Обложка Жива

Жива

Лазарев Дмитрий

0% прочитано
Стандартный
Лазарев Дмитрий

Жива

Глава 1

– Ух! – удивился Николай. – Да ты прямо светишься весь! Передоз, случайно, не словил?

«Челнок» поморщился и бросил на новуса косой взгляд:

– Глупостей не говори – у таких, как я, передоза не бывает. А свечение… что свечение. Минут через десять погаснет. Когда Жива во мне устаканится.

Для Кирилла Поршнева это был далеко не первый и даже не десятый поход за Живой. Правда, в полумертвый Питер его занесло всего второй раз. Шел третий год после Катастрофы, а человечество пока держалось. Ну, то, что от него осталось, конечно. Когда во множестве мест разверзлась земля, и ударил Хлад, на Земле уцелело меньше трети населения. А выживших новая жестокая реальность необратимо изменила. Хлад, сначала казавшийся просто чудовищно морозным излучением, на деле сотворил с биосферой Земли нечто жуткое, и превращение части уцелевших в стылых – этаких живых терминаторов, лишенных всякого подобия человечности, было лишь вершиной айсберга. А потом из трещин полезла всякая дрянь и… да много всего.

Вот сидит сейчас перед Кириллом и натужно пытается острить Николай Долматов, Homo Novus – человек новый – тоже продукт изменившейся реальности, только, пожалуй, уже со знаком плюс. Если бы не способность новусов совместными усилиями ставить на пути Хлада блокирующий излучение барьер, человечество давно уже перестало бы существовать.

Долбаный апокалипсис, чтоб его! Раньше Кирилл любил читать такие книжки и даже представлять себя в роли их героя. Такая вот «сбыча мечт». А еще говорят, мечтать не вредно. Ну и до кучи, когда мир изменился, Кирилл как-то опоздал к раздаче сверхспособностей – новусом не стал. Фиг его знает почему – случайность там или генетика, а только он так и остался «обычником» – одним из немногих выживших просто людей, неспособных даже помочь в установке барьера… Толку-то от него, такого… разве что тварей Хлада валить из автомата. И кто ж знал, что ему найдется столь неожиданное применение…

– Дофига набрал, не поскромничал, – оценил Долматов. – Только с Живой ведь как с водкой – сколько ни возьми, все равно еще бежать придется.

– Очень смешно, – Кирилл Поршнев был не в настроении шутить. – Ладно, мне валить пора. Ты со мной или как?

Какое-то время новус колебался, а потом решительно тряхнул головой:

– С тобой. Осточертело мне прятаться здесь, среди могил! Да-да, я именно прячусь тут, как бы мне ни хотелось думать иначе! Разведка, агентурная деятельность… Это поначалу было весело и интересно. Я делал вылазки, пытался что-то узнать. И даже узнавал. К трещине, откуда Хлад прет, само собой, не совался, а вот перемещения стылых и их ручных зверюшек отслеживал. А теперь мне тупо страшно, понимаешь? Потому что там везде смерть! А здесь неподалеку Жива, которая помогает мне держаться… Пусть не в растворе, пусть. Пусть я не могу впитывать ее, как ты, но я хотя бы греюсь в ее излучении, а потому не перековываюсь в стылого… Забавно, да? Чертова жизнь любит пошутить. Сначала устроила нам этот кромешный капец с Хладом, а потом, в качестве подачки, подкинула Живу, которая полезла неподалеку от Хладовых трещин. Типа, покувыркайтесь еще немного, обезьянки, на вас так забавно смотреть!

– Ты что, пьян? – осведомился Поршнев.

– Если бы! – вздохнул Долматов. – Бухло у меня давно закончилось, а с магазинами тут… сам понимаешь… Черт, я сижу на этом чертовом кладбище безвылазно уже неделю и трясусь как заяц! Стыдно мне и противно – ненавижу себя таким. Да и устал я бояться. Но ничего не могу с этим поделать. Пока один, не могу. А тут приходишь ты, такой весь из себя крутой и безбашенный, хоть и обычник, и чхать тебе с высокой сосны, что тебя в любой момент грохнуть могут, потому что у тебя Миссия – Живу нашим таскать! А мне от этого еще стыднее и противнее делается. Скоро уж я в зеркало на себя смотреть не смогу – наизнанку вывернет! А чем дольше я сижу, тем больше тут прирастаю. Ты вот мне дозу раствора дал, типа, доброе дело сделал. А я теперь еще месяца полтора тут сидеть смогу, ожидая неизвестно чего, и толку с меня, как с агента, ноль будет. Потому что духа не хватит из раковины этой вылезти. А через полтора месяца все еще хуже будет. И не выбраться уже, каюк! Вот не было бы дозы, мне бы и терять было нечего. Тогда б я не сегодня, так завтра плюнул бы на все и на прорыв пошел – к чертовой матери из этого адского города! А теперь…

Новус помолчал еще секунд двадцать.

– Ты – мой последний шанс. Если не пойду с тобой – все, считай, нету меня. Был Николай Долматов, да весь вышел. Гниль одна осталась амебистая, ни на что не способная. Попробую вместе с тобой сдернуть из города. По-моему, план отличный. Гульну напоследок… Перед смертью-то!

– Ну, так уж и перед смертью! Неужели все так плохо?

– На самом деле, все еще хуже, – с самым мрачным видом подтвердил новус. – Стало, с тех пор как ты, «челнок», в город проник. Хочешь, покажу?

Не дожидаясь ответа, он вскочил, полез в стоявший в углу комнаты самый настоящий старый сундук и вытащил оттуда здоровенную карту Санкт-Петербурга. Кирилл освободил стол, и они разложили карту на нем. Николай достал откуда-то обгрызенный простой карандаш и принялся водить им по карте, словно генерал перед сражением.

– В общем, смотри: мы здесь, – он ткнул карандашом в зеленую зону Серафимовского кладбища. – А наши передовые посты где-то тут. – Второй тычок карандаша пришелся в район парка Екатерингоф. – Между нами и этим местом, как видишь, дельта Невы. А это значит – острова и хренова туча мостов. Острова кишат стылыми, и мосты контролируются ими же. Западный скоростной диаметр, конечно, тоже. А в Кронштадте, насколько я знаю, вообще ад.

– Неужели они всё контролируют? – усомнился Кирилл. – Это ж сколько стылых должно быть в городе?

– До хрена! – заверил его новус. – В Питере было почти пять миллионов жителей. Когда Хлад жахнул, накрыло примерно половину. Кто-то погиб, кого-то эвакуировали... Из этой половины стылыми стала едва одна сотая часть, но это уже двадцать пять тысяч! Двадцать пять хреновых тысяч биологических машин для убийства! Этого не хватит, чтобы наглухо перекрыть весь громадный мегаполис, но исторический центр и мосты – как нефиг делать! Короче, соваться на острова – это гарантированный кирдык! Теперь смотри дальше. Есть вроде путь в обход – через Выборгскую сторону и Литейный мост. Да только хрен там! Он охраняется, как чемоданчик с ядерной кнопкой. Мышь не проскочит, не то что мы…

– Я, вообще-то, думал про пристани, – Поршнев ткнул пальцем в северный берег Малой Невки. – Вот про эти. Если угнать лодку и обойти острова со стороны залива…

Николай поморщился.

– Что-то не так?

– Пожалуй, да… Этот путь, на первый взгляд, выглядит привлекательнее и безопаснее всех других, но это обманчиво.

– И в чем же подвох?

– Точно не скажу, но в воде залива появилось что-то… очень опасное. Его практически не видно, можно только ощутить как зону повышенного холода и статического электричества. Про огни Святого Эльма слышал? Так вот, там, где появляется эта штука, они всегда зажигаются. А еще иногда вода чуть светится… В общем, это нечто пугает меня до одури… Держу пари, за нее тоже надо Хладу спасибо сказать. После всего услышанного ты, наверное, думаешь, что напугать меня не так уж сложно, и отчасти будешь прав. Но когда я начинаю действовать, бояться уже некогда. Стылые – это реальная, видимая опасность. С ними можно как-то бороться. А это… Невидимая и смертоносная хрень…

– Ты видел, как она убивает?

– Нет, но… я чую ее. От нее веет смертью. Если есть другой выбор, на лодке по заливу я не пойду.

– Так ведь нету его, другого! Что нам остается? Ты ведь все пути перечислил!

– Не все. Еще метро. Тут станция недалеко. Старая деревня. Спустимся и…

– Так, стоп! – «челнок» поднял руку, останавливая Николая. – Под землю я не полезу. Был уже, хватит. Там, конечно, стылых поменьше, но всякой другой дряни хватает. Тварей Хлада. Зажмут в туннеле, и пиши пропало. Короче, ты как хочешь, а я к пристаням.

Долматов задумался.

– Ладно, – наконец, произнес он, – уболтал. Только на Невке сейчас уже ни черта не осталось, кроме гребных лодок. Возьмем одну, тихохонько бережочком проберемся на Крестовский, а там уже есть игрушки посерьезнее.

– Заметано.

* ** *

Было холодно, темно и тянуло влагой. И не подумаешь, что конец августа. По ощущениям – чистый ноябрь: пар изо рта, уши мерзнут. Впрочем, чего удивляться – Хлад же. Рано или поздно весь земной шар выстудит, если не остановить… Да только остановишь его, как же! Новусы, конечно, барьер держат… пока Жива есть. А ну как закончится? Или стылые вместе с тварями Хлада всех «челноков» перебьют, которые ту живу в себе килограммами таскают, что тогда делать? Сухари сушить? Не поможет.

Кирилл тряхнул головой, словно это могло помочь ему избавиться от навевающих черную тоску мыслей. Вспомнился источник Живы. Странная штука… Организм новусов ее воспринимает только в растворе внутривенно или в виде излучения, а обычники… Поршнев усмехнулся. Сейчас его и ему подобных и обычниками-то называть странно. Уникумы, блин, вымирающие, место им в красной книге. И Жива эта… Как наяву почувствовал «челнок» свое погружение в теплый золотистый источник, и те непередаваемые ощущения, которые накрыли его, когда Жива стала наполнять его организм через поры… Он действительно постарался и сейчас несет много. Донести бы…

– Таак, вон там гребной канал, – прервал его воспоминания голос Николая. – Мы совсем рядом с яхтенными пирсами.

– Пирсами? – живился Кирилл. – А яхты там есть? Или катера?

– Есть. Куда они денутся? – проворчал новус. – Хочешь все же через залив рвануть?

«Челнок» упрямо мотнул головой.

– Под землю не полезу! Мы же сунулись к Старой деревне, так помнишь, что там в дверях мелькнуло? Хоть стреляй меня, не полезу. Под землей свободы маневра нет.

– Ну и Хлад с тобой! – беззлобно ругнулся Николай. Ладно, пошли к пирсам – чего время терять. Да и холодно стоять на одном месте.

Тут он был прав: с залива дул неслабый такой промозглый ветер, мигом выстуживающий открытые участки тела и норовящий забраться под одежду.

Пирсы и впрямь оказались рядом: не прошло и пяти минут, как по правую руку от беглецов пошла череда изящных корпусов яхт, а также стремительных силуэтов катеров. Николай решительно отправился к третьей по счету яхте.

– Может, лучше катер возьмем? – усомнился Кирилл. – Наверняка в каком-то еще топливо сохранилось.

– Не вариант! – отрезал новус. – Даже если мы сможем его завести, шум нам противопоказан. Пока что стылые нас потеряли, а начнем шуметь на воде мотором, сразу дадим знать этим гадам, что вот они мы – приходите и берите! Перехватят, как нефиг делать.

– Тогда что? Дальше на веслах?

Николай покачал головой:

– На веслах мы далеко не уйдем – в заливе нынче волна большая, и гонит ее с запада. Против волны не сдюжим. Пойдем под парусом.

– А ты умеешь?

Долматов криво усмехнулся:

– Что, не похож я на того, кто на яхтах ходит?

– Как-то не очень.

– «Не очень»! Да, я, чтоб ты знал, в регатах участвовал! И здесь, и в Выборге, и в Ораниенбауме. Призов не брал, врать не буду, но ходил в крепких середняках.

– Ну, если так, тогда давай – покажи класс!

– Только поможешь мне паруса поднять…

Николай спустился через главный люк в трюм, придирчиво изучил свернутые, накрытые брезентом паруса и удовлетворенно кивнул.

– Порядок. Практически не отсырели. Похоже, владелец рано закончил навигацию и почти подготовил яхту к зимнему хранению. Разве что на сушу не вытащил и на подставки не установил… Выходит, она в более-менее нормальном состоянии. В воде, конечно, долго проторчала, что не есть гут. И водорослями обросла наверняка. Ну да ладно – нам в гонках не участвовать, а для короткого плавания сойдет. Короче, так – ставим грот и стаксель.

– А по-русски? – переспросил ничего не понявший Кирилл.

– Эх ты, крыса сухопутная! – на лице Долматова «челнок» с удивлением увидел даже что-то вроде улыбки. Надо же, как занятие любимым делом преображает человека даже в таких обстоятельствах! – Вот этот небольшой клиновой парус ставим спереди. Это стаксель. А вон тот здоровый – грот. Его место сзади. Уяснил? Тогда приступаем.

Установка и первичная настройка парусов оказалась делом небыстрым и достаточно трудоемким, что усугублялось абсолютной неопытностью Кирилла в этих делах. На определенном этапе «челнок» даже занервничал: не слишком ли долго они здесь торчат, однако новус его успокоил:

– Это место безлюдное. Сюда, после того как Хлад ударил, никто не ходит – просто незачем. Тут нас искать не будут. Скорее, стылые будут мосты усиленно караулить. И Западный скоростной диаметр, конечно.

– Неужели они совсем не учитывают возможность, что кто-то по воде пойдет?

– Учитывают… – Долматов разом помрачнел. – Но это их не беспокоит… Из-за той… штуки в заливе… Последний раз спрашиваю – ты уверен?

– Более чем!

– Ну, тогда рискнем. Может, и повезет. На мостах-то шансов вообще нет… Ну вот, все вроде готово. Отшвартовываемся и пошли…

* * **

Долматов не соврал: в яхтинге он и впрямь разбирался. Он сидел на руле и управлял гротом, время от времени давая короткие указания Кириллу насчет подтяжки стаксель-шкота. В общем, у новуса получалось лихо: он удачно лавировал, менял галсы, приноравливаясь к переменчивому порывистому ветру, ухитряясь при этом двигаться в нужном направлении, причем довольно быстро. Правда, на поворотах яхта иногда давала довольно сильный крен, зато стабильно держалась на волне и не рыскала. Сам Кирилл к крену относился спокойно и морской болезнью не страдал, а потому даже невольно улыбался, глядя на своего спутника. Надо было видеть, как вспыхивают глаза этого гонщика, когда он в очередной раз крутым маневром менял бейдевинд на бакштаг, существенно повышая скорость движения. При этом Долматов не мог удержаться, и комментировал все свои действия, в изобилии пересыпая речь морскими терминами, в которых Кирилл даже не пытался разбираться. Просто кивал одобрительно: ну ловит кайф человек, чем плохо?

Они довольно быстро миновали остров Бычий, выход из гребного канала, прошли под Западным скоростным диаметром и, выйдя наконец на оперативный простор Финского залива, взяли курс на юг. На открытом пространстве волнение стало еще сильнее, зато при новом курсе ветер стал скорее боковым, чем встречным, переходя иногда почти в попутный благодаря умелым маневрам Долматова. Миновав Крестовский, взяли чуть западнее, чтобы обогнуть искусственно насыпанные полуострова, ограждающие пассажирский порт Морской фасад.

В открытом море да на ветру стало еще холоднее, и Кирилл даже вытащил из–под куртки шарф, чтобы закрыть нижнюю часть лица. Если б не это, морское путешествие даже доставляло бы ему удовольствие. В темноте их яхта бесшумно, словно призрак, прорезала волны, постепенно ложась на курс зюйд-ост (как сказал Долматов) и направляясь в устье Большой Невы. Северная ночь не такая темная, как южная, да и глаза «челнока» уже успели привыкнуть к темноте. Оглянувшись, он уже смог различить впереди смутные очертания южной части Западного скоростного диаметра. Скоро они проскользнут под ним, и останутся совсем пустяки – высадиться в том месте, где Фонтанка, Екатерингофка и Большая Нева сливаются воедино.

Холод внезапно усилился, причем заметно, будто температура разом снизилась на добрых десять градусов, и в тот же миг у Кирилла противно засосало под ложечкой. Он обхватил руками свои плечи и поерзал, пытаясь согреться, но лучше не становилось. Более того, стало тошнить, и накатила слабость, как при болезни. Захотелось упасть на палубу яхты и лежать, не поднимаясь… Что за черт? Поршнев начал озираться по сторонам, и ему показалось, что как будто посветлело. С чего бы вдруг? До рассвета еще далеко. И тут он понял – слабо флюоресцировала вода. Только не вся, а приличное такое пятно метрах в двадцати по правому борту яхты. И пятно двигалось относительно них, но не так, как смещался бы статичный объект, мимо которого проходишь, а по-другому – с несколько иной скоростью и вроде бы наперерез. Взгляд «челнока» упал на гик – его кончик тоже светился, как и верхушка мачты. «Огни Святого Эльма!» – припомнилось ему. К тошноте и слабости тут же добавился страх.

Волна вдруг ударила в борт яхты, ее существенно качнуло, и грот заполоскался на ветру. Николай! До сих пор новус не допускал ничего подобного. С ним что-то не так! Рука Долматова застыла на румпеле, будто ее свело судорогой, а остановившийся взгляд на бледном как смерть лице был словно зафиксирован на приближающемся пятне. Он уже не управлял яхтой – это была восковая фигура, воплощавшая образ ужаса и отчаяния. Более того – новус казался просто парализованным.

Сам толком не зная, что собирается делать, Кирилл осторожно, пригибаясь и обеими руками держась за фальшборт, чтобы не вывалиться в ледяную воду, стал перебираться на ют, к Долматову. Примерно посередине своего пути он споткнулся о свернутый канат и растянулся на палубе. Но это его и спасло, потому что в ту же секунду неуправляемый грот словил сильный боковой порыв ветра, и гик резко развернулся в сторону Кирилла. Оставайся «челнок» на ногах, удар этот пришелся бы ему как раз в лоб и почти наверняка отправил бы его за борт.

Шепотом выругавшись, Кирилл решил дальше двигаться ползком. Так оно надежнее. Во-первых, яхту теперь мотало на волне, и удержаться на ногах стало очень проблематично, а во-вторых, гик еще раз со свистом пронесся над головой Поршнева уже в обратном направлении. Такой удар мог бы и череп проломить. Однако надо было торопиться – если так будет продолжаться дальше, яхту просто перевернет.

Оказавшись рядом с Долматовым, Кирилл понял, что ситуация еще хуже, чем казалось: новус был не просто парализован – он умирал: немигающий взгляд, судорожный оскал на месте недавней улыбки, сведенные на румпеле пальцы… А жизнь из него уходила с каждой секундой без всяких видимых причин, если, конечно, в качестве таковых не рассматривать приближающееся флюоресцирующее пятно… Тварь. Порождение Хлада, энергетически воздействующее на живых существ. «Челнок» ведь и сам чувствовал себя уже на редкость погано. Давно ему так плохо не было. С тех пор как десять лет назад с двусторонней пневмонией свалился.

Помочь Николаю? Но как? Все, что у Кирилла оставалось в аптечке – это противостолбнячная сыворотка и комплексный антидот, приобретенный совсем недавно по знакомству с армейских складов. А еще последняя доза раствора Живы. Но даже она тут уже вряд ли поможет – слишком сильно воздействие твари. Пока раствор разойдется по венам, новус уже умрет. Все, что можно сделать – отобрать у почти уже мертвеца управление и попытаться вспомнить, как он действовал, чтобы не перевернуться и уйти от этой светящейся смерти. Поршнев схватил новуса за руку и попытался оторвать от румпеля, но это оказалось не так-то легко: казалось, у того уже наступило что-то вроде трупного окоченения – суставы не гнулись, а пальцы были словно из стали сделаны.

И тут он повернулся к Кириллу. Вблизи лицо новуса выглядело просто жутко. Кожа стала даже не белой уже, а серой, глаза ввалились, нос заострился, кожа туго обтянула скулы, а губы превратились в тонкую бесцветную черту. Николай с трудом разлепил их, и глаза его заполнились чернотой. Видно было, что новус бросает в бой все ресурсы своего измененного организма ради одного, последнего усилия.

– Ттебе нельзхаа умхираать! – сумел сквозь хрип выдавить он. – Жхиивхаа…

В следующее мгновение чернота в глазах исчезла, их целиком заволокла белая пелена, которая почти тут же сменилась красно-бурой, а еще через секунду из глаз, ушей и рта новуса хлынула кровь, и труп практически сразу окоченевшей промороженной колодой рухнул на палубу. Шок длился у Кирилла всего пару секунд, а затем он с отчаянием обреченного вцепился в румпель, пытаясь править под острым углом к волне, чтобы ветер дул в грот сзади и сбоку (Долматов, кажется, называл это курс бакштаг). Примерно с полминуты у него ничего не получалось. Снова свистнул, разворачиваясь, гик, и весьма приличная по высоте волна с пенным барашком ощутимо приложила яхту в борт, из-за чего «челнок» едва не упал. Но в итоге физическая сила и упорство помогли ему одолеть непокорное рулевое управление и поймать гика-шкот, удерживая грот в нужном положении. Яхту сразу стало меньше мотать, и уменьшилась килевая качка, хотя о стабильности курса, которая была раньше, уже, разумеется, речи не шло, да и крен на левый борт появился из-за резкого поворота.

Кирилл оглянулся – светящееся пятно находилось уже совсем недалеко – чуть справа и за кормой. Оно продолжало преследование, постепенно сокращая расстояние до суденышка. И ничего удивительного: яхта в руках неопытного рулевого все же неслабо рыскала, периодически зарываясь носом в гребни волн и гася импульс своего движения. Кирилл бы и рад увеличить скорость, да не знал как. Хорошо еще, что за сорок минут плавания он хоть так править научился – где уж там гоночные приемы применять, тем более без помощника, работающего со стакселем.

Между тем «челноку» постепенно становилось все хуже – сильно знобило, кружилась голова, и силы утекали, как вода из дырявого полиэтиленового пакета. Тошнота тоже усилилась, только теперь уже непонятно из-за чего – из-за качки или воздействия твари. Но он держался буквально на зубах, понимая, что прекращение борьбы означает смерть. Да и не помер он пока, видимо, только потому, что до отказа накачан Живой. В глазах стоял туман, и ему стало совсем плохо видно волны, к которым он пытался приноравливаться, регулируя направление движения яхты. Синеватые огоньки на кончике гика и верхушке мачты, возникшие одновременно с появлением порождения Хлада, помогали ему хоть как-то ориентироваться в текущей геометрии грота – и на том спасибо.

Вновь занырнув под Западный скоростной диаметр, Кирилл в очередной раз оглянулся, и увиденное проморозило его ужасом – тварь была уже совсем рядом. Мимоходом пришла мысль о пистолете в кармане, как о способе сбежать в легкую смерть. Возникла и была отвергнута. Не приучен. Пока жив и в состоянии, надо бороться. Но главное – Жива, которой был напитан его организм. Ее нужно донести до своих.

Опоры диаметра сработали, как неплохие волноломы, и качало к востоку от него уже заметно меньше. Впрочем, яхта не сильно добавила ходу – рулевой держался уже практически на морально-волевых. Свечение твари стало заметно ярче, холод просто до костей пробирал, ноги норовили подломиться в коленях, а в ушах нарастал шум, причем не простой, а будто сотни чужих голосов шипели одновременно что-то непонятное на неизвестном языке. Проклятый Хлад неистощим на подобную дрянь.

Поршнев не видел уже практически ничего – полумертвый от холода и еле способный шевелиться, он правил яхтой почти наугад. Но все же, когда все озарилось лазурным сиянием, он обернулся… Зрелище было жутким и одновременно завораживающим. Тварь настигла яхту и теперь принялась вбирать ее в себя. Вся корма, румпель и часть фальшборта покрывались чем-то вроде амальгамы, и это вещество принялось интенсивно отражать свечение жуткого существа, его породившего, одновременно, как казалось, растворяя в себе материю корпуса. Волна странной трансформации надвигалась на «челнока» медленно, почти торжественно, как похоронная процессия. Холод стал почти нестерпимым, каждый вдох давался с трудом, а голову будто раскололо приступом сильнейшей боли.

Нет! Кирилл резко навалился на румпель (ту его часть, что еще не была покрыта «амальгамой»), выпустив при этом гика-шкот. Яхта сильно вильнула, дала крен чуть ли не 45 градусов на правый борт и только чудом не опрокинулась. Румпель выскользнул из рук «челнока», и он упал. Но сбросить светящееся нечто не удалось. И само пятно снаружи, и «амальгама» на борту даже не заметили маневра, с неумолимостью палача продолжая свою работу. Перед глазами Кирилла вдруг засветился сам воздух, но секунду спустя он понял, что это энергетическое порождение твари, которая сейчас сделает с ним что-то, несовместимое с жизнью…

Холод… Поршневу казалось, что у него даже глазная жидкость замерзает, и скоро глаза просто выпадут из век двумя льдинками. И боль. Она распространилась от головы на остальное тело, заполнив его целиком, и то ей не хватило места – она буквально распирала Кирилла. Ему подумалось, что сейчас он просто взорвется, как перекачанный надувной матрас.

Но тут внутри него будто огонь зажегся – от сердца и во все стороны хлынула волна сильнейшего жара, который заставил убивающий «челнока» холод отступить. Поршнев даже испугался – не тратится ли это Жива, которую он несет в себе. Даже если он выживет за ее счет, весь поход окажется напрасным. Но нет – организм сигнализировал, что он по-прежнему полон золотистым веществом, а стало быть, это что-то другое… В шипящем хоре голосов, казавшемся Кириллу загробным пением, возник какой-то диссонанс, будто сомнение. Серебристо-голубое облачко энергетического образования, висевшее в воздухе буквально в полуметре от лица «челнока», сунулось было вперед и тут же отпрянуло, словно обожглось. Даже движение «амальгамы» остановилось… и вдруг обратилось вспять! Сияющее нечто покатилось назад, за борт, оставляя после себя частично разъеденный алюминий корпуса, покрытый ледяной коркой… Исчез и труп новуса, словно «амальгама» растворила его или забрала с собой. По светящемуся пятну за бортом (а оно оказалось поистине огромным – больше яхты раза в полтора) прокатилась какая-то пульсирующая волна, и оно даже чуть уменьшилось в размерах, медленно дрейфуя прочь. Шум в ушах Кирилла вдруг перешел в резкий пронзительный свист, как если бы поблизости развлекался, пробуя силы, соловей-разбойник. Будь у Поршнева силы поднять руки, он бы схватился за уши – так им стало больно. Впрочем, больно было всему.

Все еще не веря тому, что спасся, и не сводя глаз с отступающего порождения Хлада, «челнок» приподнялся, пытаясь добраться до румпеля, но его организм в отчаянной схватке за жизнь, видимо, выбрал все ресурсы, и это усилие стало соломинкой, переломившей спину верблюду. В глазах у Кирилла потемнело, он рухнул ничком на палубу и потерял сознание.

* * **

Ратоид был голоден. Уже несколько дней в этом районе города ему не удавалось добыть нечего съестного. Даже многочисленные еще недавно крысы все куда-то запропастились. И вороны тоже. Правда, последних ловить было тяжелее, но ратоид превосходно прыгал, порой ловя их даже на лету. И вот вдруг вся еда исчезла. На всей территории, которую ратоид считал своими охотничьими угодьями. Живот подвело так, что умей тварь Хлада выть, завыла бы непременно.

Внешне ратоид напоминал увеличенную в несколько раз крысу, только задние прыжковые лапы были очень мощными, да пасть больше напоминала крокодилью. А еще тварь была умной… Ну, относительно. По крайней мере, могла проводить простейший причинно-следственный анализ и делать выводы. Со стороны восходящего солнца, возле узкой воды, что-то постоянно гремело. Там дрались двуногие, и туда лучше было не соваться. Вода… Холодной воды ратоид боялся, его передергивало от одной мысли о том, что надо будет куда-то плыть да еще далеко. Там, где солнце зависало в середине дня, было еще хуже. На днях туда ушли несколько сородичей и не вернулись. Ратоид чувствовал, что с собратьями случилось нечто нехорошее, и не хотел повторять их участь. Но еда… уууу… где взять еду? Еще немного и он, пожалуй, забудет о своем страхе и поплывет через реку, туда, откуда он пришел. Не может быть, чтоб еды не стало сразу везде!

Ратоид рысцой пробежал по промзоне мимо здоровенного заводского корпуса и выбежал на берег. Постепенно светало, волнение уже улеглось, и ветер стих. Волны, забывшие уже о своей недавней ярости, лениво накатывались на берег и столь же вальяжно возвращались обратно.

Ратоид замер. Что-то было не так, как обычно. Сколько раз он уже пробегал за последние дни по этому берегу в поисках хоть чего-то съестного. Бесполезно. Но вон того здоровенного предмета в предыдущие разы тут точно не было. Жизнь приучила тварь Хлада к осторожности, поэтому к предмету, лежащему на берегу, он приближался медленно, с опаской. Кто его знает, что это такое?

Вообще, в очертаниях предмета было что-то смутно знакомое. Ратоид напряг до предела все свои невеликие аналитические способности, пытаясь сообразить, на что же похожа эта странная штука… Лодка! Лодка, которой пользовались двуногие. Не самая маленькая, но и далеко не самая большая. Ратоид видел большие лодки. Огромные, больше даже, чем дом, мимо которого он только что пробежал. Там внутри частенько попадалось съестное. И крысы. Много вкусных, сочных крыс! При мысли о них, у твари аж слюна стала выделяться.

А может, тут тоже есть еда? Лодка небольшая, ее могло принести и выбросить на берег море. Но в ней же могут быть крысы? Должно же ему, наконец, повезти! Ратоид подошел еще ближе к лодке и принюхался. К своему великому разочарованию, запаха крыс не почувствовал. Зато почувствовал другой, тоже знакомый – запах двуногих.

Ратоид заколебался. Последние месяцы приучили его к тому, что двуногий тоже может рассматриваться как добыча. Не везде и не всякий, но может. Добыча, конечно, большая и более опасная, чем крысы, но голод убивал в нем осторожность. Ратоиду приходилось убивать двуногих и не раз. Но тогда он был со стаей сородичей, и они кидались на двуногого вместе, по двое или по трое. Но видел он и другое. Как гремели какие-то железки в руках двуногих, и от них умирали ратоиды. Много ратоидов. Это плохо, опасно. Но как же хочется есть! Двуногие ведь не все одинаковые. Многие из них не имели гремящих железок и были недостаточно сильными и ловкими, чтобы отбиться даже от одного ратоида, особенно если он, ратоид нападет на них со спины или из засады. У двуногого слабый нюх. Вот ратоид его чует, а двуногий, наверное, нет. Сейчас ветер дует с моря в сторону твари Хлада. Все складывается в пользу охотника.

И ратоид решился. Короткими прыжками он подошел к самой лодке. Влекущий запах доносился с дальнего ее конца. Тварь Хлада напряглась – наступил самый важный момент охоты. Все должен решить один прыжок. Определив примерно местоположение человека, ратоид собрался уже мягко вскочить на палубу лодки, но снова остановился. Он увидел руку. Руку двуногого, кисть которой торчала над бортом. А ведь добыча может быть уже мертва, хотя запаха тления тварь не чувствовала. Если и так, то смерть совсем недавняя. Впрочем, ратоиду было уже все равно: он так дико проголодался, что не побрезговал бы и мертвечиной.

И только тварь примерилась прыгнуть на лодку, как услышала сзади шаги. Ратоид резко развернулся. Двуногие! Двое! Проклятый ветер с моря – он не позволил ему вовремя учуять их запах! Бежать, бежать немедля! Но исполнить свое намерение ратоид не успел – один из людей выпустил из своей железки мощную струю пламени, которая настигла порождение Хлада и в считанные секунды сожгла его до костей.

* * **

– Вот ведь пакость какая! – процедил младший из двух новусов, как раз и державший в руках огнемет. – Я думал, на этом берегу мы их всех перебили.

– Я тоже думал, – ответил его спутник, выглядевший как минимум вдвое старше, и весь уже седой. – Но он здесь был не просто так.

Они переглянулись.

– Думаешь, мы успели? – спросил младший.

– Не знаю. Тварь выглядела голодной. Наверное, еще не добралась до него. Если он там, конечно.

– Сигнал идет оттуда, – младший повесил огнемет на спину и взглянул на экран перемигивающегося желтыми и зелеными огоньками детектора. – Да, точно там.

– Тогда пойдем проверим.

Новусы подошли к выброшенной на берег яхте. Пока огнеметчик стоял и оглядывался по сторонам – нет ли поблизости еще ратоидов, его спутник схватился за фальшборт, подтянулся и рывком забросил свое тело на палубу. Через несколько секунд, он снова подошел к борту. На лице его была удовлетворенная улыбка.

– Здесь он! Живой, но без сознания. Иди сюда, Тим!

Когда младший поднялся на палубу, беглый осмотр заставил его содрогнуться при виде обледеневшего и частично разъеденного каким-то веществом фальшборта и румпеля.

– Что за… – вырвалось у него.

Седой проследил за его взглядом и нахмурился:

– Похоже, Светящийся напал.

– Твою мать! И «челнок» выжил?! Или… – у Тима перехватило дыхание, – он всю Живу потратил?

– Не, – седой достал из кармана сигарету и закурил. – Поршнева я знаю. Он «челнок» с понятиями. Добытое тратить не стал. Да ты на детектор посмотри.

Молодой опустил глаза на прибор. Показания зашкаливали – выходит, организм обычника был просто переполнен Живой. Простудиться на ледяной палубе, стало быть, может не бояться. Прямо хоть сейчас помещай его в спецкамеру и выводи ценнейший ресурс вместе с по́том.

– А как же тогда…

Седой аж крякнул:

– Вот смотрю я на тебя, Тим, и диву даюсь. Вроде толковый новус, а в чем-то темный, как южная ночь! Эх, учить и учить тебя еще!

– А просто объяснить нельзя? – насупился молодой. – Без подковырок.

– Как думаешь, почему мы так ценим обычников, если они даже барьер ставить не умеют?

– Ну… они Живу в себе таскать могут и совсем близко к трещинам Хлада подбираться…

– Во! – седой поднял палец. – А почему?

Тим пожал плечами, и его спутник вздохнул:

– Когда мы менялись и получали способность к управлению энергией, то кое-что потеряли взамен. А обычники – нет.

– И что же это?

– Жива. Она у них своя. Здесь, – он ткнул пальцем в лоб Тима, – и здесь, – прикосновение к левой стороне груди. Всякому с рождения ее по-разному отвесили. Кому мало – померли в первый же год Хлада, а кому много… – седой мотнул головой в сторону бессознательного Поршнева, – «челноками» теперь работают, и на них вся надежа. Эта собственная Жива – и есть их сверхспособность. Отсюда стойкость их ко всему, что Хлад насылает. Отсюда способность Живу из источника в себе переносить. Не спрашивай меня, как оно работает, я не знаю, не ученый. Да тебе и ученые ни хрена про это не расскажут. Потому как есть в этих «обычниках» что-то, не поддающееся биологической классификации. Воля и… большое сердце, что ли? Чего усмехаешься?

– Ты бы еще про душу вспомнил…

– А может, и не мешало бы, – без улыбки отреагировал седой. – Вот ведь… а раньше говорили: «хороший человек – не профессия». Нам бы таких хороших людей да побольше…ээээх! – Он в сердцах махнул рукой и выбросил сигарету за борт. – Все, хватит трындеть, берем его, только бережно. Когда очнется, я этому парню самолучший коньяк поставлю.

– Сказал тоже – где ты его возьмешь?

– Расстараюсь для такого случая.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге