Зов

Глава 1

Быть мусорщиком одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, что ты сам себе хозяин, никто не указывает, никто не велит соблюдать расписание. Свободен, живи где хочешь, отмеряй себе время, как хочешь. Когда решил, тогда и отдых. Когда захотел, тогда и поел. Плохо, что жить на гроши можно только в рубке сгнившего траулера, где пол под углом, чайки гадят в окна, а в сезон штормов затапливает и дуют непримиримые ветры. Плохо, что из еды добыть можно только то, что сам наловил, залежалый хлеб из булочной, а о яблоках и говорить не приходится: то удел богачей. Они живут в основании Земной Оси, куда не достают океанские волны даже в бурю, любуются видами города из окон, которые закрывают не жестяным листом, а прочными стеклами. Те, чьи предки некогда завезли сюда почву. Многие из основателей причислены к лику святых, ведь без них ели бы местные одну рыбу.

Пусть они и налепили своих богатейских домов с башенками прямо к Оси, но внутрь никто никогда не совался. Были попытки, но проникнуть туда невозможно, все, что похоже на вход, заперто наглухо. Возле каждого шлюза есть рычаги да клавиши, а еще надписи, которые умеют толковать лишь служители Культа. Великие Инженеры некогда оставили послания своим потомкам, и, согласно священному писанию, “не ступай в Ось всякий, кто во грехе”. Во грехе, как Культ полагает, живут все. Именно поэтому исполинская башня покарала любопытных Магнитным Мором лет так сто назад. Куча народу перемерло: от сердечных схваток, а кто не выдержал страшной боли в голове и утопился. Ван не мог взять в толк, отчего то, что спасло людей, стало бы их губить. Может, Мор случился от того, что люди сделали что-то неправильно?

Над Вайнатарой пронесся хриплый гул из старых динамиков: в полдень Культ призывал на молитву. Эхо терялось в переулках хаотичного города, что раскинулся у круглого подножия Оси, омываемый бесконечными водами. Ван чуть переполз на скрипящем ржавом обломке, который слабо качнулся под ним, чтобы спрятаться от палящего светила. Поплавок удочки дрогнул. Тень Оси рассекла Вайнатару ровно надвое, пожирая несколько квадратных километров города. Ван зевнул. Сколько бы он ни молился Великим Инженерам, толку от того не было: он как был одиночка, так и остался. Мать его померла от потаскушьей горячки, а отца он и вовсе не знал. Хозяйка портового борделя держала его до четырнадцати лет, а после выгнала взашей: мол, взрослый слишком, будешь тут мне девок лапать.

С сытым житьем в борделе пришлось попрощаться. Порой он заглядывал повидаться с девушками, которые растили его, и они угощали его всякими вкусностями, что приносили богатые клиенты, да слушали истории о радиошуме. Находка, одна из немногих, с которыми он не расстался, разбавляла так похожие друг на друга дни. Одна и та же синяя даль перед глазами, одна незыблемая Ось, хамоватые и жадные скупщики (не скупились они только на брань и оплеухи), ленивые горожане, которые поколениями живут, не подняв глаз к небу.

Не на что там смотреть, сказал ему Виток, приятель по городской мусорке. Ось и Ось, торчит и торчит. Землю с небом держит. Так испокон веку было, так всегда будет. Башня – удел Культа и богов, а простым людям нечего с ней связываться. Ось уходит в воздушную высь, исчезая в голубизне. Никто не знает, где она кончается, а верующие и вовсе осенят себя знамением – сверху вниз, вправо-влево – и скажут, что бесконечна она, вершина ее суть божье обиталище, а оно, как это говорится… метафорично бесконечно. Башня посылает откровения, и получают их только инженеры, бишь служители Культа.

Ван хмыкнул и соскреб маленький кусочек грязи с корпуса коробочки, которую всегда имел при себе. Что же, ему, поди, впору в подмастерья инженерам идти. Правда, не возьмут: туда набирают чуть ли не с младенчества. Как только ребенок научился ходить и произносить первые слова, родители могут предложить его Культу, а те сами решают, брать или нет. То большая честь, а дитя не увидит своих родителей еще много лет.

Коробочка говорила. Когда Ван нашел ее в Подполье, паутине коридоров, образованной скопившимся за столетия мусором и обломками, она тихо шуршала. Ван зарылся очень глубоко в свалку; он слышал, что тут порой происходят странные вещи. Люди и пропадают, и с ума сходят, а то и чудовищ встречают. Он всегда носил при себе откопанный на свалке же нож, рукоятку которого обмотал веревкой. Нож был на славу заточен, годился и еду резать, и недоброжелателей. Ван не особо любил драки, но участвовать приходилось. А что делать, если на твой мусорный надел покушаются? Или когда чутка заплутал и за границу залез. Ну, с кем не бывает. А тот сразу драться…

Шипящая коробочка лежала на дне чего-то, походящего на корабельную рубку. Рубка опрокинулась. Ван долго слушал, прежде чем подкрасться и взглянуть, подсвечивая себе слабым фонариком – одно из его сокровищ. У фонарика была бесконечная батарейка. Крутишь рычажок, и он заряжается.

Неровное шуршание перебивалось слабым кряхтением и тихими возгласами. Как обрывки разговора в шумной пивной. Ван обвязал веревку за выступ и спустился на дно рубки. Темное говорящее пятно оказалось небольшим прямоугольным предметом со скругленными краями. От него тянулся короткий тоненький усик, а по корпусу рассыпались клавиши. Почти половина панели оставалась пуста, к тому же она треснула.

С выходом на поверхность шуршалка зазвучала отчетливее и громче. Ван затолкал ее поглубже в сумку и уже дома изучил находку как следует. Он нажимал все клавиши, но сработали только две: большая кнопка внизу, после которой наступало молчание, и колесико сбоку, после которого шуршание делалось однородным. Ван разглядел у колесика какие-то пометки и в панике долго крутил его, пока шуршалка вновь обрела голос.

А голос был. В разных частях города он звучал иначе. Тише, громче, наоборот, отчетливее. На высоте, а главное, ближе к Оси. После осторожных экспериментов Вану удалось поймать его более-менее ясно. Он с трудом понимал, слова звучали знакомо, но так странно. Девичий голос повторял почти одно и то же: “...ординаты… уровень… чейка сто… орок два… тысячи восемьсот пять часов…”. Менялись только часы. Девушка вела счет. Что за чейка? Что такое ординаты? Ван не знал. Но раз кто-то считает, значит, это разумное существо!

Разобрав его речь впервые, Ван чуть не уронил шуршалку в воду. Испугался. Говорит! Коробка говорит. И вещает четче у Оси. Говорящие рации были только у инженеров. Через них они получают откровения. Ван едва ли верил в богов, но Ось и впрямь говорила. А он даже не подмастерье. Мучительный вечер и ночь он провел, сидя в противоположном углу, думая, должен ли сдаться Культу. И решил – нет уж! Он нашел говорилку. Она его. Ничего страшного не случилось. А если что, он ее просто утопит. Говорилки и рупоры портятся от соленой воды.

Шуршалка выключалась рычажком. Ван слушал ее, только когда был один. Однообразие слов не утомляло его. Голос вел счет, точно так же, как и он сам, надеясь, что однажды череда одинаковых дней преподнесет нечто новое. Считались часы, считались дни, покуда Вана не осенило: а нельзя ли ответить голосу? Ну и богохульство. Но никто не узнает… Ван пытался раз за разом, но говорилка продолжала повторять одно и тоже. Почему, кто она, ответа не было. Ван мог только слушать, и только догадываться, что голос вещает из Оси: ведь именно рядом с ней он становился яснее.

Шуршалка тихо произнесла “сорок три миллиона восемьсот тысяч девятьсот двадцать два часа”. Сегодня совсем не клевало. Глядя на неподвижный в спокойной воде поплавок, Ван понял: ничего не изменится. Не изменится, пока он не закинет удочку в другом месте. Он не узнает, что это за голос, пока не найдет, кто повторяет слова.

Он оглянулся на Ось. Колоссальную, недвижимую, извечную. Неприкасаемую. В нее нет входа. Так считается. А еще считается, что боги не говорят с простыми смертными.

…ледяной ветер бил в лицо, бока и рвал руки с перекладин лестницы. Сумка колотила по спине, а его самого норовило унести прочь. Кто бы подумал, что лестница так высока! Что тут так холодно. Что тут так хочется пить и так трудно дышать. До прозрачных облаков почти можно стало достать рукой, а Вайнатара превратилась в пестрый лоскут у основания Оси. Ван оставил дом, где была и еда, и работа, и тепло круглый год, и… не пожалел. Идея зрела как нарыв, она беспокоила его разум, и месяцы сопротивления ее безумству кончились полной капитуляцией здравого смысла. Того, в рамках которого некто извне диктует свою волю, а в святыни не положено вторгаться.

Голос в шуршалке не уставал повторять свое сообщение. Настойчиво, неделя за неделей. А как долго оно передавалось, покуда Ван нашел его? Некто не бросал надежды докричаться хоть до кого-нибудь. Мелодичный голос называл какое-то место, и, наверное, хотел, чтобы его нашли.

Или, скорее, Ван хотел найти его сам. Кто знает, отчего не вернулись немногие восходители башни. Боялись ли они наказания, сгинули или нашли нечто лучшее – ответ там, наверху.

Ван не знал, вернется ли он сам. Не знал, хочет ли вообще возвращаться в душный влажный город, пропахший плесенью, рыбой и машинным маслом.

Холодный ветер пах куда лучше. Он пах свободой.

Ось была куда теплее. В ней жила загадка, которая жгла его сознание.

С голоса в рации сошла шелуха всех помех, и он звучал так же чисто, как прозрачный воздух вокруг. Он не отзывался, сколько бы Ван ни говорил, и все равно – делался ближе. Ось испытывала его, мучая холодом и ветрами, ночевками на узких карнизах с щербатыми бортиками. Первый шлюз, второй – ни один не поддался.

Выдыхая облачка пара, Ван подтягивал себя наверх. Еще и еще. Высоко над ним торчал из темной стены карниз. Чтобы дать отдых рукам и ногам, юноша привязывал себя к перекладинам. Он раздобыл себе часть снаряжения, которым пользовались восходители, дополнив отсутствующие детали в силу своего разумения. Сеть ремней позволяла висеть в пустоте.

Ветер жег, солнце тоже. Отдышавшись, Ван открепил карабины и устремился вверх. Голова кружилась. Так тяжело стало тело, так трудно поднять руку и держаться крепко. Но разожми ладонь – и смерть. Он не за ней поднимался. Нет уж!

С этого карниза почти начисто сорвало бортик. Задыхаясь, Ван вполз на него и лег. Ось и ее части были сделаны из неведомого людям материала, не металл и не пластик. Он не нагревался на солнце, но и не холодил. Глотнув воды – на твердые сухари и остатки вяленой рыбы сил уже не хватило – Ван перекатился и увидел щель.

Как знать, взломал ли шлюз какой удачливый восходитель до него, или он отошел от старости. По одному краю он приподнимался над поверхностью Оси. Моргнув, Ван неверной рукой достал шуршалку и включил ее.

Сорок три миллиона восемьсот одна тысяча шестьсот девяносто два часа.

Ван вскочил и чуть не встретил лбом шлюз – ухватился за утопленный в корпус рычаг. Рычаг заскрипел и просел. Шлюз дрогнул, и Ван вместе с ним. В ушах звучал только голос шуршалки. Она болталась у него на шее на шнурке, который он сам приделал. Ван налег на рычаг со всей силой. Шлюз завизжал и приоткрылся. Голова пролезет, а значит, остальное тоже.

Внутри было вовсе не темно, как показалось сначала. Ван сначала влез и уже после обомлел: он проник в Ось. Сейчас что-то будет…

Он ждал. Ничего не происходило. Выглянул – солнце светило по-прежнему. В шлюзе свистел ветер. В коридоре внутри по стенам сияли холодные светильники. Свет божий… ага. Ван потрогал один пальцем: чуть теплый. И никак не реагирует.

Шуршалка передавала свое бесконечное сообщение. В башне стояла тишина, сотканная из неясного гудения. Ван осторожно пошел вперед и очутился в большой трубе, дававшей едва заметную дугу. Квадратная труба не имела окон и дверей и разветвлялась. Ван пошел наугад, выбирая коридоры, где было светлее. Перед его глазами проплыли змеи кабелей, труб, решеток, разные шлюзы и развилки. В немногих открытых помещениях царил полный бардак, а разок на глаза попалось рваное восходительное снаряжение.

Коридоры оборвались в огромное пустое пространство. Исполинский колодец, где свистел ветер, а посеред торчала ось. Ось внутри оси. Переплетались друг с другом какие-то сложные установки и механизмы, о назначении которых Ван не мог и гадать. Вертикальные полосы освещения копьями пронзали колодец снизу доверху – так далеко, что не рассмотришь.

Ван пошел по галерее, что опоясывала колодец. В нее выходило много светлых окон, и за каждым одна и та же белая комната. У них значились номера: 132, 133… 140, 141, 142…

Уровень девять. Ячейка 142.

Ван резко затормозил, ощущая, как колотится сердце о клетку ребер. Заперто, и даже ручки нет, только табличка с непонятными письменами. Ван рассмотрел комнату в окно. Пусто… прикусив губу, он шагнул к двери, но не успел даже толкнуть ее, как та отъехала в сторону. Великие Инженеры!..

Она двигалась всякий раз, когда Ван подступал ближе. Что ж, коль его так любезно приглашают – грех отказываться. Не пропускать же ту самую 142-ую ячейку. Он вошел, и стало тихо. Тише, чем раньше. Он понял с опозданием: шуршалка смолкла. Шуршалка, которая привела его сюда.

Ван потряс ее. Рация издавала статичный шум. Где-то в желудке поднялась мерзкая волна отчаяния. Все не может закончиться вот так. Не может.

– Ты нашел меня.

Ван уронил говорилку и завертел головой. Голос шел от стола, но там никого не было… призрак! В древней башне они наверняка будут, а у него и благословения нет, чтоб им противостоять… он попятился. Дверь услужливо отворилась, но Ван споткнулся и упал на задницу, неуклюже осеняя себя святым знамением.

Под его глухую брань на столе замерцало маленькое облачко. Синевато-фиолетовое, оно быстро набрало цвет и соткалось в маленькую фигурку. Как есть призрак. Только больно уж маленький. Изредка он шел волнами, загадочно переливаясь. В голове застучало. Ван вскочил, его повело; вытащил нож, ведь призраки боятся железа, и чуточку приблизился на неверных ногах, чтобы рассмотреть. Фигурка была ростом с его предплечье. Она парила над маленьким цилиндрическим предметом, на котором горел самоцветный камушек. Он излучал сияние, обрамляя чудное видение. Вану почудилось, что фигурка обнажена, но нет – странный облегающий костюм с полосками по рукавам. Яркие точки фиалковых глаз и белые волосы в короткой стрижке. Крошечная девушка улыбнулась ему. Слишком хорошенькая для призрака. Наверное, фея.

– Здравствуй, – сказала она. – Я Локи. Как тебя зовут?