Замерзший Ангел

Глава 1

Я не любитель писать мемуары. В мире, в котором я вырос, не было времени на такие вещи. Однако сегодня я все-таки решил сесть за перо (В данном случае за ручку, которую было крайне сложно найти) и поведать вам одну историю из своей жизни. Эта история печальна, но конец ее все же счастливый. Во многом это моя ода — ода, передающая благодарность родным и близким людям.

Моя история, как и многие подобные ей, начинается со времен, когда я был еще ребенком.

. . . . . .

Лучи солнца я впервые увидел лишь после одиннадцатого дня рождения. К моменту моего появления на свет, «Вечная зима» длилась уже около десяти лет. Я родился в одном из многочисленных убежищ, в которых человечество укрывалось от невыносимых морозов. Поэтому единственное, что я видел в первые годы своей жизни – металлические стены бункера «Сибирь два» и бледные побитые жизнью лица его обитателей.

. . . . . .

Я не помнил своего отца. Когда мне было два года, он вместе с группой Сталкеров (людей, постоянно рискующих жизнью в походах на поверхность) отправился на поиски деталей для продления жизненного цикла реактора. Однако никто из участников той экспедиции так и не вернулся домой. Однажды я услышал от кого-то, что в тот год на поверхности были настолько сильные морозы, что Сталкеры попросту замерзли до смерти. Именно поэтому единственным близким человеком для меня долгие годы оставалась мама.

У меня не было друзей. В бункере уже много лет не появлялись на свет новые люди. Мама говорила мне, что другие жители боялись заводить детей в таком ужасном мире. И лишь мои родители набрались смелости произвести на свет дитя, так как верили в будущее человечества.

Несмотря на статус единственного ребенка среди множества взрослых, я никогда не чувствовал себя одиноким. Моя мама делала все, чтобы у меня было полноценное детство. Она была вынуждена повзрослеть еще в юном возрасте и хотела, чтобы хотя бы я мог наслаждаться счастливыми мгновениями детства.

Я помню, как она испекла пирог на мой одиннадцатый день рождения. Для меня до сих пор остается загадкой то, где она нашла ингредиенты для его приготовления. Этот пирог был совсем простым, считай, простая булка, посыпанная сахаром, но он навсегда останется для меня вкуснейшей вещью, что я ел в жизни. Ведь нет вкуснее добавки для блюда, чем материнская любовь.

. . . . . .

Моим воспитателем в детстве была не только мама. Отправившись в бункер, многие жители брали с собой различного рода литературу. Со временем все книги были складированы в одном из помещений бункера, которое стало импровизированной библиотекой. Именно в нашей библиотеке я проводил те редкие моменты детства, когда моя мама была вынуждена покидать меня по каким-либо причинам. Я научился читать в раннем возрасте и сразу проникся тем чудесным миром, в который меня отправляла книга.

По понятным причинам в бункере было очень мало детской литературы. Прочитав её всю, я вскоре переключился на взрослые произведения. Я читал все, что попадалось мне под руки: глупое бульварное чтиво и напечатанные на плохой бумаге детективы, исторические и не очень романы, энциклопедии разного содержания и даже сложные философские трактаты.

Но моей самой любимой книгой стал небольшой томик, который я однажды нашел на верхней полке шкафа в комнате мамы. Это был сборник стихов Пушкина. Тогда я еще не знал, что такое поэзия, но эти стихи зацепили меня с первой строчки. Я был поражен слогом великого поэта, умершего задолго до того, как «Вечная зима» обрушилась на мир. Его стихи были столь прекрасны, что я выучил почти каждых из тех, которые были в той небольшой книженции.

Много позже я ознакомился с творчеством других поэтов, однако оно уже не вызывало подобных чувств. Пушкин остался в моем сердце как величайший из поэтов.

. . . . . .

Из книг я узнал много интересных фактов о жизни до «Вечной зимы». Я понимал не все (часть этого до сих пор мне не понятна). Часто, увидев в какой-нибудь книге неведомое слово, я тут же бежал к маме, дабы она истолковала его. Увы, ей не всегда получалось мне помочь (незаконченное образование давало о себе знать), но она всячески старалась сделать это. Ей нравилось то, что я тянулся к знаниям.

Нередко мама сама рассказывала мне какие-то факты из своей жизни на поверхности. Слушать их всегда очень интересно. Особенно я любил рассказы о лете. Образ прекрасного, цветущего мира, описываемого мамой, поражал мое детское воображение. Для меня, ребенка, который вырос в четырех стенах, лишенных красок, этот мир казался очень далеким, и, поэтому, я всем сердцем желал увидеть его.

Я всегда с упоением слушал рассказы матери о том, как они играли с другими детьми в деревне, где она проводила почти каждое лето. О том, как она помогала бабушке выращивать овощи на огороде, и, конечно же, о поездках на озеро, где она купалась и загорала, наслаждаясь лучами солнца.

. . . . . .

Однако подобная идиллия не продлилась долго. В тот год, когда моей маме исполнилось пятнадцать лет, зима, обычно заканчивающаяся через три месяца, затянулась на очень длительный срок. Сначала люди думали, что эта проблема решится сама по себе и морозы спадут. Но, когда к концу мая весна все еще не наступила, все начали бить тревогу.

Вскоре начались проблемы с продовольствием. Все, что оставалось в магазинах, (интересное это слово, Магазин) было распродано в течение недели. Люди перестали выходить из своих домов, а отопительные компании подняли цены за свои услуги так сильно, что большинство людей не могло позволить себе отопление собственного жилища. А мороз тем временем только нарастал. В тот год моя мама уже не пошла в школу, как, собственно, и другие дети того времени.

Когда зима, позже названная «вечной», пересекла рубеж в 2 года, число жертв, умерших от переохлаждения или голода уже составило 40% от всего населения мира. За это время государство успело построить более тысячи специально оборудованных бункеров по всей стране и отправить туда определенную часть людей, которым было суждено стать последней надеждой человечества на спасение.

В число этих счастливчиков попала и моя мама, к тому моменту уже ставшая сиротой. Она присоединилась к двадцати тысячам жителей бункера «Сибирь два». Именно там она и встретила одного прекрасного молодого человека – моего отца. Они очень много времени проводили вместе, вспоминая прошлое, гуляя по многочисленным отсекам бункера и строя планы на будущее, в котором они надеялись выбраться из четырех стен.

Через восемь лет на свет появился я.

. . . . . .

Бункер «Сибирь два» состоял из множества комнат разного размера, расположенных на глубине от десяти до ста метров под землей, которые были соединены между собой узкими лабиринтами коридоров.

В самой нижней части бункера располагался ядерный реактор, сердце нашего дома. Именно за счет него работали системы отопления и освещения бункера. Выше располагались технические помещения. Центральные этажи бункера были оборудованы под выращивание растений и разведение животных (разводили мы в основном свиней и куриц, а выращивали только пшеницу и некоторые овощи). Также там располагались склады продовольствия. Из-за перенаселения количество еды всегда было ограничено. Не помогало даже увеличение объемов урожая, и мы все время жили впроголодь. Именно поэтому склады продовольствия тщательно охранялись, лишь ограниченное количество жителей убежища имело к нему доступ. Поэтому это единственные помещения бункера, которые я не видел. Самые верхние этажи являлись жилой зоной. Здесь находились наши комнаты, в каждой из которых жило по три-четыре человека.

Все жители бункера были обязаны работать. Даже моя мама то и дело уходила на центральные этажи, где занималась выращиванием урожая вместе с другими «Огородниками» (так их в шутку называли другие жители бункера).

Нашли занятие и для меня. С семи лет я работал на подхвате у инженеров. В мои задачи входил перенос инструментов, чертежей и других вещей, необходимых для ремонта чего-либо. Работенка была не пыльной и очень мне нравилась. Самыми интересными были моменты, когда инженеры позволяли мне поучаствовать в ремонте. Они не давали чинить что-нибудь важное, обычно я просто занимался сборкой или покраской. Но даже делая такое маленькое дело, я мог чувствовать себя полезным, чему был безмерно рад. Именно поэтому я всегда делал свою работу максимально аккуратно и тщательно.

Благодаря работе с инженерами я узнал много интересных и полезных вещей. Уже в десять лет я смог сам починить настольную лампу в нашей с мамой комнате (которую сам же и сломал из-за своей неуклюжести). Также я сам смог собрать из нескольких сломанных фонариков, найденных мною в одном из помещений бункера, один целый. Теперь я мог читать книги даже ночью, когда свет во всем бункере полностью отрубался.

. . . . . .

Однако жизненный цикл бункера не был бесконечным. Построенный в кратчайшие сроки ядерный реактор обладал лимитом работы всего лишь в двадцать лет. Уже после того, как он отработал половину своего срока, начались первые технические проблемы. Из-за сбоев в электроснабжении постоянно выключался свет, а иногда мы теряли и отопление.

Именно продление жизненного цикла реактора стало главной задачей группы Сталкеров, в которую входил мой отец.

Первоначально он не должен был участвовать в этой миссии. Однако мысль о том, что эти люди буквально являются последней надеждой всех обитателей бункера, включая нас с мамой, заставила его записаться добровольцем. Папа очень хорошо разбирался в ядерной физике и работал одним из инженеров, обслуживающих реактор, он был лучшим вариантом для выполнения этой миссии. Мой отец отдал свою жизнь, пытаясь подарить будущим поколениям надежду на спасение. Он навсегда останется для меня идеалом героизма.

Когда моя мама рассказывала о папе, она всегда плакала, но при этом с ее лица ни на мгновение не сходила улыбка. Возможно, именно ради материнской улыбки я снова и снова просил её рассказывать мне истории о нём, многие из которых я и так уже знал наизусть.

. . . . . .

После пропажи группы моего отца проблема с реактором только усугубилась, а после моего одиннадцатого дня рождения он и вовсе остановился. Запасов энергии оставалось всего на пару дней, а без реактора убежище грозилось стать холодной могилой для всех своих жителей. После долгих обсуждений было принято единственное возможное решение — покинуть бункер «Сибирь 2».

Морозы тогда были куда слабее, чем в том году, когда пропала группа моего отца. Люди в теплой одежде могли спокойно передвигаться по поверхности, не боясь переохлаждения. Почти сразу нашелся и новый дом. В старых документах обнаружились упоминания еще одного убежища, которое не успели ввести в эксплуатацию из-за нехватки времени. Говорят, что всех тех людей, которые должны были там жить, в итоге отправили в наш бункер, из-за чего все мы постоянно жили впроголодь.

Большая часть бункера «Сибирь 3», включая главный реактор, уже была готова (именно туда, кстати, и отправлялись Сталкеры за деталями для реактора). Люди понимали, что жизнь там будет еще хуже, чем в нашем бункере, но выбора у них уже не было.

. . . . . .

Путь до этого бункера занимал неделю, поэтому подготовка к походу была проведена тщательная. Всю зимнюю одежду, найденную в бункере, мы собрали в одном месте, а затем роздали его обитателям. Тем, кому одежды не хватило, сшили новую из ненужных одеял и шкур животных. Меня тогда тоже нарядили по полному разряду. Я едва мог передвигаться в своем зимнем обмундировании. Собрав всю провизию и одевшись, мы всей нашей оравой отправились в дорогу.

. . . . . .

Как я и говорил, в тот день я впервые в жизни увидел солнце. Мне, человеку, который провел всю свою осознанную жизнь в тёмном бункере, потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к его слепящим лучам. Когда я, наконец, смог отрыть глаза, то понял, какую красоту пропустил, прозябая в четырех стенах. Вид заснеженной долины, окруженной немногочисленными деревьями, навсегда закрепился в моей памяти.

. . . . . .

Первые два дня пути прошли без приключений. Днем мы шли, делая редкие привалы для еды и отдыха, а ночью ставили специальные палатки, предназначенные для выживания в условиях «вечной зимы» (от очень сильных морозов они, конечно, не спасали, но в те дни их вполне хватало).

Однако на третий день идиллия закончилась. Мы шли уже два часа, когда началась сильная снежная буря. Сначала мы хотели устроить привал, но вскоре стало ясно, если мы остановимся, нас занесет снегом, и никакие палатки не спасут. Пришлось идти дальше.

Я не знаю, сколько времени мы шли навстречу буре — для меня этот путь превратился в бесконечную пытку. Через несколько часов (а может и несколько дней) я замерз и устал настолько, что уже почти не мог самостоятельно передвигаться. Вскоре я отпустил руку матери, которую держал в течение всего нашего пути, и упал плашмя в снег. Мама то ли из-за усталости, то ли из-за невыносимого холода не заметила моей пропажи. Я пытался докричаться до неё, так как уже не мог идти, но сильный ветер заглушал мой и так тихий детский голосок.

Через несколько минут я окончательно потерял из виду свою маму и остальных членов нашей группы. Так маленький ребенок остался один на один с «вечной зимой».

Собрав последние силы, я закопался под снег, где было хоть немного теплее, а затем погрузился в мир грез.

. . . . . .

Проснувшись, я обнаружил себя в окружении снега. Прошло немало времени, прежде чем я смог выбраться из-под снежной ловушки, образовавшейся вокруг меня. Буря к тому моменту уже давно закончилась, а солнце находилось в зените.

В тот момент я испытал, возможно, величайший страх в своей жизни. Чувство одиночества, смешанное с ощущением безысходности, полностью поглотило меня (а что еще может испытывать одиннадцатилетний ребенок, впервые в жизни оказавшейся один?). Я был готов сдаться на милость стихии и последовать в объятия холодной смерти вслед за моим отцом. Но одна единственная мысль, промелькнувшая в моем детском разуме, заставила меня передумать. Я вспомнил лицо своей матери, лицо той, кто была рядом со мной всю мою жизнь. Той, кто никогда не позволял мне чувствовать себя одиноким. Я понял, что обязан выбраться. Если не ради себя, то хотя бы ради неё.

Я понимал, что мне нельзя стоять на месте, поэтому отправился в дорогу, не став ждать подмоги. Не обнаружив следов на снегу, я решил искать путь по памяти (к счастью, перед тем как уснуть, я догадался лечь ногами в ту сторону, в которую ушли другие). Идти было трудно, потому что мои ноги то и дело проваливались в рыхлый мокрый снег. Я постоянно натыкался на тела замерших животных и птиц. В первые несколько раз я в страхе отпрыгивал от них, но со временем перестал обращать внимание.

Когда хотелось пить, я снимал свои перчатки, загребал в руки горсть снега и ждал, пока температура тела растопит его. Нормальной еды мне найти так и не удалось.

Я шел почти целый день, но так и не обнаружил следов других людей. Ночь обещала быть холодной, поэтому я решил снова закопаться в снегу.

. . . . . .

На следующее утро я продолжил свой путь. Чувство голода было уже невыносимым, поэтому я был вынужден достать кусок вяленого мяса, который держал на крайний случай. Оторвав половину, я начал неистово его жевать. Это слегка притупило голод.

. . . . . .

Примерно через час пути я увидел вдали человеческую фигуру. Обрадовавшись возможному спасению, я побежал туда. Возможно, мне следовало задуматься о том, что это человек делает один посреди холодной пустыни и не опасно ли идти к нему, но моя детская наивность в кипе с желанием поскорее вернуться к маме были сильнее какой-либо логики. Добравшись до фигуры, я увидел стоящего ко мне спиной мужчину в красном пуховике, из которого местами торчали клочки шерсти. Он не двигался.

Потратив некоторое время, чтобы отдышаться от бега, я обратился к фигуре:

— Д... Дяденька, вы не могли бы мне помочь? Я потерялся и не знаю куда идти.

Мужчина стоял на своем месте, не издавая ни звука. Пождав несколько секунд и не услышав ответа, я обошел фигуру и уже собрался повторить свой вопрос. Однако увидев своего собеседника, я в тот же момент лишился дара речи. Передо мной буквально стоял замерший мертвец. Под капюшоном порванной куртки скрывался окоченевший скелет. В его бледном лице еще были заметны признаки человека, такие как нос, скулы, даже волосы на подбородке чем-то напоминающие бороду. Глаза фигуры были прикрыты очками с треснувшими от холода стеклами. Кожа же его была серовато-синего цвета.

Увидев мертвеца, я хотел немедленно убежать как можно дальше. Однако что-то мешало мне это сделать. Замерший человек казался знакомым, но я не мог понять, где я видел его прежде.

Наконец, придя в себя, я решил идти дальше. Но в этот самый момент фигура пришла в движение. Рука мертвеца, одетая в изодранную перчатку, поднялась. Затем фигура согнула все свои длинные костлявые пальцы, кроме указательного (звук сгибающихся пальцев напоминал скрип двери).

Не понимая, что происходит, я посмотрел в сторону, указанную мертвецом.

— М.… мне идти т.… туда? — Спросил я, пытаясь перестать стучать зубами от страха.

Мертвец кивнул.

- С…спасибо.

Поблагодарив его, я немедленно отправился в ту сторону. Я бежал не оборачиваясь, желая как можно быстрее скрыться от страшного трупа. Однако мое желание сбылось не сразу.

. . . . . .

Этого мертвеца я вновь встретил примерно через час. Сначала я думал, что это был другой труп, но, подойдя ближе, понял: передо мной стоял он. На этот раз мне даже не пришлось обращаться за помощью — его рука сразу указывала дорогу. Я не понимал, почему я следую указаниям призрака, но что-то подсказывало мне, что ему можно было верить.

. . . . . .

Всего через несколько минут после второй встречи я заметил что-то вдали. Сначала я подумал, что опять иду к призраку, но вскоре понял, что ошибаюсь. Я увидел палатки — те самые палатки, в которых прятались от холода жители бункера «Сибирь 2».

К счастью для меня, в тот день они решили устроить привал на несколько часов раньше. Большинство жителей бункера были сильно простужены, поэтому не могли проходить большие расстояния. Именно это позволило мне нагнать нашу группу и тем самым спастись от холодной и голодной смерти.

Добравшись до палаток, я обнаружил двух часовых, стоявших на стреме (очередная мера предосторожности, правда, непонятно от кого — за всё путешествие я так и не увидел ни одной живой души, кроме нас). Заметив меня, они немедленно подняли свои ружья, так как подумали, что я чужой. Однако они быстро осознали свою ошибку. На радостные крики часовых сбежались все, кто отдыхал в это время в палатках.

В тот день я впервые в жизни увидел столько счастливых лиц. Те, кто многие годы ходил с угрюмой миной, в момент повесели. Мое невероятное спасение вернуло всем надежду, в которой они так нуждались. Но больше всех, конечно, радовалась мама. Мне кажется, что ее объятия длились тогда целую вечность. Я был невероятно счастлив вновь увидеть маму. Момент нашего воссоединения навсегда остался одним из моих самых счастливых воспоминаний.

. . . . . .

Другим людям оказались интересны обстоятельства моего спасения. Для них это событие стало каким-то чудом. Оказалось, что эти люди даже не пытались меня искать, так как решили, что я погиб. Лишь мама до последнего верила, что меня еще можно спасти. Она даже как-то пыталась сбежать из лагеря ночью, чтобы отправиться на мои поиски, но ее остановили.

Разумеется, люди не поверили в «Байки о мертвецах» и посчитали мое спасение счастливой случайностью, списав мой рассказ на игры детского воображения.

Но позже, когда я остался наедине с мамой, она попросила меня еще раз описать внешность призрака. Как оказалось, мертвец, которому я обязан жизнью был одет в точности как мой отец, когда тот отправился в свой «последний поход».

Я до сих пор помню те слова, которые сказала мне тогда мама:

— Вот видишь, сынок, твой отец всегда рядом. Я ведь все время мысленно молила его спасти тебя. Он обещал мне когда-то, что не даст тебя в обиду и, как видишь, сдержал свое обещание…

Я не слышал дальнейших слов мамы, так как уснул в её крепких объятьях.

. . . . . .

Через несколько дней мы добрались до своего нового дома. Теперь нас ждала сложная жизнь, полная испытаний. Однако это уже совсем другая история.

. . . . . .

С тех пор прошло уже больше двадцати лет. Я вырос, у меня самого появилась семья. Но самой счастливой новостью стало то, что «Вечная зима» подошла концу. Наступила та самая весна, о которой долгие годы мечтали незначительные остатки человечества. Это прекрасное явление ознаменовало собой новую эпоху, эпоху возрождения человечества.

Я пишу эту историю только благодаря моему чудесному спасению двадцать лет назад. Я не знаю, был ли мой замерший ангел-хранитель призраком моего отца или же просто галлюцинацией, вызванной переохлаждением. Но я все равно благодарен ему. Сегодня мои дети сегодня могут видеть лето лишь потому, что тогда одиннадцатилетний мальчик все-таки нашел свою маму.