Я — Легион

Глава 1

– Что ты такое?

Слова не звучат, они отпечатываются на подкорке, обжигают космическим холодом. Так и не смог привыкнуть к этому ощущению – ледяных пальцещупов на висках, липких пиявок, копошащихся где-то под черепом. Я мог бы сказать, что они выпивают души, но скорее сосут мозги, как кокосовый сок через коктейльную трубочку.

Гигантская Медуза, полупрозрачная, с сиреневым отливом, а не интенсивно розовая, как в первые дни прибытия на Землю, нависает над песком у самой кромки воды. Скоро рассеется, а все еще опасна. Вот же мерзость! Я не успел подготовиться и поднять наверх воспоминания, от которых не жалко избавиться. Она ухватила первого, кто всплыл на поверхность.

– Что ты такое? – Вопрос — как вспышка. Раздается не в ушах, а сразу в голове. В нем звучит холодное любопытство ученого, препарирующего лягушку-мутанта.

Я закрываю глаза ладонями. Она думает, что поглощает мою личность, а на самом деле схватила одну из моих жертв. Вся жизнь, как кинолента, разматывается от начала к концу. Сначала младенец – это даже не воспоминания, а цветные вспышки: тепло и нежность, сладкая сытость. Мать наклонилась над колыбелью, ее локон касается пухлых пальчиков, сладкий запах молока, ее смех и нежность в звонком голосе: слова значат не больше, чем птичий щебет. Дальше – детство: сестра, бойко торгующая рыбой на рынке, похороны отца; потом юность: первый поцелуй, взросление, возмужание. Кадры ускоряются, мелькая с бешенной скоростью: лица детей, такой родной силуэт жены, друзья, соседи, собака на крыльце. Наконец – старость. Медуза высасывает все, со скоростью песка, вытекающего сквозь пальцы, — каждая песчинка чего-то да значила в жизни человека, когда-то убитого мной. Жизнь его покидает меня с той же скоростью, что когда-то впечатывалась в мой мозг каждой высосанной каплей крови. Я получал его воспоминания в обратном порядке, от конца к началу: на самом последнем глотке – самый яркий экстаз, наслаждение и сожаление. Я был зверем. Хищным зверем. Но так долго маскировался человеком, что почти стал им.

Финальные глотки памяти, самое ее донышко, — последнее, что увидел старый рыбак до того, как я свернул его тощую шею и жадно разорвал зубами плоть, поглощая соленую, горячую жидкость с комочками мышц. Давно. Очень давно. Несколько веков назад, но будто сейчас. Блеск серебристой кефали на дне лодки. Солнечные зайчики, прыгающие по рыбьим спинам. Борт шлюпа с облезлой краской, голубое небо, а нет – синее, как глаза женщины, некогда любимой. И кровь, его кровь на бледных руках с длинными пальцами скрипача. Последняя вспышка-кадр исчезает бесследно. Я слепо моргаю на солнце, возвращаясь в себя, уже не помня, кого мгновение назад отдал.

– Что ты такое? – Любопытство сменилось раздражением.

Каждый раз один и тот же вопрос. Шипящий, как перекись, попавшая на кровавый сгусток, в рану на том участке мозга, где только что образовалась выжженная пустыня. Пустота. На одну душу меньше. Позже клетки регенерируют, заполнятся новыми знаниями, быть может, даже моими собственными. А ведь я уже давно не пополнял «копилку душ»: последние мои жертвы – пустоголовые, уже высосанные Медузами. Безмозглые зомби с набором примитивных инстинктов.

Сколько еще Медуз осталось. И не появятся ли новые?

Проклятая тварь быстро и неожиданно опустилась сверху из пелены облаков и тумана. И так же резко отказали руки и ноги, колени подкосились – я рухнул в полосу прибоя, проваливаясь в мокрый песок среди выброшенных на берег снулых рыб и вонючих водорослей, почти рядом с гниющей тушей дельфина. Чтобы морская медуза ужалила, нужно прикоснуться к щупальцам, только тогда сработают стрекательные клетки. Но эти твари поражают на расстоянии нескольких метров.

Туман над водой становится гуще, и солнечный диск почти касается воды. Скоро они снова поднимутся наверх, погруженные в дрему. Еще одна Медуза опускается. Голодная, почти стеклянная с легкой прозеленью. Я в ужасе отступаю.

Пошатываясь, я смог сделать два шага назад к лесу. Чистильщик подплывает ближе. Я готовлюсь к новому прикосновению пальцещупов, но ничего не происходит. Медуза почти дохлая, уже не может жрать.

Я прочел море книг, пытаясь понять, как чистильщики это делают. Как очищают мозг. Высасывают досуха. Самое доступное объяснение – направленное излучение. Они извлекают воспоминания одно за другим, поглощая их от рождения до смерти, от самых первых, детских, до текущего сенсорного снимка. Насасываются досыта информационным всплеском и отваливаются, как напившийся клещ.

– Что ты такое? – Даже полудохлая Медуза недоумевает.

– А ты? Ты что такое?! – кричу я, и Медуза отшатывается в сторону моря. Длинные щупальца коснулись воды и отдернулись. Соль они не любят. Висят над поверхностью океана только в штиль, чтобы щупы случайно не окатило волной и брызги не попали на желеобразный купол.

– Что ты такое? – Ей важно узнать, но понять она все не может.

Да, я тоже паразит, только местный, земной и очень древний.

Они всегда спрашивают одно и то же. У врага множество желеобразных тел, но разум похоже один на всех. Я для Медузы – досадная помеха, сбивающая шаблон. Потому что сохраняю разум, отдавая на откуп чужие личности. Все, что я когда-либо вобрал в себя вместе с кровью.

– Я – Легион, – кричу я, смеясь, – потому что нас много!

Розоватая тварь, поглотившая душу рыбака, отшатывается еще дальше. Чем они бледнее, тем меньше могут сожрать за раз. Медузы до сих пор не исчезли только потому, что еще чувствуют остатки разума на Земле.

Я ощущаю себя слишком слабым и полностью разбитым. Последние лет сто я выпивал только тех, кто заслуживал смерти: выродков, убийц, маньяков, бесчестных негодяев. Откладывал их жизни подальше, в самые подвалы памяти. Чтобы кровь с моих рук не смешивалась с кровью их жертв. Последние глотки – самые сладкие. Сенсорная память младенца чиста и невинна.

Для меня банки крови стали самым благим достижением прогресса. Я по-прежнему впитывал чужие воспоминания с каждой каплей крови, но они были минутными, случайные кадры рваной киноленты. Я поглощал их быстро, без мемуарного надрыва, как газетные заметки. Мне больше не нужно было охотиться. Я был почти счастлив.

А затем наступил Апокалипсис.

Все старые страхи потеряли значение, как только появились они: чистильщики. Медузы. Одновременно во всех уголках земного шара. Зависали над кораблями, добрались до крайнего севера и пустынь. Смерть цвета малинового желе была неумолима, ненасытна и казалась неуязвимой. Инопланетяне явились не на летающих тарелках из неизвестного земной науке сплава – их низвергла из своего чрева гигантская космическая платформа. На Землю сотнями тысяч десантировали студенистые купола-парашюты. Тогда каждая Медуза могла высосать одновременно не меньше нескольких десятков людей. Парализующее поле распространялось от щупалец на добрую сотню метров, и от него не защищали ни бетонные стены домов, ни стальные крыши бункера глубоко под землей.

Правительства мировых держав готовились к встрече с чужим разумом. Но война миров не состоялась. Медуз было так много, что первый контакт стал фатальным для человечества.

Атака беспилотников сначала показалась успешной. Медуз разрывало на куски, но они быстро регенерировали, а из каждой оторванной части вырастала новая. И очень скоро запускать снаряды стало некому. Чистильщики — так их сразу прозвали — разрушали нейронные связи, поглощая личность целиком, без остатка, методично обнуляли весь накопленный опыт, память о событиях жизни, механические и умственные навыки: от умения оперировать математическими формулами до способности управляться с ложкой.

И надо признать – чем-то мы были похожи. Но если я мог удовлетвориться кровью животных, наконец, плазмой, то они – нет. Только свежее мясо – никаких суррогатов. Сытая медуза не представляла опасности несколько часов, но улицы кишели десятками других, еще голодных.

Когда люди представляли себе зомби-апокалипсис, они думали, что их поразит вирус: земной, дремавший долгие века в отложениях вечной мерзлоты, выращенный в лабораториях или инопланетный, занесенный с осколками метеоритов. В захватывающих фантастических сериалах смердящие и разлагающиеся трупы слонялись по заброшенной Земле и немногочисленные выжившие герои с иммунитетом уничтожали остатки еще не развалившихся на части зомби. Но Медузы не распространяли смертельный вирус, и созданные ими зомби были вполне живые: безмозглые и агрессивные, лишенные страха и жалости, одержимые лишь голодом и низменными желаниями плоти. Какие-то самые низшие, примитивные инстинкты все еще сохранялись в телах – и тем страшнее была наступившая бойня. Даже в самом глубоком бункере рано или поздно заканчивается еда и вода. Опустошенные люди стали страшнее зверей, да что там, хуже таких монстров, как я. Они жрали друг друга, выслеживали и убивали. У детей и младенцев не было ни единого шанса появиться на свет в подобном мире.

Первая Медуза все еще кружила вокруг. Проголодается она только через сутки. Чем бледнее цвет купола – тем меньше осталось ей до развоплощения, но даже такая она опасна. Вторая уже покрылась влажной слизью, опустилась совсем низко, щупальца растекались по песку розовато-лиловыми ручейками.

– Что ты такое? – прошелестела она в последний раз.

Когда я впервые услышал «шепот», то понял, что это не война. Это методичная, безжалостная зачистка разума на планете Земля. Откуда они появились? Кто придет следом? Как скоро мы получим ответ на эти вопросы после того, как оставшиеся Медузы расплывутся подтаявшим суфле?

– Эта тоже скоро сдохнет.

Я обернулся: на берег выплыла шелки. Она обернулась только наполовину, ниже груди сохраняя форму тюленя.

– Как же тебя колбасит, кровосос! – теперь она полностью превратилась в девушку. К ней уже спешил здоровенный волк, сжимая в пасти ворох одежды.

– Просил же не называть меня так, – сказал я.

– Но это же правда, – небрежно пожала плечами Стелла, отжимая воду из скрученных в жгут каштановых волос. Волк зарычал, бросил к ногам шелки накидку и подбежал ко мне, потянув за штанину к лесу. Я с трудом поднялся, все еще шатаясь.

– Блохастый говорит, что надо возвращаться в лес.

В этом был резон. Высокие сосны не давали Медузам подобраться достаточно близко. Нужно было лишь избегать обширных полян, где Чистильщик мог без труда поместиться.

– Какого черта ты потащился на берег в туман? – спросила Стелла. – Кого ты отдал сегодня?

– Ты же знаешь, что после я ничего не помню. Какая же ты тупая тюлениха! Даже Медузы считают вас безмозглыми резервуарами для глистов. Оденься уже, ты смущаешь нашего хвостатого приятеля.

Стелла закатила глаза. Ее сородичей, не успевших укрыться в шхерах, погибло немало.

Волк не выдержал и перевернулся, тут же натягивая штаны на поросшие курчавой черной шерстью ноги. Стелла скользнула взглядом по его поджарому торсу и с неохотой натянула замшевую тунику.

Я немного завидовал оборотням: в животном виде они не интересовали Чистильщиков. Честно говоря, я надеялся, что на безлюдном берегу Медуз уже не осталось. Одна-две иногда кружили над кронами высоких деревьев, тщетно пытались дотянуться и, бледнея, сливаясь с облаками.

– Да ты совсем плох! – сказал Дик, подставляя мне плечо, чтобы помочь добраться до берега. – Я поймал тебе ужин. Пустоголовый уже не жилец, его сильно подрали. Если не хочешь выжимать кровь из остывшего мяса, стоит поспешить.

Я поморщился: пить пустотника, это как жевать картон, пропитанный питательным, но безвкусным бульоном. Но без пищи я долго не протяну. Я бы предпочел кабана, но у нас давно закончились патроны, и в ловушки никто не попадался, кроме безмозглых зомби.

– К нашей компании кое-кто присоединился.

– Еще вампир? – спросил я.

Если бы Дик не додумался включить передатчик, мы бы никогда не собрались здесь вместе. Шелки услышала сигнал, пока в поисках еды обшаривала дрейфующий и давно опустевший лайнер. Я же обнаружил оборотня случайно, когда он слишком близко подобрался к моей землянке. Дику повезло, что я почувствовал его разум до того, как нажал на спусковой крючок.

Время от времени Стелла находила затонувшие суда и возвращалась с добычей. Дик был рад консервам, хотя иногда долго страдал от них животом, поэтому старался поглощать их только в облике волка.

– А вот и нет. – Дик загадочно улыбнулся.

Клео заметила нас издалека и бросилась на шею Дику еще до того, как мы подошли к стоянке. Вампирша смерила сузившимся от ревности взглядом шелки.

– Хорошая новость, Ричи, – сказала Клео. – Наша с тобой кровь действительно помогает регенерировать клетки мозга. Но не вернуть личность. Ты все еще горишь желанием восстановить популяцию человека разумного?

Я кивнул.

– Ну что ж. Первая плохая новость состоит в том, что крови у нас не так много, как хотелось бы. Вторая плохая новость – она вызывает галлюцинации. Думаю, ты сам знаешь, о чем я. Обрывки воспоминаний об отнятых нами жизнях снова опускают их в пучину безумия.

– Все же лучше, чем сок шаманской лианы, – заметил я.

– Лучше, – согласилась Клео, – эффект синестезии они почти не переносят. У них же память как у младенца: совсем свежие энграммы-отпечатки, созданные уже в состоянии зомби. Третья плохая новость: у меня осталась только одна подопытная особь. Пустая, безмозглая, но хотя бы здоровая.

Я посмотрел на черноволосую красавицу. Жалеет ли она, что больше не человек? Клео была совсем юным вампиром с единственным собственным сознанием. Ей некого жертвовать Медузам. Кровь животных и пустотники-зомби были ее основной пищей. Ни одного разумного человека она еще не убила. Зато ей было легче переносить подобную безвкусную диету, ведь она не знала другой крови — говорящей, яркой, наполненной жизненной силой. При инициации она выпила немного моей крови, но не достаточно, чтобы впитать в себя полноценную историю.

Когда Медузы начали бледнеть и растекаться, закончив свой жизненный цикл, Клео наконец воспряла. Ей был ненавистен лес, и она мечтала хоть когда-нибудь вернуться к цивилизации.

– Би-бип, Ричи. – Дик вывел меня из задумчивости. – Пойдешь есть или познакомишься с нашим новым другом?

Из кустов за землянкой выкатился робот. Лицо и тело до пояса у него были покрыты силиконовой кожей. На человека он был похож не более, чем оживший манекен, но, тем не менее, я ни разу не встречал ничего подобного. В принципе, он был даже симпатичный, но уж больно смахивал на игрушечного Кена.

– Макс, к вашим услугам. – Робот слегка поклонился. Ниже пояса у него было нечто похожее на большой пылесос-вездеход.

– Макс – экспериментальный образец. Его великолепный нейроморфный мозг – наша самая большая удача, – заметил Дик. Он взъерошил непослушные волосы.

– Макс сообщил нам, что еще немного, и мы доберемся до Института, – радостно заметила Клео.

Шелки присела на бревно и открыла консервную банку с бобами:

– Я рада, что у Макса есть мозги, – заметила Стелла, – жаль, что у него нет ничего другого более важного, чтобы восстановить популяцию землян; но это просто отлично, что ему не нужно никого есть для поддержания своего существования.

– Макс готов помочь войти в Институт, но сейчас это слишком опасно, – сообщил робот. У него был приятный жизнерадостный голос. То, как он говорит о себе в третьем лице звучало несколько странно.

– Что насчет биобанка? – спросил я. – У тебя есть доступ к серверам, к базам данных?

Робот рассмеялся.

– Нет, связь с серверами потеряна, сети больше нет. Нужно восстановить питание, кое-что починить – заменить изношенные детали. Запустить электростанции. Биобанк не сохранился, ведь резерв генераторов у холодильных установок давно истек. И рядом с Институтом еще слишком много Чистильщиков. Пока еще интенсивно-розовых, как лепестки сакуры. По моим подсчетам их жизненный цикл продлится еще около полугода.

– «Лепестки сакуры» – как романтично! – Я вздохнул и опустился рядом с шелки на бревно.

– Но мои мозги хранят огромное количество полезной информации. Книги, песни, фильмы… – все, что мои создатели посчитали нужным залить на диск.

– Отлично, Макс, – кивнул я, – кажется, мне нужно срочно поесть.

Стелла брезгливо скривилась, когда я направился в сторону ловчей ямы.

Пустотник едва шевелился и глухо скулил. В животе зияла рваная рана от зубов Дика. Один глаз был выбит, осколок черепной кости торчал из глазницы. Я выпил его полностью, еле сдерживая тошноту, поглощая его последние заполненные энграммы – момент контакта с Чистильщиком.

В другом углу ямы сжалась и мелко дрожала, как новорожденный щенок, подопытная Клео, девчонка-пустотник. Клео так и не решилась испытать на ней сыворотку. Она считала, что мозг ребенка должен восстановиться самостоятельно. Нужно лишь время. Она хотела проверить, может ли вернуться интеллект к молодым пустотникам.

Я подошел ближе, и девчонка сжалась еще больше. Страх уже есть – и это очень хорошо. Из памяти вынырнуло непрошеное воспоминание: маленькая Рэй, умирающая от холеры в новом Орлеане. Я обещал ей, что все будет хорошо. Я честно пытался ее спасти, но безопасная доза вампирской крови не уничтожила болезнь.

Коротенькая десятилетняя жизнь хохотушки-Рэй. Крошечная ажурная шкатулка памяти, заваленная огромными деревянными сундуками других более длинных и полных жизней. Почти пять веков назад, а я все еще помню ее кровь на губах. Я не спас Рэй. И мать ее тоже не спас. Мечтал разделить вечность с любимой, но жажда была сильнее меня. Я выпил мать досуха, как позже допил без остатка дочь, когда понял, что единственная возможность избежать ее смерти – обращение.

Девочка распахнула болотно-серые глаза и тут же зажмурилась. У Рэй глаза были голубые. Даже синие, как небо над лесом. Но разве это важно?

Я подошел ближе и откинул с шеи девочки грязные, мышиного цвета волосы – полоснул ножом и припал к ране. Она не сопротивлялась, слюна вампира погружает жертву в эйфорический транс почти мгновенно.

Остановиться было не так сложно, как раньше. Никакого удовольствия, как и от крови предыдущего пустотника. Следующий надрез я сделал на своей руке. Сначала кровь капала ей в рот и стекала по шее. Наконец, она сделала первый глоток. Потом еще и еще. Я вспоминал Рэй. Отдавал ее капля за каплей, как отдавал старого рыбака Чистильщику. От мгновения ее смерти до первого вздоха младенца, извлеченного из утробы матери.

Я не был уверен, что получится, когда оторвал разрезанное запястье от ее губ. И оттолкнул в сторону. Меньше всего я хотел, чтобы она стала такой же, как я и Клео.

Девочка осталась сидеть в ступоре, покачиваясь из стороны в сторону. Я прекрасно понимал, что она сейчас ощущает: вся жизнь Рэй нахлынула на нее разом. Все воспоминания за десять лет: одинаковой степени свежести. Минута за минутой тянулись бесконечно медленно. Девочка будто спала.

Веки дрогнули. Один взмах ресниц, и вот она уже сверлит меня чистым и смелым взглядом. В ее глазах плескалось небо и море.

– Ты убил меня, дядя Ричи, – сказала она вдруг совершенно спокойно, и я еле сдержался, чтобы не заключить ее в объятия. – Ты убил меня тогда. Хотя обещал, что все будет хорошо.

– Я дал тебе новую жизнь, Рэй, – возразил я.

Мы вышли из ямы вместе, взявшись за руки, как отец и его дитя. Клео, Дик, Стелла и даже Макс уставились на нас с изумлением.

– Ее зовут Рэй, – просто сказал я. – Господа, я знаю, как вернуть человечество на Землю. Ведь я – и есть человечество. Я – Легион. Потому что нас много.