва неохотно. – Я хотел сказать – из очень странного бункера, но… а какой из них не странен? Разные подземелья различаются меж собой как разные страны. В каждом из них выдвигаются свои лидеры. В ее бункере таким стал человек, который в прежней жизни был известнейшим… великим кинорежиссером. Человек, который не умел быть вторым. Ни в чем. Ты знаешь, что такое кино?

– Это вроде видео, да?

Он кивнул.

– Он не мог существовать без этого своего зазеркалья, без мира, где люди играли в других людей. В этом было что-то заразительное, хотя его аудитория сократилась до полутора сотен человек. Жили они там плохо. Он не умел обустраивать насущное. Его вообще тяготила их зависимость. Он хотел только кино, мира, где он был всевластен. Он сам снимал, сам проявлял, сам монтировал, потому что он никому не мог доверить сокровища своего таланта. Кому? Оборванным, голодным и озлобленным людям? Единственное, чего он не мог делать сам – это сниматься. Ему не было радости смотреть на себя, ибо камера беспощадна. Может быть, он подозревал, что он увидит на пленке, и подсознательно этого боялся.

– У него была Кьяра. Ему она тоже не дочь. Он снимал ее везде и всюду, ее и только ее. Это было даже не любование ее красотой. Хотя и это, безусловно, тоже. Это было какое-то болезненное извращение, как будто он заслонялся ей и светом, источаемым ею с экрана, от них всех, бессмысленно и бездумно перелагая на нее все функции щита. Я даже думаю, что на самом деле так оно и было, только никто не произносил это вслух. Он наслаждался обладанием ею, не видя вокруг ничего иного. Он тыкал им в глаза ее совершенством, и полагал, что они способны это терпеть.

– Я общался с этими людьми, я даже прожил среди них некоторое время, я слышал, что они говорят, когда откровенны. Искренняя ненависть назревала там, как нарыв, готовый прорваться бунтом, и для меня стало совершенно очевидно, что все участники этой истории погибнут. Для взрыва достаточно малости. Достаточно пустить слушок, что есть тайный склад, где хранятся консервированные персики.

– Очевидная глупость, учитывая срок их годности…

– Да, но предлог не важен. Девочка бы погибла, бессмысленно и, скорее всего, очень жестоко. Это была бы смерть из тех, свершить которую каждый считает себя вправе, а после загоняет в самые потайные закоулки памяти, туда, где живет неупоминаемое, такое, что заставляет просыпаться ночью в ужасе перед самим собой.

– Насколько я понимаю, у тебя она таких чувств не вызвала?

– Понимаешь, я ведь не был частью ситуации. Я – человек извне. Оценив то, что у них там получалось, я понял, что из всех составляющих девочка отделяется от всего остального наиболее безболезненно.

– А плюнуть ему в рожу и уйти она не могла?

– Это можешь ты. Но он хорошо ее воспитал. В соответствии с нормами эпохи, канувшей в небытие. И он был единственным существом в мире, который заботился о ней, который не мог без нее существовать. Который баловал ее, как только мог.

– Хммм… персиковый компот?

– Неважно. Ну, что-то вроде этого. И потом, ты, может, заметила. Кьяра не говорит. В общем, прямо говоря, я ее выкрал. Против ее воли. Как вещь. Если бы она выбирала сама, она предпочла бы умереть. Как показала история, я опередил ожидаемые события где-то на неделю.

– Что ты мне грузишь! – не сдержалась я. – Только и твердишь о смертях, когда люди не убивают в пределах своего биологического вида.

Он посмотрел на меня и сказал:

– Поживи.

– Понимаешь,– продолжил он спустя минуту молчания, – это было самое удивительное чувство. Понимать, что в твоих руках настоящая звезда. После этого стало невозможно жить как раньше, одним днем. Надо было что-то делать для нее. Чтобы свет ее ширился и разливался все дальше, обрекая беспрекословной преданностью все больше сердец.

– И все эти люди с тобой?..

– Да, я собирал своих спутников не исходя из их владения боевыми искуствами. Их личная преданность играла гораздо большую роль.

Я опустила глаза на воду, рябящую передо мной. Не могу сказать, как сильно было мое разочарование.

– Не хочу тебя обидеть, – сказала я. – Но со мной у тебя обломится. Я не так глупа, как могла тебе показаться. Неужели ты думаешь, я не поняла, зачем ты так разоткровенничался при первой встрече? Ты старик. Тебе недолго еще стеречь свою Звезду. И вот теперь ты ищешь, кому сбагрить ее с рук на руки… Заметь, я не сказала – взгромоздить на шею. Я помню, ты слышал о прайде Хизер. Ты искал нас. С самого начала. Но только в других местах ищи ей сторожевых собак.

– Если не секрет… ты получила образование?

– Угу. Ты будешь смеяться. Церковно-приходская школа в бункере. Я с детства наслушалась проповедей, а после – насчет того, что таких, как я, в прежние времена считали опасными для общества и изолировали. В общем, надо думать, кое-что я впитала, решив изолировать самое себя… и похожих на меня.

– Тебе нравится твоя жизнь?

– Нет ничего лучше. Горизонт достаточно далеко.

Он хмыкнул.

– А если он однажды приблизится, где будешь ты черпать желание жить?

Я встала с травы, рассмеявшись с той интонацией, какая, по моим расчетам, должна была его обидеть, и шагнула обратно в пруд с чувством, что не достигла цели.

4. Ночные мысли

Это было до начала всего… или после всего, как посмотеть, когда на земле еще…или уже?.. не было никого, кроме богов, да и те были молоды, и не знали, что они – боги…Это потом придумали, будто бы они спустились с неба. На самом деле они вышли из-под земли.

Ночь была похожа на зонтик, который крутила над собой земля, или на свод пещеры, куда уползал день, на реку, струящуюся в невидимых берегах, или на плащ, в который кутались двое…

Этим последним сравнением я не стала делиться с Синком, за чей пояс держалась, покачиваясь позади него на мерном шаге его вороного коня. Ночь властвовала всюду, и это была та минута, когда я могла позволить себе отвлеченные мысли и подумать о природе ночи.

Итак, что такое ночь? Всего лишь то, чем я ее назову, и будет так, как я скажу, потому что – кому какая разница? Каждый волен представить ее себе по вкусу, благо, среди мизера ходящих на земле, далеко не каждому до этого есть дело, а мне нравилось называть предметы, которым я не знала названия.

И еще я думала о том, что ночь нравится мне больше, чем день, потому что мы с ней одной породы и принадлежим друг другу. Темнота не несла мне никаких угроз, и горизонт, тот самый, где по определению кончались мои царства, был невидим, недостижим, и так легко было бы предположить, что его нет. Ночью я могла не думать даже об Игре. Ночная тварь. Мне это нравилось.

Мы всегда несли дозоры по двое, предпочтительно разбивая устоявшиеся пары, хотя бы ради гарантии, что ребята действительно станут заниматься делом, а не друг дружкой. Я безоговорочно и беспрекословно раз и навсегда выбрала СинкМастера, и хотя у него было право возразить, он им не воспользовался, а пролитая Сефией по этому поводу ядовитая слюна ни в коей мере не поколебала моего решения.

Если бы она на самом деле любила его, и сам он отдавал бы ей предпочтение, я отступила бы в сторону. Но мне всегда казалось, будто бы наша сверкающая башня находит удовольствие, в первую очередь, донимая меня, и не теряет надежды, что когда-нибудь ей это все же удастся. Пока же «прайд Хизер» нравился мне куда больше «прайда Сефии», хотя я никогда не отказывала ей в крутизне.

– Синк, – сказала я, – есть разговор.

Он остановил коня, я соскользнула наземь, и подождала, пока он спешится. Некоторое время я глядела на него поверх конской спины. Луна причудливо отчеканила его скулы и длинные нервные пальцы, беспокойно блуждавшие по микроскопическим трещинкам кожи седла. Луна почему-то играла сегодня очень большую роль, наверное потому, что была самой крупной видимой деталью ландшафта, висела низко над горизонтом этаким металлическим диском, бронзовым гонгом, гулким даже на вид. И земля была плоской от края и до края, и слух наполнялся каким-то странным высоким и неживым звуком, непрерывным и уходившим за пределы слышимости, чем-то средним меж шелестом и свистом, а может – пением, притягательным и страшным одновременно. От края и до края не было здесь никого, кроме нас. Но Синк не принадлежал мне. Он не принадлежал никому, и меня порой брало сомнение в том, что он принадлежит самому себе.

Я тебя слушаю.Несколько секунд я размышляла, с чего и как мне начать, а потом решила танцевать от главного. От того, из чего вытекало все.

– Синк, почему такой, как ты, тратит время с такими, как я?

Он долго молчал, не прикидываясь, будто не понимает, что я имею в виду. Жеманство не было ему свойственно.

– Ты раньше не спрашивала,– наконец вымолвил он. – Но я, конечно, давно ждал, что ты спросишь. Я… ощущал твое внимание. Если бы я не подходил, ты выставила бы меня без вопросов, верно?

– Верно.

– А теперь ты просто должна знать, потому что решено, что я буду с вами. И теперь ты хотела бы мне доверять.

– Примерно так. И даже– точно так.

Он казался удовлетворенным. Потом, после, я заподозрила, что так выглядят все мужчины, полагающие, будто видят вас насквозь.

– Я родился в бункере. Я знаю, ты скажешь, что в этом нет ничего необычного. Любой из нас мог бы сказать о себе то же. Но я родился в технократическом бункере, где у власти стояли люди, молившиеся на технологии. Благодаря их ориентации, существование там было вполне сносным, и имелось все необходимое для жизни, включая биосинтетический инсулин и искусственные протеины. Ты знаешь, что такое – технократическое направление?

– Наши обвиняли ваших в том, что они превратили мир в помойку,– мрачно отозвалась я. – Мне так долго твердили о пагубности этого пути, что я заподозрила, будто в этом что-то есть. Надо признать, в нашем бункере инсулина не было. Правда, на высокие слова в последний путь там не скупились.

– Наших тоже перекосило. Существование там – я не говорю «жизнь»! – подчинялось одному бесу – Целесообразности. Коллективные ясли, закрытая школа, профраспределение на основе электронного сканирования… Ликвидация неперспективных или дорогостоящих проектов и принудительная переквалификация… В какой-то момент у меня появились вопросы, ответы на которые лежали за пределами рационального. У меня было все, но я не чувствовал себя индивидуальностью. Я не хотел быть производственной единицей. Думаю, я обладал разумом, которому было тесно в отведенных пределах. Я – индивидуалист?

Я неопределенно пожала плечами. Каждого из нас когда-то в чем-то обвиняли.

– Когда я уходил, мне твердили, что я погибну. Некоторое время я полагал, что в конечном итоге так и будет. Но в общем… мне было уже все равно.

Я хмыкнула. Мой исход из ковчега состоялся через фильтрационную шахту, нелегально и с массой незабываемых приключений. Но сегодня не я рассказывала свою историю. То, что творил ночной ветер с его отросшими волосами, заставляло думать о черных водорослях, струящихся в быстрой воде.

– Я захотел остаться в твоем прайде, потому что… ну, в общем, ты производишь впечатление человека, который знает, чего хочет именно для себя. И более того, достиг этого. Я… прав?

– Пожалуй. Я хочу, чтобы все оставалось так, как есть. Игра, и ничего выше Игры.

– Да. Ты стоишь посреди плоской и пустой земли, как центр своего собственного мироздания, все до горизонта– твое, и все, что движется, должно признать это или убраться с твоего пути. Просто, ясно и достижимо.

– Самые простые вещи– самые всеобъемлющие. У меня – философское образование. И что… эти твои вопросы нашли ответы, и не тревожат тебя, не гонят дальше?

– Да они спят! – неожиданно рассмеялся он. – Когда занят непосредственно выживанием, то спят либо они, либо я!

– Ты приобрел или потерял от Игры?

– Приобрел! – быстро ответил он. – Это похоже на смысл жизни. Пока Игра в состоянии уберечь меня от моих демонов, я в Игре, Хизер.

Он поднял голову и сторожко прислушался к пению, что неслось над землей поверх нас, как будто это перекликались духи. Только кому, как не нам, было знать, что старые духи земли мертвы.

– Что это? – спросила я.

– Асфальтовая дорога,– прошептал он, неведомо почему понизив голос. – Она раскаляется за день, а ночью… в одиночестве рыдает по шелесту шин.

– Хочешь сказать, это плачет призрак? Призрак асфальтовой дороги?

Мой голос тоже стал тише дыхания, потому что в этом было нечто… волшебное, чего остро не хватало тем, кто устал от знания биохимических истин. Я озиралась кругом, пытаясь во тьме определить, откуда именно несется этот тревожащий и нежный верховой звук. Где она лежит, одинокая.

Я подняла руку, указывая на восток. Там, в набрякшем электричеством небе полыхали неровные оранжевые сполохи.

– Зарница? – сам себя спросил он. – Сухая гроза?

– Это что-то предвещает?

Он пожал плечами.

– Разве что определенное настроение, возвышенное и нервное. Мы не были в той стороне.

– Асфальтовая дорога…– протянула я. – Интересно, насколько она пригодна для передвижения? И не ведет ли она туда…– я указала подбородком в ту сторону, где в ночи вставали столбы огня. – А, утром пошлю кого-нибудь проверить.

Мы с Синком вернулись в лагерь, где наши сидели плечом к плечу у огня, вперемешку с некоторыми пришельцами, и обменивались обычными ночными байками, а то и просто тянули время за хвост. Эркхарт был здесь, и его Кьяра – тоже. Ее невозможно было не заметить. Создавалось ощущение, будто сам огонь тянулся к ней и танцевал вокруг нее, оглаживал ее трепетные черты, играл бликами в кудрявых волосах, придавал взгляду таинственную и загадочную глубину, а она сидела так, будто все наши так или иначе устремлявшиеся к ней взгляды ничего не значили. Да ведь она привыкла к этому, сообразила я. Никогда и не было иначе. Предмет практически неодушевленный, она была предназначена для того, чтобы лучшие из людей… вроде того же Эркхарта, или скажем… Синка, сверяли по ней свои жизни. Ей никогда и не позволялось стать чем-то иным. Эркхарт выхватил ее из рук ее прежнего … покровителя?.. хозяина?.. Но разве он дал ей что-то другое? Она воплощала ЧЬИ-ТО прекрасные мечты. А не свои, даже если бы они у нее были. Как это… несправедливо!

Пытаясь выразить возмущение чем-то более действенным, чем мысли, я с усилием отвела от нее взгляд. Разве тут не на кого посмотреть?

Касия. Короткие черные волосы`, гибкое тело, серебристо светящееся в темноте, и пластика такая, что глядя на нее можно забыть дышать. Не верите мне, гляньте на Прача, для которого только с нею встает солнце. Но Касия… она ходит по земле. Ее можно уложить в камышах и любить ночь напролет, и чувствовать наутро вполне объяснимую усталость. От нее можно получить вполне реальную затрещину, если все вышеописанное противоречит ее собственным планам. А сквозь Кьяру, казалось, можно протянуть руку, настолько она была… недостижима и непостижима. Может быть, само это действующее вещество было не в ней, а в нас, а в ней – только катализатор, но работал он безотказно.

Так я сидела и размышляла, в то время как Синку сунули гитару, и он под звук струн наговаривал слова своих странных песен, полных чувств, которые никто из нас не понимал, но все – разделяли, и вслушивалась в то, что происходило вокруг меня, внутри них, и вообще… Сплетались какие-то ниточки, и некоторые из них чертовски мне не нравились, но в то же время они были так эфемерны, что я никому, и даже себе, не могла доказать их существование. И переводя взгляд с СинкМастера на неподвижную, опустившую глаза долу Кьяру, и обратно, я подумала, что хотя, возможно, его беспощадные вопросы еще и спят, то уж, бесспорно, ворочаются во сне.

Все это вызывало смутную, но сильную тревогу, главным образом потому, что я не знала, что с этим делать. Мне не хотелось его потерять. Но я не знала, как это сделать, и насколько далеко зашел сам процесс потери.

– Завтра с утра, – сказала я, – надо кое-что проверить. Сходите, или съездите на восток. Там, кажется, есть старая дорога. Охота глянуть, куда по ней можно попасть. Сефия, ты. И… пожалуй, Прач.

Она не любила выполнять мои приказы, недовольство отразилось на ее лице, но приходилось, коли играешь. А Прач только кивнул, даже не глянув в мою сторону.

Так этим словом я двинула нас навстречу нашей судьбе, которую мы, подобно богам, творили сами.

5. Тревога

А демоны тоже были нужны. Их стоило придумать хотя бы для того, чтобы охваченные праведным гневом боги могли заявить, что такое не может далее осквернять мир.

Я не знаю, когда она зародилась во мне. С некоторым стыдом должна признать, что не сразу, и даже не тогда, когда ей впервые стоило бы возникнуть. Бывало, что разведчики задерживались, но всякий раз их отсутствию находились разумные причины, и никто из них не давал мне повода для беспокойства. А если и давал, то я всегда стояла выше этого. Они знают, что им делать, я знаю, что мне делать… К тому же, когда они не вернулись к исходу второго дня, я по слепоте своей, которой нет оправдания, все еще полагала, будто это проблема Касии. Учитывая страсть Сефии побеждать все и вся, это было бы вполне обоснованно. Я предпочитала греться на трубе и размышлять, каким бы образом мне подвигнуть Эркхарта на Игру. В конце концов, Касия вполне в состоянии набить Прачу морду и дать ему от ворот поворот раз и навсегда. Если, разумеется, не предпочтет все то же самое проделать со злой разлучницей.

Вот так я медитировала, расслабляя тело и разум и готовя их к моменту концентрации, не видя этого момента перед собою даже в перспективе, когда моего слуха впервые коснулся этот звук.

Потом, в дальнейшем, он стал неотъемлемым спутником Зла, можно даже сказать, тем знаком, под которым я определяла для себя Зло, хотя этому и нет рационального объяснения, но сейчас, в первую минуту, я подумала лишь о том, что прежде никогда его не слыхала.

Это был трескучий механический звук, достаточно монотонный, и в то же время настолько ревущий и резкий, что я не могла приписать его ни одной из существующих на данный момент технологий. Правда, если бы я поделилась своим соображением на этот счет с Эркхартом, он бы презрительно поинтересовался, что именно знает о технологиях дикарь Первого Времени.

В этот первый момент все мои, как и я сама, не раздумывая, руководствовались принципом Игры, а именно, никто из нас не пошевелился и не поднял головы из высокой метельчатой серой травы, растущей под серым небом и белым солнцем. Нас словно не было, и в то же время мы могли появиться в любую минуту, тогда как лагерь Эркхарта, устроенный по каким-то правилам давно недействительной логики, лежал как на ладони.

Они появились из ниоткуда, как дурные мысли, и носились по периметру лагеря Эркхарта, как скверные черные птицы, сужая круги, на двухколесных механических конструкциях, производивших весь шум, и в которых я, достаточно обретаясь на свалках сгинувшего мира, опознала мотоциклы. Тогда я думала только об Игре, о том, как перевести происходящее в ее сферу и под диктат ее Правил, так как эти выглядели куда более динамичными, нежели Эркхарт со своим поголовьем, и более перспективными в этом плане. Лежа в траве, я оценивала их скорость и чувствовала себя уязвимой, как никогда, потому что эту скорость мне абсолютно не с чем было сравнить. Я не знала, как и что с ней делать. Как ей противостоять. В моем мире… в мире, который я привыкла считать своим, ничто не испытывало потребности в том, чтобы двигаться так быстро. Они же за эту быстроту, не скупясь, платили тишиной. Стало быть, они могли позволить себе пренебречь ею. Стало быть, они были сильны.

Я смотрела на мотоциклы, потому что наездники, в принципе, ничем не отличались от нас. Ну разве что, может быть, тем, что все они были молодыми мужчинами. С первого взгляда я не распознала в них Зло, поскольку доселе привыкла считать самое себя единственным Злом в принадлежавшем мне мире.

Они что-то кричали, но треск моторов заглушал слова. Возможно, их слышал Эркхарт, стоявший ближе и окруженный плотным кольцом своих. Кьяра прижималась к его плечу, ища защиты, а может, публичной демонстрации того, что она находится под защитой. Почему-то у меня не было ни малейшего сомнения в том, что она не останется незамеченной. Они паясничали, на ходу отнимая руки от руля и задирая вверх ноги, вскакивая на седло, меняясь местами и демонстрируя прочие чудеса вольтижировки… кажется, это так называлось в минувшие дни. Я знала это слово, потому что у меня были лошади и Синк, проделывавший все эти чудеса не хуже, а главное – молча.

А потом… потом они просто уехали, оставив позади себя шлейф затухающего треска и оседающей пыли, и когда они оказались на прямой, выяснилось, что приезжало их не более пяти. Откуда же у меня взялось это ощущение черной стаи? И беды…

Когда пыль осела, мы подняли головы из травы, и, заметив нас, Эркхарт спустился со своей стороны к самой воде и подал знак, что ему надобно переговорить. День выдался несколько прохладный, да и лицо его не отражало радушия, а потому я не полезла в воду, а, выигрывая время, пошла в обход пруда и приблизилась к нему с левого фланга.

– Ты не хотела бы узнать, что сталось с твоими людьми? – хмуро спросил он.

Мне пришлось некоторое время помолчать, заставляя его ожидать ответа. Я не давала ему знать о своих дозорах, и то, что он заговорил о них сейчас, значило, что их исчезновение каким-то образом связано с этими… Нас они не видели и, стало быть, решили, что мои ребята были людьми Эркхарта. Они не предпочли оставить нас в недоумении, а поспешили заявить о себе. Здесь виделась возможность для Игры, но мне не нравился ее запах.

– Ну и?

– Ты можешь найти своего человека в восьми милях к востоку. Они его там оставили. С ним была еще девушка, да?

Это он уже договаривал мне в спину. Я бросила его стоящим на месте и побежала к своим, жестами поднимая их в путь. В темноте было бы бесполезно искать человека среди высокой травы.

Мы нашли Прача не в восьми милях, а куда ближе, потому что он полз. И он был жив, хотя, если честно, в противном случае всем было бы проще. Я не умела ничем ему помочь. Я знала, что кость ломается, а кровь – вытекает, но более того… Я никогда не наносила таких ран, и никогда прежде их не видела. Когда мы набрели на него, он лежал без чувств, и с дыханием у него изо рта выступала кровавая пена. Руки были неестественно вывернуты, одна нога распухла так, что натянула на себе штанину. Один глаз скрыт под чернильного цвета отеком, и вряд ли он в дальнейшем мог бы им видеть. Я стояла над ним на коленях, а когда подняла глаза на Касию, то поняла, что потеряла не одного, а двоих, и может быть, нажила себе врага.

Я отрядила четверых доставить его в лагерь, а с остальными до рассвета блуждала по степи, пытаясь найти следы Сефии. Мы обнаружили эти следы на месте их встречи. Я уже представляла, как это было. Мои дозорные нашли тех, кого искали, асфальтовая дорога привела их к месту, как путеводная нить, а потом… Потом они стояли спиной к спине, окруженные ревом и железом, и пытались что-то сделать с этой скоростью и с этой силой, многократно умноженной скоростью. И, как и я, они не знали, как.

И было очень важно, чтобы Прач не превратился в ничто. Поэтому я сломила свою гордость, которую, возможно, вы назовете гонором, и вновь пошла к Эркхарту. Он умел все, в любом случае, он умел больше, чем я. Правду сказать, я не испытывала при этом никаких высоких, а более того, праведных чувств. Было страшно, холодно и противно. Было мерзкое чувство, будто меня обманули, и все зря. Будто обнаружилась какая-то до поры тайная неучтенка, обратившая в фарс все мои Правила. Все, что они сделали с Прачем, было сделано без малейшего повода с его стороны. И без малейшего усилия с их стороны. Просто потому, что им это захотелось, и они это смогли. Никак не могла понять, какой картой во всем этом является Эркхарт, и не в нем ли здесь все.

– Возможно, – сказал он, доделывая свое дело, – он выживет. Потом вскинул глаза на меня и добавил:

– Но после выживать наверняка не сможет.

В первый раз у Касии вырвался глубокий горловой всхлип. Кто-то должен заботиться, чтобы он выживал. И либо мы предоставим его судьбе слабого, либо… либо нам придется измениться, выясняя, в какой степени мы– дикари. К моей глубокой тайной радости этот вопрос не стоял сейчас как первостепенный. Если они увезли с собой Сефию, мне необходимо было любым способом и как можно скорее захватить их человека для обмена, чтобы говорить на равных. Мне, однако, в глубине души было страшно, потому что я видела, КАК они играют. И я не думала, что в этом есть какой-то интерес для Эркхарта, когда он отошел вместе со мной, словно мы были связаны.

– Один из них сказал, если мы приведем им «блондинку», они вернут другую девушку. Вашу. Не думай, будто он сдержал бы слово. Ему хотелось унизить и напугать нас.

Я пожала плечами. Я не могла его заставить сделать это, сам он, разумеется, не был заинтересован в Сефии. К тому, же я сомневалась, что с нами станут играть по правилам. А голос у него был треснувший.

– Они посадят ее на цепь, чтобы каждый мог…

– Ее ты будешь защищать,– сказала я, почему-то желая, чтобы мои слова прозвучали упреком. Мне нужна была моя Бронзовая Башня. Немедленно.

– Если бы Сефия была… мертва, мы наверняка нашли бы ее тело, так? Им бы не было смысла таскать его за собой?

– Для таких, как они, молодая женщина представляет собой определенную ценность. Слишком большую, чтобы позволить ее убить, как бы яростно она ни сопротивлялась. Во всяком случае – сперва.

Плохо. Слишком плохо, чтобы об этом думать, но все же недостаточно, чтобы опустить руки. И все же они у меня опускались.

– У тебя проблема, – сказал этот проницательный бес. Когда беда не касалась его Кьяры, он становился неуязвим. – Оставаясь в рамках своей Игры ты проигрываешь.

– Что ты знаешь об Игре?!

– То, что они не станут с тобой играть. Или то, что у них другие Правила. Одно Правило – Правило Силы, позволяющее им диктовать. У тебя личный кризис, Хизер.

– Что ты знаешь о моем кризисе?

– Только то, что всегда найдется кто-то сильнее тебя, как эти. Красивее тебя. Как Кьяра.

– Умнее меня, – язвительно добавила я. – Как ты.

– И это тоже. Когда это совпадает по времени, бывает особенно неприятно. Человеку с менталитетом Хозяина Вселенной свойственно кидаться в крайности.

– Скажем так, я плохо представляю себе, как существовать с сознанием того, что ты хоть в чем-то – не самый… Это определенным образом подкашивает.

– Дам совет, которому ты наверняка последуешь. Не обращая ни на что внимания, просто делать свое дело. То, которое ты делаешь лучше всех. А сила… она покоряется красоте, красота– уму…

– А ум , стало быть, силе?

– Логично.

– Но проблематично. Я ни у кого и не спрашивала, – взъярилась я. – Какого черта? У меня – своя Игра, она меня полностью удовлетворяет… Они вообще не знают о моем существовании. Мне нужна моя Сефия – и все! Я предупреждала, не вздумай связывать мне руки своей Кьярой. Широта моей души имеет пределы.

– Она способна разливать вокруг себя свет, – процедил он. – За это стоит отдать жизнь. И мою, и чью угодно. А этих… Здесь нет никого, кто мог бы их остановить. Никого, кроме тебя, Хизер. Обладание силой накладывает некоторые обязательства, ты не находишь? И не говори мне, что ты уже не думаешь, как!

Я не ответила ему, потому что к нам в сереющее утро вышел Синк, нарисовался во влажной мгле черным угловатым силуэтом, принеся с собою вкус металла на язык.

– Мы потеряли все, – сказал Эркхарт, обращаясь к нам обоим.– Равно и мир пушистых старых дам, и мир красующихся подлецов…

– …и уходящие за горизонт бетонные поля авиабаз, – добавил Синк, – с их абсолютным порядком…

– …маскирующим под собой столь же абсолютный маразм. Вы бывали на старых авиабазах, юноша?

– Бывал. Бетон растрескался, и ветры…

– Ветры там были всегда. Вот вам пример, – Эркхарт обернулся ко мне, – как самая могущественная в мире сила канула в небытие. Теперь и с нею можно не считаться.

– Так будет с каждым, кто думает, что знает, как устроен мир,– без стеснения ударила в него я.

– Нет. Так будет с каждым. Но с нами – в другой раз.

– Но тебе, в отличие от меня, или него, – он ткнул пальцем в Синка, и мой неулыбчивый гордец принял это как должное, – наплевать на все, что было ДО. Ты не сожалеешь о военных оркестрах в майских садах. Хотя ты знаешь. Наша сила не может сравниться с твоей. А если ты можешь, значит – должна.

Я стояла как столб, провожая его спину бессмысленным взглядом. Была секунда, в течение которой я отдала бы все, только бы знать, почему он рассматривает Синка как самостоятельную единицу, наравне со мной, а не в числе прочих, и связано это со мной, или… Какого рода это «или»? И что мне делать, если все-таки – «или»?

6. Та сторона

Заметила, что если долго сидеть на берегу неподвижной черной воды, в голову, независимо от твоей воли, приходит больше философских мыслей, чем ты в состоянии переварить. Их можно перебирать бесконечно, как бусины, рассматривая их на свет и проверяя на истинность, как в давние времена проверяли на чистоту алмаз, однако вскорости обнаруживается, что в эту черную дыру уходит жизнь. И есть подозрение, будто истина того не стоит.

Спустя несколько дней после несчастья все оставалось в той же точке. Я сидела рядом с Эркхартом на берегу лужи и с отвращением наблюдала, как его и мои люди пытаются палками сбивать движущиеся цели – то есть других таких же его и моих людей. Меня угнетала очевидная бессмыслица всего происходящего. Бегом или верхом, мы все равно не могли развить сравнимую скорость, а без того все превращалось в фарс. Сбить кого-то из них можно было лишь благодаря редкому везению. Для того, чтобы справиться с двоими – а поодиночке те не ездили – нужно было поистине чрезвычайное стечение обстоятельств, рассчитывать на которое не стоило ни в коем случае. И то, если бы другие в это время спокойно сидели и ждали, пока мы пленяем их товарищей. Тому, кто вздумал бы в этом деле полагаться на случай, я без колебаний указала бы на Прача: дескать, вот чем придется тебе платить за каждый миг ожидания чуда. И когда рядом не оказывалось никого, кто мог бы нас услышать, и кому бы это делать не следовало, я высказывала Эркхарту, какой фигней мы все тут страдаем.

К слову, мне никак не удавалось пробить ледяную броню его самообладания.

– Это все – в нашу копилку, – пояснял он. – Безделье нас деморализует. Сейчас они по крайней мере уверены, что делают нечто такое, что им поможет избежать участи того парнишки. Если ты оставишь им время на размышления, они, чего доброго, испугаются. И разбегутся.

– Почему ты ценишь своих людей выше? – возмутилась я. – Я заведомо не брала в прайд дерьмо.

– Разве верность зависит от изначальных личных качеств индивида?– не без удовольствия спросил он, оказавшись в своей излюбленной философской среде. Всех нас, что ли, к старости на это потянет? – Верность – это скорее плод личного опыта, за который дорого плачено. Твоих, молодых, держит вместе знание того, чего они не хотят. Сырых бункеров, тесных социальных рамок, профессиональной предопределенности. Всего того, от чего так или иначе сбежал каждый. А мои уже определили свои желания.

Мой взгляд невольно обратился на Кьяру, сидевшую у палатки, подставив лицо солнцу.

– И чего же хочешь ты?– спросила я его. – Для себя, для нее, для всех нас и их…

Он глянул на меня с сомнением.

– Не рассчитывая даже пробить стену твоего незрелого цинизма… Но ты умна и сильна, Хизер, и, возможно, вырастешь. Мои желания, облеченные в слова и увязанные в узелок, могут сохраниться в глубинах твоей памяти, а если повезет – то и в сердце.

Видимо, мое молчание ободрило его. К тому же я никогда не испытывала желания смеяться над теми, чьи сокровенные душевные тайны так или иначе становились мне известны.

– Мне однажды привиделся просторный дворец на самом берегу моря. Теплые волны лизали его подножие. Мне не мешали войти: кругом не было ни души, а может, я имел там какие-то права. Там были огромные окна и много света в пустых залах, где в солнечных лучах танцевали только пыль, да, может быть, еще незримые духи воздуха. В одном из залов стоял трон. Ну… это такой особенный стул, на котором должен восседать особенный человек, имеющий право вершить судьбу иных людей.

Он замолк.

– Это что-то значило?

– Это могло иметь сотню различных толкований, включая и то, что на самом деле ровно ничего не значило. Однако есть вещи, которые ты сам наполняешь тем смыслом, какой жаждешь в них найти. Разумеется, я придумал себе то, которое меня устроило. Я подумал… если бы там была Кьяра… Мог бы найтись человек, скажем, я, который возвел бы ее на этот трон и собрал бы вокруг людей, готовых ей служить и воплощать ее волю. Потому что если люди всякий раз стремятся иметь над собой кого-то, не будет ли лучше, если власть примет Красота?

– А ее правомочность ты собираешься подтверждать кулаком?

– Никто никогда не запрещал совершенствовать методы.

Я вздохнула. Где-то я всегда подозревала, что он – рабовладелец.

– Оно ей надо?

Он подумал и честно сказал:

– Им… и мне это, наверное, надо больше. У людей должна быть в жизни осмысленная цель и, соответственно, смысл. Может – значит, должна!

Я хрустнула сцепленными пальцами.

– Суров ты к нам, Господи!

Он ухмыльнулся.

– Как же иначе я выберу лучших среди вас? – и, не давая мне очухаться, – Я хочу, чтобы в самое ближайшее время ты поняла одно. Нас слишком мало, Хизер. Поэтому с нас большой спрос. Другой герой не придет. Они все погибли в ядерных войнах, или после, истребили друг друга в борьбе за выживание. Кроме тебя нет никого.

Не знаю, что и каким образом он ухитрился сказать между слов, может, это была только крохотная запинка, но только мне показалось, будто он мне солгал. И я поняла, что он понял, что я поняла. Вот только я никак не могла понять, в чем же эта ложь.

Он должен был говорить больше, чтобы я раскалывала его дальше. И только поэтому, а не потому, что его мечта и в самом деле меня заинтриговала, я бросила ему, как кость, следующий вопрос.

– Ну а где же во всем этом место мне?

– Никто не отрицает, что ты более значительная личность, чем Кьяра. Может быть, сейчас ты думаешь, что более достойна занимать… стул. Однако я предлагаю тебе занять место справа от него.

– Что это значит?

– Кьяра – неподвижная фигура. Все, чем она будет славна, будет благодаря тебе. Но вот интересный парадокс – тебя будут помнить лишь благодаря тому, что ты стояла справа от нее. Она – Королева, а ты – Делатель Королев. И не надейся, что будет иначе.

– Я не понимаю, – сказала я, – чего ты от меня хочешь? Чего ты ко мне привязался? Чего ты хочешь с меня поиметь? Насчет Кьяры я уже сказала тебе определенное «нет», но чего ты хочешь сейчас? О чем ты толкуешь, когда говоришь о героях? Как я заставлю этих соблюдать Правила Игры?

– Я имею в виду их физическое уничтожение.

– Это исключается Правилами.

– Значит, ты должна поменять свои Правила. Лучше сейчас, чем позже, когда произойдет еще что-то, что так или иначе все же заставит тебя измениться.

– Ты не понимаешь. Я не хочу меняться. Правила Игры полностью исчерпывают мировоззрение. Если я… убью, я уничтожу все, на чем построила свой мир, – я стремилась говорить весомо и медленно, чтобы он услышал не только себя, как то, вообще говоря, было ему свойственно. – Ты желаешь сделать из меня то, что я не есть. В то время как я уже потратила достаточно усилий и времени, чтобы сделать из себя то, что ты видишь перед собой. Я полностью себя устраиваю.

– Среди прочих ты должна понять одну вещь, – сказал он мне. – Не имеет никакого значения то, что с тобой делают другие. Значение имеет лишь то, что ты сам делаешь с другими. Только это, и ничто иное, делает тебя кем-то или чем-то. Только то, что ты делаешь сам, дает тебе право кем-то зваться.

– То, что ты не есть, – повторил он за мной столь же размеренно, словно пробуя на вкус мои слова и интеллект, который стоял за ними. – К твоему сведению, ты – прирожденная убийца.

На это оставалось только рот раскрыть, а Эркхарт, между тем, спешил воспользоваться моим замешательством.

– Из всех, кто здесь есть, ты ближе всех к ним по свойствам натуры. Ты больше, чем кто-либо, могла бы быть очарована мощью ревущего железа и встречного ветра, упоена скоростью. И вседозволенностью, что за ней кроется. Я обратился к тебе, потому что ты могла бы быть одной из них. И – лучшей! И еще потому, что одной из них тебе не стать никогда. Будучи такой, как есть, ты представляешь гипотетическую опасность для их вожака. Предать… прайд может любой, кроме тебя. Ты не выиграешь ничего, так что побеждать тебе придется с тем раскладом, какой выпал тебе изначально, Афина.

– Мое имя – Хизер! – прорычала я. – Чужой славы мне не нужно.

Он умолк, но не потому, подозреваю, что ему нечего было сказать. К нам двигались мои разведчики, а их, безусловно, не стоило посвящать в подробности перепалки.

– Ну? – спросил Эркхарт, когда Колонель нехотя вложил одолженный бинокль в его протянутую руку. К слову, я вполне понимала, насколько тот очарован, получив в пользование, хотя бы и временное, функционирующее устройство из прошлой эпохи. Расставаться с ним, скажем так, не хотелось, и, судя по всему, Колонель с превеликим удовольствием «забыл» бы вернуть «штучку», но властно протянутая хозяйская длань никак не могла ему этого позволить. Рядом топтался Бергер, эта квазичерепаха, чье единственное достоинство состояло в том, что ему очень хотелось. С некоторых пор я перестала посылать в разведку девушек.

– Ну? – повторил Эркхарт, уже с более нетерпеливой ноткой.

Колонель нашел в себе силы оторвать вожделеющий взгляд от бинокля, занявшего место на шее у законного хозяина, и вопрошающе глянул на меня. Я кивнула. Мелочь, а приятно.

– Их там много, – заявил Колонель, плюхаясь рядом на песок. Похоже, Старик не позволял своим подобных нарушений субординации, и похоже, моим это было глубоко фиолетово.– Но этих, с мотоциклами, меньше, чем других. Там, – он махнул рукой на восток, – много воды. Что-то вроде моря. Другого края не видать. Ну так вот, те, которых больше, живут в таких норах под землей, ковыряются в земле и вроде бы что-то на ней растят. Всякую зелень, и таскают всякое съедобное из воды. Несвободные. Те, на мотоциклах, делают с ними, что хотят. Берут все, что приглянется.

– Сефию видел? – быстро спросила я.

Колонель помотал головой.

– Может, – встрял малыш Бергер, – ее в Большом Доме держат?

– Что за Большой Дом?– мне, наверное, следовало поучиться у Эркхарта выуживать сведения из тех, кто и рад бы их дать.

– Большой Дом на берегу Большой Воды, у него большие раздвижные ворота, вроде как у ангара, и Те, На Мотоциклах, просто въезжают и выезжают.

– Ступенек, стало быть, внутри нет, – ехидно прокомментировал Эркхарт. – Во всяком случае – на въезде. А какие там окна?

– Большие, – с готовностью отозвался Бергер. – До самой крыши. Но с земли до них не достать.

– Бывший завод, – пробормотал Эркхарт. – Скорее всего, судостроительный. И это город, ребятки. Старый Город.

Меня передернуло.

– Точно, – обрадовался малыш. – Там кругом развалины. На много-много вокруг. Гораздо на больше, чем где люди толкутся.

– Нам долго пришлось там идти, – добавил Колонель. – Там удобно прятаться, но в само поселение мы не спускались. Может, они в лицо друг дружку знают.

Эркхарт откинулся назад, опираясь на руки. Его лицо приняло очень странное выражение, как будто озабоченное и веселое одновременно.

– Вот вам, – сказал он, едва не усмехаясь. – Ведь Государство. Примитивное, рабовладельческое, однако же – первое государство новой эпохи. Раскуси-ка орешек, Афи… Хизер, и поглядим, на что ты годишься.

– Сколько их там, этих… байкеров? – в моей памяти наконец отыскалось это проклятое слово Проклятого Времени.

Бергер наморщил лоб, а Колонель честно ответил:

– Мы пытались их сосчитать, но, понимаешь, Хизер, они все время ездят туда-сюда, а потом никогда не знаешь, все они выехали из этого своего ангара, или цеха, или их там еще до кучи…

– Рабовладельческое, говорите, государство, – я поймала себя на том, что откинулась точно так же, как Эркхарт перед тем. Уж не подражаю ли я ему невольно, и если да– то насколько это заметно со стороны? Со стороны это должно выглядеть забавно. – А что, если те, которые в норах – вы говорите, их много – вдруг все вместе обозлятся… да и сделают за нас всю грязную работу?

– Вот так вот сразу? – прищурился на меня Эркхарт.

– Ну, им можно тонко намекнуть. Я даже знаю среди нас одного специалиста по Особенно Тонким Намекам.

Эркхарт не моргнув глазом проглотил мой Особенно Тонкий Намек. Казалось, я наконец-таки ляпнула нечто достойное пристального размышления.

– Нет, – вымолвил он спустя продолжительную паузу. – Я не стал бы на них рассчитывать, тем более не имея ничего, что мог бы предложить взамен.

– Свободу! – усмехнулась я. – Те же форменным образом их угнетают.

– Положим, они уже знают, что предлагается в подобных случаях. Положим, они боятся того, что мы можем им предложить, больше, чем того, что они уже имеют.

– Что может быть страшнее несвободы?

– Смена ее формы. Многие из тех, кого я знал, предпочитали знакомые проблемы. Они вправе заподозрить, что мы пришли уничтожить Старый Порядок, чтобы заменить его Новым. Своим. Они вправе предположить, что Новый Порядок столь же придется им не по нраву. И потом, я посоветовал бы вам задуматься, леди: если установленный порядок существует, стало быть, он на чем-то держится. Имеются какие-то силы, которые держат это в равновесии. И если ты собираешься ниспровергать то, что уже есть, то обязана предложить взамен что-то, по меньшей мере равноценное.

– Ну да. Они позволяют им оставлять себе крохи плодов их труда, и благодарить за то, что у них не отняли все!

– Они вправе будут предположить, что мы каким-то образом желаем их использовать. И я думаю, тебе понадобится столько времени и сил, чтобы переубедить их, что тебя это никоим образом не устроит.

Внезапно он оставил ироничный тон, который я начинала ненавидеть.

– Кроме того, если бы кто-то здесь был в курсе статистики подобных мятежей, он бы знал, что на одну удачную попытку приходятся сто, когда найдется тварь, которой выгоднее преподнести властям на блюдечке всех, кто в этом – по уши. Я, конечно, отдал бы жизнь за правое дело, – он усмехнулся, и до меня дошло, как я долго, оказывается, этого ждала. – Но, поймите меня правильно, у меня нет привычки делать это направо и налево. Если бы революции были моей целью, я бы в это ввязался. Но сейчас мы не располагаем временем, а потому я хотел бы услышать более дельные предложения.

Он, конечно, мог бы вновь приняться грузить мне насчет молочных пород кур, белья из крокодиловой кожи и тому подобных троллейбусных гонок на выживание, но в общем я не могла с ним не согласиться. Мне нужен был мой человек, он желал обезопасить свою Кьяру. Впутываться в обязательства сверх того было бы глупо. Время играло против нас, и я по опыту знала, что чем меньше факторов зависимости находится меж мною и целью, тем вернее я ее достигну. Ни на кого и ни на что нельзя полагаться полностью. И, кстати… О, эта мысль была кстати! Почему до сих пор я задумывалась об источниках только своей силы?

– Мотоциклы, – сказала я. – Эти сволочи ведь что-то жрут?

– Бензин, – сказал СинкМастер, неслышно подошедший сзади. В вопросах старой техники среди моих ему не было равных.

– А откуда они его берут?

– Уместный вопрос. – Эркхарт махнул рукой на восток, откуда неслось пение асфальтовой дороги, бередившее раны моей души – а там, оказывается, были раны. – Может, у них спросим?

«Думай, Хизер, думай»,– угадала я за его словами.

Бензин получают перегонкой нефти. Для этого нужно… оборудование, минимальная квалификация… желание или нужда заниматься грязной работой. Или же под ними есть база: несметные запасы топлива, уцелевшего в передрягах эпох. Судя по тому, как они его жгли, действительно несметные. Но… сколько же, в таком случае, им лет?

Да, я нащупала их слабину. Меж ними и их силой имелось промежуточное звено. Даже у самого высокооктанового топлива срок годности весьма и весьма невысок. Если сравнить его, к примеру, с тридцатью годами… И надо еще подумать, что за такой срок могло в него набиться. Да эти ребята рискуют встать посреди пустыни, с надрывно чихающим мотором.

Итак, поразмыслим здраво. Что, если, располагая дармовой рабочей силой, они просто заставляют тех, Второй Ярус, добывать или перерабатывать нефть? Что они имеют в итоге?

В принципе, любая бабка, будучи поставлена у перегонной установки, способна через сутки выставить трехлитровую банку первичного неочищенного бензина. Неочищенного. Нет, меня положительно начинал преследовать образ мотора, заходящегося в бессильном и беспомощном кашле. Вот тут и бери его голыми руками. В том, что без своих железных коней они – дети против нас, я не сомневалась ни минуты.

Несколько минут я стояла, завороженная этой картиной настолько, что она с успехом могла бы заменить мне реальность. Однако назад меня вернули довольно грубо.

Этот звук вновь коснулся моего слуха, а потом я увидела их самих, мчащихся без дороги, взлетающих над неожиданными пригорками, как вспугнутые с падали птицы. Мелькнула мысль, что только падальщики, пожалуй, и не вымерли: их пищевая цепочка сохранялась в целости дольше других, и у них было время приспособиться. В какой-то связи с этим вспомнился, но тут же забылся Эркхарт. Они были хищники, это я понимала, но хищники уязвимые, и сейчас я смотрела на них иначе, чем даже десять минут назад.

На сей раз я не стала прятаться. Они не могли ожидать от меня многого, я ничем не выделялась из толпы, вряд ли кто-то вспомнил бы, что в прошлый их визит меня тут не было, и более того, для того, чтобы стать невидимой, достаточно встать рядом с Кьярой.

И – да! Я могла бы исчезнуть из их глаз, раствориться, пригнувшись, в высокой траве, кося осторожным глазом по сторонам и вверх, откуда быть беде, и касаясь руками земли. Если бы я была одна, я могла бы так уйти и поискать удачи в других землях, благо, Правила это допускали. Не сомневаюсь, что Эркхарт, не будучи обременен Кьярой, так бы и поступил. Но я могла отвечать за бесшумность только своего вздоха, за быстроту – только своего бега. Я не одна. Никакая самая звериная осторожность не спасет всех, если чихнет хоть один. И еще одно. Никак не могла представить себе Синка, передвигающегося в зарослях, касаясь руками земли.

Ну что ж. С годами, видимо, должен вырабатываться некий индивидуальный комплекс вещей, которых ты не делаешь. На этом варианте я поставила жирный крест, но это не далось бы мне так легко, когда бы я не ощущала внутри себя, там, где обычно ощущают душу, тугой сверток невидимых крыльев. Они рвались на волю, мне приходилось сдерживать их до поры, суля им, что она придет. Они обещали такое могущество, с какое мне жутко было ощущать частью себя, не говоря уж о том, чтобы это обуздать.

Помимо собственного разума я научилась угадывать тот единственный момент, в какой я могла бы отпрыгнуть с дороги этой стремительной двухколесной смерти. Раньше – и он отреагирует на маневр и сменит направление, позже – и мир вокруг тебя взорвется, и хорошо, если за этим взрывом не последует ничего.

Я видела, и мускулы мои, и то, другое внутри меня, что, собственно, и было мною, отчетливо осознавали, с какой стороны и под каким углом следует нанести удар, чтобы импульсы движущихся тел сыграли ту единственную нужную тебе партию, финальным аккордом которой Тот, Что Против Тебя, летит рылом в твердую сухую землю, а ты остаешься на ногах, недвижимый, как ось земли. Или ее пуп.

Жуть пробирала меня до дрожи, но не мешала видеть, что, как бы дерзки и самонадеянны не были наездники, они не осмеливаются направлять своих «коней» в тесноту палаточного лагеря. Возможность на полной скорости налететь на натянутый трос была чревата сломанной шеей. И это тоже было мое партизанское оружие. Видят боги, мне нужен был только один, к чьему горлу я смогу приставить рыбью кость. Эй, ребята, у меня есть к вам кое-что!

Теперь, в этот второй раз я уже различала их лица. Проще, конечно, сказать, что все они были зверскими и отталкивающими, и закрыть на этом тему, но на самом деле это не так. Разными они были. Попадались привлекательные. Кто с космами длинных волос, нечесаных и романтически струящихся по ветру, кто с черепом, частично выбритым в художественном лоскутном беспорядке, чередующем куцые прядки и клочки блестящей от пота кожи – жарко было. У одного косы ложились на грудь и смешивались с бородой, также аккуратно заплетенной. Было несколько гавриков с шеей толще головы, в цепях и коже, и мне показалось, что я различила даже пеньки гнилых зубов в чьей-то раззявленной пасти.

И все же… Как-то все в этой картине выглядело слишком уж геометрически правильным. Вот они, вот мы, вот я – неожиданный, прибереженный на десерт сюрприз. С тревогой, возраставшей с каждым поглощаемым ими метром, я вглядывалась в их лица. Ах, как неосмотрительно было мне успокоиться так рано!

Эркхарт проделал какую-то манипуляцию, в результате которой Кьяра оказалась втиснутой меж его и моим плечом. Обезопасил. По-моему, на некоторое время она вообще перестала дышать. В любом случае, она была последней, от кого стоило ожидать каких-то непредвиденных действий, и я не собиралась предпринимать хоть что-нибудь во имя ее интересов, что бы мне ни грузил этот въедливый бес. Мои неприятности с Сефией были текущими, а ее – только вероятными. Проблемы же я предполагала решать по мере их поступления.

И все же что-то нехорошее было в их лицах. Общее для всех. Они выглядели, как наезжающая беда. Один, два… четыре… шесть штук. Почему-то в этот момент я не мыслила их людьми. Впоследствии они дали мне для этого еще меньше оснований.

Напряженное безумие – вот что роднило их всех. Попытка смеяться над тем, что на самом деле не было столь уж смешным. У них явно тоже было что-то на десерт, но пока они бесконечно кружили вокруг нас, словно выискивая уязвимое место, об этом десерте можно было гадать долго и бессмысленно, и я вновь сосредоточилась на лицах. Мне было любопытно угадать, кто у них всем заправляет. Персонифицировать своего противника, предоставив прочую сошку своим людям.

Я не могу объяснить – как, но, встретившись с ним глазами, я уже знала, что это он. И я знала, что и он понял насчет меня то же самое. Теперь он тоже знал. Рот его выразил пренебрежение, но про глаза я не сказала бы того же. До сих пор он явно полагал, что главный тут– Старик. В единый взгляд он оценил меня, классифицировал, и временно отодвинул. Пока. Разобравшись с моим статусом, он временно оставался в неведении относительно моей силы. Так будет, по крайней мере, до тех пор, пока он не увидит, как я двигаюсь, а потому я старалась стоять неподвижно. Самая большая глупость, какую я могла совершить– это недооценить его. Он, смекнула я, управляет не только бандой. Он управляет Государством.

Здоровый парень, хотя и не самый здоровый из тех, кто к нам сегодня пожаловал. Руки от самых плеч до кончиков пальцев покрыты замысловатой татуировкой, уходящей под защищающую грудь решетчатую кирасу – великолепный образчик дизайна от «Дженерал Моторс». Радиатор а-ля Бергерские штучки. Богатая татуировка. Возможно, на нем живого – в смысле, чистого – места нет. Возможно, это сделано специально, чтобы разбудить воображение. Возможно – раньше, чем он возглавил эту свою злую стаю. Моя единственная собственная татуировка была на ступне, невидимая, и сделана она была в те времена, когда я еще считала нужным кому-то что-то доказывать. С моей точки зрения, ему не было нужды в такого рода психологическом воздействии: его лицо несло на себе отпечаток ощутимой харизматической силы.

Я дала бы ему лет тридцать, но, в общем, это мое впечатление могло оказаться обманчивым. Хотя бы потому, что я не знала, чем измерять время, чтобы не сбиться со счета, да и все те миллионы мутаций, которые несли в себе выжившие организмы, никак не способствовали никакой определенности, в том числе и этого рода.

Они что-то кричали, все, кроме Него, моего личного врага, и их голоса, и смысл проскальзывали по периферии моего сознания. Опять какие-то оскорбления, не задевающие ни разума, ни чувств. И, в отличие от Него, они пока обращались только к Эркхарту, а Он пока не указывал им на ошибку.

Я испытала сильнейший озноб, когда осознала, что Игра еще ни разу не сводила меня с противником такой силы, и едва удержалась, чтобы не обхватить себя руками за плечи. Самое глупое, что можно сделать – это снабдить противника достоверной информацией. Он не должен видеть, как я двигаюсь.

Внезапно Он заглушил мотор, и остальные сделали то же самое, остановившись на расстоянии окрика, как будто им было что сказать. Так и оказалось, однако Он сам не стал надрывать глотку.

– Эй, вы! – крикнул тот частично-бритоголовый, с плохими зубами: я их снова разглядела.– Вы хотели получить назад свою бабу? Так мы ее возвращаем! Попробовали – не понравилась, не обессудьте!

Они вновь взорвались улюлюканьем и непристойностями. Мы молчали. Я не видела с ними Сефии. И никого, хоть сколько-нибудь похожего на нее.

– Сами взяли – сами возвращаем! – надрывался Крикун. – А мы – такие! Сами решаем, что нам к чему!

Это звучало глупо, но Тот, старший, его не останавливал. Наверное, потому, что ему плевать, как это звучит. Он демонстрировал силу, а не ум.

– Может, у вас посвежее телочка найдется? Давайте, показывайте, вы уж выберем…

Его слова прервал внезапно взревевший мотор. Вожак развернулся в пустую степь, уходившую за горизонт, и стая, кто – раньше, кто – чуть припоздав, последовала за ним, описав вокруг нас прощальный круг издевательского почета, обдав нас горячим ветром движения и вонью бензина и масла, и чего-то еще, и ревом, тем самым, на языке которого говорило Зло.

Тяжелый брезентовый тюк ухнул наземь у самых моих ног. Только он да колеи на взрытом песке свидетельствовали, что здесь был кто-то. От него пахло… неживым, и это не могло иметь отношения к Сефии. Моя Бронзовая Башня никак не поместилась бы здесь… целиком. И эти пятна, чуть более бурые, чем сам брезент. Я хотела что-то сказать, но забыла, что именно. Потом поняла, что говорить не о чем. Бесполезно. Бессмысленно. Что наличие или отсутствие смысла вообще уже ничего не определяют под этим круглым, белым, абсолютно беспощадным солнцем.

– Синк! – каркнула я. – За ними! Ихним следом. Ты и я, быстро! Больше – никто!

С первым сорвавшимся с моих губ звуком он был уже в седле. С последним – я вдевала ногу в стремя, взметывая себя на круп, позади него. В ту короткую секунду, пока Синк еще не тронул коня, я успела обернуться еще и к Эркхарту.

– Это, – ткнула пальцем в тюк, Который Больше Не Был Сефией, – не трогать! Никто не должен прикасаться к этому раньше меня!

Ветер, попавший в глотку, забил мои последние слова, но они поняли, шарахнувшись, как от заразы. И мы вдвоем помчались на восток, навстречу надвигавшейся на нас ночной тьме.

7. Первый скальп – комом

… и был их лет над землей легче пера и быстрее стрелы, потому что праведный гнев нес их на своих крыльях…

Все красивости уже после придумали, уж как водится. Оставив метафору, обратившую нашего вороного коня в нечто безотносительно абстрактное под названием «праведный гнев», на совести безымянных болтунов, мы неслись оставленным нам следом, позабыв о всяческом разуме и не думая, что кликаем на себя ту же участь, что постигла Сефию и Прача.

И все же… Да, мы неслись по земле, гулкой и ровной, как оловянное блюдо, накрытой медным котлом небес, на котором загорались ранние звезды, и стук наших сердец резонировал с грохотом копыт. Воздух был тяжелый и горячий, его приходилось преодолевать, разрывая собственным телом. Как жар плавильни. Взошла луна, укушенная с краю, словно гигантская фара включилась над нашими головами, и осветила степь налево и направо, сделав непроглядно черными малейшие складки земли, как будто оловянное блюдо покрыли чеканкой.

Я сказала – блюдо. Вот на это блюдечко судьба и выложила мне подарок. Я увидела его издали, копошащегося возле своего вставшего мотоцикла, услыхала обласкавший мой слух, надрывный кашель мотора.

Он был один: как видно, взаимовыручкой они не были сильны. Никто не пожелал его ждать. Любого, будь он вроде меня, грохот копыт и сопровождающая его дрожь земли насторожили бы гораздо раньше, чем погоня возникла из-за горизонта, а уж тогда – ищи-свищи, но то ли слух у него притупился от постоянного рева мотора, то ли жизнь его не приучила слушать мир вокруг себя… Словом, когда он-таки поднял голову и среди игры вечерних теней обнаружил нас, для него было уже слишком поздно.

Он потерял еще некоторое время, стоя с раскрытым ртом, как будто не веря в возмездие, а может, не подозревая о его существовании, а потом повернулся и дернул во все лопатки, отчетливо видимый среди белого олова и черных теней чеканного «блюда».

– Погоди! – крикнула я Синку, без моего слова пустившему коня вослед. – Спусти меня!

Он послушно натянул поводья, я соскользнула наземь и полетела вдогон. Теперь, после того, как сбылось мое самое невероятное чаяние, я знала, что он от меня не уйдет. Луна висела, низкая и гулкая, как гонг, и этой ночью я била в него, объявляя свою Большую Охоту, и земля гудела на мили вокруг под моими резиновыми тапочками, просторная и плоская, как железная крыша. Я ни о чем не думала тогда, в том числе и о смысле своей погони, и о том, какого цвета у нее крылья – ведь теперь мне не было нужды выменивать Сефию. А крылья были черными-черными, и накрыли своей тенью всю землю, и несли меня над нею, потому что, честно говоря, не помню, чтобы ноги мои касались земли.

Он тоже бухал в землю своими сапожищами, совершенно не предназначенными для пешего передвижения, но ни шаги его, ни дыхание не вливались в резонанс Земли и Неба, пульсировавших вокруг нас. Он словно преодолевал сопротивление того, что несло меня на своей волне.

Я не слышала ни стука копыт за спиной, ни хриплого, запаленного дыхания настигаемой жертвы. Я не слышала уже даже собственного сердца. Это было как в упоительном сне. Будь я птицей, я упала бы сверху, схватив его когтями, но разница, в любом случае, была небольшой. Какой-то частью своего сознания я парила сверху и видела, как неуклонно сближаются две ослепительные искры в ночи: я и тот, бывший целью моей и жертвой. Не помню никакого волнения. Я знала, что я его возьму, и он тоже это знал.

Он многократно оглядывался на бегу, и лицо его было бледным, перекошенным от ужаса пятном. Может, он когда-то представлял себе смерть, как-то разнообразил в своем представлении ее лики, может, даже как-то выбирал. Но теперь за своим плечом он видел меня. Уверена, меня он не представлял никогда.

Настигнув, я ударила его по ногам, под коленями, он кубарем покатился наземь и замер, лежа на спине и уставившись в мое лицо остановившимися, белыми от смертного ужаса глазами. Давешний крикун, бритоголовый герольд, проклятый глашатай смерти. Молодое, насмерть испуганное, глупое лицо. Я не стала гадать, что он там себе чувствует, а просто нанесла первый удар. Невинных там не было.

Еще прежде, чем подоспел Синк, тот был полностью обездвижен. Он никуда не смог бы уйти на этих ногах, и ничего не смог бы взять в эти руки. Каждый раз, опуская руку, я слышала хруст, как будто трескалась ветка, но это проходило мимо моего сознания. И даже теперь, когда для него все, собственно, свершилось, выражение страха не сходило с его лица. По-моему, теперь он боялся, что я его не убью. Дав первый выход обуявшему меня безумию, я коротко отослала Синка посмотреть, что там такое с мотоциклом, а сама попыталась прислушаться к потоку бессвязной речи. Он прорвался, едва я занесла руку в первый раз, и он все говорил, говорил, говорил, больше, чем я хотела и даже больше, чем была в состоянии услышать.

Полезного, однако, из его торопливых признаний я извлекла до обидного мало. Все, что касалось Сефии, он припоминал неохотно, и, вытягивая из него подробности, которыми ни с кем и ни за что не собиралась делиться, я каменела душой. В конце концов, то, что она претерпела, теперь касалось только меня, и я не собиралась даже через упоминание впускать в мир саму возможность подобных зверств. То, что я услышала в эту ночь, равно могло быть источником слабости или силы, и эту часть его откровений я собиралась навеки похоронить в себе.

Зато я выудила из него кое-что интересное и полезное насчет того, кем они, собственно, были. Разумеется, он знать не знал, когда и как вокруг этих баков нефтехранилища начал кучковаться моторизованный сброд. В шутку они называли себя Пастухами: должно быть, потому, что не давали разбежаться стаду. Стадом для них служило население бункера, оголодавшее под землей, а потому рискнувшее выбраться наружу, к морю и солнцу. Пастухи, оккупировавшие для себя док, с самого начала повели с ними зверскую, но с какой-то извращенной точки зрения оправданную политику: они уничтожили способных к сопротивлению мужчин и внимательно следили за подростками.

Излишне говорить, что они брали себе все, что приглянется, и ни у кого не спрашивали позволения.

Как можно было стать одним из них? Ну, во-первых, нужно было обладать мотоциклом. Или силой. достаточной, чтобы отобрать его у кого-то такого, кого вожак, Айронс, не стал бы защищать, от кого в глубине души желал бы избавиться, или кого посчитал бы менее ценным, чем новое приобретение. Словом, дело это представлялось сложным и практически безнадежным. Одно ободряло: численность Пастухов была невелика. Около тридцати человек.

Должно быть, ему было больно. И страшно. Он ведь был человек и, как видно, не из лучших, и поклонялся силе. Глядя на это распластанное на земле ничтожество, я вдруг подумала, что здесь и сейчас нельзя ничего завершать. Для него, наверное, было уже все равно, но для меня оставалась какая-то, не до конца осознанная разница. Пока он получил от меня ровнехонько то же самое, что они сделали с Прачем, но выменивала-то я Сефию!. Тем или другим способом. Я еще могу это сделать. ДРУГИМ способом. Я не могу прийти к своим людям и сказать, что Сефия была, а теперь вот ее больше нет. И все.

Моя занесенная рука не опустилась. Этого было мало. Для той, кому я сказала: «Ты нравишься мне», – то, что я могла бы сделать здесь и сейчас, пока угли гнева еще горячи, это было бы недостаточным посмертным даром. Хотя бы потому, что это следовало делать для нее, а не для себя. Спокойно. Разделив со всеми, у кого на это тоже есть право. И, черт возьми, обязанность. Пусть их это тоже… заденет.

Не поймите меня неправильно. Скорее всего, руку мою остановила Игра. Хотя в тот момент я подумала о том, что хорошо бы, если бы Синк не был сейчас рядом. А он подошел и встал за спиной, наблюдая и не говоря ни слова. В молчании его мне чудилось что-то... не осуждающее, но огорченное.

– Что там с техникой?– бросила я ему через плечо.

– Дома посмотрю, – ответил Синк так же коротко. – Может, переберу по винтику, если ты, конечно, захочешь прихватить с собой эту штуку. В таком случае ее придется толкать.

– Значит, будешь толкать. Мне понадобится лошадь.

Он отступил на шаг и отвесил мне вычурный церемонный поклон. Взяв того под руки и невзирая на его истошный скулеж, мы закинули его на лошадиную спину. Я взялась за уздечку, а Синк – за «рога» трофейного мотоцикла, и в молчании мы двинулись в обратный путь с чувством вины, и еще другим, будто бы между нами произошло что-то плохое.

Прости, мой любимый, мою невольную грубость, которую я хотела сказать не тебе. Ты смел, силен и ничем не запятнан. Ты представить себе не можешь, как раздражает это последнее обстоятельство. Но, как бы то ни было, мне бы хотелось, чтобы так оно было и впредь.

8. Верните мертвым то, что задолжали живым

– Хиз, неужто на сегодня тебе еще недостаточно? Что ты еще выдумала?

– Синк, – прохрипела я, – всем нам будет лучше… легче уж во всяком случае… если ты уйдешь с дороги. Мне и так тяжело.

– Неудивительно, – буркнул он, но сделал шаг назад. Спасибо, не стал ломать из себя шута с поклонами.

– Тебе, может, помочь?– спросил он в спину.

Я обернулатсь только ради него.

– Оставь меня, будь другом. Мне нужно побыть одной.

И не стала тратить время, чтобы выяснить, как он на это среагировал. И так у меня колени подгибались.

Обремененные нашим трофеем, нашим пленным и нашими тяжкими думами, мы вернулись в лагерь густой темной ночью, когда наши все уже спали, ютясь на снятых сиденьях меж составленных друг к дружке автомобильных дверей и капотов. Всю меня трясло и ломало, но я не могла опуститься наземь прежде, чем обглодаю одну мысль. Пока она сама меня не обглодала.

Эркхарт назвал меня прирожденной убийцей.

В общем-то, все, что я делала с пленным там, под луной, не слишком отличалось от убийства, за исключением последнего, завершающего штриха. Теперь это было бы уже делом чистого милосердия. Но… возможно, из этого я могла бы выжать кое-что еще.

Я отошла достаточно, чтобы почувствовать себя наедине с собой, и только тогда позволила себе уронить наземь тот тяжелый тюк, что волокла на подгибающихся ногах.

Я должна была это увидеть, и никто, кроме меня, не имел ни этого права, ни этой обязанности.

Ради них же самих. Я не хочу, чтобы этот гвоздь сидел в чьей-то голове так же крепко, как он был забит в мою.

Что он имел в виду, этот непрошенный комментатор моих побуждений?

Ведь я попробовала. Я только сделала вид, будто это жалкое ничтожество, распластанное у моих ног, еще нужно мне для чего-то. Все дело было в том, что моя рука не опустилась. Наверное, Игра слишком крепко держит меня. И то… Могу ли я в единый миг стать не тем, чем я была… долгое время? Не собой?

Сказать по правде, то, что я собиралась сейчас сделать, делать мне не хотелось. Все эти высокопарные глупости вроде праведного гнева и им подобное я готова засунуть в любое достаточно вонючее и грязное место. Гадко. И муторно. И… надо. Я развязала проклятый мешок и сунула туда руку. Вытащила… что-то. Потом еще. И так несколько раз.

В общем, я ведь уже знала, что окажется передо мной. Он мне рассказал, скуля и пуская кровавые слюни. Вряд ли он лгал, но он меня не заботил.

Я в первый раз видела смерть. И самым сильным из моих чувств было недоумение. То, что лежало передо мной, не могло быть моей Бронзовой Башней. То, что на самом деле было ею, окутывало ее золотистым теплым ореолом, трепетало в воздухе. Где, скажите, среди этой груды разделанного мяса, пусть исковерканные, гордость, гордыня, чувственная лень и чувство юмора?

Итак, если я разменяю ее на еще одну такую груду, в мире ничего не прибавится. Ни гордости, ни гордыни, ни чувства юмора. Еще раз кого-то стошнит. Вполне вероятно – меня, и почти наверняка – Синка. Уж не говоря о чистюлях Эркхарта. Цепенея от реальности, я понимала в этот момент, что дорогие нам люди не возвращаются. Что бы мы ради них ни сделали. Потому что я готова была сделать все. Но сделать вид, будто Сефии никогда не было, тоже… не то. И лишь тогда, когда мы теряем их безвозвратно, мы понимаем, что не в силах жить без них.

Нужно было что-то сделать. Если придется – изобрести, и выжать из ситуации столько, сколько возможно, по максимуму. В бункере меня не учили ничему по-настоящему полезному, однако философии, теологии и умения манипулировать людьми в жизни своей я хлебнула.

Мне необходим Ритуал. Людей слишком мало, чтобы они вот так, бесследно, покидали эту жизнь. И потом, дальше, всех, кто пойдет следом, станут провожать так же. Следует создать прецедент, это во-первых. И во-вторых, надо утвердить, а если придется – втемяшить, что смерть – не есть обыденность, и уж тем более лишение жизни одним человеческим существом другого есть преступление против биологического вида. Запрет.

Мысли мои вернулись к тому татуированному парню. Вожаку. Чем он отличается от меня, и что заставляет а-приори предполагать, будто круче него только вареные яйца.

Все дело в Запретах, которые ты сам на себя налагаешь. Потому что если Запрет наложен кем-то другим, то нет ничего упоительнее, чем послать его – другого! – в задницу со всеми его логически необъяснимыми правилами. Только сам ты для себя – обоснованный Хозяин. Равно плохо, когда тобой или хозяйствуют другие, или тобой вообще никто не хозяйствует.

А как вообще отличить того, кто властвует собой от того, кем никто не властвует? Только по действующим Запретам, и, судя по всему, у моего Врага запретов не было вовсе. Не было ничего, что он не смог бы сделать. Он этим упивается, и немудрено. Именно это качество дает ему некую форму Всевластия, а кто и когда мог устоять против Всевластия, некоего адеквата Волшебного Кольца?

Стоя в этом ряду, чего не могу я? Не могу лгать, не могу производить сильное впечатление, и… уничтожать по своей прихоти.

Небо было сверху, земля– снизу, я – посередине. Передо мной лежала Сефия, а напротив, не во плоти, во тьме и неверном свете плавал виновник ее смерти.

Без его позволения они не могли бы сделать с ней это, иначе грош цена его власти. Глядя сквозь его колеблющуюся тень и сидя над его жертвой, я, стараясь быть судейски беспристрастной, задавала ему вопросы относительно преступления против биологического вида, но он только усмехался мне в лицо или отвечал циническими или непристойными жестами, словно не признавал над собой моего суда.

Очевидно, он сделал – или велел сделать, или предложил – это уже неважно – это, чтобы продемонстрировать силу и устрашить нас ее чудовищностью.

Вопрос: если он так могуч, почему он взял на себя труд что-то мне доказывать? И вообще, не слишком ли много времени он нам уделяет? Их посещения становятся регулярными.

На него у меня было два ответа, истина равно могла крыться как в одном из них, так и в их сочетании. Дело тут было, скорее всего, не в Кьяре, или, возможно, не столько в ней. Ему нечего делать, и он ищет себе развлечения. Противника по плечу. Стало быть, несмотря на весь их выпендреж, мы под означенную категорию подходим. Итак, предположение первое: он желает поиграть.

Предположение второе: мы представляем для него некую гипотетическую опасность. Которую ему имеет смысл контролировать, а это уже не игрушки. Стало быть, ему есть что терять. Что это может быть? Драгоценные нефть-бензин, на коих базируется его статус? Возможность паразитировать, правя кучкой женщин-рабов? Сознание собственной единственности и неповторимости? Власть над землей в пределах горизонта? Странно. При иных обстоятельствах я могла бы влюбиться в него без памяти. Он бы мог понять, потому что в какой-то степени он тоже заложник и раб своей Игры.

Что скажут мои друзья, если я скажу вслух, будто Правила Игры от начала и до конца были ложью? Ну, может, не совсем от начала…

Мне необходим Ритуал. Завтра. Впрочем, уже сегодня.

Теперь я не торопилась. Медленно-медленно, обдумывая каждое свое будущее слово и каждый жест, каждую мельчайшую деталь антуража, который будет внушителен и прост, я собрала мешок обратно и вновь подняла его… ее?.. себе на плечи.

Ну что ж. Это, по крайней мере, я могла. Неожиданно поймала себя на том, что усмехаюсь, и усмешка показалась мне нехорошей. Она явно меня не украшала. На лице у Кьяры вы никогда не увидели бы ничего подобного. Она возникла в момент, когда мне почудилось, что я все могу. В самом деле. Сгибаясь под тяжестью, я пошла обратно в лагерь.

– Эй! – окликнул меня на подходах голос из тьмы.– Может, позволишь себе помочь?

– Я дала тебе повод усомниться в моей силе? – ощерилась я.

Неужели же Синк сидел здесь все то бесконечное время, что я потратила на… что? Кого он ожидал: меня или то, что я несу на плечах? Какие он платит долги и с какими бесами сражается в одиночку?

– О, ни в коем случае!– его тон был преувеличенно легок. – Но, если ты помнишь, она была шире тебя в кости, и как минимум, на целую голову выше.

Должно быть, это стало последней каплей за минувшую ночь. Во мне встало и дошло до самого горла что-то такое, с чем невозможно было оставаться в едином теле.

– Они приковали ее к балке, – прошипела я. – За шею и запястья, так, чтобы цепочку можно было укоротить до предела. Она вообще никак не могла сопротивляться, разве что землю грызть. Потом кое-кто решил воспользоваться ей по другому, и тогда они взяли циркулярную пилу…

Любой из всех, кого я знала, сотряс бы округу именами всех богов. СинкМастер остался молчалив, хотя не думаю, что до него не дошло.

Мне так хотелось, чтобы он меня обнял! Но… как вы себе это представляете, с трупом на плечах? Да, в общем, я думаю, ему бы и в голову не пришло ничего подобного в мой адрес, а если бы и пришло, так он бы знал, как ядовито я подняла бы его на смех.

Внезапно поднявшийся холодный ветер нес с собой песок, больно коловший кожу. Накрапывал дождь. Опустив тело туда, где оно лежало все время до тех пор, пока я его не тронула, я распрощалась со своим спутником и на четвереньках влезла под составленные шалашиком автомобильные дверцы. Я очень замерзла, но свитер мой из толстой, в палец толщиной, нитки, лежал под головой у горячечного Прача. В какой-то дальней извилине у меня затеплилась мыслишка, что можно было бы подкатиться ему под бочок и поиметь в кои то веки что-то для себя с его непроизвольной печки. Но, разумеется, место было уже занято. Разочарованная, я заползла в дальний холодный угол, где из-за неплотно состыкованных поверхностей ползли по стенке дождевые капли, крупные, как мутировавшие улитки, и столь же омерзительные наощупь.

Мир был холоден и пуст, как будто в нем еще не родилась любовь. Я смежила веки и умерла.

9. Ангел смерти

Вот ангел пролетел. Не к добру…

Солнечный свет, пробравшийся в щели и раскаливший ржавое железо, воскресил меня и мое желание двигаться по этой жизни дальше. Приходилось признать, что из своего ночного убежища я выбралась последней и обнаружила свое стойбище в состоянии привычного утреннего разброда, когда голод уже утолен, и больше вроде бы нечего делать. Народ рылся в помойке в поисках сокровищ или просто валался на песочке, разглядывая солнце через осколок бутылочного стекла. Для них ничего еще не изменилось, и я читала некоторое недоумение на лицах тех, кому по той или иной надобности приходилось обходить мою ночную дичь, исходящую хрипом и надсадными стонами на границе физического пространства лагеря. Думаю, никто и понятия не имел, зачем он здесь.

Это хорошо. Я была бы счастлива продлить и свое счастливое неведение. Им всем придется пройти там, где минувшей ночью прошла я, но… попозже, и по подготовленной почве. То, что увидела я, и то, что я с собою сделала… как и то, что у меня не получилось, кого-то могло бы и сломать. Мне не хотелось, чтобы самым сильным их чувством стал страх. Потому что, кидая к нашим ногам мешок, он, Властелин Страха, именно этого и добивался. Сейчас я должна была переиграть его здесь. А после будет – после.

Глазами я поискала Синка. Как и обещал, он сидел на корточках, ковыряясь во внутренностях трофейного железного монстра. Волосы он связал сзади в пучок, губы были в ниточку сжаты. Руки так и мелькали, и вообще выглядело это так, словно он с головой сбежал в работу.

Насколько же слабы твои принципы, подруга? Как скоро ты сочла свою ношу непосильной?

Похоже, черная вода грозила поглотить меня без остатка. Я встряхнулась и разослала своих с поручениями, выразившись насчет вечерних планов достаточно неопределенно, чтобы нагрузить их неким зловещим предчувствием, а сама сидела на берегу, бесцельно вертя в руках маленькую круглую плошку, частичку нехитрого быта, каких от безделья налепила Житинка, чтобы, по ее выражению, « мы не чувствовали себя зверями».

Круглые, коричневые, одинаковые, похожие на черепки или ракушки. Бурая глина хранила отпечатки пальцев, как следы коснувшихся их жизней.

Ну что ж, если сегодня мои поедят руками с кувшинковых листков. Они не оскотинятся. Я прослежу.

Целый день мои ребята таскали в кучу все, что могло гореть, недоумевая меж собой. Я не давала им пощады, пусть с их стороны в это тягостное дело, в этот последний долг тоже будет посильный вклад. Когда-то в это время подошел Синк и вполголоса сказал, что ежели на бензине такого срока еще умудрялись как-то ездить, то уж свои горючие свойства он сохранил наверняка. Это навело меня на мысль, и мы с ним немного поэкспериментировали, пока я не осталась довольна результатом. И очень надеялась, что Пастухи избавят нас на сегодня от своих визитов.

* * *

Едва первые сумерки засинели в воздухе, в наш лагерь, в обход пруда направилась процессия. Они шли колонной по двое, со значительными интервалами меж собой. Это выглядело внушительно, и я кисло порадовалась, что у меня тоже есть кое-что в заначке. Скорбь, оказывается, способна мирно уживаться еще с десятком самых неожиданных чувств.

Рядом с Эркхартом, разумеется, шла Кьяра, прижимавшая к груди крохотный букетик голубых цветов. Волосы ее были распущены по плечам. Готова спорить, ей в жизни не приходилось срезать винил с автомобильных сидений и ковырять его костяной иглой, дабы прикрыть наготу. За ее рубашку из «нового» хлопка можно было с потрохами купить пучок таких «звезд».

– Ты позволишь? – спросил Эркхарт, останавливаясь передо мной. – Мои соболезнования, Хизер.

Я кивнула. Не время делить власть. Он потерял мир, и, стало быть, знает кое-что о боли. Они расселись кругом, чинно, как дети или прихожане в церкви. Только Кьяра робко, зябко подняв плечи, прошла меж нашими и своими и положила цветы где-то среди клочьев истлевшей поролоновой обивки, содраной с сидений, старых матрацев и охапок иссушенной солнцем травы, обильно сбрызнутых бензином из трофейного бака. Сефию я сама положила на самый верх, и Синк пообещал, что осечки не будет.

Сам он стоял рядом со мной, слева и чуть сзади, с кремнями в обеих руках. Лицо его было измазано сажей. Видимо, он об этом не знал, но я решила, что так даже лучше. Пепел и мед в двух моих руках. Остался только пепел.

Я постояла, подождав, пока блондинка вернется под спасительное крылышко Старика, и пока мои люди с непривычной оглядкой разместятся меж чужими. Синк за моей спиной, опустившись на колени, высекал искры, подпаляя трут и колдуя над плошками Житинки.

Я все смотрела на нее. На Житинку. Раньше не упоминала о ней, потому что не знала, собственно, что можно о ней сказать, однако в последнее время все чаще возвращалась к ней мыслями. Хрупкая, белобрысая, прямая, с неровно обрезанными у плеч волосами и остреньким носиком. Прозрачная, как лунный свет. Носила длинный жакет, почти пальто, которое застегивала на две верхних пуговицы, и пупок выглядывал оттуда веьма сексапильно. Вечно что-нибудь делала. Лепила из глины или плела дикарские украшения из волос. Ничем сделанным не дорожила. Странно. Никогда раньше я не чувствовала себя настолько… живой и полной сил.

Так, я, вроде, о плошках. Так вот, Синк скрутил из тряпок фитили, пропитал их каким-то жиром или машинным маслом, того же масла налил в плошки, и сейчас зажигал на их концах трепещущие язычки огня, слабые и еще бледные в белом свете дня.

Стремительно темнело. Солнце валилось за горизонт, и небо над нами становилось серо-голубым, с легким розоватым оттенком, и как будто припахивало дымом. Но запад был огненно-красным и безотрывно притягивал взгляд. Я встала так, чтобы смотреть туда. Все остальные, кроме опять же Синка, смотрели мне в лицо, то есть навстречу наползающей тьме. За моей спиной громоздился костер. И, дождавшись, пока огоньки станут видны отчетливо, я взяла плошку в руки.

Я еще не знала, о чем стану говорить, и сейчас, вглядываясь в маленький жаркий язычок, пыталась отыскать в самой своей потаенной глубине тот островок молчания, где только и сокрыты все верные решения и все искренние слова.

Пятнышко абсолютной тишины. Вместилище таланта и любви, о которых молчат. Все остальное можно обернуть так или иначе, но то, что идет отсюда – остается. Я решила поместить Сефию сюда. Она это заслужила. Иначе… иначе я просто не знала бы, что сказать.

Наши нерешительно разобрали свои плошки, из которых они прежде вкушали пищу земную. Каждый – свою. Будто души. Крохотные огоньки озаряли их тревожные, ожидающие лица. Касия обнимала беспомощного Прача. У людей Старика не было огней, но… я могла бы поклясться, что лицо Кьяры светилось во тьме. Клянусь, я ее видела! Оно было белым, слегка голубоватым, и волны излучаемого им света смешивались с ее струящимися волосами, и все же, как все, она смотрела на меня и ждала моих слов.

Безмолвной, черной как ночь фигурой за моим плечом застыл Синк. Кусочки света не могли развеять окутавшую его тьму. Огонь пек мне губы, словно я пила пламя, и начать было мучительно, невыносимо трудно. Я взяла в другую руку оставшуюся плошку. Последнюю. ЕЕ.

– Всю жизнь меня учили,– хрипло начала я, – что, отлетая, душа возносится в горние выси. Учили так настойчиво, что я усомнилась в существовании этих самых высей. Равно как и в праве кого бы то ни было судить нас.

Я невольно метнула взгляд туда, где мерцающая красота Кьяры озаряла смутную неподвижную глыбу Эркхарта.

– Но я верю в существование души, как в закон сохранения энергии. Что-то жило, что-то двигалось, что-то было ею. И если теперь ее нет, то это никуда не пропало. Если вы ее вспомните, вы меня поймете. Это перешло в какую-то иную форму. Возможно, там у нее другие битвы и другие смерти. Возможно, ей там без нас лучше, чем нам тут без нее. И то, что мы делаем тут сейчас – это не возврат последнего долга, потому что ей это на самом деле нафиг не нужно. Это нужно только нам. Но это все не важно.

Я обвела их глазами. Мне показалось, будто я оглохла, но, на самом деле, это была власть. Я получила над ними полную власть, и, хотите – верьте, хотите – нет, но мне это не понравилось. Слишком обязывало. Сейчас у них отпечатается в мозгу любая глупость, какую меня угораздит сморозить, и потом мне придется держать за нее ответ.

– Она ушла не по своей воле. Совершено убийство в рамках биологического вида. Это противоестественно, ничем не оправдано и попросту отвратительно. Так быть не должно.

Я снова сделала паузу. Никогда не думала, что выдыхаюсь так быстро. Тяжести таскать проще. Где вы, сокровенные клады моего островка молчания?!

– Но кроме меня Это не прекратит никто. Я перед нею в долгу, и я никого не призываю разделить его со мной. Лично для меня при этом есть одна проблема. Я не могу прекратить Это в рамках Игры. Существуют принципы, из которых вытекают известные вам Правила. И теперь, ради моего долга, я отрекаюсь от Игры.

Я до самой последней минуты сомневалась, что произнесу это. Это упало камнем, и лишь спустя мгновение от него пошли круги.

– Вы вправе выбрать другого вожака. Я больше не имею к Игре никакого отношения. Я убью их всех.

– Хиз, ты настолько погрязла в своем дерьмовом самомнении, что полагаешь, будто мы не говорили об этом? Будто хоть кто-то из нас не давал своих ответов на эти вопросы? И будто бы кто-то здесь решил для себя иначе?

Это сказала Житинка, неслышная прежде. Она была бы лучшей жрицей, чем я. Огни реяли передо мной во тьме, до бесконечности размноженные моими слезами. Но сквозь слезы я видела лица. Прежде было девятнадцать, одна из них лежала на костре, а у Касии и Прача была их любовь, и они мечтали о жизни, а не о мести. Подразумевалось, что я освобожу их. Итак, шестнадцать моих людей. Моих друзей, поправилась я. Отныне– моих друзей.

– Они начнут умирать сегодня, – сказала я и, развернувшись, передала лампы Синку. Он взял их без слов, а я, нагнувшись, вытащила из-под охапок сухой травы моего вчерашнего пленника. Мою ночную жертву с размазанным в рыданиях слюнявым ртом. Двигал он только глазами. Жаль, что он не умер за минувший день. Сделать… что-нибудь сейчас означало оказать милосердие, но чертовски походило на то, что у меня не хватит духу. Дерьмо. Я могла давать себе какие угодно клятвы, но после всего, что я наговорила вслух, у меня не было ни малейшей возможности просить кого-либо о помощи в этом деле.

Пепел и мед были в моих руках. Они отняли у меня мед, и я отряхнула пепел. Руки мои свободны. И я вправе взять в них нож. Я закрыла глаза и закусила губу. Кажется, лоб мой был влажным.

Не то скрип, не то стон, не то облегченный вздох толкнул меня под руку. И я вновь открыла глаза прежде, чем нанесла тот удар. Прежде, чем смогла заставить себя нанести его.

Он был уже не нужен. Меня пощадили. Меня… опередили. Кровь обагряла траву и песок, и возле меня стояла Кьяра с лицом, превратившимся в странную маску, смесь спокойствия и боли, и все еще струящим голубоватый свет. Так выглядел бы, наверное, Ангел Смерти в представлении традиционного восточного театра. Потом, спустя секунду облегчения, я почувствовала себя так, словно у меня украли шоу. Но это было уже вторично.

– Спасибо, – сказала я ей. – Мне это не доставило бы удовольствия.

Она вернулась на место, Эркхарт обхватил ее за плечи, она уткнулась лицом в его плечо и больше ни на что уж не смотрела. Я поднесла свой огонек к костру, он занялся, вспыхнул, охватил их обоих и разнес по бескрайней ночи их жар. Потом я накрыла одну свою плошку другой, перекрывая им необходимый для горения кислород, после крохотной паузы все сделали то же. Огоньки погасли, и некоторое время каждый оставался наедине с собой.

* * *

Потом мы разожгли огонь для жизни, приготовили на нем еду и, не делясь на два лагеря, долго сидели вместе и говорили о том новом, что само пришло к нам. О смерти.

– Она придет, – сказала моя маленькая Житинка, – к каждому, и укажет час, но, наверное, каждый из нас ожидает ее как-то по-своему. Какой ей быть, если все равно быть? Синк, ты как бы хотел умереть?

Мой друг был сегодня задумчив и нежен.

– Я надеюсь, – ответил он ей серьезно, – что это будет что-то длинное, острое… металлическое. Что оно войдет прямо в грудь. И что потом, оставшееся некоторое время мне будет позволено лежать навзничь и глядеть в облака.

– А ты?

Наверное, каждый из нас внутренне вздрогнул. В этот миг крохотная Житинка показалась неумолимой, ведь свой вопрос она адресовала Кьяре. Знала ведь, что от той слова не дождешься.

Конечно, возле той нашелся рыцарь Эркхарт. Нежно поглаживая ее мягко светящиеся волосы, он сказал:

– Конечно, я хотел бы, чтобы этого не случилось никогда. Но умирают, наверное, даже боги. Я, к примеру, никого из Старых в жизни не встречал. Пусть это случился однажды, на рассвете, в самый прозрачный, самый мирный час, в сладком прекрасном сне. Чтоб и не заметить. А ты, Хизер?

Я посмотрела на него в упор. Что он думает о моей слабости? Я – прирожденный убийца? Фат!

– А я, – грубо сказала я ему, – не умру никогда. Я бессмертна. Всем назло. Хочешь поспорить?

И я увидела, как изменилось его лицо. Я, наконец, видела в нем то, что хотела, оказывается, видеть всегда. Он смотрел на меня с уважением, и какое-то время мы были с ним вдвоем у этого костра.

– Ты знаешь, – сказал он. – Объяснять не надо, ты все знаешь.

И еще в этот вечер во мне возросла и укрепилась уверенность, что вместе мы трое не оставим этим проклятым ублюдкам ни одной сокровенной минуты, когда бы они могли почувствовать себя в безопасности, когда могли бы ходить по земле спокойно. Когда бы они ни высунули нос из норы, вокруг них будет ходить смерть. Черной непроглядной ночью, бесшумными шагами, в сливающемся с тьмой грациозном обличьи Синка. В неверном, обманчивом, сиреневом или жемчужном свете сумерек, перед рассветом или после заката, в отстраненном и непонятно страдающем облике Кьяры, которая обладала, оказывается, мужеством, непостижимым для меня: она могла выносить устремленные на себя взгляды, как будто так было надо. Как будто их не было вовсе. Или же смерть придет к ним беспощадным жарким полднем, и полдень я возьму себе. Тот, Которого Уже Нет, назвал мне имя, в чей адрес я стану посылать проклятия. Айронс. Этот будет моим.

– Эй! – сказал мне на ухо мой искуситель. – Хизер, мне кажется, ты все же нуждаешься в некоторых объяснениях.

– Будь любезен, – отрывисто бросила я ему.

– Ты нравишься Кьяре. Она восхищается тобой и хочет заслужить твое одобрение.

– Господи помилуй! – вырвалось у меня. – Эркхарт! Если я пойду их убивать, ты будешь со мной? Ты мне, – я заставила себя выговорить это слово,– поможешь?

10. Город

– Прежде, чем что-либо предпринимать, и даже прежде, чем начинать об этом думать, – нам надо перепрятаться, – заявил Эркхарт. – Что-то они к нам повадились.

Это были разумные речи. Просто, раньше было как-то некогда. И поскольку наши лошади могли нас выдать, пришлось оставить их пастись в бурьяне и дичать на негаданной вооле. Что ж. Мы начали жертвовать. Значит, теперь мы не можем позволить себе остановиться, потому что иначе останемся при потерях.

Теперь он нас вел. Видимо, бывал в этих краях прежде. Или в похожих. Безмолвно, но совершенно очевидно я сдала ему свои полномочия, прикинулась ветошью и заняла место в общей массе. Два начальника никому не надо, а от него проку было больше.

Я шагала, глядя под ноги и неся палку закинутой на плечи. Сперва думала о Кьяре, о том, что она может делать такие вещи, какие мне не даются. Я же, в сущности, понятия не имела, чем ей приходилось заниматься в жизни. Звезда немого кино… блин.

Может, все дело в точке зрения? Для меня с любой стороны это было жертвоприношение. И по смыслу, и по антуражу. Она же встала вместо меня так, словно в том, что она сделала, было какое-то достоинство. Свершила акт милосердия. Нести смерть так… я не смогу. У меня горячая кровь.

Назойливые мысли походили на мух. Вскоре я уже так очумела, что не знала сама, хочу я лишить кого-то жизни, или же сама не прочь с нею расстаться. Я покрутила головой и стала думать вперед. Все равно, значение имело только будущее, там же, откуда мы ушли, ни словами, ни мыслями, ни головной болью ничего не исправишь.

Некоторое время под нами стелилась степь. Шли мы, держась подальше от асфальтовой дороги и избегая оказываться в пределах прямой видимости от нее. Ветер свистел над нашими головами так привычно, что сливался с тишиной. Потом же сухая земля стала еще суше, однообразная растительность иссякла, так что в случае внезапной опасности мы уже не смогли бы пасть наземь и затаиться. Мы ускорили шаг и проделали эту часть пути с все возрастающей тревогой.

А потом мы вышли к побережью и долго шли по ракушечному пляжу, по самой полосе прибоя, облизывавшего наши щиколотки, и вопреки всякому разуму я перестала думать о беде. Небо отражалось в море, и было такого же цвета, а под ногами валялись ракушки, похожие на осколки разбитых амфор. Мелкие у меня не нашлось времени разглядывать, но на ходу я подняла несколько крупных раковин, размером где-то в пол-ладони, почти как наши глиняные мисочки, только гораздо красивее. Разглядывая их естественную окраску, пепельно-бежевую, или бежево-голубую, или белую с коричневым, я догадалась, откуда древние греки, о которых я видела фильм, брали орнаменты и сочетания цветов для того, чтобы сделать изумительно красивым свой быт. Большинство их были старыми, жаркие солнечные лучи отожгли с них слои блестящего перламутра, но попались к моему удивлению, и несколько свежих, еще со следами плоти моллюсков, это навело меня на кое-какие мысли, и некоторое время я пребывала в одном из самых сентиментальных своих настроений. Потом это прошло.

Сперва мне нравилось смотреть на волны, но потом я этого избегала. В них было что-то цепенящее. Какой-то монотонный глубинный холод. Может, ощущение бессмертия.

Вскоре мы увидели город. Еще не руины, в руины он обратился бы еще лет через полтораста, но уже сейчас он уверенно ступал по этой дороге. Сейчас ветры наметали на стены горячий песок, стекла провалились внутрь, осколки шифера захламляли проходы. Нигде ничего не росло, кроме деревьев-скелетов, с которых обвалилась кора, и жар с ветром высушили и выбелили их древесину прямо на корню. Ни тенечка, и солнце палило с самой верхней точки. И отовсюду из песка щерились на нас острые края консервных банок. Опустошенных и выброшенных. Продливших чью-то не удостоенную бункера жизнь. На них я обращала особое внимание, потому что подошва моего тапочка порвалась, и при ходьбе в него засыпался песок. Это было очень неудобно, но, по крайней мере, довольно долго я не могла думать ни о чем другом.

– Слушай, – спросила я Эркхарта, – это не тот самый город?

Он кивнул, не утруждая себя устной речью. Тоже, видно, жарко.

– Я чего-то не понимаю?

Он окинул жестом лабиринт причудливо переплетенных улочек, домов предместья с просевшими крышами.

– Во-первых, вряд ли им придет в голову искать нас так близко у себя под носом. Ну а во-вторых… здесь легче спрятаться. А в-третьих, здесь можно найти много такого, что можно использовать… не по прямому назначению.

Вид у него был такой, будто он сказал нечто тонкое, однако у меня не было уверенности, что он знает, что делает.

Я не люблю городов. В копошении множества людей под открытым небом, даже если оно каким-то образом осмысленно, мне видится что-то неестественное. Я привыкла, что если народу много, они сидят под землей и влачат скудное существование. Не могу представить, каким должно быть давление внешних обстоятельств, чтобы удержать вместе такой многочисленный коллектив. Ну, в общем, мало ли дерьма ушло вместе со старым миром.

Потихоньку мы просочились в подвал какого-то дома, достаточно просторный, чтобы вместить нас всех, но все равно я чувствовала себя как в ловушке. Пока Эркхарт всем распоряжался, я слонялась по подземелью, действуя ему на нервы и пиная пустые банки. Некоторые оказались полными. Тот, чье убежище мы заняли, умер прежде, чем доел свои запасы. Не от голода, значит. Я тщательно проверила срок годности, хотя надежды не было практически никакой. Перебор шел на десятилетия, к тому же климат в этих краях был жарковат. Поэтому я побросала их назад с чувством легкого сожаления и обратила внимание занятого по горло начальника на то, что тут нечего жрать.

– Это ненадолго, – успокоил он меня. – Вышлем разведчиков, и они скажут нам, где тут что можно взять.

Я осмотрелась. Мысль посылать людей блуждать в этом мертвом городе не показалась мне блестящей. Бог знает, кого они могли встретить. Бог? Я покосилась на Эркхарта. Что полезного может знать тот, кто так бездарно все про… потерял? Я ухмыльнулась. Привыкай, дядя. Тебя будут оценивать сообразно твоей претензии.

Итак, я устроилась в уголке, подтянула колени к груди, положила на них голову и на некоторое время предоставила ситуации идти своим чередом. Проще говоря, задремала, а когда очнулась, оказалось, что надо снова куда-то перебираться. Необходимость тащиться незнамо куда и делать незнамо что, повинуясь отнюдь не чуткому руководству, изрядно меня раздражала.

А тащиться пришлось. Пришлось поминутно лезть через опасные завалы, давиться пылью и резаться осколками. Никак не могла понять, каков должен быть строй моих мыслей, если я собираюсь убивать.

Вокруг молчали или перебрасывались малозначительными короткими репликами. Тишина была колючей и царапала горло. Переползая из щели в щель, мы добрались до помещения с большими и, разумеется, не целыми окнами во всю стену. Вокруг все усеивали осколки стекла – эквивалент сотен и сотен битых бутылок. Витрины. По всей видимости – большой магазин, занимавший почти весь первый этаж.

Я не доверяю мертвым городам. В них больше смерти, чем в просторной пустой степи, покрытой высокой травой. Они таят в себе такие секреты, в каких нет пользы, а только зловещие сюрпризы. Это закрыто навсегда. Моя бы воля – прошла бы мимо.

Эркхарт не прошел, и остальные – тоже. Пришлось вслед за ними лезть через груды штукатурки и щебня, опасливо косясь на нависающие над головой оголенные балки, против меры перегруженные обломками. В любой момент все это способно было обрушиться на наши головы. И пока мои воодушевленно ползали по завалам, я стояла, не шевелясь и почти не дыша. Здесь, под слоем пыли и хлама повсюду таились осколки, грозившие привести мои единственные тапочки в полную негодность. Было ведь неизвестно, скоро ли мне удастся вырезать из протектора новую подошву. Не говоря уж о новых ногах. Все происходящее угнетало очевидной бессмысленностью: все сколько-нибудь стоящие консервы наверняка растащили еще в первые дни. В таких местах мне никогда не попадалось ничего путного, кроме, разве, растворимого кофе. Ну… сколько мне нужно кофе? В последние дни у меня не возникало потребности в дополнительном адреналине.

После, спустя некоторое время, как мне показалось, довольно продолжительное, вся процессия, нагруженная охапками самого загадочного в мире барахла, проследовала мимо меня на улицу. Предчувствия меня не обманули– опять пришлось куда-то тащиться, минуя повисшие на собственных проводах столбы, и банки, банки, банки…

На сей раз это оказалось школьное здание: пустая двухэтажная коробка, без единого, разумеется, целого стекла. Маленькая. Тем не менее, она поглотила бы нас без следа, будь мы и более шумной толпой. Поднявшись по выкрошенным ступеням, мы разбрелись по коридорам и лестницам, охваченные брезгливым и боязливым любопытством.

Странное, пугающее сочетание звенящей пустоты и следов пребывания множества людей. Шприцы в разгромленном медпункте, таящиеся в песке и пыли и ежесекундно готовые ужалить, даже раздавленные. Множество вскрытых банок. Нам не оставили буквально ничего такого, что могло бы гореть и что можно было бы унести на себе. Ни бумажки. Ни единой контурной карты, обрывка тетради, даже половицы и рамы, даже деревянные части парт, чьи искореженные металлические остовы были сдвинуты в углы.… Пятна копоти на цементном полу и бетонные стены, исписанные углем снизу доверху. Сразу после Катастрофы было, говорят, довольно холодно.

Я поежилась. Для странствий в подобных местах я предпочла бы обзавестить иным спутником, нежели Кьяра с ее молчаливой непонятностью. Даже если бы она мне отвечала, говорить нам все равно было не о чем.

И все же из верхних окон, поверх просевших крыш и проржавевших портовых конструкций открывался вид на море, глаза резало безудержной синевой, и прохладный влажный ветер, налетая, касался наших волос и лиц, как обещание удачи.

Не сговариваясь, но явно нехотя мы покинули просторную пустую комнату, спустились вниз и побрели отыскивать остальных, и находили их по одному и по двое, потерявшихся и растерявшихся в пустых классных комнатах, и не нужных, как показалось, ни нам, ни самим себе. Мы оставляли их переживать свои новые ощущения и на лестнице, ведущей в подвал, столкнулись с Эркхартом и Синком.

– Не ходите туда, – сказал Старик.

Зря, впрочем. После прозрачных верхних этажей меня вовсе не тянуло спускаться в мрачные подземелья, откуда тянуло хрупким, сухим, склепным запахом. Не говоря уж о том, что я превосходно видела, какое выражение лица вынес оттуда Синк. Спуститься туда я могла разве что Эркхарту назло.

– Они там все, – выдавил из себя мой друг. – Ну, может, и не все, может, еще по подвалам лежат, но много…

Кьяра отвернулась, послушная девочка, и медленно побрела наверх. Мне хотелось встретиться с Синком глазами, но все не удавалось. Какая-то тень, словно от движущегося предмета, возможно – проволоки, металась по его лицу, и хотя я стояла спиной к лестнице, я почему-то знала, что это. Это Кьяра поднималась по лестнице, чуть покачиваясь на ходу, и бросаемая ею тень разделяла нас вернее колючей проволоки.

– Они уже не были людьми в том смысле, в каком мы это сейчас понимаем, – в накрывший меня стеклянный колпак откуда-то снаружи продолжал биться рассудительный голос Эркхарта. – Они искали лишь нору на ночь и кусок на сейчас. Впрочем, было бы довольно-таки неправильно считать впадение в подобное состояние неотъемлемым следствием именно этой Катастрофы. Разные люди склонны впадать в него под влиянием различной степени трудностей.

Звучало это так, словно ему хотелось покрасоваться: гляньте, мол, насколько я всех прочих лучше, но я не стала ему ничего говорить, главным образом, потому, что опасалась, что меня сейчас вырвет.

– Мы нашли там дизель,– сказал Синк, по прежнему не глядя мне в лицо. – Автономный источник энергии. Хотели запустить, но не нашли ни капли топлива. Эти… до последнего жались вокруг него. Тепло… и свет. Когда все это кончилось. Для них, наверное, будто солнце погасло.

Эркхарт вывел нас из оцепенения, громко велев подниматься наверх, в большой спортивный зал, способный вместить нас всех, и там, пристроившись в подходящем уголке, я с немалым изумлением наблюдала, как они вытряхивают из своих заплечных мешков прихваченное в магазине барахло и что они с ним делают.

С помошью специальных ножниц по металлу один из людей Старика, молчаливый чернявый Мак Комб кромсал лазерные компакт-диски, выкраивая из них нечто вроде снежинок с острыми краями. Весь смысл, как я поняла, был именно в этих краях. Лишь через несколько минут до меня дошло, что он изготовляет сюрикены – легкие метательные звезды одноразового использования, вполне способные за счет меткости и силы броска серьезно повредить глаз или артерию, или просто доставить некоторые неприятности, увязнув в плоти и стесняя движения. Абсолютно запрещенная в Игре вещь. Однако я вполне могла себе представить поражающую возможность этих штучек, выпущенных, скажем, плотным веером из ночи на свет.

Потом я стала смотреть, как Синк в своем молчаливом уединении, отгораживавшем и выделявшем его из всех, точит свои мечи. Я видела, как он ими владеет, и пыталась представить, что он сможет сделать ими, будь они острыми. Когда я смотрела на него, зал казался пустым: такое оглушительное молчание вызывало источаемое им ощущение полной сосредоточенности. Сверкающая металлическая пыль сыпалась на пол вокруг него, пока он правильными, выверенными движениями рвал лезвие точильным камнем, и он стоял в кругу сияния, и там ему было самое место.

Не надо думать, будто у нас было только игрушечное оружие. Мы имели все необходимое для жизни, в том числе топорики и мачете, настоящие или изготовленные из заостренных полос найденного на свалках металла. Просто никому из нас никогда не приходило в голову использовать все это для отнятия жизни у другого такого же.

– Хизер! – окликнул меня Эркхарт. С некоторой неохотой я поднялась с корточек и подошла к нему. Голос у него был напряженный. Как будто он в чем-то не был вполне уверен.

– У меня есть кое-что для тебя.

В его ладони лежало что-то продолговатое, изогнутое, масляно отблескивающее вороненой сталью. Лишь сделав над собой определенное усилие, я опознала в этой штуке какую-то разновидность древнего огнестрельного оружия.

– «Беретта», – выдохнул у меня над ухом Колонель. – Настоящая, как у агентов «Моссад»! – чем с головой выдал видеопредпочтения своей анемичной бункерной юности. – Произведена в 1996 году, – убедительно добавил он.

– Может быть, – сухо сказал Эркхарт. – Не знаю. Но она вполне исправна, и у меня есть две коробки патронов к ней. У тебя лучше зрение, чем у меня, и рука тверже. Она позволяет убивать на расстоянии, не настолько варварски, как все прочие виды оружия, и не так явно персонифицирует смерть. Ей легче пользоваться, хотя бы чисто психологически. Кроме того, эта маленькая штучка может служить залогом доброй воли между нами. Держи, она твоя.

Я не спешила. Дар казался волшебным, а потому вполне мог иметь подвох, и я спрятала руки за спину, дабы не поддаться слишком сильному искушению.

– Я никогда не ставлю успех своего дела, а тем более – свою жизнь, в зависимость от механической штуки, – сказала я ему. – Я ее не возьму. Найди другого с твердой рукой.

Похоже, мне удалось его сильно удивить.

– Ты, – сказал он, – нечто совершенно новое. Ты восхищаешь меня, но я абсолютно не представляю, как тобой можно управлять. В свете того, что ты планируешь, никто не отказался бы от абсолютного оружия. Не можешь же ты выйти против Айронса с палкой!

Однако вместо того, чтобы отдать «штучку» Колонелю, он вновь отправил ее в тайное место за пазухой.

– Привыкай, – сказала я, вновь погружаясь в пучину своего сегодняшнего беспросветного оцепенения.

Но, видимо, сегодня его инженерная мысль работала в определенном направлении, потому что уже через секунду он возбужденно прищелкнул пальцами.

– Есть идея.

Он прошел через весь зал, по диагонали, плечом раздвигая тех, кто не поспешил уступить ему дорогу, и когда я не торопясь последовала за ним, он уже держал в руках две легкие титановые лыжные палки с пластмассовыми ручками, на большой рост, каждая мне примерно до уха. Одним движением он ободрал с их острых концов пластмассовые кольца, не позволявшие палке проваливаться в снег слишком глубоко и одновременно служащие для отталкивания от снега… когда этот снег еще был в природе. Потом попросил у СинкМастера еще немного нашего трофейного бензина, зажег тряпку и, оплавив пластмассу до полужидкого состояния, быстро соединил тупые концы и еще немного прогрел место соединения, до тех пор, пока пластмасса не сплавилась воедино, а потом остудил. Теперь в его руках было обоюдоострое копье.

– Это, – спросил он, – подойдет?

Молча я взяла эту штуку из его рук, крутнула вокруг кисти, потом вокруг предплечья. Вокруг меня сразу образовалось пространство. Пластиковое утолщение посередине создавало определенный эффект, некоторую особенность, которой следовало научиться управлять. Ища угол посвободнее, где мне хотелось бы испытать вещь в движении, я уже чувствовала в себе то отстраненное и каким-то образом блаженное напряжение, верный признак удачи, неизменно сопровождавший все, что у меня выходило хорошего. Сжимая в руках свое «копье», которое отныне я намерена употреблять без кавычек, и идя с ним сквозь толпу, я стремительно погружалась в странный, мне одной принадлежащий мир, в полное уединение, лишь с собою, своим движением и тем, что я держала в своих руках.

11. Запасной вариант Эркхарта

Забыла сказать: когда у меня в руках палка, мир вокруг перестает существовать. Нет ни образов, ни запахов, ни звуков. Есть только я и она. Поэтому все, что происходило, пока я переступала в свободном кругу, расставляя ступни на строгие углы и обманчиво медленно перенося вес с одной ноги на другую, откидывая и скручивая корпус, словно танцуя под музыку, слышимую одной мне, выпало из моего сознания, и потребовалось редкое стечение обстоятельств и вмешательство на уровне квалифицированного психолога, прежде чем я стала воспринимать происшедшее хотя бы как череду смутных образов, в основном звуковых, далеко не настолько связных, насколько это может показаться, когда я буду передавать забытый, и даже не уловленный мною разговор.

Итак, представьте меня, движущуюся внутри сгустка молочного тумана. Или лучше – шара из поляризованного стекла, абсолютно непрозрачного изнутри и создающего полную иллюзию уединения. Вокруг, без сомнения, стояли люди, мои и Эркхарта: народ любил понаблюдать, как я работаю, но я знаю об этом с чужих слов.

… шаг, присед, разворот, наклон, копье на вытянутых руках, один конец касается земли, выпад, ступни на 135 градусов…

– Это, несомненно, тай-чи, но в таком варианте я это не видел ни разу, – это Эркхарт. Должно быть, стоял у самой кромки моего круга.

– Полагаю, и не увидите. Исключительно, как все, что касается Хиз, – это голос Синка толкнулся в стену, но и он был слишком слаб, чтобы ее преодолеть. – Ну, Эркхарт, что вы мне ответите?

Последовало неопределенное мычание, сопровождавшееся кивком в мою сторону.

– Когда Хиз работает, под ухом у нее можно взрывать атомные бомбы или грохотать в пустую цистерну, ей нет дела, – нетерпеливо сообщил Синк. – Она не слышит, и потом не помнит. Да даже если бы и слышала. Хиз – человек, с ней можно разговаривать. Она поймет, а если нет… это все равно уже ничего не изменит. Послушайте, я же не прошу вас давать мне какие-то обязательства или даже оказывать какую-то поддержку. Я прошу вас только взять мою жизнь, мои силы и мои мозги, и распоряжаться ими по своему разумению. Я не скрываю от вас и причины, почему я все это предлагаю, она очевидна. Я жажду служить.

… шаг, присед, разворот…

– Да, – отозвался Эркхарт. – Я понимаю. Одержимость служением, золотая мечта о Камелоте, первый росток рыцарства в голом мире. Возможно, в том, что ты предлагаешь, есть смысл, особенно на фоне ее, – он подбородком указал на меня, – очевидной слабости. Вполне может быть, что я ошибся, делая на нее ставку. Она никогда не вонзит это в живую плоть. Она слишком много думает. Возможно, ты лучше справишься с этим делом.

Синк улыбнулся одной из своих редких, ничего не говорящих улыбок.

– Я не знаю никого круче Хизер. Если верить, что у каждого человека в самом деле есть предназначение, то у нее оно в том, чтобы удивлять. Она не любит, – добавил он, помолчав, – когда ее недооценивают.

– Я думал, вы любовники.

– Хизер – мой друг, и это больше, чем то, на что я был бы вправе рассчитывать.

И теперь, и потом, даже не зная в точности, что он сказал, я, тем не менее, была безмерно благодарна ему за эти слова.

– И ты уверен, что у тебя не будет проблем?

– Это несущественно.

– Вы мужчина, друг мой.

– Счастлив быть удостоенным вашей дружбы.

– Но вы понимаете, я ничего вам не обещаю.

– Это несущественно,– повторил Синк. – Лишь сама леди решит, удостоить ли меня взглядом. Я лишь гарантирую свою верность. Я предлагаю ей во владение свою душу, а вам – свою жизнь. Располагайте мною.

… выпад, удар, поворот…

– Я принимаю ваш дар.

Да, этот разговор явно проходил в иной тональности, нежели со мной на ту же тему. С некоторыми даже Бог избегает язвить.

… преклонить колено, копье вдоль руки, наискось, острие – в пол…

12. Есть идея – нет идеи

Я остановилась, когда перестала замечать, что у меня в руках вообще что-то есть, как будто подарок Эркхарта стал частью меня, и мир вокруг сразу прояснился и как-то вообще посветлел. Я обнаружила себя стоящей в одиночестве на своей половине зала, прочие сгрудились на другой. Ближе других к невидимой границе стояли СинкМастер и Эркхарт – я еще подумала, что слишком часто стала видеть их вместе – и улыбались мне, а Синк при этом еще и сиял как медный грош, что ему, вообще говоря, не было свойственно.

– Хиз, – окликнул меня Синк, – у меня есть восхитительная идея. Тебе понравится.

Я опустила палку и подошла к ним.

– Излагай.

– Я внедрюсь в банду,– сказал он. – Я возьму мотоцикл и продемонстрирую, что крут не менее их, и Айронс меня примет.

– Ты что, думаешь, он не узнает мотоцикл?

– Узнает, разумеется.

– Погоди, – вмешался Эркхарт. – Что ты ему можешь сказать такого, чтобы он не разорвал тебя сразу на мелкие кусочки?

– Айронс не дурак, – сказал Синк, – но и переоценивать его не следует. По меньшей мере, он со мной поговорит. А если он увязнет в разговоре, я его сделаю. Именно потому, что он не дурак.

Я пожала плечами.

– Не представляю, каким образом…

– Эркхарт, – попросил Синк, – дайте мне «Беретту», представьте себя вожаком байкеров, предельно подозрительным, жадным и лживым, и давайте разыграем диалог. Посмотрим, сумею я вас убедить?

Эркхарт неторопливо выщелкал патроны из барабана и протянул револьвер вперед рукояткой. Я устроилась в оконном проеме и приготовилась наблюдать.

– Эй! – негромко сказал Эркхарт-Айронс. – Что тебе надо?

– Тебя, – ответил Синк.

Его лицо так странно изменилось. За какую-то долю мгновения оно стало удивительно неприятным, хотя и не менее красивым, чем до того. Прищур сделал его расчетливым, холодным, верхняя часть тела подалась вперед, моментально лишив его того постоянного ощущения благородства, обычно облекающего его, как водолазный костюм. Одного поля ягода.

– А мне что до того?

Эркхарт-Айронс вдруг чуть заметно подался назад. Маленькая черная дырочка смотрела ему в грудь. Потом нарочито медленным движением ствол опустился ему под ноги. Я почти увидела, как пуля взрыла песок.

– Я хочу к тебе, – произнес СинкМастер. – У меня есть мотоцикл, но нет бензина. У тебя есть бензин.

– Мне знаком этот конь,– сказал «Айронс».– Он у тебя недавно. Что ты сделал с Клаксоном, парень?

На мгновение Синк показал зубы в хищной усмешке.

– У него было то, в чем я нуждался. Боюсь, я убил его, не спросив имени. Я думаю, – он помедлил, – я лучше.

Теперь «Айронс» разглядывал его с пристальным любопытством, но все так же не двигаясь с места. Револьвер все еще диктовал ему дистанцию.

– Мне знаком не только конь, – процедил он наконец. – Я видел твою рожу, и даже помню – где. Ты что, всерьез на что-то рассчитываешь?

– Толпа великовозрастных деток под руководством бабы, и устаревшие заповеди, – ответил ему Синк. – Мне там ничего не светит. Хотя бы ради разнообразия хочется разок побыть на сильной стороне. Учти, я ушел от них сам и увел «штуку». Обратно меня там не возьмут.

– Ну а мне-то что с того?

Синк снова махнул револьвером у него перед носом.

– Сила стремится к силе, не правда ли? Ты ведь хочешь ее получить?

– Возможно. Но кто сказал, что я не могу получить ее и избавиться от тебя?

Это выглядело как разговор двух людей, признающих ум друг за другом.

– Получить ее ты, разумеется, можешь, – протянул Синк, рассматривая ногти на левой руке. – И даже расстрелять ту единственную обойму, которая в ней сидит. После чего можешь ее выбросить. Но ты ведь тогда не узнаешь, где находится армейский склад… Учти, я мог все это предложить им, и они перестреляли бы ваших как скот, играючи.

– Я не спущу с тебя глаз, – сказал «Айронс», и они снова стали сами собой.

– Он мне поверил? – озабоченно спросил Синк.

– Он – да! Но скажите, – зло бросил ему Эркхарт, – как я могу теперь вам верить?!

Синк смущенно засмеялся, и я из своего проема привлекла их внимание, несколько раз размеренно хлопнув в ладони. Они могли сколько угодно валять дурака, но как только это началось, я уже знала, каким будет мое решение, и что на этот раз оно будет окончательным.

– Нет, – сказала я. – Ты туда не пойдешь.

– Хиз, что ты… брось. Это элементарно, ты же видела.

Я, через силу улыбаясь, покачала головой.

– Нет, – повторила я. – Один труп у меня уже есть. Я не могу давать ему такой шанс. Я не смогу работать, если он будет держать нож у тебя на горле.

Синк жестом попросил Эркхарта не вмешиваться, подошел ко мне и яростно зашептал:

– В чем дело, Хиз? Дай мне мой шанс! Мне это надо. Самому мне, ты понимаешь? Я мужчина, и имею право на подвиг.

– Еще как понимаю. Нет! В этом деле решать буду я, и я не позволю тебе в одиночку рисковать шкурой, перед кем бы ты ни рвался покрасоваться. Баба, руководствующаяся устаревшими принципами, запрещает тебе это.

Он всплеснул руками:

– Хиз, неужели ты приняла это всерьез?

– Тем не менее.

Он побледнел и отстранился.

– Ты хочешь все забрать себе, Хиз?

– Ты можешь думать обо мне все, что угодно. Я пока еще вожак прайда, и я тебе не позволяю. Мы воспользуемся каким-нибудь другим вариантом, в котором мне не придется рисковать персонально тобой. Чего бы мне это ни стоило.

Я понятия не имела, чего мне это на самом деле будет стоить.

Удар был, видимо, очень сильным: некоторое время Синк только беззвучно шевелил губами. Потом круто развернулся и пошел от меня в самый дальний угол зала. Я проводила его взглядом, но и не подумала побежать за ним следом. Тому, что он предложил, не быть никогда. Это в других вещах могут быть варианты.

13. Преддверие великой битвы

…и армии стояли одна противу другой, и не было им числа до самого горизонта…

Школа, давшая нам укрытие, стояла на окраине города, на холмах, достаточно далеко от побережья, и, покинув ее, мы двинулись вниз, к бухте, полубессознательно – ну, это я за себя говорю, Эркхарт выглядел и действовал так, словно полностью отвечал за свои поступки – выбирая улочки потеснее и поизвилистее, куда и в голову не пришло бы сунуться отъявленным любителям скорости и вольного ветра. Внезапные поперечные завалы, рухнувшие столбы, груды битого шифера были нашими союзниками, и все равно мы жались к стенам домов, пересекали открытые пространства по одному, высылая вперед разведчиков и чувствуя себя шариками, катящимися по наклонной плоскости. Столь же не в состоянии остановиться. Было так тихо, что я слышала, как песчинки пересыпаются ветром. Привычные красться, сами мы производили меньше шума.

Город располагался на террасах, уступами спускающихся к морю, и на краю последнего мы остановились и залегли среди хлама, почти зарывшись в песок. Солнце клонилось к закату, море погружалось во тьму, и оттуда, со стороны изогнутой серпом бухты, неслись уже сторонние звуки. Шурша, как змея, Эркхарт подполз ко мне и молча протянул бинокль. Я приложила его к глазам и настроила на свое зрение.

Прежде всего в глаза бросались баки: высокие алюминиевые цилиндры с невесомыми лесенками, ведущими на самый верх. Они стояли почти у самой воды и словно вырастали из песка. Они выглядели, как башни заколдованного замка, хранящие невиданные сокровища. Сердце мое замерло, будто внезапно оказалось правдой то, что в глубине души я привыкла считать ложью. Потом я увидела Дом с Воротами, который описывал Колонель. Оттуда доносился отдаленный сдержанный гул, песок прямо у Ворот был весь изъезжен. И все это настолько привлекало взгляд, что я не сразу рассмотрела убогие шалаши и норы в земле, из которых время от времени выползали какие-то тени. Люди. Рабы. Я поморщилась, надеясь, что никто этого не видит. В том раскладе, который я держала на руках, они были лишние.

Вдруг стальные Ворота поднялись, внутренность скрывавшегося за ними помещения, слишком глубокого, а потому невидимого отсюда целиком, озарилась живым оранжевым пламенем, оттуда донеслись голоса и смех, показавшийся мне грубым, потом – знакомый рев двигателей, и пригоршня байкеров вырвалась наружу, светя перед собой фарами и разгоняя факелами окрестную мглу. Для управления им хватало одной руки.

Похоже, у них шла гулянка. Рев мотора не мог заглушить гогот ражих мужиков. Колеся вокруг друг дружки, они вынеслись на территорию нор. Одни остались в седлах, другие спешились и полезли в эти шаткие укрытия, судя по звуку, производя там фурор и разгром. Появлялись они уже не одни, а волоча за руки, а кое-где и за волосы, нескладных, как мне показалось, лахудр. Я не заметила ни сколько-нибудь значительного сопротивления, ни видимого рукоприкладства. Покидав дам позади себя, а то и попросту поперек седел, моторизованная процессия сделала круг на песке и умчалась обратно в свой замок в стиле «Хай-Тек», оставив за собой воткнутые в песок покосившиеся догорающие факелы. Когда ворота отворились, чтобы поглотить их, а затем снова захлопнулись, слуха нашего коснулся сноп доброго регота..

– Похоже, они гонят не только бензин, – продышал над моим ухом Эркхарт.

– Почему они позволяют делать это с собой?

В темноте угадалось движение, которым он пожал плечами.

– Должно быть, им уже преподали урок смирения. И, надо думать, он был достаточно жестоким. Впрочем… вполне возможно, это – единственная вечеринка, на которую их так или иначе приглашают.

Я посмотрела на него растерянно.

– Но это… надо прекратить.

– Да, – просто ответил он. – И мы сегодня это сделаем.

Я повела глазами вокруг. Видимо, море здесь отходило от земли, и неоднократно, оставляя за собой пласты песчаных террас. Кто знает, сколько лет насаждали они тут свой порядок. Неужто мы, зорко глядящие на них из тьмы, ниспровергнем его в несколько часов? И что мы тогда будем думать о самих себе?

– Варвары, – сказал Эркхарт, – всегда побеждают. Вспомни историю, если тебя ей учили. Готов под Римом, татар под Москвой…Статистика тебя подбадривает.

– Меня не надо подбадривать, – задумчиво произнесла я.

В самом деле, страх мой ушел, даже если то, что я испытывала прежде, и в самом деле было страхом. Он жил до той поры, пока существовала возможность отвернуть с прямого пути, и был, видимо, страхом не действия, а страхом перемены. Сейчас же мною владело ровное спокойствие.

– Я хочу оставить Кьяру здесь, – сказал Эркхарт. – Я не могу ею рисковать. Надеюсь, ты находишь это логичным?

Разумеется, я находила это логичным. Это для меня он не пожалеет красивых слов, буде я паду в схватке. К тому же и у самой меня были Касия с ее Прачем, оставленные в той жизни, где вольные кони паслись в бурьяне, и я должна найти им место, где бы они смогли осесть, и тех, кто согласился бы о них заботиться. Хвала богам, не сейчас!

– И нужно несколько человек… хотя бы двое… кто присмотрел бы за ней и увел бы ее отсюда… в случае неудачи.

Теперь пришел мой черед пожимать плечами.

– Твои люди, ты и распоряжайся.

– Я бы хотел… – он бросил мимо меня нерешительный взгляд искоса, и я не успела сообразить, неслыханное ли это хамство, или чудесная находка, какую стоит поддержать со всей данной мне от рождения горячностью, как Синк вспылил едва ли не во весь голос:

– Нет уж, вы не откажете мне в праве драться наравне со всеми!

Эркхарт молча достал револьвер и перебросил его Синку через мою голову.

– Целься в грудь, в живот или в бензобак. Чудес не надо.

Да уж. Мы никак не могли рассчитывать на трюки вроде того, когда от удара ноги героя падает башенный кран, со счастливой избирательностью зашибая всех злодеев. Я никогда не взяла бы в руки эту механическую, непонятно как функционирующую штуку, но была рада, что у СинкМастера есть что-то такое, чему он способен доверить свою жизнь.

Итак, мы потекли, используя, как вода, все низменные места, где копилась глубокая тень, и скопились у подножия одного из исполинских алюминиевых баков, когда-то серебристых, а сейчас, спустя десятилетия, испятнанных коррозией, но все еще наполненных сокровищем, существенно вздорожавшим со времен, когда оно было добыто. В отличие от тех, чей слух притупил постоянный рев мотора, мы умели дышать неслышно, и стояли сейчас, вслушиваясь в гул емкости под ногами часового, дежурившего на самом верху.

Временами он обменивался окликами или шутками с товарищами, дежурившими на верхушках отдаленных баков. Предметом шуток служила, главным образом, пьянка-гулянка с девицами, их сексуальные достоинства и планы, коими охрана намеревалась наверстать потерянное в самое ближайшее время.

Кричать им приходилось громко, и ответы слышались неразборчиво, из чего мы заключили, что Пастухи по относительной малочисленности не могут позволить себе охрану каждого бака. Пеклись они, видимо, более о сохранности своего достояния, нежели о собственной безопасности, полагая, что личная крутизна служит им достаточной защитой: первый часовой торчал едва на расстоянии окрика от ворот. И мы их видели благодаря движению огоньков по верху баков. Я беззвучно ухмыльнулась: мне вспомнилось, как во время оно меня обучали различать абсолютное и относительное движение. Представьте, говорил лектор, реку. (Реки Старого Мира мы видели по видео, а лектор был стар, и не догадался изменить пояснительный материал применительно к новым бункерным реалиям.) По реке плывет пароход, а по палубе бегает взбесившаяся обезьяна с факелом в передних руках. Движение обезьяны относительно палубы – собственно относительно. Погасим свет. Факел – яркая точка, сгусток огня в темноте – опишет траекторию абсолютного движения. Уважаемый мэтр не догадался расширить свой пример вращением Земли и Галактики, но, рассудив здраво, я догадалась, что наши заправлявшие всем духовные главы не погладили бы его по головке за материалистический подход к мироустройству. Каюсь, не питая особой любви к точным наукам, из этого примера я вынесла лишь страстное желание воочию увидеть течение настоящей Большой Реки.

Потом я заподозрила, что этот не ко времени нахлынувший приступ сентиментальности есть ни что иное, как уловка моего сознания, пытающегося саботировать то, что было ему не по нраву.

– Что скажешь, Хиз? – спросил Эркхарт, разумеется, тихо.

Что я могла ему сказать, кроме того, что круглые бока нефтехранилища были шершавыми на ощупь и источали в ночь накопленное за день тепло. Что ночь была нежна и серебриста, и льнула к коже шелковым пером… Луна вставала, искупавшись в черной воде, и море фосфоресцировало смытым с нее серебром. Песни бы писать такими ночами.

Множество людей, его и моих, плотно стояли вокруг нас, и, как и мы, сдерживали дыхание. Старик окинул взглядом местность, задержавшись на искорке, движущейся на самом верху ближайшего к нам – и к воротам! – баке.

– Мне нужна женщина, – заявил он.

Пауза, в течение которой я решала, поинтересоваться ли у него: «Прямо сейчас?», или же посочувствовать, что нет уже рядом его драгоценной Кьяры, уберегла меня от публичного идиотизма.

– Я, – спросила Житинка, – подойду?

* * *

Не знаю, что уж тот, на вершине, подумал, но верно удивился раздавшемуся внизу, у самой лестницы, требовательному истерично-визгливому воплю:

– Сколько можно меня выбором обходить? Я что, не взрослая? Иль для кого не хороша? Да получше многих, блин… На себя посмотри, ты…

Засим последовала цепочка идиом, поминающих извечные мужеские ценности, подслушанных и заученных настолько тщательно, насколько уходящие за линию фронта разведчики учат язык врага.

– Эй, я тебе говорю! Свесь башку вниз, да разуй зенки, и плюнь в глаза, кто скажет, что мне нет шестнадцати!

И это сработало. От растерянности оробев, он перевесился через проржавевшие перила и нерешительно ткнул факелом вниз, выхватив из тьмы бледноволосую криво стриженную, оскорбленную и обойденную выбором девчонку с исступленным лицом. Житинка скинула пальто, и кожа ее как будто отражала алюминиевые отблески баков, и перламутрово светилась, как у русалки, и казалась холодной, и, между нами говоря, там было на что посмотреть… Главным, впрочем, на что мы и рассчитывали, было то, что факел на секунду осветил свешенное вниз лицо. Тихо свистнул в воздухе камень, и, пораженный в висок, проломив невесомые перильца, страж бака рухнул с высоты наземь, как бурдюк, не доверху полный водой.

Едва тело его коснулось земли, мы хлынули вперед и наверх, к отвинчивающемуся круглому люку. Толкаясь и карабкаясь среди всех я испытала одно крайне неприятное ощущение, а именно: что все, кроме меня, знают, что делать.

– На самом деле, – сказал мне Эркхарт, – это намного легче сделать, чем кажется.

Мы творили это в кромешной тьме, ибо единственная искра обратила бы весь замысел в ничто. В один лишь громкий звук и в чистые потери, поскольку то, что Мак Комб доставал из провала люка в привязанном к веревке складном резиновом ведре, было чистейшей самородной нефтью. Я маялась в стороне от безделья все то время, пока они опускали в зев люка брезентовую пожарную кишку, которую волокли с собой от самой школы, и мостили на треногу ручную помпу, добытую уж не знаю где, потому что меня это ни в коей мере не интересовало.

Оставив двоих на помпе, мы спустились и тихонько побрели к Замку, который нам предстояло взять штурмом. Надо отдать должное предусмотрительности нашего предводителя: кишка волоклась за нами, и длины ее хватило с избытком, когда она стала извергать сырую нефть на железобетонные стены и песок вокруг них.

Эркхарт опоясал Здание нефтяным кольцом на расстоянии где-то тридцати шагов от стены, оставив его разомкнутым лишь на очень небольшом расстоянии, прямо напротив входа. Под окнами, которых я насчитала шестнадцать, по восемь с каждой стороны, вплотную к стенам и захлестывая их, разлились сплошные, сладко и тошнотворно пахнущие лужи. Под каждым окном он поставил по человеку, вооруженному банками с нефтью. Нефть извергалась из шланга толчками, как кровь из носа… у слона, однако там, внутри, стоял такой шум, что мы могли надрывать глотки, вызывая их на честный бой, до самого утра и все равно рисковали остаться неуслышанными. И, в принципе, ничто не мешало им отсидеться внутри, в своей каменной раковине, предоставив нам плясать у стен в нашей бессильной злобе.

– Будьте любезны, господа, займите свои места, – пригласил он нас, и мы, внезапно оробев, с трудом переставляя ноги, делали эти несколько шагов, нутром чуя, что оставляем позади себя некий практически виртуальный барьер… непреодолимый прежде всего для нас самих. Ночь была… морозной. По крайней мере, я отчетливо ощущала бегущие по коже мурашки и тепло, источаемое плечами стоявших рядом. Вплотную.

– Ты хочешь их там зажарить всем скопом? – недоверчиво поинтересовалась я. – Там же девчонки…

– Я хочу, чтобы они поверили, будто я хочу их там зажарить. Поверили, будто я это могу. И поверили, что мне нет никакого дела до тех, кто там с ними сидит. Да даже если бы и так… Мне пришлось бы на это пойти, потому что в любом другом случае у нас заведомо проигрышная позиция. Ладно, девочка, пора дать им знать, что мы пришли.

Мы кучкой расположились напротив входа, по цепочке нам просемафорили, что готовы и ожидают лишь приказа. Эркхарт свистнул, банки, наполненные нефтью, а по сути – бомбы, полетели в окна, оттуда полыхнуло красно-черным огнем, раздался жестяной грохот, визг, несомненно женский, и вопль, свидетельствовавший о том, что теперь-то нас не оставят без внимания, даже если нам этого вдруг захочется.

Так мы вступили в войну.

14. Собственно великая битва

С девочками они баловались при живом огне, так что теперь у них там творился ад кромешный. Нефть разливалась и вспыхивала, а в окна летели все новые бомбы, раскаляя камень и металл всего сооружения и загоняя тех, кто не мог оказать сопротивление, все выше и выше по конструкциям, пронизывавшим все это строение, невидимым с того места, откуда мы стояли, но абсолютно характерным для строений подобного рода. Вряд ли они могли затащить туда свои драгоценные мотоциклы, а стало быть, чтобы спасти от нашего вандализма хоть что-то, им непременно пришлось бы выйти и уничтожить нас. Попытаться.

С ржавым скрежетом поднялась дверь типа «железная штора», и они встали на пороге, вглядываясь во тьму, что скрывала нас и смертоносный рубеж за нашими спинами. Они были со света и на фоне огня, а мы стояли в темноте, освещаемые лишь сполохами. Вряд ли они могли нас посчитать.

– Каждый из нас знает,– прорезал тьму голос Старика, – что Они делают с пленными. Мы будем лучше. Мы не станем брать в плен.

Логично. Пока я буду брать в плен одного, меня десяток раз успеют замочить его приятели. Впрочем, на освещенных пламенем лицах напротив я не заметила явно выраженного желания сдаться со всеми подобающими случаю торжественными словесами. И пауза эта была безмерно, бесконечно длинна, пока великую тишину не вспорол первый истошный вопль смертельного ужаса и боли, и огненная стена встала позади нас, заключая действующих лиц в кольцо, подобно театральной рампе: должно быть, кто-то прыгнул с факелом из окна, и должно быть, именно на это каким-то образом рассчитывал наш Великий Кукольник Эркхарт.

А дальше… мне всегда казались неправдоподобными россказни вроде «я ударил его ногой в челюсть, а когда он отклонился на сорок градусов, вогнал ему хук левой под седьмое ребро»… Я не помню. Помню тяжелые жестянки с нефтью, свиставшие возле самого уха, вспыхивающие кто при падении, а кто прямо в пронизанном злыми искрами воздухе, и костры, вспыхивающие неожиданно и в самых неожиданных местах, жестокую необходимость лавировать меж ними… и меж живыми факелами, валящимися под ноги и катающимися там с воплями, которые заботливо и тщательно фильтровало мое сознание: ведь мало что проникает ко мне, когда «палка» у меня в руках, и я работаю ею. Дикарская схватка, и цепи, намотанные на кулаки. Чудовищный жар, с одной стороны источаемый раскаленным камнем стены, с другой – ослепительным живым пламенем. Грязный пот, стекающий по телам, и липнущий к мокрому колючий песок. И лай «Беретты» где-то на самых дальних рубежах сознания, отмечаемый мною с удовлетворением, но без малейшего трепета или сочувствия. Вопреки утверждениям авторов боевиков, я не помню, кому, куда и как я вогнала двенадцать дюймов заостренного металла.

И я была бессмертна.

Во всяком случае, в том смысле, в каком это прославили помешанные на словах безумцы. И лишь огонь был равен мне. Лишь он прикасался к моей коже жаркими губами, оставляя следы поцелуев… Казалось, кровь спекается в жилах и душа отделяется от тела, и не обремененная более, сопровождаемая другими такими же, неудержимо стремится куда-то. Надо сказать, мы представляли из себя довольно-таки чумазые души.

Я помню, как вылетали из тьмы на свет эти блестящие бесформенные звездочки Мак Комба, заставлявшие шарахаться в сторону и попадать в огонь, и падать, и выть от нестерпимой боли, и кататься по песку в тщетных попытках унять пламя, и попадать в новые нефтяные лужи… В виду их незначительной массы это их действие было куда более смертоносным, нежели то, какое они могли бы оказать, в самом деле впиваясь в плоть. Я помню, что когда тявканье «Беретты» за нашими спинами умолкло, СинкМастер метался среди нас, держа по мечу в каждой руке и зарабатывая себе звание героя, но все это я помню, как сон. Я даже не знала, удается ли нам делать то, за чем мы пришли.

И все же, видимо, мы теснили их назад, в пасть их дворца-ангара, стремясь перенести схватку на тесные пространства, на узенькие мостики, пронизывающие всю верхотуру, где даже мои девочки с их грацией избалованных хищниц были способны творить с врагами все, что будет им угодно. Поистине, я не знала, что может остановить меня.

Этой силой оказался звук. Этот прерывистый механический кашель, который я буду ненавидеть до конца своих дней, и который никто из нас, наверное, не ожидал сейчас услышать, поскольку битва была навязана таким образом, чтобы не позволить им использовать их самое действенное оружие, а именно– все виды энергии, пропорциональные скорости. Подобная попытка при отсутствии маневренности мигом привела бы их лучшие боевые силы к ужасной гибели в огне. И этот звук дошел до моего сознания, главным образом, потому, наверное, что был предназначен только мне. Имел значение, заставившее меня замереть на месте, словно пришпиленную. И вот, посреди общего безумия и драки, слышимой как сквозь бируши, я стояла столбом и не могла оторвать глаз от этого провала в чужое царство, похожего на врата в ад, где полыхало густое черно-красное пламя, и где среди этого пламени, как среди мрака, вспыхнул круглый белый огонь, устремленный мне прямо в глаза.

Он сомкнулся вокруг меня, выделив и изолировав меня от всего, что творилось вокруг. Он предназначался мне, и я стояла, не делая буквально ничего, словно замотанная в вату, словно накрытая стеклянным колоколом, как лабораторная мышь. А что я могла сделать? Только стоять и смотреть… Глаза в глаза с тем, кто все еще решал здесь все.

А между прочим, я прекрасно понимала, что он хочет. Он хотел уйти. Но такие, как он, уходя – возвращаются. Таких, как он, отпускать нельзя. Лучше воздать ему должные почести… воинские… и убедиться в том, что в доблести ему не будет равных… уже никогда.

Лицо его хранило следы огня, и его кираса от «Дженерал моторс» была вырвана из безрукавки буквально с клочьями кожи, и там, где ее металл касался тела, вздулся ряд параллельных рубцов, татуированные драконы смешались с копотью, и грязные ручьи текли по телу. Среди своих он был велик, но песни напишут завтра.

А Айронс глядел на меня и усмехался, как будто видел меня насквозь, как будто видал он и не таких. Он прекрасно понимал, что сейчас он на своем коне и в своем расцвете. Он прорвется сквозь хилый строй и унесется в ночь, а та укроет его до тех пор, пока не созреет месть. Дав мне ровно столько времени, чтобы я успела все это осознать, он нажал газ. Я расставила ноги пошире и вскинула пику, понимая, насколько все это жалко и смешно.

Рев мотора – и никаких других звуков. Слепящий свет– и больше ничего. Моя последняя секунда была безмерно, бесконечно долгой, и я потратила ее ни на что, потому что там были только я и он. Как в любви.

А потом откуда-то выпал этот малыш, зашитый в свои нелепые громыхающие латы, как карась меж двумя сковородками, Бергер, мать его… И, поскольку в этой сбруе даже шевелиться-то было толком невозможно, то он и рухнул наземь, подняв при падении тучу песка, как Голиаф… вот только и место же он выбрал!

Он упал, как срубленное дерево, прямо под колеса летящего к спасению и свободе Айронса. Словно в замедленной съемке я видела, как зарывается в землю переднее колесо, как вскидывается заднее, будто задом бьет норовистый жеребец, и враг мой летит навстречу мне, распластавшись в воздухе и вытянув вперед руки в обрезанных перчатках… А я… Я стояла не шевелясь и не делала абсолютно ничего, и ничего не могла поделать, когда он рухнул на меня сверху, сокрушая, ломая, вминая в песок, и еще корчась на пронзившем его штыре. В этот момент стало горячо, влажно, а потом вообще – никак.

15. Эстафета

Я очнулась с чувством, будто вчерашний пожар отжег окалину с дня. Свет вливался в окна, и я лежала на мягком, еще горячем пепле, а надо мною в вышине маячили головокружительно тоненькие металлические лесенки и мостики-переходы. Тело казалось изломанным усталостью, шевелиться было мучительно неохота. Но когда я повернула голову, первой, кого я увидела, была Кьяра. Как и все, она спала в пепле, подложив ладонь под щеку, ее белокурые волосы смешивались с прахом, верхняя щека была чистой, нижняя – перепачканной. Вся эта картина, казалось, являла собою ответ на вопрос, который подспудно мучил меня всю дорогу, а именно: чем все это кончится. Если она здесь, стало быть, мы победили?

Я обвела глазами вокруг и пошевелила пальцами ног, торчащими из тапочков, приказавших долго жить. Изнутри помещение выглядело пугающе огромным. Свет раннего утра, проникая в высокие окна, приобретал какой-то необыкновенный оттенок, может, потому, что клубился на взвеси пепла… Снаружи доносился шепот моря. И все это вызывало настойчивое и неуловимое ощущение дежа вю. Как будто я вновь вернулась в давний сон. Может быть, даже не в свой.

Я едва не рассмеялась, сдержавшись главным образом потому, что не хотела будить своих. Мы победили. Мы завоевали Государство. И победа был настолько полной, что мы позволили себе свалиться в сон прямо посреди своего завоевания, ничуть не заботясь о поверженных врагах.

Я потянулась, поднялась и вышла на свет. Слабый металлический звук, царапавший мой слух сквозь сон, как оказалось, издавал Синк, проснувшийся раньше и теперь возившийся у мотоцикла Айронса, практически зарывшегося в песок. Ветры здесь наносили его – будь здоров. Остальная техника была вся перекорежена взрывами своих бензобаков и не представляла для нас интереса. Я хотела подойти к нему, но идти пришлось в другую сторону, лавируя меж обугленных тел.

Над одним из них сидела женщина. Сначала она показалась мне старой. Потом я узнала тело. Из него, как флагшток, росла титановая пика. Женщина зачерпывала горстью песок и медленно, монотонно, как песочные часы, струила его на тело, уже почти скрытое под насыпанным ею холмиком. Если бы здесь никого не оказалось, я сама сделала бы это для него.

– Ты, – сказала она, поднимая на меня мутный взгляд, – подлая ночная убийца!

Она поднялась с трудом, словно члены ее затекли от неподвижности, и медленно побрела ко мне. Я беспомощно ждала, даже не поднимая рук. Не знаю, что бы мы друг дружке сделали, если бы откуда ни возьмись, словно из песка выросли, подошли еще женщины и остановили ее.

– Перестань, Роша! Ты свое долго получала. Да и чужое тоже.

– Ладно, мать, не пыли, – сказали ей и с моей стороны, и Бергер оттер меня плечом. – Власть сменилась.

За поясе у него болтался моргенштерн – здоровая гайка с кулак на велосипедной цепи. Я не заметила на нем никаких ожегов.

Мать? Нет, она была высокой и худой, но вовсе не такой старой, как показалась мне вначале. Она была так же красива, как Кьяра, в своем роде, конечно. Короткие курчавые волосы плотно облегали череп, темная кожа обтягивала точеные черты, глаза, наверное, умели гневно сверкать. В маленьких ушах висели какие-то блестящие штучки, снизу подсвечивавшие ее смуглую красу. И еще… я впервые видела женщину в юбке. Свисавший ниже коленей подол был обтрепан в лохмотья, но линии ног были совершенны. Длинные цепкие пальцы зарывались в песок.

– Она была женщиной Айронса, – пояснил кто-то специально для меня. – Ну, он чаще бывал с нею, чем с другими. Выделял ее.

– Он был мужчина, – презрительно бросила она.

Роша. Рэйчел. Рашель. На самом деле она ничего не потеряла, но нужно время, чтобы это осознать. И желание. Я отвернулась, чтобы посмотреть на море.

– Хизер! Хизер! – кричали мне от ворот. – Иди сюда! Скорее! Эркхарт хочет тебя видеть.

Эркхарт был последним, кого хотелось видеть мне, однако это было не то, что стоит кричать через весь пляж перед лицом новых подданных. День перестал принадлежать мне одной. Увязая в песке, я поплелась к Зданию, готовая дать волю своему раздражению.

– Он умирает,– сказала Житинка, встречая меня на пороге.

* * *

Они столпились вокруг него, я имею в виду – его и мои люди, и расступились передо мной, стоило мне нарисоваться в дверях.

Эркхарт лежал навзничь, и не было на нем ни одной отметины, ни огнем, ни сталью, и вообще старый козел имел вид довольный и благообразный. Взгляд его шарил по верхам зала, отмечая игру света. Может, он там ангелов видел, не знаю. Мне пришлось встать на колени возле его изголовья, чтобы он увидел меня.

– А, – сказал он, – пришла.

– Ты звал.

– Хизер, – сказал он, – я виноват перед тобой.

– Я знаю.

– Пока нет. Ты не представляешь, в какое дерьмо я вляпал тебя без малейшего предупреждения.

– Ты не представляешь, насколько я с тобой к этому привыкла.

Он улыбнулся и замолк. Лишь во время этой паузы я смекнула, что он собирается с силами.

– Тебе все это ни о чем не напоминает?

Я послушно огляделась по сторонам. Чужой сон? Точно. Это был сон Эркхарта, воплощение его мечты, дворец, чьи ступени лижет море, и место, где царствует Кьяра.

– Да, – сказала ему я. – Это здесь.

– Рад, что ты помнишь. Значит, я не ошибся в тебе, и ты будешь поступать правильно вне зависимости от того, что ты об этом думаешь.

Проклятье. Старик, ты явился ниоткуда и забрал у меня все, чем мне стоило гордиться. Я была чем-то. Ты сделал меня несобой. Ты лишил мою жизнь смысла. Я властвовала миром без жизни и смерти. Ты навязал мне смерть. Ты убил Игру. Я ненавижу тебя.

Рычание вырвалось из моего горла, как я ни старалась его подавить.

– Эй! – сказал он тихо, – Я не думал, что ты станешь плакать! Не забывай о Кьяре. Поделитесь честно. Себе возьми жизнь, ей оставь грезу. Но только править будет она! Жизнь без мечты – ничто. А теперь… извини, Афина. Иди. Я не твое лицо хочу видеть в свою последнюю минуту.

Я поднялась на ноги, уступая Кьяре ее законное место. Толпа разомкнулась, выпуская меня, и вновь сомкнулась над лежащим.

– А все-таки,– услыхала я напоследок,– я утверждаю, что все это было сделано хорощо.

16. То, что будет моим навсегда

Это был самый пустой в моей жизни день, никчемный и длинный, но все же короче той отпущенной мне Айронсом секунды. С моря тянуло свежестью, вдоль побережья тянулась цепочка костров, и запах жареного оттуда был неотвязным, как мысли о грехе.

Итак, я сделала то, что считала необходимым – то, что кто-то считал необходимым, если уж быть абсолютно точным – и даже кого-то попутно освободила. И эти «кто-то» даже как будто бы рады. Впечатление у меня сложилось… странное. Как от циничного анекдота, весь смысл которого– в его цинизме, то есть слегка гадливое. Как будто бы получила все. Больше, чем хотела. Можно сказать – мир в наследство. Правда, не тот, какой бы хотела, да и, честно сказать, хотела ли?

Только сейчас, к вечеру дали о себе знать ожоги на плечах, и другие, на ладонях, там, где их оставил раскаленный шест. Тогда я их и не почувствовала. Руки болели, и доставали мысли о Роше, о том, что без врагов – не получается. И вообще… сделать это оказалось чем-то настолько менее значимым, чем… ну, скажем, чем решиться на это. Наверное, именно поэтому я чувствовала себя обманутой. Ну что ж. Теперь я знала вкус победы. Разочарование.

Там, на побережье, люди плясали вокруг костров и, похоже, не собирались прекращать это. Негромко переговаривались гитары, женщины и мальчишки возрастом до десяти босыми ногами топтали песок, с ними смещались мои мальчишки, ошалевшие от такого количества бесхозных юбок, и музыка фламенко преследовала меня, как сердечная боль.

Вдоль побережья в алюминиевых баках стояло мое взятое с боем богатство. Те люди в школе, жавшиеся к своему угасающему дизелю, ловившие последние крупинки ускользающего тепла… Какая трагическая нелепость, как часто подобные нелепости сопровождают человеческое бытие. Как жаль, что меня тяготит моя победа. Как жаль, что мне не с кем ее разделить.

– Хизер? – мне послышалось смущение в голосе Синка, как будто он не хотел меня видеть.

– Да?

– Я… возьму эти две канистры?

Глаза мои привыкли к темноте, я различила мотоцикл, навьюченный канистрами, и две рукоятки мечей, торчащие над плечами СинкМастера. Он не походил на человека, расслабляющегося после утомительных подвигов.

– Ты куда это собрался?

Несколько секунд он молчал, подбирая слова.

– Я уезжаю. Не насовсем. Но… я не знаю, когда вернусь.

Некоторое время я переваривала эту новость.

– Что? Демоны достали?

– Хиз, – сказал он, – мне нет здесь места. Я поеду и стану собой. Тем, кем мне хочется быть. Тем, кем ты никогда не позволишь мне стать.

– Дело, стало быть, во мне?

– Тебе никто не нужен, Хиз. Ты самодостаточна. Ты во мне не нуждаешься.

– А… Кьяра?

Он опустил глаза, и некоторое время я думала, что он не станет говорить со мной о ней.

– Имеешь ли ты хоть какое-то представление о красоте, Хиз? Замирала ли когда-нибудь твоя душа? Ты видела когда-нибудь цветок? Фарфоровую чашку? У моей матери была фарфоровая чашка. Долгое время я думал, что это самое красивое, что есть в мире. Я вернусь. Я вернусь и подойду к ней, когда сам буду знать, что имею на это право. Что благодаря мне имя ее прославлено по земле. Что ее почитают даже там, где никогда не увидят. Вот что я хочу сделать для нее.

Он засмеялся, но это был не смех. Что-то чертовски похожее на рыдание клокотало у него в горле.

– Видела бы ты себя ночью. Подумать только, кто-то мог сомневаться в тебе! Ты шла, как смерть с косой. Ты… не нуждаешься в защите.

Мне захотелось сказать, что он никогда не вернется. Это же очевидно. Не нужна ему никакая Кьяра, такая, какая она есть. Ему нужен образ на щит. Предмет утренней и вечерней молитвы. Но это был тот случай, когда у меня не было права голоса.

– Ты решил?

– Да.

Я отошла с его дороги.

– Ты свободен.

Он кивнул и уселся в седло. Не думаю, что между нами осталось что-то не сказано. Короткий взрев мотора быстро угас вдали, оставив звучать лишь музыку фламенко. Отпустила, отпустила, отпустила! Выиграла мир и потеряла…все. И обнаружила, что смеюсь. С завтрашнего дня я потеряю последние остатки свободы, поступив в распоряжение людей, почему-то решивших, что они мне нужны. Почему-то счастливых по этому поводу. Интересно, удается ли кому-нибудь закабаляться по своему собственному выбору? И кто скажет, что это не была любовь? Кто и когда вообще об этом узнает?

Море плескалось у ног. Надо было послать кого-нибудь туда, в ту счастливую жизнь, где вороные кони паслись в бурьяне, где когда-то я свободная бежала в высокой траве. Найти Касию и Прача, прячущихся между ржавыми авто, сказать им, что нашлась человеческая общность, способная терпимо относиться к содержанию нетрудоспособных, и пусть Кас недружелюбно косится на меня, если хочет. Может по этому поводу подружиться с Рошей и мыть мне кости у колодца. Всегда найдется кто-то, кому придется не по вкусу то, что я стану делать. Придется научиться игнорировать это, если я вообще хочу что-то делать. Потому что один урок Старика я усвоила: не имеет никакого значения то, что делают с тобой другие. Только то, что ты делаешь с другими сам, дает тебе право зваться кем-то.

Вуаля!