Я остался один

Глава 1

Ночь. Шоссе тянется бесконечной чёрной лентой, разрезанной только тусклым светом приборной панели. Фонарей давно нет, то ли их сбили, то ли электричество умерло раньше, чем весь этот мир. Стрелка спидометра дрожит возле шестидесяти. Быстрее нельзя, дорога усыпана обломками, осколками стекла, чьими-то вещами, которые выпали из машин и так и остались лежать, никому не нужные. Машины стоят вдоль обочины. Много машин. Некоторые с открытыми дверьми, некоторые перевёрнутые, некоторые просто брошенные посреди полосы. Ветер залетает в пустые салоны и играет с ремнями безопасности, с болтающимися проводами, с обрывками бумаг на сиденьях. Создаётся впечатление, что все эти люди просто исчезли. Испарились. Оставили железо и ушли в темноту. В окнах машин гуляет тишина. Не та тишина, которой мы привыкли, а та, когда слишком чётко слышишь собственное дыхание.

Изредка ты замечаешь их. Ходячие. Мертвецы. Одни стоят неподвижно, как столбы, уткнувшись лицами в землю или в капоты брошенных авто. Другие бредут куда-то медленной, рваной походкой. Третьи преследуют что-то, может быть, зверя, может быть, друг друга, может быть, тень. Ты не всматриваешься. Не твоё дело. Твоё дело ехать. Ты едешь уже четвёртый час. Может быть, пятый. Время потеряло смысл где-то после того, как перестали работать часы на телефоне, а солнечные дни перемешались с такими же серыми ночами. Ты даже не знаешь, какое сегодня число. Не знаешь, какой месяц. Знаешь только, что бензин на исходе. Стрелка почти на нуле. Ты надеялся, что протянешь дальше. В глубине души теплилась дурацкая, детская надежда:

"А вдруг? Вдруг этих десяти литров хватит до следующей заправки? Вдруг там, за поворотом, стоит цистерна? Вдруг кто-то оставил канистру?"

Ничего там нет. Ты знаешь это. Знал с самого начала. Но надежда это последнее, что умирает в человеке. Даже когда сам человек уже почти умер. Ты съезжаешь на обочину, глушишь двигатель. Тишина наваливается мгновенно, как вата. Слышно только, как ветер шуршит по сухой траве и как где-то далеко, может быть, в миле отсюда, кто-то кричит. Или не кричит, а стонет. Или не стонет, а просто ветер играет с железом. Тяжело понять, особенно в эти тяжёлые дни.

Ты выходишь из машины. Ноги затекли, спина болит. Вокруг поле, деревья на горизонте и ни одного огня. Ты смотришь на звёзды. Их стало больше без городской подсветки. Гораздо больше. Маленькие огоньки, рассыпанные по небу. Красиво. Почему-то именно эта красота кажется самой страшной. Потому что не должна она быть такой чистой, когда внизу ад.

Вдалеке, метрах в трёхстах от дороги, ты замечаешь силуэт. Дом. Частный дом, судя по размерам, с амбаром рядом. Двухэтажный, с покатой крышей и трубой, из которой никто не дымит. Никаких признаков жизни. Ни огня, ни движения, ни звуков. Ты решаешь переночевать там. Идти по полю тяжело. Земля сухая, потрескавшаяся, кое-где торчат жёсткие стебли кукурузы или подсолнуха, уже не разобрать. Холодно. Осенний воздух режет горло, когда вдыхаешь глубже. Ты застёгиваешь куртку до самого верха, прячешь руки в карманы. Пальцы холодные, но это не страшно. Страшно другое, темнота вокруг. И эти звуки. Шорохи. Всё время какие-то шорохи. Ты достаёшь нож. Не потому что он поможет против стада. Просто с ним спокойнее. Идешь медленно, стараясь не шуметь. Каждый хруст ветки под ногой кажется пушечным выстрелом. Ты замираешь, вслушиваешься. Никого. Только ветер и собственное сердце.

Дом встречает тебя запертой дверью. Но замок старый, дерево трухлявое. Один удар плечом и ты внутри. Запах. Первое, что ты чувствуешь это запах. Смесь пыли, металла и чего-то сладковатого, тошнотворного. Ты знаешь этот запах. Это запах смерти, которая была здесь давно, но не спешит уходить. Ты включаешь фонарик на поясе, маленький луч света режет темноту. Прихожая. Облупившиеся обои в цветочек. Вешалка, на которой висит чей-то плащ, покрытый плесенью. Под ногами скрипит половица. Ты идёшь дальше. Гостиная. Диван, накрытый пледом. Телевизор с кинескопом, похожий на аквариум. Книжный шкаф, из которого выпало несколько книг. В углу большое пятно. Тёмное. Ты не хочешь думать что это. Кухня. Пустые банки, рассыпанная крупа, мухи, которые давно умерли, но всё ещё лежат на подоконнике. Вода из крана не течёт. Ты проверяешь, сухо.

И тут ты видишь их. В проёме между кухней и коридором, ведущим на второй этаж. Два тела. Одно маленькое. Ребёнок. Ему, наверное, лет пять-шесть. Он лежит на боку, поджав колени к груди, словно спит. Кожа серая, высохшая, натянутая на кости как пергамент. Глаза закрыты. Волосы светлые, почти белые разметались по полу. В руках у него ничего нет. Рядом пустота. Второе тело, взрослый скелет. Не просто останки, а именно скелет, очищенный временем и, возможно, кем-то ещё. Кости лежат в неестественной позе: одна рука вытянута в сторону ребёнка, вторая согнута в локте, будто этот человек пытался защитить лицо. Одежда истлела почти полностью, но кое-где ещё держатся лохмотья, когда-то это была футболка и джинсы. Череп повёрнут в сторону малыша. Ты смотришь на них несколько секунд. Потом отворачиваешься.

Не впервой.

Сколько ты уже видел таких? Десятки? Сотни? Ты перестал считать после того, как нашёл семью из четырёх человек в подвале церкви. Они держались за руки. Все четверо. Ты тогда просидел с ними час, потому что не мог оторвать взгляд. Тебя долго преследовали кошмары после увиденного. Сейчас легче. Ты просто проходишь мимо. Почти. Что-то внутри всё равно сжимается. Что-то, что ты считал давно умершим, вдруг подаёт голос. Ты чувствуешь ком в горле. Проглатываешь его. Не время на эмоции. Никогда не время. Лестница ведёт на второй этаж. Ступени скрипят, но держат. Ты поднимаешься медленно, проверяя каждый шаг. Наверху коридор с тремя дверьми. Первая ведёт в ванную. Пусто, сыро, зеркало треснуто. Вторая в кладовку, пыльные банки, старые газеты, паутина. Третья в спальню. Ты заходишь. И на секунду забываешь, где ты. Это комната подростка. Стены оклеены постерами с группами, названия которых ты не узнаёшь. На подоконнике стоит высохший кактус. На письменном столе стопка тетрадей и несколько карандашей. На полу ковёр с длинным ворсом, когда-то бежевый, теперь серый от пыли. Но главное кровать. Большая, с деревянной спинкой, застеленная одеялом. Толстым, ватным, в цветочек. Подушка взбита, словно кто-то только что вставал. Ты проводишь рукой по одеялу, оно мягкое. Тёплое. Под ним, на простыне, есть небольшое углубление, след тела, которое лежало здесь долго. Ты садишься на край кровати. Пружины скрипят, но не проваливаются. Хорошая кровать. Настоящая. Не спальный мешок на бетонном полу, не сиденье машины, не голые доски. Больше не о чем мечтать.

Ты уже хочешь лечь, выключить фонарик, укутаться в одеяло и забыться хотя бы на несколько часов, как вдруг взгляд цепляется за что-то на тумбочке. Камера. Старая, чёрная, с выдвижным объективом. Ручная видеокамера из тех, что снимали на кассеты Hi8. Ремешок потрёпан, корпус в царапинах. Рядом запасная батарея и две кассеты в пластиковых боксах. Любопытство берёт верх. Ты протягиваешь руку, берёшь камеру. Она тяжёлая. Металлическая. Нажимаешь кнопку включения, маленький красный индикатор мигает, потом загорается ровным светом. Батарея ещё жива. Чудо. Ты подносишь камеру к глазам. Смотришь в видоискатель. Мир становится маленьким, зелёным, зернистым. Нажимаешь "воспроизведение".

Экран оживает. Изображение прыгает, потому что тот, кто снимает, не умеет держать камеру ровно. Или у него трясутся руки. Скорее второе. Ты видишь мальчишку. Ему от силы лет пять. Может быть, шесть. Лицо опухшее от слёз, щёки мокрые, нос красный. Он сидит на кровати, на той самой кровати, на которой сейчас сидишь ты. В той же самой комнате. На заднем плане те же постеры, тот же подоконник, тот же кактус. Мальчик что-то говорит, но разобрать почти невозможно. Во-первых, языковой барьер он говорит не по-русски. Кажется, по-английски, но с таким сильным акцентом и искажением, что слова превращаются в кашу. Во-вторых, слёзы мешают. Он захлёбывается, всхлипывает, вытирает лицо рукавом и снова начинает плакать. Запись обрывается.

Чёрный экран появляется на пару секунд. Потом снова изображение. Теперь мальчик держит в руках игрушку. Розовый мишка. Плюшевый, с оторванным ухом и выцветшими глазами-пуговицами. Он обнимает мишку так крепко, что костяшки пальцев белеют. Прижимает к груди, к щеке. Шепчет что-то в розовое пузо. Ты разбираешь два слова.

"Мама".

"Папа".

Он повторяет их снова и снова. Как молитву. Как заклинание. Как будто если сказать достаточно громко и достаточно много раз, они придут. Запись обрывается снова.

Потом начинается третья. Самая длинная. Мальчик сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Мишка лежит у него на коленях. Он уже не плачет. Глаза сухие, красные, опухшие. Он смотрит прямо в объектив. Смотрит на тебя. Сквозь годы, сквозь смерть, сквозь всё. Он говорит. Медленно. По слогам. Стараясь, чтобы его поняли.

- М-мама сказала... что папа заболел. Сказала, что ему плохо. Очень плохо. Я не думал... я не думал, что всё настолько серьёзно. -

Он замолкает на секунду. Гладит мишку по голове.

- Я видел... у неё руки. В чём-то. Красном. В крови. А на глазах... слёзы. Но я не думал... я думал, что папа просто кашляет. Или у него живот болит. Он часто болел животом. Я не знал... -

Голос срывается. Он замолкает, сглатывает, продолжает.

- Мы жили далеко. Очень далеко. Папа хотел, чтобы мы были в безопасности. Он говорил, что в городах... там плохо. Там люди болеют. А у нас тут хорошо. Тихо. Никого нет. Мы даже не знали... -

Он смотрит в сторону окна.

- Мы даже не знали, что они ходят. -

Тишина на записи. Слышно только, как мальчик дышит. Часто, поверхностно.

- Первым ушёл папа. Он вышел утром... проверить ловушки. И не вернулся. Мама пошла искать. А потом я услышал крик. Не папин. Мамин. Я выглянул в окно... -

Он закрывает глаза.

- Папа был... не папой. Он шёл на неё. Быстро. Не так, как обычно. Он... у него лицо было... не его лицо точно! Мама ударила его. Чем-то... Тяжёлым. Он упал. И больше не встал. А она... она смотрела на него и плакала. А потом подняла голову и... -

Мальчик открывает глаза.

- Увидела их. -

Он прижимает мишку к лицу, будто хочет спрятаться.

- Много. Очень много. Они шли через поле. Прямо к нам. Мама прибежала в дом. Она... она тряслась. Вся тряслась. Обняла меня. Сказала, что всё будет хорошо. Сказала, что она сейчас... что она отведёт их. Что я должен сидеть тихо. Что я должен... -

Голос ломается.

- Она сказала: "Я вернусь". -

Мальчик поднимает глаза к потолку.

- Я смотрел в окно. Видел, как она бежит. Кричит. Машет руками. Они поворачиваются к ней. Все... Все до одного. Идут за ней. Она бежит. Быстро. Очень быстро. А потом... -

Он замолкает надолго. Так надолго, что ты думаешь запись кончилась. Но нет. Он просто собирается с силами.

- Потом она упала. -

Пауза.

- И замолчала... П-перестала кричать... -

Он смотрит в камеру. Взгляд пустой. Совсем пустой. Как у тех, кто видел то, что нельзя видеть и остался жив. Если это можно назвать жизнью.

- А они... они ушли. Все... Ушли за ней. От дома. Я остался один. -

Он гладит мишку по животу.

- Один. -

Запись заканчивается. Чёрный экран. Тишина. Ты сидишь на кровати, держа камеру в руках. В комнате темно, только маленький экран светится зелёным. Ты не двигаешься. Не дышишь почти. Потом ты нажимаешь "воспроизведение" снова. Сначала ты смотришь первую запись. Потом вторую. Потом третью. Ты смотришь их три раза подряд. Потому что не можешь остановиться. Потому что голос этого мальчика единственный живой голос, который ты слышал за последние... за последние сколько? Недели? Месяцы? Ты забыл, когда в последний раз с кем-то разговаривал. Не просто перекидывался словами "отойди", "не стреляй", "я не хочу проблем", а именно разговаривал. Как человек с человеком. А сейчас мальчик, который умер, наверное, год назад или больше, говорит с тобой.

На четвёртый раз ты выключаешь камеру. Красный индикатор гаснет. Ты кладёшь камеру на тумбочку. Рядом с ней лежит игрушка. Розовый мишка с оторванным ухом. Тот самый. Мальчик держал его на записи. А потом, видимо, оставил здесь. Или уронил. Или...

Ты берёшь мишку в руки. Он почти невесомый. Набивка сбилась в комки, плюш вытерт до дыр на животе и лапах. Глаза-пуговицы смотрят в разные стороны. Он пахнет пылью. И ещё чем-то. Чем-то сладким, едва уловимым. Может быть, старыми духами. Может быть, потом. Может быть, просто памятью. Ты сидишь так несколько минут. Держишь игрушку и смотришь на неё. В голове пустота. Нет, не пустота. В голове голос мальчика, который повторяет: "Я остался один". Ты знаешь это чувство.

Ты кладёшь мишку обратно на тумбочку. Рядом с камерой. Потом ты ложишься на кровать, укрываешься одеялом. Оно пахнет пылью и временем. Ты закрываешь глаза. Но ты не спишь. Ты лежишь и слушаешь, как ветер гуляет по дому. Как скрипят половицы внизу, там, где лежат два тела. Как где-то далеко, очень далеко, воет одинокий мертвец или просто собака. Не разобрать. Ты думаешь о мальчике. О том, как он сидел в этой комнате один. Ждал маму, которая обещала вернуться. Смотрел в окно на поле, по которому ушло стадо.

Слушал тишину. Наверное, он сидел здесь несколько дней. Может быть, неделю. Пил воду из-под крана, пока она не кончилась. Ел то, что осталось на кухне. А потом... Ты не хочешь думать, что было потом.

Взгляд падает на потолок. Трещина идёт от угла до угла, как карта реки. Ты следишь за ней глазами, пока она не теряется в темноте. Утром ты уйдёшь. Ты знаешь это. Ты всегда уходишь. Не оглядываясь. Не прощаясь. Потому что прощаться, это значит признавать, что это конец. А конца нет.

Есть только дорога, и выживание. Следующая машина, и следующий дом, следующая запись, которую ты найдёшь и посмотришь. Но сейчас, перед тем как провалиться в тяжёлый сон без сновидений, ты делашь одну вещь. Ты протягиваешь руку к тумбочке. Берёшь розового мишку. И кладёшь его рядом с собой, под одеяло. Ты не знаешь, зачем.

Может быть, чтобы ему не было холодно. Может быть, чтобы тебе не было так одиноко. Может быть, потому что этот мальчик, который умер здесь, заслужил, чтобы хоть кто-то взял его игрушку с собой. Ты засыпаешь с мишкой в обнимку.

В комнате темно. В доме тихо. Только ветер гуляет по коридорам, заглядывает в пустые комнаты и шепчет что-то тем, кто уже не услышит.

Утро встречает серым светом, который пробивается сквозь занавески. Ты открываешь глаза. Несколько секунд не понимаешь, где ты. Потом всё возвращается. Розовый мишка лежит у тебя под боком. Ты смотришь на него. Потом на камеру. Ты мог бы забрать её. Посмотреть остальные кассеты. Узнать, что было дальше. Может быть, мальчик успел записать ещё что-то перед тем, как...

Ты не берёшь камеру. Ты оставляешь её на тумбочке. Вместе с мишкой.

Нет.

Мишку ты забираешь. Он помещается в карман куртки.

Торчит из него розовым ухом. Выглядит глупо, но тебе всё равно. Ты спускаешься вниз. Проходишь мимо двух тел. Ребёнка и взрослого. На этот раз ты останавливаешься. Смотришь на них дольше, чем вчера. Взрослый скелет... кто он? Отец, который вернулся? Незнакомец, который пытался помочь? Или... или мать? Ты не знаешь. И никогда не узнаешь. Ты смотришь на маленькое тело. Мальчик лежит на боку, поджав колени. Ему, наверное, было холодно. И страшно. Он просто был маленьким, незаметным, пока не пришла смерть.

Ты достаёшь из кармана розового мишку. На секунду тебе кажется, что ты должен оставить его здесь. Рядом с мальчиком. Положить в его высохшие руки. Чтобы он не был один.

Но ты не делаешь этого.

Потому что мёртвым уже всё равно. А живым нет.

Ты убираешь мишку обратно в карман.

Выходишь на улицу. Утро серое, холодное. Над полем стелется туман. Где-то вдалеке слышны шаги, медленные, шаркающие. Мертвецы. Они всегда рядом. Всегда. Ты идёшь к дороге. К брошенной машине. К следующему километру. Розовый мишка подскакивает в кармане в такт твоим шагам.

Ты не оглядываешься.