Я кричу с совами

Глава 1

Хватило меня только на пару миль вдоль берега. Потом настало время заката, и мне пришлось волей-неволей остановиться. Всё равно на долгие путешествия меня никогда не хватало. А закат был редкостным. Обидно было пропускать его, отвлекаясь на управление лодкой. Поэтому я причалил к берегу. Теперь начиная с этого момента он – мой. Конечно, я вполне мог бы назвать своим и любой другой участок, да, в принципе теперь и всю планету. Но к чему же такая жадность. Пусть моим станет этот берег, этот лес за ним. Участок суши, такой же каковы все лесистые участки на много миль вокруг. А большего мне и не требуется.

Полоса горизонта в момент принятия решения стала такой алой, что глазам стало больно. Так я и понял, что решение – правильное. Красный – цвет важный. Цвет значительный. Цвет власти и крови. Был им, в том, другом мире. А теперь он стал именно тем, чем был в древности – знамением. И как я мог ему не подчиниться?

Вытащил лодку на берег. Старая моя дача просматривалась издали неясным бледным силуэтом. И мне даже стало смешно от того как недалеко я отдалился от знакомых мест. Как в детстве – торжественно объявляешь, что отправляешься в экспедицию, а сам исчезаешь в кустах за сараем. Но если постараться, всегда можно вообразить эти самые тропическими лесами. Достаточно лишь толики воображения и ты уже в новых кишащих опасностями и приключениями землях. Это подействует и сейчас. В какой-то мере, я возвращаюсь в детство. Становлюсь ребенком природы. Ребенком леса. Ребёнком, вдруг оставшимся без надзора на веки вечные. Это пугающая мысль, но хорошо, что он сам не понимает её до конца. Скоро лес вокруг оживёт призраками, а лесные звери станут его собеседниками. И этот мир – такой крошечный, но одновременно и такой огромный, он полностью захватит моё сознание, увлечёт бесконечной своей игрой. И я незаметно растворюсь в ней. Мне не захочется её прекратить. Потому что я стану основой, столбом, на котором выстроится этот новый мир вечной свободы. Мир шалашей и костров. Я иду.

Закат красный, как и я. Если от дневных лучей мне требуется тенистое убежище, то закатное солнце – мой самый добрый друг. Мы очень похожи. Я улыбаюсь ему, когда толкаю лодку по мокрой траве, не вижу, но знаю, что его лучи гладят мою спину и волосы. Это почти неуловимое тепло, но я сохраню его, оно пригодится для того момента, когда взойдёт луна и закричат в лесу совы. Луна – тоже мой друг, пусть и не такой близкий, как предзакатное солнце.

Я собирался построить шалаш, но дело кончилось тем, что я попросту лег в лодку, абсолютно без сил. Из тюка с одеждой получился вполне уютный кокон. Вся одежда - старая, пропахшая костром, со следами травы и высохшей грязи. Зажмуриваюсь, и ловлю последние красные лучи затвором века. Под глазами теперь расстилается алый туман – не пугающий, а, напротив, убаюкивающий. И я засыпаю.

***

Когда я открываю глаза, уже темно. И меня морозит. Лунный диск он тоже холодный. И огромный. Даже пугающе огромный. Вскакиваю на ноги, несколько раз подпрыгиваю, чтобы согреться. Тело со сна одеревеневшее, неуклюжее. А должно быть ловким и бодрым, гибким и сильным. Для той жизни, что пойдёт с сегодняшнего дня. В моей вечной игре я должен был чем-то вроде человека-пантеры. Ловить рыбу голыми руками и с лёгкостью взлетать на деревья. До этого еще далеко, но времени у меня много. Теперь его всегда много. А если превращение в человека-пантеру затянется, всегда можно вообразить себя человеком-разбойником. Грабить, правда, не у кого – садись в лодку, греби, заходи в любое жилище и бери спокойно все, что пожелаешь. Все, что имеет длительный срок годности. Но человеком-грабителем воображать себя гораздо увлекательнее чем человеком-собирателем. Не так уж много адреналина теперь выпадет на мою долю, единственное что грозит мне – укус гадюки, ну или голодная смерть. Но первое – маловероятно, змееныши стали встречаться все реже, а второе – слишком растянутое по времени явление, чтобы считаться настоящим приключением. Я вскоре сильно переменюсь, стану куда более спокойным и погруженным в себя. В свою игру. Но немного адреналина не помешает, иначе можно обезуметь. Но постой-ка… Я улыбаюсь.

Обезуметь? Одичать. Ведь, по сути, это-то и будет результатом полного моего растворения в лесном миру. Чем раньше это произойдет, тем лучше. С меня тут же слетели остатки сна и озноба. В лесу чуть слышно подает голос какая-то птица. Я думаю, это сова, точно, скорее всего, это сова. Я отвечаю ей как умею. А потом со всех ног бросаюсь в лесную чащу. Сердце стучит и ветер свистит в ушах. Я уже почти безумен, да. Чуть не врезаюсь в гигантский борщевик, но в самый последний момент торможу и кружусь вокруг него. Я слышал, эти твари будут расти и крепчать, если им ничем не помешать. Интересно, может ли борщевик вырасти до такого размера, чтобы его можно было использовать как смотровую башню? Взлететь по стволу, устроиться прямо посреди зонтика. Я думаю, все будет возможно в мире, который я построю, в мире, подпитываемым моим безумием.

Когда я бешусь, точно укушенный бегая по лесу, мне в голову вдруг приходит мысль что я веду себя странно. И я ору громче, изгоняя эту мысль из себя. Больше нет понятия «странно». Или «правильно». Или «неправильно». Потому что равняться больше не на что. Не на кого. Я единственный, кто мог бы заложить новый фундамент норм, но именно этого я делать не буду. У меня вечные каникулы. Я – навеки оставшийся без надзора ребенок. И пусть лет мне куда больше, чем следовало, это абсолютно не важно, ведь вместе с нормами исчез и возраст. Я – просто-напросто дитя леса и все. Я – Алиса. Я – Джелиза-Роза из Страны Приливов. Немного непонятно, почему на ум приходят только девочки, но я не собираюсь и дальше искать отсылки из мира искусства. Для безумия нет правил и нет примеров. Я падаю ничком под будущую башню-укроп. Дышу тяжело и громко. Облизываю губы. Хрущу песком на зубах. Горький запах травы, еле уловимое тепло от земли. Мое неистово колотящееся сердце – это эпицентр жизни, это сердце леса. Лес – это я. Жизнь – это я. Я сейчас поднимусь и пробегу назад до озера. Я буду бесчинствовать всю ночь, разгорячая кровь, высвобождаясь от последних пут прошлого. Буду делать это до тех пор, пока не упаду замертво. А проснусь я уже другим. И к тому же голодным. Голод – вот кратчайший путь к одичанию. Снова кричит невидимая для меня птица. Я все еще уверен, что это сова.

***

Спустя несколько дней я встречаю птицу. Я болтаюсь на сосновой ветке, зацепившись за неё ногами. Кровь приливает к голове. И тут я замечаю её. Сидит себе на пару метров выше и таращится. Держится настороженно, но улетать не спешит. А ещё не так давно, стоило человеку ступить на лестную тропу, как все спешило убежать, улететь или уползти. Животные больше не чувствуют опасности от мне подобных. И смотрят они на меня теперь как на занятный такой пережиток времени. Доверять ему полностью нельзя – все же пережиток имеет руки готовые сцапать тебя и безумные голодные глаза. Его ярко-рыжая грива предупреждает «Хищник! Опасность! Спасайся», но птица всё-таки сидит и недоумевает – «ну надо же, такие ещё водятся у нас». Я взмахиваю руками и пока ещё неумело подражаю её голосу. Чуть не падаю от этого с дерева. Прямо в угли затухающего костра. Птица глядит на меня осуждающе и бесшумно слетает с ветки.

***

Утро выдается нескучным. Случайно оставил ботинки слишком близко к огню. Нет, они не сгорели, лишь слегка расплавились подошвами. И теперь воняет паленой кожей. Запах противный, но от него мне страшно хочется есть. А есть мне хочется сейчас от всего подряд. Вот, например, в озере плеснула хвостом рыба…

Это было точно вспышка. Временное помутнение рассудка. Только что лежал и вдруг бросился в ледяную воду прямо в одежде, забил-забаламутил ногами и руками по воде, прямо на мелководье, взбивая тучи из песка и ила. Рыбу, как ни странно, я схватил почти сразу. Руками, и тут же запихал ее в рот. Она была колючей и скользкой. Я еще не готов есть ее сырой. Зато ее не солёность уже как-то не волновала. Сидя у костра я понимаю, что уже почти добрался до первой стадии так желаемого мной одичания. Сушу на солнце одежду и волосы. Они, кажется стали ещё длиннее и рыжее. Хотя сколько я тут? Всего несколько дней? Дикие должны быть лохматыми. Пригодится зимой.

***

Разум сопротивляется. Разум стремится к тоске и фрустрации. Разум хочет возвращения былых дней. Когда я настойчиво уговариваю его, что мол, это бесполезно, всё равно «как раньше» уже не будет, и наилучший выход из ситуации – дичать и дальше, руки мои непроизвольно тянутся к верёвке. Закрепить её на той ветке и… Чтобы изгнать малейшие зачатки подобных мыслей, да и мыслей вообще, я до изнеможения исполняю первобытные танцы вокруг Большого Укропа.

Чувствую, мне пора населять мой мир воображаемыми обитателями. А обитателей реальных, вроде тех же лесных зверей, можно наделить воображаемыми человечьими факторами. Только не худо бы знать, кто есть кто, и ненароком не дать имя тому, кого ты рано или поздно соберёшься съесть. Вот сов точно есть не буду. Им я и дам имена. Мне всё больше нравится кричать им в ответ. И кажется, получается все лучше и лучше.

***

Другая птица, невидимая для меня принялась выводить запоздалую трель где-то в глубине чащи. И слышалось мне в её песне пронзительное и неумолимое «Последний. Последний!». Я закрываю уши руками, но птичий голос продолжает навязчиво проникать в самую черепную коробку. Я сдираю с себя ботинки, швыряю их в деревья, реву точно разъярённый медведь, пока проклятая пичуга не замолкает. А я всё равно продолжаю слышать её голос.

«Последний. Последний!».

В тот день я слегка сдаю назад. В плане одичания. Гребу к памятникам цивилизации – к тем славным заброшенным домикам на другом берегу. Собственную дачу избегаю – там водится слишком много призраков. А вот чужие в этом плане безопаснее. Нахожу заброшенное логово какого-то хиппаря – коллекция трубок, зажигалок, самодельный (и довольно-таки паршиво сработанный) кальян. Бесполезный хлам, по большей части. Однако, тщательно пошарив по закромам, обнаруживаю и необходимое. Лекарство. То, что поможет мне взглянуть на жизнь проще.

В том другом мире споры о вреде или, напротив, пользе дурмана велись не переставая. Мне же всегда казалось, что растительная наркота – это естественное и нормальное что когда-либо существовало на этой планете. Первобытные люди сидели у костра и вдыхали пряный дым. Им являлись видения о гигантских быках и шестиногих волках размером с трехэтажный дом, они продолжали вдыхать, уповая на хорошую охоту. И вот сейчас я тоже сижу, мечтаю о стадах дичи и руки потряхивает от недоедания. Все так циклично. Это-то меня и успокаивает. И лес хоть и я оставил его, на время, но он все равно со мной, он пришел и в это заброшенное поселение, забрался в это ветхое жилище, окружил его мягкими тенями, свернулся клубком на пороге. Теперь куда бы я ни пошел, лес всегда будет со мной.

Я открываю банку с консервами – последнюю из моих запасов, выкладываю понемногу на вилку и подношу к пламени свечи. Лес за окном танцует. Испуганно вскрикивает какой-то мелкий зверёк. Когда жир плавится, я с наслаждением забрасываю еду себе в рот, и тут же лезу в банку за новой порцией. Любая еда сейчас кажется невероятно вкусной. Мне хорошо и сонно.

«Последний… Последний» — снова слышится знакомое чириканье. Но нет, глупая птица. Не последний. Единственный. А, может, даже первый. Потому что все очень циклично в этом мире.

***

Я рыжее и волосатее чем когда-либо раньше. И это очень правильно, потому что совсем скоро запахнет зимой. Лес подбирается все ближе. Я этому совершенно не сопротивляюсь, напротив – приветливо распахиваю двери. В них врываются хороводы листьев, и всякие мелкие твари в надежде чем-либо поживиться. Границы всё больше и больше стираются. В самые тёплые дни я сплю на кровати, которую вытащил наружу и поставил под кусты с жимолостью. Дикий плющ тут же обкрутился вокруг ножек и спинки. Настоящее лесное ложе. По мне бегает целое семейство пауков-сенокосцев, а меня это нисколько не беспокоит. Просыпаюсь – а руки-ноги затекли, а сам я надёжно укрыт покрывалом из свежевыпавших листьев. Над моим ложем нет больших деревьев, листва словно сползается сама, стягивается со всех окрестностей. Очень не хочется вылезать из такого кокона, но рано или поздно приходится, потому что голод даёт о себе знать. Охотник из меня по-прежнему так себе, но прожиточный минимум я себе как-то обеспечиваю. Когда совсем ничего не выходит, брожу по деревне и мародёрствую. Вот даже странно, казалось, что уже каждый погреб, каждая кладовка тщательно изучены, а нет-нет, да и обнаружится пачка крекеров или консервы. И именно тогда, когда мне очень нужно поесть, а все зверье, включая окуней куда-то попряталось. Даже думал уже что помер и попал в свой персональный своеобразный рай, щедро подсовывающий все что душе угодно. Похоже на то. И мысли стали более плавными и текучими. И закаты красные, один краснее другого. Все как я люблю. Но почему же тогда засох Большой Укроп, так и не став смотровой башней в моей лесной крепости? Непорядок.

***

Мы с совой ходим на охоту. Может быть, конечно, она и не в курсе, что у неё появился напарник, но знаю я, этого вполне достаточно. Я всегда просыпаюсь, когда её тёмный силуэт бесшумно хлопая крыльями делает круг почёта над берегом и исчезает в чаще.

- Ты права, пора! – киваю я. И тоже отправляюсь под тёмные своды сосен. Не так бесшумно, как моя верная подруга. Чаще всего, когда мы охотимся вместе, у нас все получается. По крайней мере, у неё. Я слышу это в её победном кличе. Когда у меня тоже выдаётся удачный день, я ей отвечаю. Но добычу как истинные хищники едим порознь. И недоверчиво поглядываем по сторонам: а ну как кто-нибудь прибежит и захочет отобрать законную добычу?

***

Зимой, конечно, будет сложнее. И я знаю, что тот другой я который живет у меня в голове, тот, который тоскующий умник – он еще будет заглядывать на огонек. И уж конечно, я знаю, что все это когда-нибудь закончится. Но пока что я жгу костры и бешусь в темноте. Пока закаты показывают лишь верные и нужные предзнаменования. Пока я верю в цикличность всех земных процессов и бесконечные каникулы. И кричу с совами. Получается, кстати, совсем неплохо.