Земля, над которой не заходит солнце

Глава 1. Север

Никто не знает, из-за чего произошла катастрофа. Говорят, всему виной астероид, что изменил климат на планете, а может, и война, которую устроили прежние люди. Версий масса, но одно известно: среди редких очагов цивилизации поныне живы те, кто помнит, как было до катастрофы. Этих людей зовут Старцами. Их немного в Европе, Америке и Австралии, даже в Китае кто-то остался после Судного дня и Великого потопа. Но в основном это лишь слухи. И только об одном ковчеге прежнего мира нам доподлинно известно. Некогда процветающем морском узле, сокрытом в сердце островов, что прежде звались Северной Землей.

Тогда, еще в начале XXI столетия, на этих застланных ледяным покровом землях располагалась одна войсковая часть да две станции полярников. Исполняя нелегкий долг, военные днем и ночью охраняли северные просторы родины. Отвлекаясь лишь на содействие ученым: материальными средствами, людьми, а порой и по прямому назначению — силой. Полярные медведи в этих краях не редкость. Поди объясни это гражданским, куда ходить стоит, куда не стоит, а куда только с броней в подспорье. Сколько ни проводи инструктажей, а раз в заезд кто-то из «новых» попадет под мишку на снегоходе.

И в тот далекий год эти «случаи» были ой как нежелательны для войскового руководства, — на острова прибыли аж две крупные экспедиции. Первую с материка курировал нацпроект «Покров»: занимались климатическими особенностями края и влиянием глобального потепления на суровый регион. Вторую учредили под шефством Объединенного Научного Сообщества Приполярья проводить геологоразведку.

Когда отчеты от полярников дошли до Большой земли, на материке приняли важность доносимой информации: климатологи сообщили, что с учетом сохранения нынешней динамики часть Северного пути к середине века освободится ото льда на шесть месяцев в году. А что касается островов, они отметили: ледники (в частности, Карпинского на о. Красного Октября) не проживут и до две тысячи сорокового. В докладе упоминались и прочие значения, будто таяние ледников может произойти и скорее, чему виной активное выделение метана из уже свободной от мерзлоты земли. Но это главные чины с набережной пропустили мимо ушей. Решив, что сейчас момент неподходящий, время не то на дворе.

Даже уверения второй экспедиции о залежах редкоземельных металлов на решение об освоении Северной Земли не повлияли. Ввиду суровых климатических особенностей строительство признали малорентабельным. Так все данные и отложили, убрав в архив — на долгий ящик.

Но время шло, и стоило зажечься новой звезде над Спасской башней, как вспомнили о докладах из начала века. Стряхнули пыль с увесистых папок, посчитав, что во второй половине ХХI столетия стране жизненно важно иметь побольше козырей в рукаве.

Туманное наступало время: Орёл давно перестал быть номером один и сосредоточился на укреплении позиций на своем континенте. А ранее дружественный Дракон, хоть, как и прежде, звался другом, но вел себя чересчур по-хозяйски. Можно даже сказать агрессивно, но не как прежний фаворит. В отличие от Орла, Дракон никуда не вводил свой контингент и существующие режимы силой не свергал. Его экспансию прозвали мягкой. Ярким примером стала Африка.

Сперва Дракон с охотой выдавал беспроцентные кредиты, позже предоставлял своих специалистов и технику. А как постройка инфраструктуры завершалась, случалось так, что не у всех глав государств выходило вовремя отдавать долги. Этот факт главу «Южного Блока» не смущал, и, проведя переговоры, он с радостью списывал долги, беря взамен землю в аренду. Ту самую, на которой недавно строились дороги, заводы и дома. Так, шаг за шагом Дракон подмял под себя Африку, Монголию, часть Южной Америки, Юго-Восточной Азии и вовсю глядел на Центральную Азию да иные приграничные к Медведю территории.

Зависеть от такого друга, а тем более быть в чем-то должным главе крупнейшей мировой державы показалось крайне сомнительным предприятием. И стоило отдать распоряжение на поиск выхода из ситуации, как вмиг вспомнили о Северной Земле. Повторная геологическая экспедиция подтвердила данные предшественников, отметив, что на острове Октябрьской Революции имеются не только сокрытые от стихий бухты да гавани, но еще обширные бокситовые залежи, богатые на содержание Германия. Да и северный морской путь, как и предрекали, быстро терял свою ледяную юбку. А это значит, идея кратчайшего пути из Европы в Азию могла в скором времени преобразиться из фантастики в реальность, — рассудили важные умы близ Спасской башни.

Так, по воле случая и был дан зеленый свет на возведение города Октябрьск. «Нацгаз» взял на себя инфраструктуру, «Нацатом» обеспечение города-комплекса энергоснабжением и пятью новыми атомоходами, а «Покров» курировал проект центрального комплекса широкого профиля: от радиолокационного центра до системы координирования судоходного транзита на протяжённости всего Северного пути. Того самого, что к восьмидесятым годам нового века окончательно освободился от многовекового льда и, медленно преображался в главный морской путь страны.

Работа кипела…

Пролив Вилькицкого и Шокальского пересекали тысячи судов — от балкеров до исполинских кейпсайзов, атомоходов, автономных плавучих заводов на ходу и множества малых и средних плоскодонных суден, что позже уходили вглубь страны по водам Лены, Енисея и Оби. А в самом сердце этой нескончаемой круговерти, на острове Октябрьской Революции, вырос оплот высоких технологий и центральный хаб на заветном Северном пути — город-миллионник Октябрьск.

Близ озера Голубое читался приземистый центр; южнее, к Сказочной бухте — ряд высотных башен, спальные блоки и уходящие вглубь острова производственные цеха. А стоило подняться на высоту у восточного мыса, как дух захватывало от поражающего сознание пейзажа: свободные от ледников сопки, морской бриз в лицо, бухта Шапошникова, полная судов, а вдалеке, меж мхом и лишайником расположились греющиеся на солнце нерпы да моржи.

Таким запомнил этот день ответственный за техническую безопасность Семёнов Степан Афанасьевич.

Стоя в гордом одиночестве на продуваемой всеми ветрами смотровой площадке, он отстранился от биноскопа, когда картинка прекрасных далей схлопнулась, и аппарат издал противный звук.

— Для продолжения требуется оплата, — звонко пропела Троица голосом юной девушки, — хотите подключить туристическую подписку и экономить на всех платных услугах?

— К якорю себя подключи, — смахнув уведомление, буркнул под нос Семёнов и натянул шапку потуже.

Как и температура, настроение к концу отпуска опустилось ниже нуля. Хмуро взирая на бухту, он медленно побрел в сторону канатной дороги. А пока трясся в кабинке, мысленно подсчитывал бюджет, попутно отвлекаясь на бытовые думы: «Нет, край, конечно же, прекрасный, спору нет. Красот и возможностей тут, как говна за баней. Но цены… Вот почему тот же омуль иль муксун стоят как кило камчатского краба? Ну, здесь ведь добывают. Сам ведь этот рыбзавод плавучий в Красной бухте день ото дня вижу. Но нет, стоит рыбка, как крыло самолета. А свинина? Есть же свои локальные выгоны прямо тут, не с материка же тащат мясо. Но нет, тот же конский ценник, как и на говядину. Иной раз кажется, проще год на штатном субпайке посидеть (на лапше), но к концу срока (контракта) приличную трёшку в Москве взять, а не вновь стужу дышлом нюхать».

Отпуск всегда на него так влиял, но каждый раз, невзирая на проклятия и изоляцию, он возвращался в этот главный Северный порт пяти морей и океана. Уже десятый год возвращался, работая на метро-объекте чуть ли не с самого основания. И каждый год, возвращаясь, задавал себе один и тот же вопрос: «Зачем?»

И схожим образом терзали себя многие работяги. Зачем мучить себя этим морем, ветрами и северной непогодой, что по своим капризам за пояс столичных модниц заткнет? (Полярный день и ночь, что на две трети погружают тебя то в свет, то во мрак?) А правда крылась в том, что в век цифровых технологий этот край в одночасье стал новым фронтиром для многих жителей великой державы. И если так подумать, зачем записываться в колонисты на Марс или Луну и мучиться во время отбора? Когда под боком есть такая родная земля! Вот он и возвращался, а с ним бессчетное число таких же романтиков и мечтателей. Особенно в научный центр, куда, судя по данным, очередь из ученых со всего мира расписана на десятилетия вперед.

Выйдя из кабины, Семёнов на минуту забежал в «Кафетерию». Взяв кружку какао, примостился у окна и плеснул немного трёхлетнего в одноразовый стаканчик. Дождался такси и поспешил в главную библиотеку на соседней улице от его подшефного объекта — в самом центре. Тут, в тесном соседстве плотно поставленных строений с налетом высокохудожественных архитектурных форм, он расплатился и, кутаясь от ветра, поспешил к проходной. Зима пришла в Октябрьск раньше срока. Мороз царапал щёки, порывистый ветер срывал белый покров с домов. А в воздухе чувствовался наэлектризованный надрыв, как перед праздником или ответственным делом, к которому долго готовился, но духом оказался не готов.

Поприветствовав вахтёра, Семёнов отсканировал в ридере читательский билет и поспешил скорее к гардеробу. Людей в десятом часу уже почти не было в зале лишь пару важных академиков и пяток безусых юнцов — практикантов. Но время поджимало. Через каких-то десять часов он вновь скроется от мира, заступив на полугодовую вахту. А к этому времени надо собрать подборку из книг. Не сказать, что с ними была проблема на месте службы, нет, электронных версий на объекте навалом. Но он всё еще питал любовь к печатной форме.

Что может быть лучше, чем печатный экземпляр?

Вот сядешь в кают-капсуле после смены в кресло, включишь на проекторе образ камина. И под треск поленьев на часок окунешься в былинные фантазии из порой наивных, но родных сердцу миров; в истории фантастов! Кои ныне кажутся далекими и наивными, а может, чересчур идеалистичными, по-хорошему сказочными, но такими родными, — цепляющими за душу.

Работая в подземном ведомстве объекта, Степан Афанасьевич Семёнов такие мелочи ценил и лелеял, как и свою страсть к фантастике. «Ведь что есть фантастика, как не скрытая под плотной завесой неизвестности реальность? Которую ты замечаешь, лишь столкнувшись с ней лицом к лицу», — процитировал он в мыслях одного промышленника из заокеанской братии и открыл на библиотечном планшете список отложенной литературы. Вывел на цифровых линзах путь следования по залу и включил в наушниках вокально-инструментальный ансамбль «Метелица», поставив композицию «Да усеют тела пол» на полную громкость.

На город опустилась ночь (пока еще не полярная). Погода стихла, луна дорожкой расстелилась по заливу, а яркие огни в квартирах гасли один за другим. Лишь в редких окнах еще тлела светодиодная лучина. Сидя на тесных кухоньках, постояльцы травили байки о вахтенных днях. Вспоминали случаи и каверзы со смен, да в шутку судачили, пересказывая по сотому разу городские мифы, будто под центром Октябрьска, под самой первой линией метро, есть еще один тайный город, что называется Октябрьск-2. Мол, после Ямантау, Маньпупунера и Путорана это главный гособъект на случай возможной катастрофы или ядерной войны.

А где-то там, в глубине кухни, таким фантастам настоящего тихо вторил телевизор.

Ведущий в строгом костюме с налётом важности рассказывал о западных комплексах Судного дня, что уже на все сто десять процентов готовы и ждут своего часа. Его образ то и дело сменялся фотографиями со спутников и цитатами из секретных документов, а по экрану пробегали неопровержимые доказательства с подробными планами врагов нации, сложными схемами и кривыми графиками растекались данные по эфиру. После каждого доказательного факта глас народа касался стоячего воротника в азиатском стиле и важно поднимал палец, подмечая, что враг не дремлет и надо думать о худшем, попутно веря в лучшее.

Мужики на кухне слушали и кивали, подливая к закуске беленькую, да ухмылялись в усы. Ели омуля с картошкой, мечтали о светлом завтра, что в их понимании означало: сесть поутру на корабль, да на всём ходу в родные теплые края, где их ждет семья и отчий дом. А где-то фоном, в кругу других — рабочих эстетов, вместо ведущего пел забугорный Том Джонс, в красках распевая о бессмысленном акте военных дел.

В отличие от всех прочих, Семёнов только заступал. Да и в светлое завтра он не верил, ведь знал: ежели кто и говорит о том, что счастье уже на горизонте, то всяко лукавит. Так как горизонт — это та точка, что удаляется от нас по мере приближения к ней. Иными словами, человек он был крайне специфичный — рациональный, можно сказать — нордический, но сердечный и в меру (но сильно в душе) сентиментальный. Вот, обойдя большую часть своего культурного маршрута по библиотеке, он нордически-логично заключил, что всё успевает, и присел передохнуть у окна. Закурив, стряхнул пепел в консервную банку, которую заботливый вахтёр оставил под запрещающим знаком. И погрузился в мысли пока дым от сигареты «Север», вихляя, тянулся к потолку.

Признаться, он и сам любил все эти мифы про второй, третий и четвертый Октябрьск, но исключительно по-своему — сам их культивировал в рядах коллектива. Рассказывал, как, стягивая под землю все силы, расширяется комплекс, в котором нашлось место для десятка тысяч узких специалистов. И называл таинственный объект «Оловянным мысом», в шутку ссылаясь на военных, что в комплексе сидят. Не забывал Семёнов и о простых работягах, говоря, что отличников труда специально отбирают в спецбригады, и трудятся они на сверхсекретной «Шахте номер шесть», той самой, что никто официально не открывал, но о которой даже последняя бродячая собака знает. Ведь именно в ней когда-то наткнулись на магмову жилу, которая привела к выпуску подземного пара, что растопил вековые льды Северного пути. Именно это стало основанием для постройки их Тайваня (так за глаза звали Октябрьск в народе, ввиду засилия высокотехнологичных производств на острове). А когда Семёнов в край увлекался, нашептывал о причинах сохранения названия острова. Мол, обратно в Николая II еще в начале века хотели переименовать. Но передумали, поскольку сверху намекнули, что нам и своего второго правителя на век хватит. Так остров с революционным именем и остался, что при закладке Октябрьска качественным образом обыграли, ведь подобная революционно-строительная авантюра в этих широтах считалась чуду подобна.

Ирония заключалась в том, что руководство настоящего Объекта о подобных слухах прекрасно знало. И как бы отдел безопасности ни брыкался, руководство всячески поощряло подобные слухи, считая, пусть лучше судачат да фантазиям всех этих сказочников, в том числе ТБ-шника Семёнова, верят. Ведь запрети шушукаться и травить байки, начнут ещё оппозиционный канал «Дрожь» смотреть (а там и лихо начнется, до которого пока гладко и тихо). А так, ну чешут языком, зато все при деле. Плюс, как давно заметило начальство, фантазии Семёнова имели крайне позитивную основу. Советскую фантастику человек любил и чаял, а что выдает мысли классиков за свои… Ну-у, пусть тешится!

У каждого свои причуды. И в таком суровом крае эти шалости проще лелеять, нежели пресекать. В этом мудром и дальновидном рассуждении руководство, как всегда, не прогадало. Семёнов хоть и был человеком со странностями, а свое дело знал. Вот и сейчас, допив трёхлетний и обложившись книгами, он воспарил духом, готовясь к новой полугодовой вахте в центре. А пока время еще позволяло, заканчивал сбор материала для новых басен.

Отрывочно читая каждую отобранную книгу, тщательно упаковывал экземпляр, в душе терзаясь выбором: «Что на первый круг для отсылок взять? «Трудно быть богом» Стругацких или «Тайна двух океанов» Адамова? А может, «Лунная дорога» Казанцева иль лучше «Посёлок» Булычёва эксплуатировать в отсылках?»

Столько всего хотелось с собой взять, перечитать, но разве утащить всё? Когда коллекция на столе перевалила за третий десяток, стрелка часов приблизилась к одиннадцати ровно наполовину.

В зале библиотеки уже никого. Выпив кофе из автомата, Семёнов посмотрел на вычеркнутые из списка издания: остался еще один стеллаж. Учитывая, что последний паром до его района отходит в полночь, шансы успеть домой стремились к нулю.

«Да и бог с ним. День первый всяко выдержу без сна, а если совсем припрёт, заночую в дежурке или капсульном хостеле через дорогу», — подумав, он потянулся так, что суставы хрустнули. Глянул на автомат, оплатил еще один двойной эспрессо и вернулся к любимому хобби — книгам. Но не успел он присесть за стол, как ночь разорвала тревога первой степени, о чём, дублируя звуковой сигнал, настойчиво оповещал красный знак на цифровых линзах.

Глава 2. Объект

— Троица! Что за учебные шутки?

— Класс первый не является учебной тревогой, — пропел нежный голосок и назидательно подметил: — Степан Афанасьич, вам немедля велено спуститься на станцию метро «Библиотека имени Лапина».

«Велено значит», — хмуро отметил Семенов, сжав экземпляр «Туманность Андромеды» так, что костяшки побелели. Но, как ни претило ему это повелительное настояние, быстро накинул пальто и шапку, да поспешил по красным стрелкам, что чертили цифровые линзы на полу.

Выскочив на улицу, через наушники услышал, как всё сильнее нарастал гул сирены. Истошно воя, она пробудила город: сонные лица мелькали в окнах, жители второпях собирались, ругаясь в голос, а Семёнов, уже перескакивая через ступени, исчезал в чреве станции метро. Минуя раскрытые настежь турникеты, выбежал на пустую платформу. У слышал звук подъезжающего поезда, идущего из центра.

— Поезд на станции. Немедленно садитесь! — настойчиво отчеканила Троица, когда в ответ он буркнул:

— Да иду я, иду…

Вагон почти пустой: десяток умытых трудом работников пути, женщина с годовалым ребенком, какой-то старик. Никого из знакомых в полупустом составе. Только пройдя до изголовья, увидел примелькавшееся по прошлым вахтам лицо. Начальника бригады электриков ни с кем не спутать. Рост небольшой — метр с кепкой, борода до пупка и неизменно скверный характер, который давний брак только укрепил.

— Крапивин, а ты как тут оказался? — бодро воскликнул Семёнов, сам не зная, что так его настроение подняло: давно знакомое лицо или вид того, как ножки коротыша едва до пола доставали, когда он сидел на лавке.

— В поезд сел. Вот и оказался, — угрюмо ответил Крапивин, теребя кончик бороды.

— Я серьезно.

— А я что, несерьезно? — он глянул на Семёнова и уставился на стенку вагона, сказав: — Ты давай это, хернёй-то не занимайся. И без твоих вопросов тошно.

— Я в библиотеке был. А ты?

Вопрос можно было и не задавать. Судя по тому, как от Крапивина тянуло виски, его прежняя локация легко читалась.

— С женой созванивался.

— Ясно.

— Ну, хоть кому-то тут всё ясно, — смерил он взглядом Семёнова. — А ты что в центре забыл?

— Книги подбирал, — ответил ТБ-шник.

И на этом разговор прервался.

Поезд остановился еще на двух станциях и ускорил ход. И в какой-то миг Семёнов мог поклясться, что состав ушел в ранее невиданный тоннель. А он их за пять лет насмотрелся, да так изучил, что каждый прогон, каждый спуск, уклон и подъём наизусть знал.

Своим открытием он не преминул поделиться с Крапивным, но в ответ услышал привычный гундёж:

— Ты давай это, не каркай. У меня завтра на материк отбытие. Еще не хватало тут застрять.

Семёнов не стал комментировать, лишь улыбнулся, в очередной раз отметив, что чем более Крапивин злился, тем сильнее смахивал на вредного садового гнома, образ которого знаком ему по старым западным фильмам.

Тормоза скрипнули. Чувствовалось, как вагон накренился, уходя вглубь тоннеля без опознавательных огней. Но уже спустя десять минут состав замедлил ход на подъёме и не спеша выехал на хорошо освещённую станцию с бледно-серыми стенами и низким сводом.

Троица вежливо, но настойчиво оповестила о конечной остановке, предупредив, что волноваться нет нужды. И стоит немедленно пройти к распределительному пункту, где будут даны новые инструкции.

«Интересно, на какую глубину ушли и что это вообще за тревога?» — успел подумать Семёнов, когда вышел из вагона. Но ответа так себе и не дал.

Составы прибывали на Объект со всех частей Октябрьска, иногда под завязку набитые людьми, но чаще полупустые. Видно, не все поспели к метро в столь поздний час, и гермозатворы закрылись, не дожидаясь стопроцентной явки. Но на тесной станции и этого количества хватило, платформа вмиг заполнилась пассажирами.

Людской поток шел по цветным стрелкам, свернул в длинный перегон. А у массивных ворот в комплекс идущие вытянулись в колонну по двое, как на эскалаторе в плотный час. Семёнов глянул на идущего позади Крапивина. Сникнув, бригадир побледнел и всё настойчивее теребил бороду, когда двери Объекта отворились, и один за другим люди стали исчезать за ярко освещённым входом в неизвестность.

«Не ссы, Крапивин. Терпение и труд, увидишь ты еще свою Люську», — подумал Семёнов, исчезая в ярких лучах прожекторов на входе к заветной цели.

Казалось, моргнул, а уже в мире ином оказался.

Камеры сканируют лица, сотрудник в темно-синей форме требует подтвердить отпечаток пальца на ридере. Все учтивы, но волнение чувствуется, кажется, воздух наэлектризован донельзя. Служивые просят прибывших не волноваться. Троица вторит им вслух. Семёнова сортируют налево, Крапивина вежливо, но настойчиво просят уйти вправо. На медобследование, как они говорят.

«Ну что в этом Крапивине обследовать, неужто никогда цирроза не видали?»

И так каждого пятого, хоть Семёнов и не считал, но так ему показалось, пока он проходил легкий досмотр. А позже получил тонкий браслет и назначение в отведённую кают-капсулу.

Да и это всё мимо (фоном). В памяти лишь серьезное лицо служивой дамы закрепилось, она спросила: «Линзы, посторонние предметы, холодное и колющее есть?»

— Нет у меня ничего, только линзы цифровые.

Девушка смерила его взглядом (дебил), придержала казённый чехол с линзами в руке, резво скомандовав:

— Следующий!

— Есть! — с испугу козырнув, отчеканил Семёнов, чуть не добавив: «… на жопе шерсть».

И вновь путь по стрелкам. Поднялся на свой этаж, отдышался, оценил размах комплекса: этажей девять вниз, еще пять вверх, а на каждом втором чётном заметен переход в соседнюю шахту.

Интересно, сколько тут таких атриумов?

Точно не один. Нутром чую.

Когда попал в свою кают-капсулу, ответ сам подоспел. Сорок с лихом квадратных метров, а может, и все пятьдесят чисто жилого пространства. Двухспальная кровать, мягкий матрац, кладовка, санузел и гардероб… И всё это на одного него. Да тут можно было десяток двухъярусных шконок поставить. К гадалке не ходи, вопрос столь спешной эвакуации явно не в ограниченном пространстве убежища.

И стоило Семёнову подумать, как он ощутил легкую вибрацию.

Точно такую же вибрацию ощутил и командующий комплексом — генерал-майор Коньков.

— Сколько еще составов в пути? — спросил руководитель Объекта, стоя перед голографической схемой города в командном пункте.

А услышав ответ, скрепя сердце, медленно выдохнул и, не подавая виду, сел в кресло. Коньков не первый год руководил проектом Октябрьск-2 и за эти десять лет всякого навидался. Поэтому знал, что даже в самых патовых ситуациях жизненно важно сохранять холодную голову и не поддаваться панике.

А волноваться было из-за чего. Обычно ведь как бывает, если тревога учебная, то обязательно придут инструкции сверху. Но не сейчас — в эфире полная тишина, на радарах пустота, а связь с центром восстановить не выходит. Всё указывает на настоящую опасность ядерной войны. А в таких ситуациях медлить нельзя. И пусть только десятая часть жителей попала в комплекс, мешкать нет времени, ради сохранения всего комплекса необходимо привести объект в высшую степень готовности и все эвакуационные действия прекратить. А это означало, что пора открывать последний пакет с инструкцией на случай часа Х.

Две тысячи человек, три года плюс бесконечность. И главное, решающее право голоса переходит Троице, а главным на объекте становится Отдел Поведенческой Коррекции. Отдать себя во власть машины и кучки мозговитых белофарточников, представить себе такое Коньков мог, но только в страшном сне.

«Может, и стоит грёзы оставить сну? Упокоить их всех вместе с этой счетной машинкой?» — многое главу объекта в этот момент пугало, еще большее смущало, но чувство долга преобладало над страхом.

«Ты боевой офицер, что за мысли?!» — чуть не произнес он вслух, вскрывая секретный пакет.

И хоть страх неизвестности остался, твердая рука ввела код запуска. И стоило последнему составу прибыть на объект, а дверям на долгие три года закрыться, как пришло письмо от Троицы. Конькова приглашали на осмотр Отдела Поведенческой Коррекции.

Глава 3. ОПК

Два юных и улыбчивых сотрудника ОПК встретили его по прибытии. В свойственной ему манере Коньков отметил, что в таком возрасте еще учиться и учиться. Улыбаясь, юнцы провели экскурсию по обширному отделу. И в этой благостной атмосфере генерала не покидал вопрос: почему все встреченные им сотрудники ОПК столь молодые?

Когда он вновь задался вопросом, один из них посмотрел на него ясными, умудрёнными опытом глазами и, жестом указав на аппарат, сказал:

— Вот мы и пришли. А это главный экспонат нашей сегодняшней экскурсии. Присаживайтесь, товарищ генерал.

Коньков с недоверием глянул на кресло, обвитое датчиками.

— Сюда? — спросил он, с сомнением оглядывая экспонат.

— Всё верно, именно сюда. И не волнуйтесь, это ненадолго.

— А на сколько? — по детски наивно спросил генерал.

— Всего лишь мгновение, но вам может показаться, что это будет приключение длиною в жизнь.

Коньков робко уселся в кресло, которое напоминало ему куриное яйцо. А когда на голову генерала водрузили стальной обруч, он в ожидании демонстрации прикрыл глаза…

И больше его никто в комплексе вживую не видел, если не считать информационные выпуски, где образ генерала докладывал новоприбывшим о положении дел на Объекте. Каждый день, утро и вечер.

Именно такой первый утренний выпуск и смотрел вполглаза Семёнов на следующий день. Лечь спать у него не вышло. И всю ночь напролёт он проходил присланные на личную почту задания. И хоть он всё понимал, но, признаться, за всю жизнь такой ворох тестов не проходил. Эта дотошность сперва удивляла, позже утомляла, а к рассвету окончательно до кишок доставала. Но утро удивило еще в большей степени. Не успел он отослать результаты ночного труда, как спустя полчаса с роботом-доставщиком он получил новые документы от администрации объекта. И крайне странное назначение на работы.

— Библиотекарь, вы серьезно?! — воскликнул он и чуть не пролил на себя кофе.

Робот привез новый браслет, линзы и пропуск. Противиться Семёнов смысла не видел, надел серый штатный комбинезон и отправился на новое место работы. Когда добрался, робот-доставщик уже разгружал очередной контейнер с настоящими бумажными книгами из стратегического хранилища Объекта. Все их предстояло рассортировать и разложить по полкам. Впрочем, чем еще заняться человеку его службы? И с тем же рвением, что в последний день наверху, он взялся за дело. А закончив первую полку на букву «А», взял перекур, попутно прикидывая в уме: «Где мы сейчас и кто с нами остался?»

Гипотез зрела масса. Каждую он осмыслял в свободное от работы время, на прогулках. Занося пришедшие в голову мысли не в цифрой дневник, а в привычный с детства блокнот.

«Бумага ведь всё утаит и стерпит» — так думал он и, не изменяя привычке, исправно делал записи, гуляя в центральном атриуме, что находился не далее пяти люков от столовой в его вертикали. Так, размышляя, он однажды дошел до столовой и встретил знакомое лицо. Двух грузчиков, одного из которых он до всех событий точно знал, ведь работал тот на путях. Семёнов даже хотел подлететь и поздороваться, но что-то держало его на месте.

Мужики разгружали тяжело гружёный автоматон у служебного входа в столовую. Всё весьма штатно пошло по одному месту, и череда лотков с заготовленной едой в красках расстелилась по полу. Но что более Семёнова удивило, так диалог грузчиков с вовремя подоспевшим начальником погрузочной смены.

Важно шагая, тот спокойно обошел место аварии и, устало взглянув на работяг, сказал:

— Ребята, право дело, так служить нельзя.

— Сан-Саныч, вы, простите, поспешили, — сказал один из рабочих, потирая ладони о штанину.

А тот, которого Семёнов знал в лицо, добавил:

— Не тревожься, Саныч, дай нам минуту. Вмиг приберем и все исправим.

Ответа Семенов не расслышал. Что-то скользнуло в мыслях, нечто непереваримое:

«Ну-у, какой к черту "дай нам миг" и какой в жопу "мы сладим"? Это точно грузчики?» — задался он немым вопросом, глядя на эту неземную сцену.

В оцепенении сел на лавку неподалеку, закурил и во все глаза наблюдал за этими образцовыми ударниками труда. А когда дождался их перерыва, чуть вновь не поперхнулся, когда один из работников закурил, а второй произнес сладкие слова:

— Палыч, право дело, табаком баловаться — дело дурное.

— А ты не осуждай, — подкуривая, ответил второй грузчик.

— И в мыслях не было. Дюже оно мне надо. Лучше инструкцию по нашему аппарату почитаю, всяко душе милее.

«Ну на хер…» — в мыслях просипел Семёнов и привстал со скамьи с неспокойным сердцем. Не веря, что грузчики так ныне способны говорить, побрел он по ботанической аллее, в уме добавляя, что ему кажется, будто ребятам возрастной ценз в подкорку вшили.

Ну а как иначе всё это описать?

Да что это за грузчики такие, твою мать?

Идеи о нереальности настоящего цепью сковали разум. И только стал он отходить, как в третью неделю вновь убедился, что ум его твёрд, а с реальным миром и вправду что-то не так. Тогда Объект сотрясла дрожь невиданной ранее силы. Обрушился один из этажей, и были жертвы, немного. Но вот что его удивило в тот миг: по этажу с ним шла девушка, вела под руку ребенка. А когда всё случилось, она не кричала, нет. Оперативно подхватив малютку, подошла к несущей стене и, присев, ждала, когда дрожь земли утихнет. Такого Семёнов ранее никогда не видел, но расспрашивать незнакомку ни о чём не стал. Неприличное это дело. И всё же женщины обычно так себя не ведут. Так только «бывалым в огне» пристало знать, как себя вести. А эта с виду — ну сущая ромашка.

Вопросы без ответа порождали еще большую череду вопрос, а полки в библиотеки кончались. Но вскоре его за успехи перевели в новую шахту(в другой библиотечный центр). Там вновь голые полки и кипы книг, что требовали найти им место. Так незаметно в деле он и нашел покой. Нашел, пока не увидел в своей новой столовой знакомое лицо. Всё тот же рост, овал лица и маленькие глазки.

— Крапивин?! — воскликнул он, подходя к бывшему коллеге по прогонам.

Но начальник бригады электриков не спешил с ответом. Размеренно жуя горошек, он поднял на Семёнова взгляд и лучезарно улыбнулся.

— Семёнов, голубчик, — произнес Крапивин.

А ТБ-шник попятился и устремился прочь. На свое место в уже родной библиотеке, где всё так просто, привычно и ясно. Место, где каждая мысль выражена в бумаге, пронумерована и расставлена в алфавитном порядке. Но как Семенов ни старался, а судьба вновь свела его с Крапивиным. И вот спустя несколько месяцев, в один из будних дней, в списке на самовывоз появилась заявка от старого знакомого. Тот заказал «Облачный атлас» Митчелла. Явился ближе к вечеру, наверное, после смены.

«Что с тобой стряслось, Крапивин?» — подумал Семёнов, когда коротышка появился на пороге.

А вслух произнес:

— «Облачный атлас»… Что это тебя на фантастику потянуло?

Крапивин окинул его с ног до головы ясным взглядом и в непривычной манере заговорил:

— Многое из жизни. Но не о книгах сейчас речь. Сперва хочу перед тобою извиниться. Ты прости меня за всё, и это, главное — зла на меня не держи, я раньше другим человеком был.

Семёнов от удивления поднял брови, подумав: «Что же с ним сделали, когда на осмотр направили? Неужто совесть пришили?».

А вслух спросил:

— Это каким другим?

— Злым и вредным, — выдохнул Крапивин. — Даже закладывал тебя порой перед начальством.

— А сейчас что изменилось, тебе велосипед купили?

— Полно тебе паясничать. Прими как данность. И еще…

— Еще откровение?

— Какой там, — расплылся в улыбке Крапивин. — Лишь поинтересоваться хочу. Книгу отпустить по записи успеешь?

Он, конечно, и вправду припозднился, но удивлял факт другой. Всё, от постановки речи до внешнего облика, говорило о колоссальном внутреннем росте. Уж не знаю, что они с ним сделали, но со всеми бы мудаками так поработать. А Крапивин являлся эталонным представителем этого вида когда-то.

— Конечно, успею. А что тебя на зарубежку потянуло?

— Наше все уже перечитал. Вот и решил постигнуть новые глубины.

— Тогда, может быть, Кастанеду?

— Опять твои подколы, — улыбнулся Крапивин и блаженно протянул: — Нет, лучше уж Митчела. Хочу для разнообразия о путешествии душ почитать… Знаешь, бывает живешь одну, другую и еще несчетное число жизней в один час. И знаешь всякое, но порой на чужие фантазии тянет. Понимаешь?

— Угу…

— Не переживай, книгу верну в срок.

— Можешь не торопиться. Главное — дочитай, — протягивая талмуд, сказал Семёнов и внутренне содрогнулся.

Это, может, и Крапивин с виду был, но точно иной.

— Это непременно! — просиял Крапивин. Распрощался и поспешил на выход.

И он и вправду взялся за чтение, как вернулся в свою кают-капсулу. Но сперва, как и прежде, написал на Семёнова докладную, хоть и совсем в ином ключе. Отметив, что человек он хороший, да и в целом профессионал своего дела, но склочный и подозрительный. И что Отделу Поведенческой Коррекции стоит обратить на его персону особое внимание, а может, и взять в разработку. Ведь в перспективе Семёнов может стать идеальным кандидатом в экспедиционный корпус Объекта.

Донесение приняли со всей важностью. А не подозревающий ни о чём Семенов углубился в сбор информации. Его беспокоило то, как меняются окружающие его люди и их повадки. От знакомых до незнакомцев — они все вели себя иначе, не по возрасту.

В свободные часы Семёнов бродил по комплексу, отмечая поведение людей — всё чаще они казались ему иными. В хорошем смысле иными, более добрыми, мудрыми и чрезмерно спокойными, как герои из старых советских фантастических книг, а может, из еще более глубинных историй, как сказки об умудрённых жизнью старцах. В другой ситуации он бы порадовался за всех, но не сейчас и не от столь резкой трансформации.

Вот взять трёх веселых подружек, которых заприметил однажды на парковой аллее. Увидев мусор у лавки, прервали свои девичьи щебетания и быстро всё прибрали. Или вот в столовой тот случай, когда один из работяг собрал оставленные на столах подносы с мусором. А когда навел порядок, даже слово дурного в сторону грязнуль не сказал.

«Всё это странно…» — подмечал Семёнов и делал записи в блокнот.

Иной раз казалось, ты не в бункер последнего дня попал, а в элизиум какой-то, где всё лучезарно и до противного в душе у всех светло. Так что начинаешь себя воспринимать иначе — не лучшим, умным и сердечным, а последним подлецом из черного рода худших.

Глава 4. Свидание

Прошло всего три месяца с их изоляции, а Семёнов от нервов похудел. Курил по два блока любимых сигарет в неделю, много пил кофе, часто допоздна засиживался в своей библиотеке, почти не спал, следил за всеми окружающими его людьми и не верил в их благие намерения. Да плевать хотел на все эти юные и светлые от мудрости лица.

И в этом хмуром настроении он встретил день, когда в его жизни появилась она.

Вновь поздний час. Кажется, без четверти десять. Он сменил пепельницу, закурил прямо в библиотеке и не заметил ее легкого шага.

— У меня тут отложена книга, — нежно сказала она.

— У меня тут куча всего отложено. Номер заявки, код товара или личный номер.

— А по названию найдете?

— По названию вы сами себя ищите. Вас много, я один, — процедил он сквозь зубы, туша бычок в пепельнице.

— Может, есть шанс без заявки?

Он с раздражением оторвался от монитора и обомлел. Что-то проскользнуло в мыслях, в ее взгляде и облике. Хоть она и пришла под закрытие, но желание огрызаться отпало вмиг. Неведомое — забытое с юности чувство. В ней угадывалась та самая волна, что-то, что годами ранее его в другой сразило. Что-то от той, что, сорвав с души сокровенное, ушла в неизвестность. И вот, спустя годы, он вновь испытывает эти эмоции, что кружат голову и возвращают на два десятилетия назад.

— Так как с книгой, успеете найти?

— Не знаю точно, но, кажется, смогу, — ответил он с зажатой в зубах сигаретой.

Сердце кольнуло, дыхание сперло, но он всё еще держался и виду не подавал.

— Если сегодня не выйдет, могу и завтра зайти.

— Минуть пять у нас точно есть.

Она взглянула на браслет с циферблатом, ответив:

— Тогда точно завтра. Можете взять ее для меня?

Она так просто улыбнулась, что Семёнов не смог совладать с собой, пепел упал мимо цели, а вслух произнес:

— Завтра возьму с собой, а потом вас встречу.

— Это прекрасно. Может, у ботанического сада? Когда смену сдадите.

— Это можно, — ответил он, зная, что к этому часу ботанический зал будет свободен от лишних глаз.

Она сказала, что так пусть и будет.

А он не смог полночи сомкнуть глаз. Все ворочался и проверял, не делась ли куда с тумбочки та книга, что заказала эта незнакомка. Волновался, как школьник. И как не одергивал себя, совладать с эмоциями не мог.

Еще за полчаса до встречи он был на месте. Волновался, как мальчишка, сжимал в руках обещанную книгу, глядел по сторонам и курил одну за другой. Не веря, что она придет, что всё это не дурацкое наваждение. Не верил до тех пор, пока не услышал ее легкую поступь.

Когда она подошла, с ходу спросила:

— Принесли?

Протянув «Сороку на виселице», он отметил, что это не самое легкое чтиво.

— Не в вашем стиле? — умело сменив тему, она улыбнулась.

— Пьесы не мой профиль, — ответил он, поправляя ворот спецовки.

— Так вот как вы ее видите.

— Я пока лишь мельком по тексту пробежал.

— Тогда, может, немного обсудим?

Он не спал более суток, но силы неизвестно откуда брались. Конечно, он хотел всё обсудить, но точно не Веркина. Они гуляли долго, казалось, любая тема подвластна этой паре. Каждая, даже самая заезженная, ощущалась свежей. Прошли несчетный раз по ботаническому саду, теряя время в разговорах. Говорили ни о чём, вернее, говорил всё больше он, а она лишь слушала и уточняла. Так плавно и добрались до его работы.

— Не скучно вам в библиотеке?

— Едва ли. Книги — это целый мир. Особенно фантастика. В ней всё — от страстей до новых горизонтов.

— И что же за горизонты вас нынче увлекают?

Он на мгновение запнулся на ответе, но, выдохнув, тут же рассказал обо всем, что его тревожило. Как мучала его неопределённость с их местом жизни, людьми вокруг и странными мелочами, которые он день ото дня подробно документировал в блокноте. И не со злым умыслом записывал, а ради своего душевного спокойствия. Ведь не могут в разных ситуациях люди так правильно и в тот же миг подозрительно себя вести. Вспомнил и Крапивина, рассказав о его прошлом и том, как он ныне изменился. А когда стрелка ушла за полночь, поведал и о всех прочих подмеченных случаях.

Внимательно выслушав, она предложила выпить немного кофе и отошла к автомату. А когда передала ему горячую кружку, он вновь без устали говорил о своих наблюдениях. Перешел на заключения по местоположению объекта. Сказал: возможно, он в двенадцати-тринадцати километрах от центра Октябрьска.

— Думаешь? — кутаясь в ворот, спросила она.

— Конечно. Тут ошибки никакой не может быть.

— И как думаешь, в каком направлении?

— Тебе правда интересно?

— Я же спрашиваю. Значит, интересно.

— Ну смотри. Центр у нас на гранитной плите. Там строить дорого, оттого и станции метро все не глубокие и построены в желобе. Аналогичная ситуация у нас и на юге. Остается север и восток. Верно?

Она кивнула.

— Но на севере полнейшая срань и супесь, как и на востоке. Вот и видится мне, что если и строить подобный Объект глубокого залегания, так исключительно на юго-западе. Там и по почвам сносно, и по бюджету оптимально. Вот такие у меня мысли, — закончив, Семенов жадно отхлебнул из кружки и передал ее девушке.

— Супесь, это как? — спросила она, грея руки о его кружку.

«Боже, наверное, устала, даже кофе не пьёт».

— Это когда жопа на всю катушку. Даже с современными технологиями проблема. Как ни строй, а мироточить сволочь будет, как в последний день, — отметил Семенов и тут же одернул себя за культуру речи.

— Кажется, я понимаю, — улыбнулась она.

— Это прекрасно, меня мало кто понимает, — сказал он и только сейчас осознал, что даже имени ее не знает.

Но стоило ему подумать, как она ответила:

— Катя меня зовут.

— Вот же я дурак, так увлекся…

— Я тебя понимаю, правда.

И в этой обезоруживающей улыбке он потерялся.

— Проводишь меня?

Спрашивать его смысла не было, он кивнул, а сердце рвалось из груди.

Когда вышли из сада, прошли по дальнему краю атриума.

— А тут я работаю, — идя под руку, отметила она и слегка к плечу прижалась. — Хочешь посмотреть?

— Да зачем, у вас там, наверное, ночной дежурный. Да и без зевак дел по горло.

— Не будь букой. Нет там у нас никого. Это отдел поведенческой коррекции, а не филиал СБ при первой башне, — игриво подмигнула она.

Катя провела его по офисам и залам, попутно отмечая:

— Вот тут с детьми работаем, а в этом отделе с родителями.

— А где особо буйных держите?

— Семёнов, перестань. Ты думаешь, у нас тут Дивный новый мир реконструируют, и для особых есть свой угол, что мы именуем другой землей?

— Скорее министерство правды, — усмехнулся он в бороду, подумав: «Какая девушка, а ты даже побриться не удосужился, как бабуин тут ходишь…»

— Это другое.

— Значит, угадал?

— Ох, кажется, кто-то слишком много кофе выпил, — ответила она, улыбнувшись.

Предложила пройти в подшефный ей отдел, но на середине пути ноги его подвели.

— Ты в порядке? — придерживая его под руку, справилась Катя.

— Немного кружит, — ответил он, хватаясь за нее.

— Приляг на диван, это скоро про-йдё-т… — ее слова растянулись в вечность, когда он против воли припал на колено.

Семёнов и сам не заметил, как потерял сознание, и не увидел, как Катя нежно подложила ему под голову свой китель и вызвала группу изъятия.

Никто его более за последний год не видел, а книги в библиотеке раскладывал уже другой человек.

Глава 5. Старцы

А в самом сердце ОПК…

Проснувшись, Семёнов обнаружил себя в теле подростка. Шел от школы к дому — по мосту вдоль Яузского парка.

«Кто я?!» — он не успел дать себе ответа, как всполох окрасил горизонт, а он вспомнил свою новую и очень короткую жизнь. Как шел из школы и в час ядерного удара по Москве подумал, что маму больше не увидит. Мысли заняли лишь миг и, вскоре от него ничего не осталось, только безликая тень, что отразилась контуром на асфальте. Так закончилась первая жизнь и началась вторая, что продлилась дольше — в ней он дожил до глубоких седин, а погиб в Большую Третью, когда держал с ротой оборону на восточном фронте. А за ней еще одна… И так в планах до сотни, пока согласно программе Троица не удостоверится, что в старом теле вызрел человек версии 2.0 — человек осознанный.

Трансформацию методом интарсии курировал ответственный специалист ОПК, а его коллега по корпусу Катерина Раскова всегда находилась рядом(принимая, ключевые решения в работе над испытуемым). В свои двадцать она уже год как числилась в офицерах спецотдела поведенческой коррекции. В ее задачу входил поиск тех, кто духом слаб, а разумом перспективен. И когда такой человек находился, как и прочие специалисты ее дела, она вводила объект в заблуждение и доводила его до удобного для изъятия места. Но в случае с Семёновым и сердце Кати всколыхнулось. Вот и смотрела она на отчет работ с совсем иным интересом. Ведь знала, что Семёнову за грядущий год предстоит прожить сотню цифровых трансформаций — реинкарнаций, как когда-то и ей самой. Но наступит час, и она выведет меня из реала. А два близких духом человека обретут друг друга вновь.

«Как и она когда-то, я все еще верю, — однажды любовь победит этот мир…»

А до той поры, одно мне доподлинно известно: все пережившие трансформации, сформируют костяк экспедиционного корпуса Объекта. Став теми, кого на руинах былого мира выжившие назовут Старцами. Не догадываясь, что Старцы — это такие же уцелевшие, как и они, но закаленные вековым опытом люди. Те, что прожили не одну судьбу в землях, над которыми не заходит солнце. Именно такие в назначенный Троицей час положат начало новой приполярной цивилизации, что расцветет в грядущем и не пропадет в веках.

Так я и записал воспоминания в старый блокнот, отправляясь в свою последнюю экспедицию на рассвете двадцать второго века. А внеся запись, вспомнил слова отца: тот говорил, что только взглянув на свое чадо, ты поймешь, как прекрасна жизнь. И я не раз в его словах убедился за ту сотню жизней, что прожил в проекции неотличимой от реальности. Но только когда со всем грузом знаний вернулся в свое тело, по-настоящему понял, как далеки от схожего осознания те прежние люди, что имели опыт всего одной судьбы.