Я иду искать

1 день. Прибытие.

Поначалу следует осмотреться. Так быстро, как сумеешь.

«Процедура совмещения успешно завершена. Координаты совпадают с заданной точностью. Жизненно-важные функции организма не нарушены. Разрешено приступить к выполнению основной программы.»

Пока противный голос вычислителя пищит в ухе, нужно успеть всё – прийти в себя, оценить обстановку и перейти к следующему этапу.

«Запущена система автономной навигации. Совершите полный оборот вокруг своей оси, по возможности визируя линию горизонта.»

Когда осмотришься – решай, дёргаться или нет. Лучше всего – не дёргаться. Если обстановка позволяет, конечно.

Обстановка, кажется, позволяла. Твёрдая почва под ногами, нормальная атмосфера, задымлений нет, движения... тоже нет. Базовый минимум спокойствия, на основе которого можно спланировать дальнейшие действия.

«Система автономной навигации активна. Срочная эвакуация возможна в пределах текущего местоположения с погрешностью восемь два.»

- Первая запись. Разведчик Ур Эль-Ла, заброс два семьдесят один четыре один, приступил к основной программе. Самочувствие нормальное, обстановка спокойная. Атмосферное давление и радиационный фон в пределах нормы. Очевидных аномалий не наблюдаю.

Расправившись с формальностями, он снова принялся озираться – теперь уже вдумчиво, пытаясь понять, куда его занесло.

Пустошь? Поле? Может, пустырь? Грунт под ногами – плотный, слежавшийся, пересыпанный щебёнкой и чем-то, напоминающим бетонную крошку. Поле устлано бурой дрянью – стебли на вид сухие, но гибкие и прочные, да ещё и спутаны, словно волосы на голове старой ведьмы. Видны гроздья цепких мелких семян. Кое-где торчат жухлые пучки тонколистной травы – эта выглядит поприличней.

Небо зимнее, плоское – серый потолок, да и только. Под «потолком» ветер тащит грязные клочки вырванных откуда-то облаков. Такое чувство, что и снега недолго ждать. За бортом, правда, выше ноля, но это ещё ничего не значит. Лишь бы в облаках, кроме водяного пара, не оказалось ничего лишнего.

Ур сверился с показаниями навигационной системы, чтобы привязаться к сторонам света. Белесое пятно в небе, похоже, притворялось местным светилом, так что вычислитель успешно переработал данные с нашлемных окуляров и выяснил, в каком направлении оно движется. Высота над линией горизонта вполне соотносилась с осенним периодом, и похоже было, что в астрономическом отношении сюрпризов не ожидается – если, конечно, за серой крышей не скрывалось каких-то посторонних объектов.

На условном севере местность становилась неровной. Ещё не холмы, скорее пологие волны, уходящие к горизонту – прямо туда, где щербатой стеной вырастали очертания города. Дымка скрыла детали, но Ур прикинул, что вдалеке темнеют строения высоты немалой, метров до полтораста, если не больше – а значит, мимо цивилизации он точно не промахнулся.

К западу унылую равнину разнообразили только скелеты вышек: ровная их линия то взбиралась на возвышенности, то ныряла в низины, и оборванные провода болтались на стальных лапах. Под вышками и дальше угадывалась растительность ростом поболее травы, но и она не выбивалась из бурой и коричневой гаммы.

Восток темнел сизыми тучами, обвисшими чуть ли не до земли, и ничем более взгляда не привлекал.

С юга к Уру подкрался город.

Вовсе не такая громада, как та, что виднелась у горизонта – скорей уж, провинциальный угол, тихое и скучное место, выросшее когда-то по соседству с перекрёстком дорог, да так и не набравшее экономической массы, чтобы превратиться во что-то большее. Дома не выше трёх этажей, какая-то башенка – может, каланча или местечковая телевышка – и полное отсутствие жизни.

Город был... чёрным. Не выкрашенным в чёрный цвет, не сложенным из чёрного камня, а будто бы закопчённым, до последнего сантиметра покрытым сажей. Словно когда-то в нём бушевал пожар.

Ур видел сгоревшие города. Они выглядели совершенно не так. Там, где пламя пожрало дома из дерева, оставались груды головешек и отдельные обугленные конструкции. Там, где сталь, бетон и стекло встречались с нестерпимым жаром бомбардировок, стояли огрызки стен, виднелись обвалившиеся перекрытия, перекрученные стальные балки, арматура и груды битого кирпича.

Этот город остался цел. Здания выглядели позаброшенными, но на них не заметно было следов разрушительного воздействия каких-то опасных сил. Кое-где прохудились крыши, кое-где стояли нараспашку окна и дверные проёмы, но в остальном город производил впечатление оставленного недавно.

И ещё эта странная чернота.

Оглядевшись, Ур подобрал камешек и побрёл к ближайшим строениям. Остановился, немного подумал и подобрал второй камешек. Потом переложил один в левую руку, а другой со всей силы метнул в глухую стену двухэтажного дома. Камень ударил в неё с резким звуком, отскочил и упал на землю. Ур подождал. Уверившись, что не происходит ничего странного, он подошёл вплотную, пригляделся к чёрной поверхности и поскрёб её вторым камнем.

Гипотетически, бояться ему было нечего. Фильтры скафандра могли отсеять из воздуха не то, что вирионы – даже отдельные молекулы белка и большую часть органических соединений в принципе. Если бы датчики обнаружили присутствие опасных газов, скафандр мог перейти на замкнутый цикл, но тогда пришлось бы немедленно возвращаться. В таком режиме кислорода хватало только на полчаса.

И всё же Ур хорошо знал, что трогать руками неопределённые субстанции станет только тот, у кого вполне определённая субстанция заменяет содержимое черепной коробки.

Камешек оставил после себя светлую полоску. Чернота, покрывшая стену, была действительно похожа на сажу: жирноватая, не слишком плотная, но достаточно однородная, чтобы не расслаиваться на хлопья.

- Непонятно, - сказал Ур, стараясь выговорить все звуки предельно чётко. Ему вдруг захотелось услышать собственный голос, и это был плохой признак.

Он сделал несколько фотографий сажи в разных режимах съёмки и осторожно углубился в мёртвый город, стараясь держаться середины улицы. Что-то ещё, помимо всеобъемлющей черноты, показалось ему странным и непривычным, и разведчик вскоре понял, что именно.

Окраины.

Такие городки не должны начинаться вдруг, они обрастают дворами, домиками, домишками, мелкими мастерскими и прочими следами человеческой предприимчивости – но только не в этом случае. Чёрный городок обрывался рядом скучных кирпичных домов, крытых листовых железом, и никаких поползновений занять дополнительную площадь не совершал. Так, конечно, тоже бывало – при плановой застройке и строгом контроле за землепользованием – но и слишком уж упорядоченным это место отнюдь не выглядело. Здания на окраине явно возвели по типовому проекту, зато дальше начинались обычные беспорядочные кварталы, в которых утилитарные формы безвестных контор соседствовали со старыми особняками, а фасады жилых домов выглядели так, словно их втиснули на освободившиеся пятачки, ужимая со всех сторон, кроме острых крыш.

И, о небо, все они по-прежнему были чёрными. Кое-где пятна сажи покрывали даже растрескавшийся до самых глубин асфальт, хотя земля под ногами в основном оставалась чистой.

Вторую странность Ур подметил чуть погодя. Чем глубже в город – тем меньше становилось жухлой травы на редких клумбах и в цветниках. Даже с самого края жёсткие стебли подозрительным образом щадили остатки дорожного полотна, а далее словно бы и не дерзали соваться – иначе и асфальт, и даже брусчатка пострадали бы гораздо сильнее.

Тут он себя одёрнул. Возраст этого места – вернее, срок его запустения – являлся величиной чудовищно приблизительной. Среди всех мозаичных знаний, которыми голову разведчика фаршировали при подготовке, не нашлось никакой методики для определения подобных вещей. Оставались наблюдательность, простая логика и житейский опыт, которые подсказывали, что полувека не прошло точно, а лет пять – пошли уж наверняка.

«Цифры надёжные», - сыронизировал над своим заключением Ур, - «просто диапазон измерений широковат».

Подумав ещё немного, он поднял нижнюю границу до тридцати, а верхнюю опустил до десятка лет. Краска на редких машинах, припаркованных вдоль обочин, ещё не успела облететь полностью, хотя резина колёс сгнила повсеместно – железные гробики прочно легли на грунт и уже казались частью ландшафта. В основном – грузовички и микроавтобусы, хотя нечто, напоминающее легковые автомобили, тоже время от времени попадалось. Большинство машин чернота никак не затронула, так что Ур заглянул в одну, выбив мутное органическое стекло подобранным кирпичом.

Внутри, конечно же, оказалось пусто. Синтетическая обшивка сидений давно разлезлась, обнажив рыжеватые потроха, приборы на передней панели покрылись изнутри какой-то испариной, прогнил пол, но два кривых рычага и две педали всё ещё казались довольно прочными. Рулевое колесо напоминало вовсе не колесо, а странную деформированную восьмёрку. Внешний облик всей этой техники, хоть и нёс оттенок небольшой чуждости, оставался в рамках привычного. Даже моторы – там, где Ур до них докопался – явно были какой-то вариацией тепловых машин внутреннего сгорания.

Куда интереснее был тот факт, что ни одна из колымаг не стояла посреди дороги, ни одна не была оставлена в спешке – это стоило запомнить и он запомнил. Да и само по себе наличие транспортных средств – ценнейшего актива при любом чрезвычайном случае – тоже наталкивало на мысли.

Остановившись, Ур наговорил свои наблюдения в микрофон. Камера камерой, но и протокол – протоколом. Ещё минуту он потратил на размышления – не вернуться ли? Всё было спокойно, даже слишком спокойно, и этот пугающий, мёртвый покой нервировал его сильнее, чем иные бедствия.

- Вот именно – бедствие, - произнёс он снова, не заботясь о том, что эти «мысли вслух» тоже попадут в аудиодневник.

Какое-то бедствие произошло в этом месте годы назад – совсем недавно по историческим меркам. Что-то очень плохое и на первый взгляд совершенно неочевидное, а Ур очень хорошо знал, что самые крупные неприятности никогда не приходят сразу.

И всё же возвращаться было нельзя. Неясные опасения и сомнения – слишком зыбкая почва для прекращения операции. Репутация позволит ему остаться выше критиканов и косых взглядов, но та же самая репутация не позволит дать им сам повод. Прокриматор, конечно, поймёт, он умён и проницателен, и любезен даже, и другие разведчики с их командами понимают, что это такое – оказаться не там, где надо. Но наблюдатели, аналитики и все их отделы... Ур слишком привык подчёркнуто игнорировать негласную иерархию – а значит, должен был держать планку.

Одолев приступ малодушия, разведчик наметил план на остаток дня. Следовало продолжить осмотр города, по возможности выяснить, куда делись жители, обратить внимание на уровень развития технологий и выбраться из застройки до наступления темноты либо раньше – если ничего интересного больше не обнаружится. Обязательно найти воду. Вычислитель скафандра уже давно сканировал эфир в поисках радиопередач, но никаких сигналов пока что не попадалось – а ведь обнаружение представителей местной цивилизации являлось одной из самых важных задач миссии. Наконец, нужно было отыскать укрытие на ночь, а чёрные дома для этого никак не годились. Он и сам не понимал, почему, но необходимость обследовать эти склепы наталкивалась на стойкое нежелание даже приближаться к их распахнутым дверям и ослепшим окнам. Ур предпочитал доверять таким ощущениям и потому ни разу не зашёл внутрь – зато успел перепроверить все доступные ему физические параметры среды и не обнаружил ничего угрожающего. Радиационный фон по-прежнему в норме. Никаких ядовитых веществ в атмосфере – если только газовые анализаторы скафандра способны их обнаружить. В почве, конечно, могли содержаться тяжёлые металлы или какие-нибудь токсины, но подобные загрязнения жизни Ура пока что не угрожали. Система технозрения в инфракрасном спектре, которую он то и дело активировал, пялясь по сторонам, не фиксировала признаков жизни.

Наконец, устав от собственных опасений, Ур заставил себя приблизиться к широким окнам какого-то учреждения и аккуратно разбил их, поморщившись от громкого звона. Прислушался – не откликнется ли что-то на этот звук?

Ничего. В нездоровой тишине города лишь изредка, раз в минуту, тоскливо скрипел где-то оторванный лист железа. Ур включил фонарь и посветил внутрь. Столы... какие-то кресла и стеллажи, а на столах – не то печатные машинки, не то вычислители... понять невозможно. И всё, абсолютно всё покрыто чёрной коркой, в которой тонет даже луч света. Разведчик брезгливо отодвинулся. Он заставил себя посветить и в окна других домов, даже подвальные – но и там не обнаружил следов людей. Трупы, в каком бы состоянии они ни находились, вещь вполне узнаваемая – но трупов-то как раз не было. Наконец Ур прекратил эксперименты, и, ёжась от внезапной тревоги, осознал, что стоит посередине пустой, насколько хватает глаз, улицы, среди редких машин и упавших сухих деревьев. Заплывшие сажей дома следили за ним сотнями чёрных глаз, а крышка неба над головой сделалась ещё ниже и стёрла вокруг все тени.

Он был один, совсем один и так далеко от дома, что само понятие расстояния утратило всякий смысл.

Может, всё же вернуться, пока не поздно?

Разведчик – не боевик. Не исследователь и даже не аналитик. В нём всего понемногу, а значит – ничего в достаточной степени. Мобильная лаборатория? Смешно и думать. Автономная вычислительная система? Давай, мечтай. Глаза и мозг – вот тебе и лаборатория, и умный вычислитель, и полезный инструментарий на все случаи жизни. Хочешь броню, в которой не страшно идти сквозь огонь и воду? Перехочешь, слишком громоздкая и тяжёлая. Нет, разведчик, у тебя есть только необходимое. Лингвистический вычислитель, видеокамера, диктофон, сканер, система технозрения, набор датчиков и детекторов, библиотека электронной памяти. Изолирующий скафандр, который и вправду выдержит немного огня и немного воды... но только немного. Трос. Резак. «Огнёвка» и пистолет.

«Огнёвку» он давно уже держал наготове. Там, дома, эта штука стоила наравне с самолётом и примерно столько же, сколько всё остальное его снаряжение. То есть дорого. Предполагалось, что с такой огневой мощью в руках разведчик будет чувствовать себя уверенно в любой ситуации, но на практике выходило, что разведчик видел в этом чуде военных технологий спасительную соломинку, которая держит его над бездной экзистенциального ужаса. По крайней мере, Уру нравилось думать об «Огнёвке» именно так. Иногда она могла спасти жизнь, а иногда бывала столь же полезна, как палка против горной лавины.

Он успел пройти чуть больше километра, когда наткнулся на очередную странность. Прямо посреди города, лишь немного раздвинув окрестные дома, пролегала двухпутная железная дорога. Непривычно это смотрелось – узенькие тропки под окнами, такие же узенькие участки голой земли, а сразу за ними бетонные шпалы и заржавленные рельсы. Ни забора, ни просто мало-мальского ограждения – город словно разрезали стальной полосой и решили, что так тоже вполне неплохо. Лишь там, где рельсы пересекали улицу, по которой шёл разведчик, нашлось что-то похожее на сопутствующую инфраструктуру. Четыре коротких шлагбаума перекрывали проезд, словно замершие навечно стражи. Под бело-чёрными облупившимися ливреями виднелась ржавчина. Возле шлагбаумов нашлись механические семафоры – когда-то они были выкрашены концентрическими кругами и оттого напоминали мишени.

«Интересно, как это получилось – уже имевшиеся пути обросли застройкой, или, когда возникла необходимость, рельсы попросту проложили сквозь город, чтобы не возиться с обходом?»

Он добавил этот крохотный штришок в копилку своих скудных знаний о местной цивилизации – так, запомнить, что в ней считалось нормальным пускать поезда вплотную к жилым домам. Ни шум, ни потенциальные последствия от вибраций, похоже, местных не волновали – или у них просто никто не спрашивал.

Всё это время разведчик шёл на юго-юго-восток, углубляясь в чёрный город: железная дорога пересекала его почти точно с востока на запад, и Ур свернул направо, рассчитывая выйти по ней к чему-нибудь интересному. Вокзал, товарная станция, предприятие – рельсы наверняка были связаны с подобными объектами и оставалось лишь выбрать направление. Запад в этом смысле был ничуть не лучше востока, но с востока наползала тёмная хмарь, а идти навстречу ей не хотелось.

Минуло уже два часа с начала миссии, но ничего по-настоящему полезного узнать пока что не удалось. Местность казалась мёртвой, мертвее даже, чем древние руины, потому что древность – что-то из разряда легенд и мифов, она успела окаменеть и обрести своего рода очарование, а от свежего трупа цивилизации всё ещё несёт смертью.

«Узнать бы, что такое здесь приключилось», - подумал Ур, вышагивая по шпалам. Машинально подметил ширину колеи – немногим больше, чем на родине – и усмехнулся тому, какими знакомыми выглядят рельсы. Почему одни и те же условия почти всегда приводят к одинаковым результатам, когда речь идёт о базовых инженерных задачах, но дают такое разнообразие на уровне социальных систем? Или ему только так кажется с высоты своего невежества? Конечно, чем сложнее система, неважно даже, социальная или техническая, тем больше должно быть альтернативных способов её реализовать... или уничтожить.

Он поморщился, глядя по сторонам. Информация о том, что у этой цивилизации пошло не так, могла бы стать трофеем немалой ценности, но Ур служил разведчиком достаточно долго, чтобы понимать: не всякую тайну можно раскрыть и не всякое знание – осознать. Тем более, силами одного универсала за крайне ограниченный срок.

Двадцать два дня по субъективному времени – столько у него было. Столько было топливных ячеек, запасных фильтров и пищевых концентратов. Воду, сверх первичного запаса во фляге, предполагалось искать на месте, фильтровать и обеззараживать. И всякий раз Ур боялся сделать первый глоток.

Впрочем, главная проблема касалась не запасов скафандра. Контакт – пусть даже с полноценными людьми – всегда оставался тропой, проложенной по лезвию меча. Иногда он оказывался успешен. Иногда – невозможен. Ур успел освоить и напрочь позабыть уже четырнадцать языков – конечно, в разговорной их ипостаси – и фанатично ненавидел процесс освоения новой лексики и фонетики. Первым разведчикам приходилось объясняться в буквальном смысле на пальцах, но современные лингвистические вычислители изрядно упростили процесс.

«Если только здесь вообще есть люди».

Не то, чтобы он возражал против неудачи. Неудача такого рода – это случайность, которая никак не зависит от исполнителя. Уйти ни с чем, потоптавшись по мёртвым пустошам, всяко лучше, чем нарваться на что-то неконтактное и опасное. Регламент предполагал подобные случаи: трое суток без информации и перспектив её получения признавались достаточным основанием для досрочного возвращения. Славы на такой миссии не заработаешь, зато останешься живым и целым, а период реабилитации и отпуск меньше не станут. Уже неплохо!

Кварталы, нанизанные на спицу железнодорожного полотна, обрывались пологим склоном. Снова, как и с северной стороны города – вдруг, без всяких намёков на окраины и предместья. Вот шеренга двухэтажных длинных домов, а вот – хмурая равнина под стылым небом. Только ржавые рельсы убегают вдаль, за серый занавес горизонта.

Рельсы были проложены поверх насыпи, и Ур, немного поколебавшись, тоже пошёл по ней. Дно широкой ложбины, положившей границу городу, усеивал строительный мусор. Выходы дренажных труб, битый кирпич, куски бетона, полусгнившие остовы каких-то машин – ничем не хуже тех свалок, что он успел повидать на своём веку. Даже лики чёрных домов поверху почему-то казались уместными – будто так и задумано, будто только такими они и были всегда. С другого края ложбины, метров через пятьсот, начиналась облетевшая роща. На деревья стоило взглянуть поближе – живые, просто по-осеннему голые, или тоже умерли? И если умерли – то как понять, от чего?

По левую руку, как и рассчитывал разведчик, нашлось нечто, до боли напоминавшее индустриально-складскую зону. Странно, что именно там, изрядно в стороне от железки, но зона запросто могла висеть на отдельной ветке. Важно было другое: все эти убогие корпуса, сложенные из потемневшего кирпича и бетонных плит, избежали повсеместного очернения! Радость от находки едва не заставила Ура потерять осторожность, и он тихонько выругался, поминая безвестных богов этого места и шутки, которые они шутили с его драгоценной психикой. Слишком он расслабился, поддавшись мрачному спокойствию этого края – а попробовал бы также прогуляться по Вальгису в своё время. Тот ведь тоже казался мёртвым – только, к сожалению, лишь казался.

И всё же – как приятно, наконец, увидеть цвет всех этих строений! Да, и на них кое-где заметны уродливые чёрные пятна, зато теперь совершенно точно можно сказать, что чернота не съела местную архитектуру с концами, что остались ещё не затронутые этим явлением области, в которых могут найтись ответы – или новые вопросы, если не повезёт. Ур уже пытался вообразить, каковы могли быть причины такого феномена, от атмосферных осадков до странной разновидности плесени, но ни одна из гипотез не проходила проверку фактами. Обнаруженная избирательность указывала на то, что явление может оказаться продуктом сознательной человеческой деятельности – к примеру, следами применения химического оружия. Отсутствие трупов в свете этой концепции вполне поддавалось объяснению – ведь химию можно применять не только против людей. Эпидемия? Смертельно опасная эпидемия, для борьбы с которой целые города заливали дрянью, убивающей всё живое, даже траву?

Он ещё раз вывел на внутришлемный экран макрофотографию образца «сажи». Если бы её удалось исследовать в лаборатории, ситуация могла проясниться, но для этого образец пришлось бы тащить с собой, а такие действия строжайше запрещались регламентом. Будь у ГУИР возможность забрасывать целые отряды...

Земля ударила Ура в грудь ещё до того, как в голове сработал сигнал тревоги. Рефлексы не подвели, и теперь он вжимался в насыпь позади рельс, выцеливая взглядом широкие ворота фабричного двора. Распахнутые навек, вросшие в землю створки, кирпичная кладка забора, залежи ржавых бочек, трактор, приткнувшийся мордой к невнятной будке... Движение. Что-то промелькнуло в глубине двора, скрылось за ящиками и больше не появлялось.

Медленно, очень медленно, разведчик опустил забрало. Переключился на окуляры технозрения. Увеличения они давали немного, зато и угол захватывали приличный – а ему сейчас требовались не только зоркость, но и внимательность. Если неведомое существо тоже его заметило, если их больше, чем одно – нужно внимательно следить за своими флангами и не разлёживаться долго на одном месте. Хорошо бы узнать, что это такое, но ещё важнее – знать, где оно...

Движение! Тёмный объект снова мелькнул внутри. Не так уж и быстро, но разглядеть детали не удалось. Разумное существо? Животное? Автономная техника? Ур быстро проверил подходы к своей позиции, никого не обнаружил и вновь уставился на проём ворот.

Оно было там. Шло медленно, не таясь, осматривалось.

«Человек? Гуманоид, по крайней мере. Линейные размеры...»

Он шептал свои наблюдения в дневник, продолжая следить за неведомым существом. Так полагалось – считать любое существо неведомым, пока не выяснится обратное. Даже если оно похоже на человека. Привычка – почти необоримая штука, а мыслить шаблонами в разведке нельзя. Мыслить шаблонами означает смерть.

В ГУИР этому аспекту подготовки уделяли пристальное внимание. Демонстрировали какой-то знакомый, родной объект – и заставляли описывать его объективно, не опираясь на личный опыт. Изображения, статичные предметы, натурные наблюдения, вплоть до фотографий близких людей – только то, что видишь, ни капли больше. Человек – не человек, а прямоходящее существо с четырьмя конечностями. Детский мячик – не мячик, а шарообразный предмет, диаметр такой-то, в области экватора заметны жёлтые, синие и чёрные полосы... Тренировки были мозголомными, но польза перевешивала любые трудности.

Вот и сейчас – на язык просто-таки просилось слово «человек», но Ур упорно гнал от себя это небезопасное определение, продолжая именовать наблюдаемый объект «существом». Он уже сталкивался с теми, чья сущность была далека от внешнего вида.

Объект кутался в чёрные одежды, свисавшие пониже колен, и носил какую-то обувь. На голове – капюшон, а больше и не разглядеть ничего. Кинематика движений казалась Уру вполне знакомой: так двигаются те, чьи мускулатура и пропорции близки к человеческим, а суставы гнутся в нужную сторону. Судя по твёрдым шагам – здоров. По крайней мере, не страдает от явных патологий и острой боли.

«Ведёт себя так, словно чего-то опасается. И не то, чтобы нападения... Скорее, наступить не туда. Будто местность небезопасна и можно наткнуться на что-нибудь вроде мины.»

А ведь сам Ур о такой угрозе даже не думал. Под ноги, конечно, смотрел, но чтобы прямо ожидать каких-то ловушек... А машины? Он в них вламывался вообще без оглядки. Молодец, нечего сказать. Со всех сторон подготовлен – и со всех сторон дыры.

Тот, во дворе, явно никуда не спешил. Вертел головой, приседал, разглядывая что-то невидимое разведчику, и снова вставал. Компании у него либо не было, либо та оставалась вне поля зрения – и, по крайней мере, молчала. Тишина, проклятая тишина повисла, кажется, над всем миром. Ещё и небо мутное – того и гляди опустится до земли.

Утекали в небытиё секунды. Оружия у тёмной фигуры видно не было, и Ур наконец решил пойти на контакт. Это всё равно пришлось бы сделать, и чем раньше – тем лучше, но первый контакт всегда сопровождался изрядным риском, а его разведчики не любили, хотя более рискованной профессии и представить было нельзя.

Медленно, не делая резких движений, Ур встал с земли и поднял вверх правую руку – ладонью вперёд. Включил внешние динамики и отчётливо крикнул:

- Эй! Добра тебе, незнакомец!..

Фраза вышла скомканной, потому что фигура дёрнулась и резко выхватила из-под плаща что-то длинное. Едва уловив смысл этого движения, разведчик уже падал и катился по склону насыпи, проклиная себя за поразительную беспечность. Пуля ударила совсем рядом – неведомое существо стреляло на удивление метко.

Гравий, гравий, гравий, пучки сухой травы и комья земли – мир крутнулся несколько раз и замер, оставив Ура у подножия насыпи. Тот не стал умножать ошибок и резво рванул вдоль склона – туда, где давно уже заприметил выпирающие наружу спины коллекторов. Стрелок мог оказаться не только стрелком, но и вообще кем угодно, а ловить гранаты, сидя внизу, разведчик не собирался.

Коллектор оказался засыпан мусором, но места, чтобы укрыться, в нём всё ещё хватало. Подождав пару секунд и прислушавшись, Ур высунулся, выцеливая край насыпи над головой. До позиции стрелка было изрядное расстояние, одолеть его так быстро тот мог лишь в том случае, если обладал нечеловеческими возможностями и совершенно не заботился об осторожности. Увы, но и то, и другое вполне могло оказаться правдой. Разведчик присмотрел ещё один бетонный хобот, выпирающий из насыпи, и перебежал к нему, неловко втиснувшись внутрь. Здесь уже проглядывал некоторый шанс – труба изгибалась, и, как видно, выход её был достаточно высоко, чтобы избежать засорения во время сильных дождей. Узкая, правда – едва протиснуться – но выбирать, как обычно, не приходилось.

Бум – голова в шлеме ткнулась в свод, вынудив Ура остаться на четвереньках. Между пальцами левой руки, которой он упирался в дно трубы, виднелся сухой осадок, принесённый водой. Время на раздумья стремительно истекало.

Что ж, контакт пошёл не по плану. Дело житейское. Можно было отступить и попытаться в другом месте, в другое время – а можно было пойти напролом, до конца разрабатывая первую цель. Стрелок, пока что, где-то поблизости. Изничтожить его? Один залп – и собирай потом головешки. Заманчиво? Да, заманчиво, но нельзя. Он аккуратно закрепил «Огнёвку» на скафандре и проверил пистолет в бедренной кобуре. Стрелка стоило по возможности обезвредить, а в крайнем случае – убить так, чтобы было, что изучать.

- Будем думать, будем жить, я иду с тобой дружить, - пробормотал Ур и пополз по трубе, надеясь только, что не застрянет где-нибудь по дороге.

«Будем думать – будем жить», - повторил он про себя. - «Стоит убрать запятую, и получается настоящий девиз разведки. Жаль только, что я ему не слишком хорошо следую.»

Он неуклюже тащился сквозь коллектор и возносил хвалы конструкторам, которые снабдили экзоскелет скафандра столькими степенями свободы. Ползать в полном снаряжении – подвиг сродни деяниям Урменоса, а может быть и похлеще. В конце-концов, герой, в честь которого назвали самого Ура, вообще никогда не ползал.

«А всё потому, что боги и чудовища не стреляют в героев из ружей, едва только их завидев.»

Первый сюрприз поджидал почти сразу: равномерный уклон трубы вскоре сошёл на нет и ползти теперь приходилось горизонтально, что никак не отвечало предположению о выходе по другую сторону насыпи. Не видно было и света в конце туннеля – луч нашлемного фонаря выхватывал из темноты лишь бетонные кольца с потёками старой грязи. Второй сюрприз поджидал Ура в том месте, где труба соединялась с вертикальным колодцем: выход перекрыли стальные прутья. Помянув своё невезение, а заодно и скудость рассудка, позабывшего учесть столь ожидаемую преграду, разведчик осмотрел прутья и снова воспрянул духом – решётка снималась. То есть, снималась когда-то давно. Тоннели, скорее всего, приходилось иногда чистить, и прутья крепились на стальном кольце с прорезанными в нём пазами: те надевались на торчащие из трубы штыри и кольцо проворачивалось, вставая на своё место. Он потянул за прутья, умоляя кольцо не упрямиться, но мольбы не нашли отклика в неподатливом артефакте. Тогда он потряс решётку, сопровождая уговоры сдавленными ругательствами. Просыпалось немного ржавчины и решётка пошевелилась. Окрылённый таким успехом, Ур переключил мускулатуру экзоскелета в режим повышенной тяги, глубоко вдохнул, а потом дёрнул преграду изо всех сил. Раздался чудовищный скрежет, слышный, наверное, во всём мёртвом городе, пискнул сигнал чрезмерного энергопотребления – и упрямая железка всё-таки провернулась. Ур, морщась от каждого скрипа, выдавил кольцо вперёд и положил его на дно колодца. Потом вернул экзоскелет в экономный режим.

Высотой колодец был метров пять и служил, похоже, накопителем на случай слишком уж обильных осадков. Разведчик заметил ещё несколько выходящих в него коллекторов, но пытать с ними счастья не стал: труба явно привела его на территорию завода, или чем там являлись эти сооружения. Нужно было выбираться.

По скобам, скрипевшим и грозившим обломиться под его весом, Ур взобрался в бетонную будку, накрывшую сооружение сверху. Полоски чахлого света очерчивали приоткрытую дверь, в которую разведчик, прислушавшись к царящей снаружи тишине, осторожно выглянул.

- А вот и я, - порадовался он, по миллиметру отодвигая последнюю преграду между собой и целью. - Главное – не скрипи, милая.

***

Стрелок, к удивлению Ура, обнаружился почти в том же месте – оружие наготове, но никаких попыток укрыться или сбежать.

«Непуганый, что ли? Нет, будь непуганым – не стрелял бы. Скорее уж, просто не ждёт ответного огня. Странно.»

Существо словно бы пребывало в раздумьях – лицо его то и дело обращалось в сторону ворот и насыпи, где так неудачно выступил Ур. Разведчику даже показалось, что оно ждёт повторного явления – и, не наблюдая его, испытывает раздражение.

«Как будто дикое животное увидал и теперь не уверен, то ли отпугнул его, то ли подстрелил. И ждёт, не полезет ли оттуда кто снова – вот и мается.»

Ур наблюдал за стрелком, выставив из-за штабеля сложенных крест-накрест шпал трубочку световода. Картинка-проекция получалась искажённой и мутноватой, зато световод не тратил лишней энергии.

Обнаружился поблизости и рюкзак – донельзя раритетного вида, увешанный самодельными подсумками, мешочками и чехлами. Рюкзак заботливо поставили в уголок, возле разложенных рядом железяк, деталек и выломанных откуда-то электроприборов. Среди хлама, о назначении которого можно было только гадать, Ур явственно различал пучки проводов и довольно привычного вида шкалы со стрелками. Неподалёку валялись несколько здоровых железных ящиков – все в разной степени раскуроченные, с электрическими потрохами наружу.

«Да объект, похоже, мародёрствует? Если так – есть неплохой шанс добраться, всё-таки, до здешней цивилизации. Кому-то ведь нужны эти детали – причём нужны со вполне определённой целью. Кашу из них не сваришь.»

Новость была хороша. Есть потребность в запасных частях – есть оборудование – есть люди, которые этим оборудованием пользуются. Не всё кругом мертво и не вся местная жизнь состоит из лазающих по руинам оборванцев.

«Теперь бы взять его аккуратно – и можно начинать изучение...»

Наученный горьким опытом, Ур больше не рассчитывал на добрую волю. Ружьё он уже наблюдал в действии, но под обширным балахоном могли найтись и пистолет, и нож, и граната и даже электроразрядник. Сводить близкое знакомство ни с одним из этих предметов разведчик не желал. До цели было метров пятнадцать – многовато для рывка, даже в усиленном режиме. По счастью, двор представлял собой настоящий лабиринт – контейнеры, бочки, ржавая техника и заготовленные стройматериалы служили превосходными укрытиями. Тратить время, сидя в засаде, не хотелось, так что Ур решил поторопить своего визави и заодно немного проучить его за стрельбу по незнакомцам: накинул тросик из своего снаряжения на стоящую чуть поодаль железную бочку, а потом аккуратно её опрокинул.

И чуть не обманул сам себя. Стрелок снова доказал, что является существом решительным – быстрота, с которой он бросился на шум, едва не застала разведчика врасплох. Тот в последний момент успел скрыться за своим штабелем, и пока чужак пытался понять, что произошло, зашёл ему за спину. Времени хватило в обрез – стрелок, будто почуял что, уже начал разворачиваться, недвусмысленно придерживая оружие у бедра.

Ур пнул его под колено и помог упасть, перехватив ствол ружья. Грянул выстрел: пуля ушла в небо, а стрелок, всё ещё цепляясь за оружие, попытался освободиться, брыкаясь и изворачиваясь всем телом. Ур надавил, высвободил одну руку и достал пистолет. Когда ствол упёрся чужаку в голову, тот замер, глядя дикими глазами из-под густых бровей.

- Вот и ладно. Так и лежи.

Разведчик выдернул ружьё из неподатливых пальцев и поднялся. Теперь, сделавшись хозяином положения, он наконец-то мог осмотреть добычу. Та, в свою очередь, пялилась на Ура. Будь этот взгляд вещественным – наверняка проткнул бы его насквозь.

Под капюшоном обнаружилась вполне человеческая голова, покрытая спутанной шевелюрой. Пленник был в годах. Сквозь угрюмую серость его волос проступила обильная седина, но старческой дряхлости она с собою не принесла. Худой, высокий – немногим ниже самого Ура – и явно привычный к суровой жизни. Борозды морщин на его лице казались не признаками увядания, а годовыми кольцами какого-то древа, и потемневшая, дублёная кожа подходила к этому сравнению идеально.

«А вот бороду явно бреет. Щетина, я бы сказал, недельная или около того – значит, где-то есть место, куда он может вернуться.»

Глаза тоже выглядели человеческими – никаких подозрительных аберраций. Льдистые, прозрачно-серые, очень внимательные.

«Не дурак», - сделал ещё одно заключение Ур. – «Правильно оценивает ситуацию, знает, как себя вести, страха не показывает. Наблюдает. Надо с ним осторожнее.»

Держа старика под прицелом, Ур жестом приказал ему встать. Тот помедлил, что-то пробормотал, но потом всё же поднялся – без резких движений. Разведчик заставил его повернуться и скрутил руки за спиной всё тем же тросиком. Вышло грубовато, зато надёжно. Подталкивая пленника перед собой, Ур подвёл его поближе к рюкзаку и усадил у забора. Сам разместился напротив и принялся изучать чужие вещи.

Старик сидел неподвижно, прямой, как палка. Глядел на Ура, ни на секунду не отрываясь.

«Опасный тип», - напомнил себе разведчик. – «Стреляет хорошо. И главное – первым.»

Когда Ур стал осматривать ружьё, пленник буквально впился взглядом в своё оружие. Казалось – бросится, будет зубами грызть. Но сдержался, только губы сложились тонкой полоской.

Ничего необычного в ружье не нашлось. Компактный карабин, отъёмный магазин на восемь патронов. Цевьё из пластика, всё исцарапано, сталь – воронёная. Калибр – что-то около восьми миллиметров, тоже в пределах нормы. Ухаживали за оружием хорошо – ни пятнышка ржавчины или нагара Ур не увидел. Закончив осмотр, он положил оружие чуть поодаль и тоже уставился на старика.

«Странно он как-то смотрит», - подумал Ур. – «Будто понимает чего. Или принял меня за что-то ему знакомое?»

Старик и вправду вёл себя довольно спокойно – по крайней мере, для человека, который стреляет раньше, чем пытается говорить. В том, что он человек или что-то очень близкое к человеку, сомневаться приходилось не сильно – и температура тела, и мелкие детали анатомии соответствовали привычной норме.

«Те тоже соответствовали», - тут же одёрнул себя Ур. – «Да так, что не отличить.»

Да, но мимика! Её подделать куда сложнее, и все эти морщинки, и чуть воспалённые глаза, и взгляд, каким он смотрел на свой карабин, когда тот оказался в чужих руках...

«Допустим. Просто допустим. Но кого он тогда разглядел во мне?»

На снаряжение разведчиков не наносили символики. Никакой. Любые эмблемы и символы строго воспрещались во избежание превратного толкования. Сам скафандр был нейтрального серого цвета – никаких ассоциаций ни с чем конкретным. Пистолет и «Огнёвку», разумеется, легко признать за оружие, но и только.

«А вот сам факт наличия скафандра – иное дело. Кто здесь может носить подобные? Космонавты? Какие-нибудь войска?»

Пока что ему везло. Раздобыть изолированного аборигена – хороший способ вступить в контакт, тем более, что тот первым применил оружие и теперь находился ниже Ура на моральной шкале. Если, конечно, местная мораль хоть немного похожа на ту, что доминирует в Араанге. Разговорить одиночку тоже обычно легче: он не может закрыться в обществе себе подобных, а значит, вынужден хоть как-то манифестировать себя перед разведчиком. Азы контакта, рассчитанные на нечто, более-менее близкое к представлению специалистов ГУИР о человеке.

Ур посмотрел в лицо старику и ободряюще улыбнулся. Культура культурой, но базовая мимика – вещь настолько древняя, что почти везде означает одно и то же. Стекло шлема, конечно, доверительности не добавляет, и всё же...

Настороженность пленника никуда не делась, зато во взгляде прибавилось любопытства. Похоже, понял, что убивать его не собираются, и тоже разглядывал диковинное для себя существо – настороженно, то и дело косясь на «Огнёвку», закреплённую у разведчика на груди.

«Сейчас он не понимает, кто я такой, что мне нужно и чего от меня ждать. Я для него – чёрный ящик, величина неизвестная. А неизвестного боятся. В него стреляют.»

Нужно было как можно скорее продемонстрировать свои намерения и выйти на контакт. Раскрыть себя настолько, чтобы из неизвестной величины превратиться во что-то операбельное, что-то, с чем можно иметь дело и чьё поведение – прогнозировать. Сделать это предстояло до темноты.

Сон обещал проблемы. Абориген вполне мог попытаться завладеть оружием и напасть на своего пленителя – очень уж суров был этот старик, исповедовавший правило «стреляй первым». Оставить связанным? Но такой поступок – сразу несколько шагов назад в построении доверительных отношений. И потом, если связывать надёжно – то пленник и отдохнуть-то толком не сможет, а это никуда не годится.

Ур, конечно, мог обойтись без сна. Сутки – не так уж много. Но что потом? Рано или поздно организм потребует своё, а рассеянность и замедленные рефлексы кого угодно доведут до могилы.

Всё, как обычно, упиралось в черту доверия. Рано или поздно её придётся переходить – рискуя собственной шкурой и рассчитывая на лучшее.

Он горестно вздохнул, пропел пару строк из поэмы о своём легендарном тёзке и отсоединил магазин трофейного ружья. Не спеша извлёк патроны и проверил, пуст ли патронник. Потом подошёл к пленнику, доверительно похлопал по плечу и тщательно обыскал на предмет наличия опасных вещей. Нашёл подсумок с дополнительным боекомплектом и два ножа – по виду скорее бытовых, но вполне пригодных для нанесения увечий ближнему своему. К рюкзаку оказался пристёгнут ломик – его Ур тоже конфисковал. Подумал, покрутил в руках карабин и догадался, как его разобрать. Затвор и возвратную пружину положил к горке патронов. Старик хмуро наблюдал за его манипуляциями, но молчал. Когда разведчик сложил патроны, ножи и детали ружья в позаимствованный мешок и повесил себе на пояс, тот даже усмехнулся, словно понял, для чего это делается. Наконец Ур снова уселся напротив, показал пустые руки ладонями вверх и вопросительно глянул на пленника. Тот долго, целую минуту, смотрел в ответ и наконец что-то произнёс, медленно покачивая головой.

Разведчик взвесил все за и против, ещё раз улыбнулся и полез развязывать старика.

2 день. Доверительные беседы.

- Эхх цту ррайзе? С'нтсон луа эхх цтире? Сцван, слаггт, веришшке? Нва, умуат ире... Сцван!

Вычислитель-лингвоед пощёлкивал в наушнике, усваивая фонетический строй чужого языка. Ур почти бесился от неизбежности ожидающих его штудий. Обилие согласных никогда не сулило ничего хорошего – хуже были только языки, состоящие из щелчков и свиста, освоение которых вообще ему не давалось.

«Айх цтэру ддау-маш ллис кетру врахт аг аст лемд аре», - пропищал в наушнике синтезированный голосок вычислителя. – «Эхх тира гелвике аутват».

- Я беру ружьё правой рукой и кладу его прямо перед собой, - повторил за суфлёром Ур. – Теперь ты сделай то же.

Он внимательно следил за стариком: не станет ли выкидывать фокусов? А главное – повторит ли в точности все инструкции?

Старик фокусов не выкинул. Он попросту засмеялся, похлопывая себя по колену и показывая на удивление целые зубы. Отсмеявшись, посмотрел серьёзно на Ура и раздельно выговорил:

- Айх цтэри ддау-машр глерст литу врахт аст-аре. Эхх аутваре гелвике.

Потом неторопливо потянулся, взял ружьё правой рукой и положил перед собой, точь-в-точь, как разведчик минутой ранее.

Ур приказал вычислителю считать новую фразу правильной и подождал пару секунд, пока тот генерировал щелчки, обрабатывая поступившую информацию. Стационарные машины справлялись с такими операциями мгновенно, а вот переносные, увы, порой совершенно терялись. Однажды лингвоед взял паузу на целых десять минут, перетряхивая свою память и заново выстраивая покорёженные семантические связи. Старик никак не мог понять, почему его собеседник вдруг замолкает, и продолжал вещать о чём-то своём, помогая себе активной жестикуляцией – а Ур в это время думал, каким странным он, наверное, кажется местному жителю – со всей своей машинерией и сбивающим с толку поведением.

Тем не менее, прогресс намечался.

Старика звали Айцц. Выговорить это было сложно, а выговорить правильно – почти невозможно. Имя самого разведчика Айццу показалось смешным – он вообще частенько посмеивался и был вовсе не столь суровым, каким выглядел. «Ур», - говорил он, кривя губы в гримасе подавляемого веселья. - «Ур-менос рвид анксат, них цтур пладау шнитт сгватте, них кнад йимгдродде шунирте».

Ур подозревал, что над ним потешаются, но не обижался – лучше смех, чем страх или ненависть.

Разумеется, никакого доверия к своему новому знакомому он не испытывал. Весь расчёт был на то человеческое, что роднило их обоих, да на предполагаемую нормативность местной культуры – ставка зыбкая, но ничего иного Уру не оставалось. Оружие Айцца он по-прежнему держал при себе, а тот, в свою очередь, пока не пытался заполучить его обратно и вёл себя с достоинством, но без вызова. А ещё – к огромному облегчению разведчика – более чем охотно помогал в его лингвистических штудиях. Продравшись через первые, самые мучительные часы, когда приходилось нащупывать базовую лексику и строй языка, Ур принялся стремительно пополнять словарный запас, и хотя с грамматикой дела обстояли хуже, мог уже кое-как коммуницировать со стариком на бытовые темы.

Первой такой темой была ночёвка. Кое-как сколачивая предложения и помогая себе то жестами, то нацарапанными на стене картинками, Ур объяснил Айццу, что скоро ночь, что он хотел бы продолжить их сотрудничество и далее, и надеется, что между ними не произойдёт «плохих дел». Старик, похоже, уяснил суть проблемы, но ответил не сразу – разведчик уже подмечал его привычку брать паузу и обдумывать то, что казалось важным. Завод понемногу утопал в сумерках, небо, и без того унылое, стремительно тускнело, а двое чужих друг другу людей на ощупь искали взаимопонимания, сидя возле кирпичного забора и пытливо разглядывая друг друга. С приближением темноты усилился ветер и стало холодать: Айцц, похоже, воспринял это, как знак. Он поплотнее запахнулся в свой плащ и объявил, что «ночью нет места вражде» - по крайней мере, так его слова интерпретировал вычислитель. С руками, перекрещенными перед собой в странном жесте, с прямым и открытым взглядом, он казался вполне надёжным и честным, так что Уру пришлось несколько раз напомнить себе – никаких домыслов! Он надеялся, очень надеялся, что местная цивилизация действительно нормальна – в том смысле, что оперирует представлениями о плохом и хорошем, хотя бы примерно сходными с бытующими на его родине. Вот только надежда – и об этом он обязан был помнить – плохой советчик и негодное основание для суждений. Местная мораль могла оказаться вполне лояльной к максиме «убей чужака» и поощрять в этом деле лицемерие, изобретательность и обман. Айцц вовсе не обязан был считать разведчика за человека, хуже того – он запросто мог видеть в нём ходячую мясную консерву, все разговоры с которой стоят не больше, чем успокоительная болтовня в адрес коровы, которую ведут на убой. Наконец, старику могли приглянуться красивые незнакомые вещи – а учитывая его внешний вид и коллекцию раздобытых на заводе трофеев, ценность даже одного пистолета запросто перевешивала ценность какой-то жизни.

На ночь разместились в бывшем конторском помещении – так его определил Ур, а чем это захламлённое место являлось в прошлом, было не очень-то и важно. Скучные бумаги и картонные карточки могли быть личными делами персонала, бухгалтерскими документами или регламентами обязательных религиозных ритуалов, но лучше всего они годились на роль растопки для костерка, который Айцц сложил в импровизированном очаге из нескольких кирпичей. Разведчик, впервые наблюдавший местную письменность, сфотографировал несколько образцов и быстро потерял интерес – в его положении эти таинственные значки были настолько же полезны, как магические символы древних цивилизаций. Пока старик перекусывал какой-то снедью, Ур написал для вычислителя небольшую программу, чтобы тот поднял тревогу в случае приближения источника теплового излучения на критическое расстояние. Потом, поглядев, откуда Айцц добывает воду, он таки рискнул залить немного содержимого огромной цистерны в свою фильтр-флягу, понадеявшись, что если кто-то рискует пить такое после обычного кипячения, то и придуманная специалистами ГУИР система должна справиться. Страшно, но что поделать?

Старик, похоже, ночевал в этом помещении не впервой: помимо очага, у него была сложенная из старой бумаги постель, накрытая толстой шторой – точно такие же обнаружились внутри здания. Разведённый из кусков мебели костерок прогорал и дым от него тянулся вверх, под ободранный потолок, отделанный когда-то декоративными панелями. Первая ночь вступала в свои права, принося на чёрной спине сонмы страхов и опасений. Насколько они реальны, предстояло проверить на своём опыте.

Ур забился в угол, включил сигнализацию и постарался уйти в забвение. Долгое время ему казалось, что напряжение заброса так и не позволит уснуть, но сон всё же явился – в окружении целой свиты кошмаров и беспокойных видений. В дверь проникали чёрные гибкие твари, желавшие сделать с разведчиком что-то жуткое, к нему подбирался улыбавшийся Айцц, жадный до человечьего мяса, а в огромных городах, запертые в своих жилищах, один за другим умирали люди, и Ур никак не мог успеть хотя бы к кому-то, чтобы расспросить о происходящем. В полудрёме он то и дело видел индикатор внутришлемного экрана, сообщавший, что всё в порядке, чувствовал облегчение от касаний безмятежной реальности – а потом снова проваливался в недобрую пучину забвения.

Проснулся, как ни странно, довольно свежим. Айцца не было: только остывающая постель и рюкзак. Значит, не удрал, где-то бродит. Ур заправил скафандр водой и стойко перенёс процедуру чистки лица, выполненную бортовым вычислителем в обычной жутковатой манере. Напился и съел положенные концентраты, а потом выбрался наружу – осторожно, чтобы не получить по голове от пропадавшего невесть где старика.

Внутри здания было гулко и грязно. Немытые много лет окна, и без того редкие, давали слишком мало света, так что Ур тихо шагал в полумраке, переступая через свидетельства прежней жизни. Шёл на звук: неподалёку раздавались металлический звон и скрежет. Наконец в черноте коридора прорезался белый прямоугольник, и Ур заглянул туда.

На свету лежал мусор. Настоящие горы мусора. Высотою в два этажа и площадью со спортивный зал, раскинулось там просторное помещение, обильно остеклённое, а частью уже и вовсе открытое непогоде. Ур попытался представить, для чего служило это место – и не сумел. По всему выходило, что библиотеку здесь разместили бок о бок с цехом, а потом решили использовать как склад всего, в чём более не нуждались. Хребты довольно приличных деревянных шкафов выглядывали из книжных осыпей, кругом покоились груды макулатуры, их подпирали туши примитивного электронного оборудования, а чуть подальше виднелись могучие токарные станки, выкрашенные в бледную бирюзу. Вокруг станков стояли ящики и тюки, валялись свёртки синтетического полотна, из сгнивших картонных коробок просыпались залежи метизов, и – словно сливки на торте – змеилась поверху белая бумажная лента совершено невероятной длины. Сохранность ленты поразила Ура больше всего: на фоне царящего разгрома она выделялась вызывающе ярким цветом.

В зале, среди многообразного безобразия, нашёлся старик. Тот карабкался на вершины и спускался в расселины, гремел и стучал, и, в общем, производил впечатление человека, занятого знакомым делом. Ур притих. Возможность понаблюдать за Айццем, занятым своей «работой», дорогого стоила. Наблюдения – ключ к пониманию, а какие наблюдения дадут больше информации, чем повседневные занятия человека?

Он пока не вполне представлял, чем именно занят его... уже не пленник, наверное – скорее, новый знакомый. Судя по снаряжению, старик походил на коллегу-разведчика или даже охотника – вот только Айцц ничего не разведывал и ни на кого не охотился. Он бродил по останкам прошлого и осторожно ковырял там при помощи инструмента, в котором легко опознавался лом-гвоздодёр, разве что потоньше обычного. «А ведь я у него один отобрал», - подумал Ур, пополняя список своих ошибок. – «Впрочем, здесь всё равно опасные железки буквально под ногами валяются.»

На плече у старика болтался мешок, в который временами отправлялась найденная добыча. Предметы для своей коллекции Айцц выбирал со всем тщанием. Не тащил всё подряд, не брал, что приглянётся, а словно бы сверялся с каким-то списком, намертво засевшим у него в голове. Книги его не интересовали, древняя электроника – тоже, а вот в коробках и ящиках он ковырялся тщательно, временами даже сравнивал находки между собой. Из всего хлама, беспорядочно сваленного в зале, Айцц отобрал в свой мешок немного болтов и гвоздей, придирчиво выискав наименее траченные ржавчиной, моток медной проволоки, гремящую плоскую коробку с откидной крышкой, гость деталей – похоже, связанных с электрикой – и почему-то чертёжные инструменты. Потом побродил ещё немного, распотрошил два тюка и добыл отрез синей ткани, причём воспользовался для этого извлечёнными из кармана ножницами. Ур ещё раз попенял себе за учинённый старику «обыск» - судя по всему, разжиться всем необходимым для Айцца было не сложнее, чем бывалому охотнику обустроить шалаш в лесу. Последней в мешок перекочевала пачка пожелтевшей бумаги, аккуратно обёрнутая ещё одним куском ткани.

Заметив разведчика, Айцц помахал рукой и направился к нему, огибая шкафы и ящики. Вместе они вернулись к временному лагерю, и старик ещё раз тщательно осмотрел свои находки. Ур тоже смотрел – ему хотелось найти какую-то закономерность в их ряду, но явной связи не выходило. Ясно было лишь, что часть трофеев имеет отношение к электротехнике, что ещё раз подтверждало гипотезу о таящихся где-то остатках цивилизации. Была, впрочем, и ещё одна странность. Айцц до последнего избегал трогать любые незнакомые вещи руками. Выбирая их там, на складе-библиотеке, он в первую очередь применял свой ломик, да ещё щипцы, которые всё время висели на поясе. Рассматривая подробнее, зачастую переворачивал теми же щипцами, и только потом, с явной неохотой, прикасался к ним пальцами, будто боялся какой-то реальной или даже ритуальной нечистоты.

Потом он поел, причём предложил Уру разделить трапезу – снова обломки сухарей и какие-то сушёные плоды, нарезанные ломтиками. Разведчик, насколько мог вежливо, отказался.

После завтрака продолжились уроки. Проблемы, как всегда, крылись в абстрактных понятиях: не так-то просто перепрыгнуть пропасть между утилитарной лексикой и такими вещами, которые на пальцах не объяснить. Ур старался изо всех сил, коверкая произношение, комбинируя слова, насилуя грамматику и занимаясь отчаянной актёрской игрой в попытке объяснить своему визави понятия добра и зла, правды и лжи, универсальности, полезности и даже божественности. Иногда ему казалось, что Айцц его понимает, иногда – что считает безумцем, и далеко не всякий раз выуженная из памяти старика лексическая единица в самом деле оказывалась искомым. Результат полагалось проверять, но вновь построенные фразы часто вызывали смех или недоумение, и если бы не помощь лингвистической машины, шепчущей на ухо всё новые и новые варианты – на продвижение в приемлемые сроки можно было и не рассчитывать. Вычислитель сам запоминал незнакомые словоформы, сам присваивал им статусы «гипотеза», «рабочий вариант» или «приемлемая точность перевода», а главное – переводил те фразы Айцца, которые умел распознать.

К вечеру диалог стал налаживаться. Когда Ур почувствовал, что накопил достаточный лексический запас, он решил перейти от обучающих фраз к вопросам насущным – но опоздал.

- Ты откуда такой? – без предупреждения спросил Айцц, и когда Ур замешкался с ответом, повторил, стараясь произнести слова почётче: - Откуда, говорю, взялся? Вижу, что человек, а не наш.

- Издалека, - уклончиво ответил разведчик. – Очень издалека.

- С Луны, что ли? Видать, обжились вы там, на каменюке этой?

- Почему с Луны? – только и нашёлся, что сказать, Ур. Местный лишь выглядел недалёким, но сделал вполне логичное и обоснованное предположение, в полном соответствии с известной ему научной парадигмой. Это тоже следовало запомнить.

- Да откуда ж ещё такому, как ты, свалиться? Сразу видно – костюмчик этот твой космический и прочие штуки. Тут такого не встретишь. А раньше – было. Раньше всё старались то на Луну запрыгнуть, то ещё куда, и вот в такую одёжку влазили. Чтобы воздух не пропускала. Так что мне-то не ври, не верю я ни в какие «дальние страны», где житьё, чем у нас, получше.

- Что ж. В каком-то смысле ты прав.

Врать напрямую сейчас не стоило, но и пытаться сходу объяснить своё происхождение – тоже. И ложь, и правда – тонкое оружие, их стоило приберечь для более важных случаев.

- А ты, - рискнул Ур, - откуда? Есть ведь ещё живые люди, кроме тебя?

- Есть, - согласился старик. – Если б не было, что мне тут делать? Помер бы я уже.

- А чем ты здесь занимаешься?

- Сам не видишь, что ли? Мусорщик я.

Решив, наверное, что этим всё сказано, Айцц принялся за кипяток с какими-то порошками, высыпанными в жестяную кружку.

- Я о местном житье ничего не знаю, - объяснил разведчик. – Вообще ничего. Меня для того и отправили – посмотреть, есть ли кто живой. Я не враг.

- Может, и не враг, - снова покивал старик. - Я ведь почему в тебя стрелял? Думал, порченый. Кому ещё тут ходить, как не порченому? А ты нормальный оказался. Почти, то есть, - усмехнулся мусорщик, окидывая взглядом снаряжение Ура. – Ты уж обиды не держи, ладно? Мне теперь вроде как стыдно – ты со слов дело начал, а я с пули. Мог бы тоже в ответ пальнуть – так ведь не пальнул же. И кто из нас настоящий человек после этого?..

Он громко отхлебнул своего напитка и блаженно зажмурился. В этот момент Айцц вовсе не казался безжалостным стрелком, готовым палить в первого попавшегося незнакомца. Модель его поведения никак не хотела склеиваться – если, конечно, в ход не шли откровенное враньё с лицедейством.

- Что такое «порченый»?

- Э, да ты совсем, что ли, бед не знал?!

- Не то, чтобы...

- Ну значит, у вас там беды свои, лунные – а у нас свои, земные. Не бывает человека без бед, так ведь?

Ур подумал и решил, что пожалуй так. Человека без бед действительно не бывает.

- Вот, - правильно оценил его молчание мусорщик. – А у нас вот порча. Только, - тут его лицо потемнело и разом стало суровым, - лишний раз болтать об этом не след. Накликать можно.

- Накликать? Разве так бывает?

- Бывает. Ты слушай, в сундук собирай, будет тебе польза. Не надо о таком болтать, а уж к ночи – тем более.

- Ладно, - покладисто согласился Ур. – А о людях – можно? О том, где ты живёшь?

- Это можно. Только что тут говорить? Со мной пойдёшь – сам увидишь. Правда, не обрадуются тебе.

Эта откровенность уже была из разряда «ты мне почти что свой». Странно. Странно и подозрительно – не должен чужак, с которым вы встретились при сомнительных обстоятельствах, вызывать подобные чувства.

- А ничего, что ты меня приведёшь?

- А чего ж такого? Ты человек и я человек, пусть советники хоть лопнут со своими уставами. Или ты...

Глаза Айцца быстро, почти незаметно, метнулись к лежащему возле разведчика карабину и обратно.

- Говори прямо. Что бы ты ни сказал – я не причиню тебе вред. Я здесь не для вражды.

Айцц вдохнул.

- Про былое у вас как – помнят? Литтерстадт большой, а двоим всё едино не разойтись... Ты, я вижу, не инлунд. Так может, у вас там Федерация, как бы? У нас уже и не вспоминают, но я постарше буду, и ещё кое-кто. Теперь-то вроде значения не имеет, здесь, я хочу сказать, ну а там? – он указал глазами на потолок. – А то мало ли...

- Нет там никакой федерации, - ответил Ур, почти не кривя душой. - Я пришёл найти людей. Всё равно, каких. Найти и поговорить. А что оружие при мне – так мало ли, что найду.

- Это верно. Порой такое найдёшь, что лучше б дома сидел и в огороде ковырялся. Но я с детства беспокойный, вот и выпало мне быть мусорщиком. Само собой получилось.

Темнело. Старик принялся чинить свой плащ, а Ур обдумывал ворох свалившейся на него информации. Лунная программа его не особенно удивила, зато упоминания разных государств, конфликта между ними и какой-то невнятной «порчи» хорошо ложились на текущую рабочую гипотезу. Война, применение биологического оружия и массовое вымирание человеческой популяции – мрачный, но вполне реальный сюжет. Отсюда же – почти суеверное нежелание Айцца притрагиваться руками к незнакомым вещам. Оставался вопрос трупов, но тут могли быть варианты – вплоть до работы команд по утилизации. Скорее всего, применённое оружие имело отложенный эффект или долгий инкубационный период и оставило в психике выживших борозды такой глубины, что само упоминание о нём теперь являлось чем-то вроде табу. Если гипотеза окажется верной, миссию можно будет считать закрытой и неудачной: что ещё найдёшь в мире, уничтоженном глобальной войной? Разве что смертельный возбудитель на свою голову. Уровень обычных технологий был уже вполне ясен и не представлял особого интереса. Конечно, всегда оставались шансы, что выводы ошибочны, а под поверхностью очевидного скрывается нечто невероятное, но Ур по собственному опыту знал, что «невероятное» обычно означает «невероятно паскудное», а ошибиться куда проще в позитивных оценках происходящего. Негативные прогнозы удавались ему отлично.

- Айцц, ты боишься... гм... чего-то конкретного? – поинтересовался Ур, взвешивая в руках карабин. – Часто этой штукой приходится пользоваться?

- Когда как. Иногда приходится, а бывает, что и пуля не помогает. Всякое случается, если по старым местам бродить. Может, пронесёт, - выговаривал старик, глядя на язычки пламени, - а может – не пронесёт. Я давно здесь хожу, пока проносило. А однажды и меня не дождутся. И что? Всё равно от меня каждый шарахается, кроме неё. Ружьё вот жалко – так и сгину с ним вместе. Надо отдать уже, и дело с концом.

- Кому отдать?

- Да внучке моей. Она ведь тоже в меня пошла – на месте не сидит, с Маркутт лается...

«Ружьё, выходит – ценная вещь. А отвечает он всё так же уклончиво... Надо всё же взглянуть на его общину, может быть, что-то интересное почерпну. Времени полно, уровень опасности – незначительный. Но осторожно, никогда не знаешь, в каком качестве ты попадёшь на чужой обед – дорогим гостем или не менее дорогим блюдом.»

В костёр легла новая досточка, и огонь принялся вылизывать угощение. Смеркалось рано, как и положено поздней осенью, а у старика, похоже, никаких источников света с собою не было – вот и сидел он перед костром, задумчиво рассматривая его багровое чрево. Очаг располагался ближе к дверному проёму, будто отгораживая людей от затаившейся тьмы: Айцц регулярно подкармливал его, больше по желанию, чем из нужды, и временами поджигал отдельные щепки, словно ребёнок.

- Любишь смотреть в огонь? – спросил Ур, который и сам любил. – Или он для чего-то нужен?

- Если любишь – значит, он для того и нужен, - философски заметил Айцц. – Но и польза от него есть: с костром человек не пропадёт.

«Интересно, это фигура речи такая, или в самом деле можно пропасть? Знание языка у нас с вычислителем сейчас на уровне идиотов, которым всё, что глубже буквального смысла фразы – недоступное для понимания колдовство. Надо спрашивать.»

- Ты имеешь в виду что-то конкретное? Нам сейчас угрожает опасность?

- Жить – уже опасно, от этого умирают, - усмехнулся старик. – Нет, не конкретное. Просто пока огонь – хорошо. Оно огня боится.

- Да что – оно?

- А кто ж его знает. Словами объяснить трудно, а тебе – так особенно. Ну... вроде как бывает, будто ты что-то чувствуешь, да и всё. Оно – это почему здесь и там ходить нельзя, почему не всё можно делать, почему одно страшно, а другое нет, почему иногда люди пропадают или что-то странное происходит... Как ещё назвать? Оно и есть.

- Некая сила? Явление, может быть?

- Может, сила.

- А может, воля? – забросил удочку Ур.

- Ну что ты пристал? Говорю же – лучше с костром, чем без, да и всё. Сам, что ли, не видишь?

Ур оглядел их комнату с ползущими по стенам тенями и с трепещущим рыжим сердцем в кирпичном ложе. Представил весь огромный завод, погружённый в непроглядную тьму, а рядом – город, который и при свете дня чернее, чем сама ночь. Вспомнил унылую равнину, мёртвый мегаполис на горизонте, железные скелеты вышек и свой бесконечно далёкий дом.

С костром действительно было лучше.

5 день. Тридцать лет Процветания.

Посёлок был виден издалека. Вернее, видна была громада промышленного здания, на которое Айцц уверенно указал, как на родной свой дом.

- «Процветание», - выговорил он с таким выражением, что неясно было – гордится или смеётся. Ур, конечно, не сразу понял смысл названия, но когда выяснил, и сам едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться.

«Процветание», - думал он, - «вот уж ирония так ирония. Надеюсь, они это с юмором, а не всерьёз, иначе страшно представить, что за люди там обитают.»

То, что видел перед собой разведчик, казалось прямой противоположностью своему названию. Заброшенный промышленный комплекс, в разы крупнее того, где они повстречались с мусорщиком, должен был производить впечатление. Когда-то давно. По меркам Этнан-Вегнара он тянул на предприятие стратегического значения – десятки тысяч рабочих, исполинские цеха, непрерывный поток грузов, текущий по железным дорогам... Всё это было в прошлом. Теперь от завода остался бетонный труп, из которого торчали кости ржавых металлоконструкций, да ещё упирались в небо высоченные трубы, навсегда переставшие выдыхать едкий дым. Полуразваленный забор тянулся насколько хватало глаз, сделавшись подобием могильной ограды.

К заводу вела полоса едва видного уже асфальта – скорее напоминание о трассе, чем сама трасса. По ней-то Ур с Айццем и шли весь последний час. Унылый пейзаж разнообразили только редкие остовы машин и пара утилитарных коробочек, которые разведчик опознал как станцию техобслуживания – слишком скудный набор объектов, чтобы дать какую-то пищу для размышлений. Облетевшие рощи, ломкая трава под ногами, редкие куски дорожного полотна в паутине трещин – и над всем этим великая тишина, в которой навеки утонул Литтерстадт. Ур уже выяснил, что так называется обитаемый мир – местные проводили чёткое различие между своей планетой, как астрономическим объектом, и ей же, как обиталищем человечества. У этой дуальности наверняка имелись любопытные причины, но Айцц едва ли годился на роль академического философа, а Ур со своим знанием языка и подавно не сумел бы разобраться в серьёзной лекции. Приходилось подавлять любопытство и задавать совсем иные вопросы – практичные и простые.

Шаркали ноги. Чуть слышно шуршал холодный ветерок. Бледное пятно солнца ползло по небу, прикрывшись от взглядов серенькой шалью дымки.

Вблизи от посёлка землю расчертили прямоугольники полей. Вспаханная земля рядом с заброшенным заводом смотрелась дико, но разведчик видел в ней первое свидетельство социального бытия – знак того, что человеческая цивилизация ещё хоть как-то шевелится.

На крыше цеха вяло крутились два десятка колоритных ветряков разных форм и размеров. Ворота прикрывал настоящий форт, сложенный из бетонных плит, а поверх стен тянулась колючая спираль – при виде её разведчик почувствовал прилив тепла, словно вдруг увидел старого друга. Колючка была почти точной копией тех заграждений, с которыми он имел дело у себя дома. Не хватало только пулемёта в бойнице и пары караульных у входа – вместо них навстречу вышла группа мужчин и женщин, которым куда больше подошла бы роль заключённых, а не солдат.

- Следят за дорогой? – спросил Ур мусорщика. – Стрелять не станут?

Ружьё и прочее снаряжение он отдал Айццу ещё с утра, и пока что не успел разочароваться в этом решении, но соплеменники старика – дело иное: кто знает, что у них на уме?

- Ты ж со мной. Вопросы спрашивать будут.

- А потом?

- А что потом? Нормальному человеку бояться нечего.

«Бояться нечего, как же. Вот только нормальности во мне по здешним меркам, как у коня посреди ВЦ – и подстрелить такого гостя тоже проще простого.»

Ур уже заметил как минимум двоих вооружённых людей. Оба держали свои винтовки полурасслабленно, но именно что держали: он предпочёл бы видеть оружие на ремнях за спиной. С другой стороны, в группе имелись женщины, а это часто бывало хорошим признаком – большинство культур старались беречь их от опасности и редко отправляли вперёд.

Люди стояли молча, в мрачной неподвижности. Тёмные бушлаты и робы делали их похожими на арестантов, принуждаемых трудиться на свежем воздухе, и только отсутствие нашивок да винтовки выбивались из тюремного образа.

Шагов за двадцать разведчику и мусорщику приказали остановиться. Оба послушно встали, а четверо встречающих подошли ближе, в их движениях читались опаска и неуверенность. Айццу скороговоркой задали несколько вопросов – вычислитель сумел разобрать не всё, но ясно было, что интересуются его личностью и личностью Ура. Второе было ожидаемо, а вот первое несколько удивляло: едва ли здесь обитало столько людей, чтобы не знать кого-то в лицо. Мусорщик покладисто назвался и протянул обе руки ладонями вверх. Капюшон он скинул на подходе, плащ распахнул, ружьё повесил через плечо. Двое придирчиво осмотрели его, впрочем, не приближаясь вплотную. Ещё двое следили за разведчиком – хмурые лица и стволы винтовок говорили об их настроении яснее ясного.

Слово «порча», повторённое несколько раз, уже не вызвало удивления. Чем бы ни была эта напасть, береглись от неё всерьёз – по местным меркам, конечно. Видно было, что наибольшее внимание вызывают глаза и кожа, а боятся в основном физического контакта – масок и респираторов местные не носили. Удостоверившись, что на Айцце никакой порчи нет, принялись за Ура. Он поднял с забрала маску с объективами технозрения, чтобы можно было рассмотреть лицо, и слегка наклонился – ростом аборигены не отличались, мусорщик возвышался над ними почти на голову, а разведчик ещё сильнее.

Осматривали долго, старательно. Ур глазел в ответ и видел перед собой обветренные лица работяг, привыкших к физическому труду. Все – старше тридцати, все – испытанные невзгодами, в грубо сшитой плотной одежде, с обрезанными кое-как волосами. И женщины, и мужчины стриглись коротко, не носили ни украшений, ни татуировок, зато многие могли похвастаться ожогами, ранней сединой и следами варварского бритья.

- Пусть снимет одежды, - потребовал насупленный крепыш, подозрительно глядя на руки разведчика, напрочь скрытые перчатками и усиленные элементами экзоскелета. – Что у него там? Почему скрывает?

- Если снять – не смогу надеть обратно, - ответил Ур. – Они защищают меня от местных болезней, потому что я долго жил в... как это? В слишком чистом месте. Мой организм слаб.

Ответ вызвал череду перешёптываний. Айцц покосился на Ура и подмигнул. Его, похоже, всё происходящее забавляло – и это тоже наводило на мысли. Мусорщик словно бы не был для обитателей посёлка полностью своим, а потому чувствовал нечто общее с чужаком – по крайней мере, именно так разведчик истолковал его поведение. С чем это было связано – религиозными табу или практическими мотивами – сказать он не мог, но дистанция ощущалась довольно чётко.

«Те, кто пребывают внутри, и те, кто бродят снаружи – вот он, ключ. Возможно, путешественники, как это нередко бывает в замкнутых сообществах, считаются зависшими меж мирами живых и мёртвых – а заодно источником бед, брешью, сквозь которую внутрь общины может проникнуть зло. Или порча, как здесь говорят – неважно, реальная она или мнимая».

Посыпались новые вопросы. Кто такой, есть ли имя и кем это имя было дано, откуда пришёл и куда идёт? Чего хочет от «добропорядочных жителей Процветания» и не замыслил ли нарушить мирное течение их организованной жизни? К самому Уру при этом старательно не обращались – говорили в третьем лице, словно спрашивали кого-то другого. Разведчика это раздражало, но он терпел: по крайней мере, его ответы выслушивали.

Формулировки оказались весьма любопытны, да и сами вопросы говорили о многом. «Добропорядочные жители» вели себя опасливо, но опасались не бандитов и грабителей и не жителей других общин, если таковые вообще существовали в округе. Узнав, что имя ему дали отец и мать, местные не то, чтобы удивились, но словно бы услышали непристойность, зато рассказ о «разведчике из далёких мест» не вызвал вообще никакой реакции. Ур ожидал повышенного внимания именно к этой части своей легенды и в случае нужды готов был даже рассказать правду – однако правда никого не интересовала. Через несколько минут он понял, что больше всего эти люди боятся нарушения своего хрупкого социального гомеостаза, которым очень гордятся, и вообще не вспоминают о таких понятиях, как «военная угроза» или «вражеский диверсант». После этого Ур немного обнаглел и на вопрос о том, не порченый ли он, позволил себе формулировки более резкие, чем обычно. Упирая на свою очевидную человечность и рассудительность, он выразил готовность заночевать снаружи, если только ему позволят разговаривать с выходящими людьми и наблюдать за ведущимися работами.

- Если я для вас недостаточно чист, то будет куда лучше мне остаться здесь, не стесняя хозяев и не заставляя их выбирать между гостеприимством и опасением. А если и это окажется слишком обременительно – я готов немедленно покинуть вашу землю без всякого возражения и обиды.

«Всякой обиды» Ур при этом подпустил столько, насколько позволяло знание языка, да ещё старательно выстроил фразы таким образом, чтобы не сложилось впечатление, будто он о чём-нибудь просит. Оставался риск, что местные этим воспользуются и отправят его куда подальше, раз уж он сам выразил такую готовность, но пронесло. Ещё несколько минут совещаний и повторных досмотров закончились вердиктом, что человека следует пустить, но пусть остаётся на попечении Айцца и ведёт себя «должным образом».

Их повели к наружным воротам. «Форт», выстроенный перед торцом цеха, окружали вытоптанная земля и остатки асфальта. Левее Ур заметил пятно гари и сперва подумал, что это след вездесущей черноты, но потом догадался, что там, наверное, что-то жгли – рядом стояли несколько железных бочек и странная цилиндрическая клетка, вся в саже. Поодаль валялась рама от большого грузовика, ржавели детали промышленного оборудования, гнили старые шины – всё то, что ожидаешь увидеть на руинах брошенного завода, словно неведомые силы старательно оправдывали стереотипы разведчика. Изнутри, над входом, висела самая настоящая электрическая лампочка, чистая и целая, а под навесами лежали штабеля кирпичей.

«Здесь бы хорошо смотрелся бронетранспортёр», - подумалось Уру. – «И укрытия на случай обстрела, а то закинут пару мин – и гарнизону конец.»

Ничего такого, конечно, не было. Вместо укрытий – какая-то караулка, способная защитить разве что от дождя, а вместо военной техники – курятник с пёстрыми птицами, огороженный мелкой сеткой. Нависшее сверху здание лишь подчёркивало ничтожность этих пристроек.

Колючая проволока. Слепые окна из стеклоблоков. Калитка в здоровенных воротах цеха. На миг ему показалось, что ещё шаг – и пути назад не останется, что тёмный мир за стенами завода навсегда поглотит чужака, переварит и превратит во что-то «добропорядочное». Чувство собственной инаковости всегда оставалось бичом разведчиков, справляться с ним учили путём погружения в чужую лингвистическую и культурно-бытовую среду, но избавиться от этой ментальной занозы пока не получилось ни у кого. Ур глубоко вдохнул, послал свои страхи куда подальше и сделал шаг в обычное крытое помещение.

***

Городков, похожих на Процветание, Ур до сих пор не видел. Он вообще никогда не видел, чтобы люди жили таким странным образом.

Исполинский цех тянулся куда-то вдаль. Посередине пролегал полуметровой глубины жёлоб, в котором виднелись рельсы. Сверху нависали застывшие туши мостовых кранов – таких масштабов, что могли бы таскать с места на место целые пароходы. Крыша цеха – там, где обычно устраивали фонарь освещения – зияла прорехами и голым каркасом. Листы металла, покрывавшие её в лучшие времена, частью куда-то делись, а частью болтались и скрипели под стылым ветром.

Всё здесь было ржавое и унылое.

Поглядев по сторонам, Ур понял, куда девался металл с крыши цеха – или часть металла, по крайней мере. Вдоль стен, где остатки кровли выглядели поприличней и могли хоть как-то защитить от дождя и снега, лепились друг к другу лачуги, сварганенные из самого разнообразного хлама. Бетонные плиты, листовое железо, полосы ребристого алюминия, старые доски, стальная сетка, пластмассовые поддоны и чёрт знает что ещё – всё шло в дело, утеплялось минеральной ватой и синтетическим полотном, подпиралось кусками рельс и здоровенными шинами от неведомой техники – такими старыми, что резина вовсю крошилась.

В загонах у ворот бродили овцы странной масти, будто их специально выкрасили в зеленовато-коричневый защитный цвет. По другую сторону рельс был обустроен свинарник, и Ур возрадовался, что дышит через фильтры скафандра. Упрямое меканье скота перемежалось лязгом металла о металл и шумом ветряков с крыши, так что у Процветания складывался уникальный акустический портрет – разведчику он напоминал разом и деревню, и кустарные мастерские где-нибудь на краю Ламаша, и лагерь беженцев, утративших всякие надежды, но ещё цепляющихся за жизнь.

Однажды, в окрестностях того же Ламаша, ему довелось забрести в старый храм, возведённый при Упорядоченном правлении и благополучно переживший Великую реформацию. Большой, длинный, обшарпанный и облезлый, внутри он был похож на выпотрошенный склад, или ангар, или ещё что-нибудь в этом духе, и вот теперь, при виде Процветания, Ур понял, что храм на самом деле напоминал цех. Они были удивительно похожи – тот памятник раздробленной прогрессом эпохи, ставший в одночасье ненужным, и этот осколок могущества, на останках которого едва теплилась какая-то жизнь. В храме тоже не было совсем пусто – там обретались те, кто так и не расстался с иллюзиями, не прижился в новом мире, кто пытался защитить себя от веяний времени. Жалкие крохи по сравнению с эпохой, когда многие тысячи, голова к голове, наполняли типовые храмы по всему Этнан-Вегнару, а из мегафонов сыпался жреческий речитатив, заменяя толпам скудный насущный хлеб.

Праздных и отдыхающих внутри не было. Жители посёлка занимались своими делами, и это немного скрашивало его убогость. Хуже нет, когда людям нечем заняться. Когда оборванные, голодные, сидят они возле палаток и хижин – наступает последний акт отчаяния, в котором личные усилия уже никак не влияют на судьбу человека. Процветание шевелилось, и шевелилось целенаправленно – громыхали нагруженные тележки, стучали молотки, кто-то наливал воду овцам, а другие тем временем кололи дрова. Все – в чёрных, серых и синих робах, бушлатах, комбинезонах. Уныло, но добротно, не оборванцы. Все – довольно активные: значит, голода у них нет.

- Ну, пойдём ко мне, - сказал Айцц, когда они вышли на правую сторону «улицы» с рельсами посерёдке. – Только... Ох, зараза, куда ж без них, - беззлобно выругался он, указывая взглядом на тройку местных, что шли навстречу. – Сейчас пытать будут.

Ур, которого уже «пытали» на входе, насторожился. Он узнал недовольного крепыша, требовавшего снять скафандр, но двое женщин показались впервые. Одна, худощавая и повыше ростом, шла впереди, так что была, должно быть, кем-то важным в социуме посёлка. Вторая прижимала к груди толстую книгу и носила жуткого вида очки – лет им было, должно быть, уже полсотни.

- Добра и мира, - бросила первая шагов за пять и тут же остановилась. Встали за её спиной и двое других, так что Айццу, а с ним и Уру, волей-неволей пришлось подойти самим.

- Добра и мира, - спокойно ответил старик. – Как Процветание, советница Маркутт? Всё ли в добром порядке?

- Всё, как и должно. А у тебя что, мусорщик Айцц? Теперь и гостей раскапываешь?

- Да гости сами справляются, - отозвался тот. – На входе посмотрели, всё с ним в порядке. Часто ли человека встретишь?

- А он что скажет? – взглянула советница мимо Ура. – У нас тут место приличное и правила должны соблюдаться.

- Я и сам довольно приличный, - отрекомендовался разведчик. – Рад, что встретил других людей. Если задержусь дней на десять – это вас не стеснит? Мне ничего не нужно, только отдохну и с вашими познакомлюсь.

У Маркутт залегла морщинка между бровей. Седина и непроницаемое лицо придавали ей сердитый вид, как у школьной учительницы, не ждущей от детей ничего хорошего.

- Что-то новое, - сказала она. – Посмотрим, хороши ли знакомства. Кто на смене – тем пусть не мешает. И вообще пусть не мешает: смотрит да запоминает, как надо себя вести. Ты, Айцц, будешь за него отвечать, раз привёл. А за чем ходил – всё принёс?

- Почти всё. Свёрла подходящие не нашёл, я с «Перевалочной» их уж не знаю сколько перетаскал. Надо в другое место идти.

- Плохо искал, наверное. Лишнего не брал?

- Спина не железная.

- Зато мешок бездонный. Отнесёшь на Центросклад, как положено.

- Электрики быстрее просили...

- Электрики сами не знают, чего хотят. Сдашь на Центросклад, оттуда по заявке возьмут. Посмотрят заодно, чего там – как бы скверны не оказалось.

- Да я ж проверил... Ладно, как скажешь. Мне-то без разницы.

- Это не я так говорю, Айцц. Это положено так.

- А свёрла-таки нужны, - вмешался крепыш. – Нам балки под ветряки сверлить, да ещё Гилдру в хозяйство надо.

- Пусть совет решает, - равнодушно отозвалась Маркутт. – По мне, ветряков и так уже много, но я в этом не смыслю. У тебя есть ещё вопросы, Шуммтер?

- Только те, по ученикам.

- Тогда идём. И ещё, Айцц! Та девчонка так и ходит после часу. И свет по вечерам жжёт.

- Свет можно. Она свою работу делает.

- Много чего можно, но не всё следует. Поговори с ней, а то она от меня бегает, как малолетка напроказившая.

И, не дожидаясь ответа, женщина зашагала прочь – так быстро, что остальным пришлось её нагонять.

- Кто такая советница Маркутт? – тут же спросил Ур, глядя вслед. – Она главная?

- Советница же. Так-то она учителем работает и складским учётчиком.

«С учительницей я угадал», - подумал Ур. – «Наверное, универсальный типаж. Интересно, что насчёт остального?»

- А кому она советует?

Старик улыбнулся.

- Мне, как видишь. Маркутт человек неплохой, только въедливая уж слишком. И Шуммтер в рот ей смотрит. Другие советники помягче, а она за всех отдувается. Тут главное не перечить, а потом... потом по-своему делать, - закончил от с широкой ухмылкой. Правил, конечно, нарушать нельзя, но правила – одно, а лишних строгостей тоже не всем охота. Вот и пришли, - закончил он. – Здесь я живу.

«Здесь» представляло собой коробку, собранную из разномастных плит и панелей на стальном каркасе. Мощные уголки скрутили болтами, а потом заложили чем придётся, так что результат напоминал нелепую мозаику, созданную заигравшимся строителем. В качестве окон поверху пустили мелкие стеклоблоки, а крышей служили несколько листов оцинкованного железа. Смотрелось всё это ужасно, но на фоне других хижин – вполне добротно.

Чтобы войти внутрь, разведчику пришлось пригнуться. Айцц повернул выключатель, и помещение наполнилось тусклым оранжевым светом от подвешенной сверху лампочки.

«Вот она какая – цивилизация!»

Хозяева явно старались, чтобы это место можно было назвать домом. Ур усилия оценил. С высоты собственного благополучия он счёл бы хижину Айцца сараем или даже дырой, но опыт разведчика позволял прикинуть, каких трудов стоит поддерживать мало-мальски достойный быт вдали от индустриальных благ. Ему и самому доводилось месяцами жить в полевых условиях, но каждый раз это было нечто временное – вроде вахты, после которой тебя ждёт дом с уютной квартирой. Айцца ждало лишь то жилище, которое он сумел обустроить для себя сам.

Всё внутри – и тканевая обивка, и железная печь в углу, и простые стеллажи, привинченные к стенам – делалось старательно и надолго. Лежанка, низенький столик, верстак. Умывальник с бочкой у входа, инструмент на полках и на гвоздях, металлическая посуда и какие-то мешки, сложенные один на другой. На полу – циновка из проводов в пластиковой оплётке. Слад, бытовка, времянка... Только вот бытовать в ней приходилось всю жизнь. Впрочем, всю ли?

Отворилась дверь в соседнюю комнату. Оттуда выбралось существо, похожее на подземного жителя, низкорослое и лохматое, и замерло, глядя на разведчика. Старик подошёл к существу, приобнял, похлопал по спине. То, в свою очередь, ткнуло его в плечо.

- Это Лиззт. Внучка. А это Ур с Луны. Ты ему объясни, что к чему, а то он страсть какой любопытный.

Существо, которое оказалось внучкой, что-то зашептало Айццу на ухо. Тот, таким же страшным шёпотом, ответил. Потом взъерошил Лиззт волосы, ничуть при этом не ухудшив её причёску, и вновь повернулся к разведчику.

- Я пойду, сдам по списку, что там они заказывали. Ты пока с Лиззт побудь, она тебе расскажет, чего захочешь. Вы тут друг друга не обижайте.

- Всё нашёл? – спросила внучка. – А карандаш?

Голосок у неё оказался хрипловатый – как у человека, давно не говорившего вслух.

- А как же. И тебе карандаш. - Айцц достал из сумки картонную коробочку, покоробленную, но целую. – Вот, аж девять карандашей.

- А этот, - она указала на разведчика, - он как, нормальный?

- Нормальный, - ничуть не смутившись, ответил Айцц. – Мы вначале друг друга слегка не поняли, а потом разговорились и всё уладили.

- Тогда ладно.

Мусорщик ушёл и Лиззт подошла к Уру, глядя на него снизу вверх. Тот опустился на пол, чтобы не нависать, как башня, над девочкой, и она тоже присела. С худенького личика уставились зеленющие глаза – кошке впору. Кроме глаз, ничего примечательного в ней не было. Волосы – спутанные, оттенка тёмного мёда – явно нуждались в том, чтобы их помыли. Немыслимая одежда, состоящая из серого балахона, клетчатого шарфа и накинутой сверху брезентовой куртки не по размеру, полностью скрывала фигуру. Даже возраст угадать было сложно – что-то между тринадцатью и двадцатью, а чтобы сказать точнее, нужно сперва узнать, когда они здесь взрослеют.

Молчание затянулось. Девчонка разглядывала Ура, а он разглядывал и её, и комнату, и утварь на стеллажах и думал о том, насколько всё-таки странно, что местные жители так спокойно на него реагируют. Не порченый? Ну и ладно.

Лиззт смотрела прямо, без страха. Может даже, чуточку презрительно – губы сжаты и малость кривятся, а взгляд – словно у врача на комиссии.

- Ты ведь ни с какой не с Луны, так? – брякнула она вдруг. – Что ты там деду наплёл – дело твоё, но меня за глупую не держи. Он по старым временам всё тоскует, ему приятно, что на Луне колония прижилась и что он умный такой, сразу обо всём догадался. Вот и пусть. Но я-то знаю, как выглядят космические скафандры. Я эшшес-эшт читала. Старые. И с картинками.

- Эшшес-эшт? – старательно повторил Ур. – Что это?

- Это... вроде книги, но внутри много историй. Из настоящего. Фотокартинки там, и страницы не как простая бумага, а блестят.

«Журналы, похоже», - отметил Ур. Лингвоед не возражал против закрепления новой лексической единицы.

- Журналы? А они сохранились?

- Нашла как-то в одной дыре... Глубоко закопаны были. Ну и... когда одна была, посмотрела. Они цветные, где ещё такое найдёшь. Ну? Молчать будешь?

- Не буду. Ты умная и я действительно не с Луны. Я и Айццу не хотел врать, но раз уж он сам придумал...

- А ты и рад. Ладно, не суетись, я об этом болтать не стану. Мне и не поверит никто, что я знать могу? Вот они – знают, а я так, ветер в поле.

Она всё ещё выжидательно глядела на Ура: дескать, не отмалчивайся, видишь – все карты перед тобой. Ур поразмыслил и решил, что для пользы дела следует сказать правду.

- Я разведчик.

- Шпион, что ли?

Ур почти что возликовал. Именно такой вопрос задали бы странному чужаку где-то в Этнан-Вегнаре – а значит, найти общий язык с девчонкой может выйти не так уж сложно.

- Разве тут есть, за чем и за кем шпионить? И главное – для кого?

- А мне почём знать? Планета большая.

- Разведчик – в том смысле, что я просто узнаю, как и что. Не заранее известное и конкретное, а вообще. Что это за место. Как тут всё устроено. Есть ли что-то полезное. А вот откуда я появился... Скажем так, из другой страны. Но эта другая страна – не где-то в космосе и не где-то на твоей планете. Она скорее... как бы сказочная, только реальная.

- Тронутый? – предположила Лиззт. – Головой?

- Нисколько. Ты же сама поняла, что моему оборудованию здесь взяться неоткуда.

- Это да. Сказочный кгодинг, то есть... Ну, мало ли каких чудес не бывает. А у нас ты чего забыл?

- Я разведчик, - повторил Ур. – Мы добываем знания. Иногда это непосредственное знание, выраженное в виде схем или формул. Иногда – абстрактное или количественное, которое можно прибавить к чему-то, чтобы получилось конкретное. Иногда жизненное... Например, знание о том, чего нельзя делать ни при каких условиях. Может, у вас здесь как раз такое.

- Значит, вы просто воры. Или падальщики. Шныряете по чужим странам и тянете, что плохо лежит.

«Зрит в корень. Ай да внучка, повезло деду!»

- Воры всегда причиняют кому-то вред. Мы так не поступаем. Мы никогда не отбираем что-то нужное да и ничего материального вообще. Только знание – то, что не убудет, если его возьмёшь.

- И всё равно это как-то по-воровски. А сами? Только и подбираете у других, пользуясь чужим трудом ни за так?

Ур не стал возражать. Он любил правду и не чувствовал нужды обелять своё ремесло.

- Да, иногда и так. Берём, ничего не отдавая взамен. Но знаешь – делиться мы тоже совсем не прочь. Иногда мы меняем одно знание на другое. А иногда – просто отдаём тому, кому надо.

Он не стал говорить о том, что философию и этику Разведки вырабатывали долго и с большой болью. Зачем им знать? Смерть, смерть, смерть – об этом рассказать, что ли? Или о Великой дискуссии ГУИР, которая закончилась несколькими пулями в очень высокопоставленных головах? Снова смерть. Смертями здесь никого не удивить, а уж болтовнёй и подавно. Вот уже двадцать два года Разведка жила по своим особенным правилам, часть которых даже формализовать нормально не получалось. Будь морален – но не рвись в герои. Ищи выгоды – но не любой ценой. Постарайся не навредить тому месту, в которое попал – но и не пытайся просчитать все последствия на века вперёд.

И ничего не тащи домой. Только информацию, но ничего больше. И даже ту – с большой осторожностью.

- Лиззт, тебя можно спросить о прошлом?

- Это о каком смотря. Я два года как из класса для ответственного возраста, что у меня за прошлое?

- О том, когда люди жили в городах.

- А. Так и думала. Меня – можно.

- А кого нельзя?

- Маркутт знаешь?

- Уже знаю.

- Вот её – нельзя. Да и остальных не стоит. Дед, может, и расскажет чего, он-то своими глазами видел – но я б не стала у него спрашивать. Больно ему вспоминать. О том прошлом говорить не положено.

- Кем не положено?

- Ты совсем глупец? Просто не положено. Вообще. Нехорошо это.

- Тогда представь, что совсем глупец. Если скажу что-то такое... непростительное... постарайся меня понять, ладно? Я три дня как по-вашему говорить начал, а обычаев и вовсе не знаю.

- Дед точно сказал. Болтать ты любишь. Ну ладно, у меня смены нет. Будем говорить. Чего тебе о прошлом рассказать? Только учти, я сама понабралась из журналов и от деда. Ну, в школе ещё учат. Немного.

- Расскажи, что у вас тут случилось. И когда. Сколько лет назад.

- Так ты совсем ничего?..

- Совсем. Ты тут выросла, я – увидел это внезапно. Мёртвая земля, чёрные города. А я в городе вырос, представь себе. Как из комнаты в комнату перейти – только из жизни...

Он замялся.

- В это, - развела руками Лиззт. - Да ты не бойся, я не обижусь. На чудо только дураки обижаются. Когда, спрашиваешь? Процветанию – двадцать шесть лет. Или двадцать семь. До этого Чёрное время было. Мы его не считаем, но деду шестьдесят, если не врёт. А Очернение случилось, когда ему тридцать один год исполнился. А последний журнал, который я нашла, получается двадцать восемь лет назад напечатали, но Очернения ещё не было. В общем, если по деду мерять – то двадцать девять лет прошло, а если и по деду, и по журналу – двадцать восемь. Точнее не скажу.

- Уже хорошо! Кстати, что такое кгодинг?

- Запарил ты со своими вопросами! Что, есть разница?

- Есть. Хотелось бы получше всё понимать, что ты говоришь.

Лиззт только головой мотнула – вправо-влево, как маятник.

- Эх. Кгодинг – это такой... ну... с оружием, вот как ты – но не вор и не шпион, а человек, который поклялся, что будет кого-нибудь защищать. Или драться с какой-нибудь дрянью. Обычно хороший, но плохие тоже бывают...

- Рыцарь, - определил Ур. Он вовсе не был уверен, что значение одного слова полностью совпадает со значением другого, но выяснять все тонкости не входило в его планы. Лингвистические изыскания могли продолжаться годами, так что лишнее – за борт и довольствуйся тем, что есть.

- Вот ещё вопрос...

Лиззт закатила глаза.

- ...вас совсем не смущает чужак с оружием?

- А что, должен?

- Но вы же охраняете вход...

- То от порченых. Ну, пришёл ты с оружием. Какая разница? Что ты с ним сделаешь?

- Ну... ограблю вас?

- А потом? Куда пойдёшь? Где жить будешь? Да и ясно же – такому как ты никакого добра от нас не нужно. Ты чужак, ты другой и сам по себе. И мы – сами по себе. Поэтому никто и не беспокоится. Тебя как будто бы нет, понимаешь?

Ур задумался. Такой аспект поведения он не принимал во внимание – и, пожалуй, зря. Эти люди изначально осознавали его инаковость и не беспокоились именно из-за неё. Их больше взволновал бы кто-то такой же, как они сами!

- Пожалуй, да. Понимаю. Может, перейдём к самому неприятному вопросу?

- Куда деваться, - кивнула Лиззт. – Раз уж ты сказочный разведчик и вор – представляю, как у тебя чешется узнать, чего мы тут учудили. То есть не все мы, конечно, я точно ни при чём – но дед или Маркутт могли поучаствовать. Не подумай, будто они прямо виноваты – как бы тогда выжили оба? – но ясно, что это старые люди сделали.

- Что это было? – прямо спросил он. – Куда подевались все?

- А сам не догадываешься? Умерли.

- Война?

- Что за «вой-на»?

- Вражда. Много людей с оружием убивают друг друга. Долго.

- А, понятно. Есть одно слово в журналах, думаю, оно. Но я не знаю на самом деле: вроде как вражда была, а дошло ли до войны... В общем, было так: жили люди, много людей, в больших и маленьких городах. Как тысячи Процветаний. Много разных машин. Думаю, они б тебе знакомыми показались. Но не всё им нравилось, не всё у них хорошо было. Хотели жить ещё лучше... ха, посмотрели б на это, - мотнула она головой, - сразу бы рты закрыли. И они много спорили, как жить дальше. А потом учудили. Вот.

- Что? Что именно они учудили?

- А я знаю? Всё стало чёрным. Все умерли. Кто уцелел – тех порча через день забирала. Ну, это уж как дед говорил. Пришлось уходить туда, где раньше не жили. Из городов. Кого миновала порча – тот от голода умер. Всё.

Не этого Ур ждал от рассказа. Казалось, найди людей и всё прояснится, но люди – вот они, а ясности – ни на грош. Можно ли забыть причины мировой катастрофы? Можно ли жить на руинах цивилизации и не знать точно, отчего конкретно она погибла? Допустим, детей этому не учат, потому что сами в ужасе от произошедшего, но старики вроде Айцца должны же знать? Но как спросить об этом того, кто думает, будто Ур прилетел с Луны? Жители лунной колонии наверняка бы знали обо всём, что случилось. Признаться? Или повременить?

Лиззт, тем временем, решила, что вопросы закончились и занялась своими делами. Ур выпросил один из её драгоценных журналов, чтобы рассмотреть картинки, но краем глаза следил и за девушкой. Что кладёт в очаг? Как разводит огонь? Есть ли в доме другие электроприборы, кроме слабосильной лампочки? Картинок в журнале оказалось немного, а те, что были, не давали никакой информации. Пара диаграмм, чёрно-белое фото каких-то мужчин в строгой одежде с высокими воротниками, цветная панорама города – яркость перекручена, да и чёткости не хватает – и в самом конце изображение космодрома. Увы, весьма примитивное: нарисованная там ракета едва ли смогла бы даже взлететь. Ужин, которым занималась Лиззт, тоже не представлял собой ничего особенного. Пара яиц, какая-то каша, незнакомые маринованные клубни – скудновато, но и не впроголодь.

- Есть будешь? – спросила она, обратив наконец внимание на сидящего в углу разведчика.

- Я ем. У меня здесь концентрированная паста, которая содержит всё необходимое для жизни.

- Ну как хочешь. По правде, на тебя паёк никто не давал, но если голодный – мы поделимся. Гость же всё-таки.

- Спасибо, Лиззт. Так действительно лучше: мне не рекомендуется употреблять местную пищу. Только в крайнем случае.

Он не стал говорить о том, что подготовка к диете начинается за месяц до заброса и столько же времени занимает выход из неё – с медикаментозным сопровождением и строгим дозированием принимаемой пищи. Физиологический отдел ГУИР в один голос утверждал, что последствия для здоровья при соблюдении всех рекомендаций остаются минимальны, но физиологический отдел никогда не ощущал на себе последствия такого «медицинского голодания», не испытывал вожделения при взгляде на обычный кусочек хлеба и не ходил в туалет, как на казнь – в отличие от разведчиков. Единственное, что оправдывало подобную пытку – нешуточная вероятность подхватить болезни, о которых в Араанге никто и слыхом не слыхивал. Ур нехотя соглашался с тем, что лучше отмучаться три месяца, чем подохнуть от паразитов, которых можно проглотить с местной пищей, да ещё и завезти обратно на родину.

Снаружи стемнело. Вернулся Айцц, жадно принялся за еду, не забывая нахваливать внучку и болтать о каких-то мелких проблемах, случившихся в Электрослужбе. Скромный ужин, тусклый свет единственной лампочки, крохотная семья из двух человек – всё это показалось Уру таким обыденным и уютным, что он и сам готов был признать себя лишним. Дурацкой неуместной деталью, о которой так легко позабыть. Может, местные каким-то интуитивным образом понимают, что присутствие разведчика – не более чем флуктуация, случайное событие, которое закончится так же внезапно, как началось? Попахивало ересью, но в том, что касалось принципов и последствий заброса, даже самые бредовые идеи обретали иногда статус полноценной теории.

Почему, к примеру, Айцц не засыпает его вопросами? Неужели ему неинтересно, как поживает гипотетическая лунная колония и что планируют делать её обитатели, раз уж добрались до Литтерстадта? А Лиззт? Мгновенно раскрыла правду, высказала всё, что о нём думает – и на этом любопытство закончилось? Ур подумывал ещё расспросить о прошлом и о порче, но рассудил, что такие вопросы только испортят вечер хозяевам. Темы были явным образом табуированы – не так строго, как в религиозной системе взглядов, но достаточно сильно, чтобы о них не болтали даже в узком кругу. Быть может, завтра... И лучше начать с девчонки – несмотря на всю её колкость, широта мышления обещает больше возможностей.

Разведчику предложили матрас и одеяло, но он вежливо отказался: попросил лишь воды и свободный угол. Потушили свет. Лиззт ушла в соседнюю комнатушку, мусорщик завалился в свою постель и вскорости захрапел. Разведчик осторожно выглянул наружу, но там царила совершенная темень: весь посёлок будто разом лишился света. Экономят электричество? Ресурс лампочек? От сообщества, располагающего электрической энергией, он ждал чего-то иного. Не настолько архаично-деревенского, когда вся деятельность замирает с заходом солнца. С другой стороны, а было ли им, что делать? Развлечения, хобби, ночная жизнь – всё это приметы урбанистической цивилизации, колёса которой вращаются круглые сутки. И всё-таки – ни единой лампы на улице?..

Было и ещё кое-что, не дававшее ему спокойно уснуть. Ур осмотрел Процветание лишь мельком, но увидел вполне достаточно. Убогие хижины, почти никакого серьёзного строительства, ветряки как средство электрогенерации, простое сельское хозяйство... Транспорта не видно, основа всего – мародёрство старых запасов, о промышленном производстве и говорить не приходится. Почему?

«Почему их так мало? Почему они живут в настолько жалких условиях? Почему за десятки лет, прошедшие со времени катастрофы, наследники всех сокровищ цивилизации так и не встали на тернистый путь её возрождения?»

***

Лиззт не спалось. От выбившихся из одеяла волокон чесалась щека. За хлипкой стенкой тоненько похрапывал дед, а где-то под крышей цеха завывал ночной ветер.

Холодно. Как всегда. Спала бы она вместе с дедом – было бы чуть теплее: в первой комнатке всё же печка. Но тогда спросят: а зачем тебе собственная клетушка? Что, книги? Все полезные книги в школе. Эти на растопку пусти. Дед-то, может, и не скажет – а советница Маркутт всюду сунет нос.

«Чтоб он у неё отвалился», - злобно подумала Лиззт и плотнее завернулась в старое одеяло.

Все эти мысли-мыслишки плясали у неё в голове, прикрывая собою главное. Ту самую причину, по которой и не спала она теперь, привычная что к храпу, что к холоду.

Там, в соседней комнате, вместе с дедом, привалился к стене огромный страшный чужак. На миг стало боязно – а ну как под лживой маской прячется что-то хищное? Вдруг и деда там уже нет, а храпит и притворяется – тот, другой? Лиззт вздрогнула, но тут же обругала себя мнительной дурой. Ага, как же. Сидит и храпит, ждёт, когда красавица уснёт, чтобы съесть. Ну, что не человек он – ясно и так. Откуда в Литтерстадте такому взяться? Но и не чудовище уж конечно. Чудовищ она видала, а каких не видала – тех больше одного раза и не увидишь.

Но вот техника... Всякое она находила, а ещё больше – рассматривала на фотокартинках в своих журналах, так что отлично знала, какие чудеса раньше водились в мире. В посёлке из машин генераторы, насос да станки простые – точить и сверлить чтобы. Есть два драгоценных тягуна для вспашки полей. Ну и ткацкая машина ещё, но она не в счёт, потому что едва работает. А были ведь машины, чтобы летать. И чтобы по дорогам катить, как ветер. Машины, которые дышали вместо людей, и машины, которые вместо них считали. Такие, что картинки слали на расстояние, и чтобы говорить с другим городом. Всех не перечислить, как ни старайся. На каждый случай у людей была своя машина, иногда нелепая такая, что непонятно – здесь-то зачем? Неужели мало?

Лиззт ещё раз припомнила всё, что знала о полётах к Луне. Дело было трудное и опасное, и много людей погибло. Кто-то сгорел, взлетая к небесам, а кто-то из-за поломавшейся техники не смог вернуться с мёртвого шара. Кажется, все очень гордились, когда пятеро инлундов смогли прилететь назад, а потом и шестеро федералов тоже. Велись речи, чтобы основать на Луне колонию. Глупость же? Или нет? Луна – сплошные камень и пыль, дышать нечем и есть тоже нечего. Как бы они там жили, если у них всё время что-то ломалось? Фотокартинки запечатлели покорителей Луны в уродливых и здоровенных костюмах, похожих на домики с выпуклым стеклом спереди. Даже ходить – мучение. Были, правда, костюмы и полегче, с жёсткими рифлёными трубками, с круглыми шлемами и ещё какими-то штуками за спиной – но по сравнению со скафандром чужака все они казались некрасивыми и жутко простыми.

Вещей, как у него, Лиззт не видела никогда. Все они были иные, все – какие-то не такие. Гладкие, маленькие, странно привлекательные своей выверенной формой и аккуратностью. Старая техника, даже самая сложная, казалась рядом с ними грубой, несовершенной. Сам чужак при этом был здоровенным, выше деда – а ведь дед в посёлке слыл великаном. И двигался он в своём облачении легко, словно оно ему вовсе и не мешало.

Ум за разум заходил от этих мыслей, от прикосновения к тайне, которой во всём мире не находилось места. Может, не с Луны он, а дальше? С других миров, а что на человека похож – так мало ли на что там похожи разумные существа? Они и подделаться под человека сумеют, и вообще к любому волшебству способны, раз уж долетели так далеко. Он ведь не скрывал даже, что разведчик, ну?

Нет, да не может быть! Зачем всемогущим чужакам их ржавое Процветание? Что здесь разведывать – как совет пайки распределяет и сколько Электрослужба лампочек зажечь в состоянии? И почему тогда один, а не целая экспедиция?

А хуже всего – всем ведь действительно всё равно. Вот вам чудо, само в посёлок пришло, а им что главное? Чтобы не мешало. И чтоб ушло поскорей. Чудеса – они лишние, только глаза мозолят. И мысли от них бывают, вот как у неё – а кому такие мысли нужны? Ей и то не нужны, сама начиталась разного, сама теперь и страдай.

Она чуть не заплакала от одиночества и непонимания, но всё же сдержалась. Будет новый день – будут новые дела. Что ей вообще ведомо, кроме старых книг и журналов? Кто его знает, насколько это окошко широко и не лгут ли голоса прошлого, издеваясь над легковерной Лиззт? Значит, надо смотреть и слушать. И спрашивать. Это Маркутт не любит, когда спрашивают, а чужак поговорить не прочь: ему ведь и самому разнюхивать надо. Вот пускай и разнюхивает, чего там ему нужно – а Лиззт тем временем разнюхает про него. Справедливо же? Справедливо.

Довольная собой, она повернулась на бок и через несколько минут провалилась в сон.

6 день. Порча.

Утро в Процветании начиналось с прерывистых гудков. Первые три означали подъём, следующие пять – завершение личных дел, последние семь – начало рабочих смен. Было в этом что-то забавное – словно полуразрушенный завод всё ещё делал вид, что производство в его цехах продолжается. Сходство с тюрьмой тоже усилилось, но потом Ур увидел, в чём на самом деле состояла работа, и понял, что оно по-прежнему внешнее.

По большому счёту, жизнь в посёлке сильно напоминала деревенскую коммуну. Все средства производства были общими, весь провиант хранился централизованно, а распределением пайков заведовал Совет, членов которого выбирали сами жители – причём роль советника отнюдь не означала освобождения от ежедневного труда согласно общему расписанию. Главными делами в холодное время года были уход за скотом, ремесленные работы, заготовка топлива и поддержание инфраструктуры посёлка – в основном, систем снабжения электричеством и водой. Ничто из этого не выходило за рамки обычного крестьянского труда и уж точно не приводило к истощению физических сил: разве что дрова и особо ценный уголь возили на ручных тачках. Дети помладше ходили в школу, а постарше – совмещали учёбу с помощью взрослым. Ур поинтересовался у Лиззт, если ли в Процветании какие-нибудь развлечения, но наткнулся на непонимающий взгляд. Никаких признаков наличия религиозного или гражданского культа он не заметил, а осмотревшись внимательней, понял, что кругом не наблюдается вообще ничего, не связанного с хозяйственной деятельностью. Одежда – сугубо утилитарная, на хижинах – ни следа украшений, да и в доме Айцца он не заметил ничего похожего на те мелочи, с помощью которых даже самые простые люди пытаются скрасить свой быт. Разве что циновка из проводов была в белую и синюю клеточку – по цветам изоляции.

Это наводило на мысли.

Люди, не слишком перегруженные трудом, всегда ищут разнообразия. Вяжут, плетут, вышивают, режут и лепят разную ерунду, на худой конец – рисуют что-нибудь на голой стене. Ур лично видел столетние «фрески духа» в камерах храмовой тюрьмы: заключённые делали их кусочками угля, мела и битого кирпича. В Процветании, похоже, такими вещами не занимались. Скорее всего, у местных были какие-то свои способы скоротать время, не слишком заметные внешне и не слишком привычные для разведчика, но найти их лишь предстояло.

Айцц снова отправлялся в поход. Роздыху ему не дали, зато выдали новый список того, в чём нуждается Процветание и как можно скорее: свёрла, исправные электромоторы, резцы для токарных станков, синтетическая нить – словом, всё то, чем старая цивилизация по-прежнему снабжала своих унылых потомков. Ур вызвался идти вместе с мусорщиком. Хотелось осмотреть побольше осколков прошлого, чтобы составить полную картину местных технологических достижений, и, если повезёт, пролить свет на обстоятельства катастрофы. Ещё одна причина, менее благовидная, состояла в том, что допрашивать старика было куда проще, оставшись с ним наедине – внучка или другие посторонние запросто могли помешать.

К тому времени, как они собрались и Айцц получил инструкции, местные уже разбрелись по своим рабочим местам. Под мрачными сводами цеха раздавался всё тот же размеренный шум, и только лица встречных выражали ещё меньше любопытства, чем прежде. Вчера, когда разведчик прибыл в посёлок, суета в нём была размеренно-деловой. Теперь, серым утром, люди казались будто задавленными – не задерживаясь на улице, ныряли из двери в дверь или поспешали куда-то с тачками, лопатами, инструментами. На семью мусорщиков и разведчика не глазели, но Ур затруднялся сказать, нормально ли такое поведение или нет. Никем не провожаемые, они вышли сперва за ворота цеха, а потом и за стены укрепления. Было ветрено. Низкие облака царапали животы о старую линию электропередач, протянувшуюся вдоль горизонта. Голые поля вокруг завода нагоняли тоску.

Кучка охраны, оставив свои посты, сгрудилась в стороне, рядом с железной клеткой. Один держал в руках винтовку, трое – длинные шесты с перекладинами на концах, а двое оставшихся усердно поливали содержимое клетки густой маслянистой жидкостью.

Ур остолбенел.

За почерневшими прутьями, весь лоснящийся от выплеснутой на него дряни, скрючился человек или кто-то, очень похожий на человека. Тело всё ещё прикрывал изодранный бушлат, лысая макушка торчала меж узких плеч, а руками несчастный обхватил самого себя, будто страдал от сильного холода. Опустошив вёдра и оставив их около бочки, стражники приволокли кусок арматуры метров двух длиной, с намотанным на конце тряпьём. Арматуру тоже макнули в бочку.

Понимание происходящего проникало в голову Ура как-то медленно, по шагам. Почерневшая клетка и запертый пленник. Бочка с маслянистой тяжёлой жидкостью. Обмотка на конце палки. Размеренно, без воплей и столпотворения, без ритуалов и объявлений, жители Процветания собирались кого-то сжечь. Вот оно что. Вот почему все выглядели странно притихшими. Что ж, бывает: иногда люди жгут других людей на кострах, в крематориях или даже в железной клетке, как здесь, но никогда не бывает так, чтобы это событие не вызвало никакой реакции. Даже в Литтерстадте, где выжившим, кажется, вообще было плевать почти на всё с ними происходящее.

- Чего замер? – как ни в чём ни бывало позвал Айцц. – Иди пора.

Он успел отойти на несколько метров и теперь повернулся к разведчику, зачарованно наблюдавшему начало казни. Лиззт, простившись с дедом, уже исчезла за воротами форта. Вспыхнул факел. Рыжее пламя отчаянно чадило, будто силясь добавить ещё больше черноты в закопчённый мир.

- Что происходит? – спросил Ур, постаравшись не выдать своих чувств голосом. Старые, глубоко въевшиеся убеждения бурлили в нём, как вода в котле. Каждый год, проведённый в ГУИР, он занимался их тщательной прополкой, выковыривал семена и топтал ростки, но, как оказалось, уничтожил не до конца.

«Не вмешиваться без крайней необходимости. Не проецировать свои представления о морали, справедливости, должном и скверном на объекты разведки. Разведчик не сделает ничего, что может поставить его миссию под угрозу и не позволит узости своих локальных представлений замутить его беспристрастный взгляд.»

Что бы ни происходило с местными жителями – это дело самих местных жителей. Единственный повод для вмешательства в их дела – это получение ценных сведений, значимых в рамках миссии. Добро и зло существуют там, в Араанге и на территории Этнан-Вегнара, а здесь, в Литтерстадте, существуют только наблюдаемые явления. Всё, что происходит вокруг – одноразовый спектакль, который ни Ур и ни один из его коллег больше никогда не увидят.

«Так что стой на месте, идиот, и не вздумай даже слова сказать. Может быть, казнят вора: в условиях тесноты и скудости любое нарушение способно вызвать серьёзные последствия, если не будет наказано со всем тщанием.»

Айцц подошёл, потоптался рядом. Пламя занялось в клетке, и до слуха разведчика долетел ужасный тоненький визг.

- Порченого поймали, ещё до света. Теперь вот жгут. Идём, нечего тут смотреть.

Но Ур не хотел идти. Он приблизился, вынудив мусорщика следовать за собой, и постарался рассмотреть жертву.

- Кто это – порченый? Откуда вообще взялся?

- Из города, - нехотя буркнул Айцц. – Кто порчу подхватил, те обратно идут. Свойство у них такое: назад лезть. Одного пропустишь – страшно и представить, что будет. Поэтому стерегут. Ну, насмотрелся? Давай топать уже, а то без тебя уйду! Время позднее.

Разведчик насмотрелся. За клубами чёрного дыма он успел разглядеть существо, сгоравшее в клетке, и тут же избавился от комплекса вины. Хватило круглых, навыкате, глаз, хватило морщинистой, жёлтой кожи, длинных узловатых пальцев и совершенно безумной ухмылки, расколовшей жутковатое лицо почти надвое. Если это и было когда-то человеком, то теперь явно перестало им быть: даже скрытая рваньём фигура кособочилась настолько неправильно, что казалось, будто позвоночник её переломлен и сросся под невероятным углом. И всё же человеческие черты не исчезли в гротескной маске, не превратились во что-то чуждое и чудовищное – порченый выглядел как шарж на самого себя, как живая карикатура, для чего-то сошедшая с газетных страниц.

«Или как человек, оказавшийся во власти злобного духа», - подумал Ур, отступая теперь назад. – «Кажется, именно такой эффект приписывали одержимости жрецы.»

Они с Айццем уходили прочь от посёлка, а в спины им летел ноющий визг существа, никак не желавшего смириться со своей участью.

***

В этот раз по дороге прошагали недолго. Мусорщик свернул на какую-то тропку, что едва угадывалась в прошлогодней траве, и двинулся на северо-восток, ориентируясь по высоковольтным вышкам. Шёл быстро, возраст ему будто и не мешал, так что Ур, которому приходилось экономить запасы экзоскелета, вскоре почувствовал себя, как во время марш-броска на учениях. Скучная местность почти не давала поводов зацепиться глазом хоть за что-нибудь интересное – мелкие пригорки, овражки и рощицы, выкрашенные осенью во все оттенки бурого, сменяли друг друга, словно в повторяющихся кадрах мультфильма. Иногда в земле угадывались кусок искрошившегося бетона или какая-то железяка, а один раз вдалеке показалась кирпичная будка, похожая на вход в подземелье, но Айцц к будке не пошёл и Уру не велел: бросил лишь, что там «темно и нехорошо». Ухватившись за эту возможность, разведчик постепенно втянул спутника в разговор: о деле тот говорил охотно и был не прочь похвастаться трофеями, что годами отыскивал на руинах цивилизации. С дел новейших Ур постепенно перешёл к делам прошлого и попробовал выяснить, кем был мусорщик до того... – тут он едва не затронул самый сложный вопрос, но быстро поправился, - до того, как пришлось заняться текущим промыслом.

Немедленно начались проблемы и отговорки. Старик отвечал уклончиво и норовил сменить тему, но когда Ур припёр его к стенке, всё же сознался. Был художником. Выходило так, что художник в Литтерстадте считался человеком если и не презренным, то уж всяко не респектабельным. Хвалиться нечем. Почему дела обстояли именно так, понять было решительно невозможно – оставалось лишь принять, как очередную странность этой земли. В истории Этнан-Вегнара, да и всего Араанга, мастера кисти тоже переживали взлёты и падения своего ремесла – случалось и такое, что дерзких рисовальщиков изгоняли и даже казнили – но чтобы буднично выталкивать на социальное дно? Ур попробовал выяснить, чем обычно занимались художники, и узнал, что самыми утилитарными вещами – символьной графикой, знаками-указателями, разными вывесками. Изобразительное искусство, как таковое, вымерло лет за двести до рождения Айцца. Или за триста. Старинные картины, которые на родине Ура то яростно уничтожали в эпоху обскурантизма, то спасали ценой человеческих жизней, в Литтерстадте не значили ничего.

Через несколько минут разведчик догадался, что ничего не значило само прошлое. Айцц удивительно мало знал об истории собственной страны, она словно выцветала и осыпалась, стоило только преодолеть рубеж в какие-нибудь полвека. Хуже того – он искренне не понимал, почему странный «Ур-менос» вообще интересуется такими бесполезными вещами. Спросил бы лучше про места, где можно найти годную добычу, или про урожай. В крайнем случае, про науку – мусорщик о ней знал немного, но к достижениям прогресса испытывал некоторое уважение. В конце-концов, плоды этих достижений он и добывал на руинах прошлого. Но само прошлое? Для чего оно?

Ур пытался представить этого человека – высокого, по-своему гордого – с листом ватмана и карандашом, рисующего эскиз очередной вывески. Или с красками и кистями, в заляпанном фартуке, выводящего по трафарету схему какой-нибудь «экстренной эвакуации при пожаре» на жестяном щите. Мечтал ли он в то время о чём-то большем? Хотелось ли ему дать волю воображению, заменить постылые символы на цветы, а дорожные знаки – на весёлых матросов, усыпавших снасти парусника? И как вышло, что презренный художник не только выжил, но научился метко стрелять и даже сохранил внучку в мире, где вымерла почти вся человеческая популяция?

«А вот социальное положение, похоже, к нему прилипло. Мусорщик, конечно, профессия полезная – но явно не слишком-то уважаемая.»

Когда стало ясно, что вопросы о прошлом всё чаще утыкаются в явное нежелание на них отвечать, Ур спросил напрямик.

- Айцц, что именно произошло во время катастрофы?

- Плохое произошло. Сам не знаешь?

- Что конкретно плохое?

Глаза старика неприятно сузились. Впервые с самой их встречи Ур видел, как на выдубленном лице Айцца появляется гримаса озлобленности. Не ярость скоротечной борьбы, не обычная усмешка, не открытая радость, как при встрече с внучкой и даже не сдержанная неприязнь, которую он демонстрировал в отношении нудящей Маркутт. Никакой угрозы – просто сильное чувство, адресованное тому, кто пытается, не сняв сапог, забраться в твои душу и память.

«Ты уж извини», - подумал Ур, - «но у нас, разведчиков, всегда так. Времени на обхождение не хватает.»

Айцц отвернулся и промолчал. Они прошагали метров двести, прежде чем старик брякнул:

- Много вопросов ты задаёшь. Плохих вопросов. Я не знаю. Я к этому отношения не имею.

Следующие два часа он больше не произнёс ни слова. Тропка вывела на дорогу – двухполосную, жутко разбитую, с целой вереницей брошенных грузовиков у обочины. Два последних были сгоревшими – от них остались лишь остовы, проржавевшие насквозь. Остальные стояли с распахнутыми дверьми, будто водители решили вдруг куда-то уйти. В кабинах было пусто, зато в кузовах всё ещё лежали щебень и бетонные балки. Айцц сделал привал, но не рядом с грузовиками, а чуть поодаль – поел, посидел немного, да и двинулся дальше, к ему лишь ведомой цели. Та замаячила на горизонте довольно скоро – тёмным неясным пятнышком, едва заметным на фоне мрачного неба. Целый час они брели к этому пятнышку, постепенно выраставшему в размерах, и когда наконец добрели, Ур, впервые за время заброса, испытал нечто похожее на восхищение. Серое бетонное здание высотой в пять этажей имело два крыла, сходящихся под прямым углом. Каждый следующий этаж был короче нижнего, образуя широкий уступ, и это архитектурное решение казалось довольно смелым на фоне остального местного безобразия. Впрочем, восхищение вызывало отнюдь не здание. Рядом, на обширном пространстве, выложенном здоровенными квадратными плитами, громоздились десятка два мёртвых левиафанов – свидетелей ушедшей эпохи. Не какая-то дорожная мелочь, не простые грузовики или трактора: здесь явно концентрировали спецтехнику, которой так и не было суждено покинуть место стоянки. Тяжёлые восьмиосные шасси с колёсами в человеческий рост, могучие гусеничные платформы – краны, экскаваторы, разделочные агрегаты и буровые установки, трёхсекционные цистерны и тягачи для перевозки строительных конструкций, и другие, которые разведчик не сумел опознать – все они казались брошенными питомцами, терпеливо ждущими возвращения нерадивых хозяев. С их железных шкур облупилась краска, стёкла в их кабинах помутнели от времени, лапы и ковши заржавели, но Уру казалось, что стоит лишь захотеть, и эти старые машины проснутся, чтобы вновь служить человеку.

Только вот не осталось никого, способного призвать их на службу.

На краю машинного кладбища разведчик заприметил ещё один труп, изрядно выделявшийся на общем фоне. Приземистый корпус нёс на себе следы странной бледно-зелёной краски, а катки, служившие ему опорой, погрузились в землю вместе с траками, потому что места на бетонном покрытии для этого образчика не нашлось. Больше трёх метров высотой, рубленых форм и тяжеленная даже с виду, это, несомненно, была военная машина – первая из найденных в Литтерстадте. Только она одна из всех своих соседей несла на себе не орудия созидания, а сразу три смотрящих по сторонам турели – две среднего калибра и одну, похоже, зенитную. Ур подавил желание немедленно кинуться к этому призраку высокой культуры, однозначно ставившему Литтерстадт в число цивилизованных обществ, и прикинул, что именно он видит перед собой. Очевидно не танк: слишком здоровая и легко вооружённая. Для транспортёра пехоты, наоборот, чрезмерно зубастая, но всё ещё слишком большая: к чему сажать в один бронированный гроб целый взвод, если безопасней разделить его на три или четыре простых машины поменьше? В армии Этнан-Вегнара схожих образцов не водилось, так что Ур предположил, что перед ним хорошо защищённая штабная машина или ещё какой-то пункт управления, способный действовать в условиях радиационного заражения и защитить себя от остатков вражеских войск, действуя во втором-третьем эшелоне наступающей армии. Гипотеза была шаткой, но за неимением фактов годилась не хуже прочих.

«Но что она делает где-то в тылу одна-одинёшенька? Не дождалась ни ядерных ударов, ни вражеских снарядов, и теперь мирно гниёт на развалинах страны, которую должна была защищать?»

Разведчик обошёл машину со всех сторон и сделал несколько фото, но внутрь попасть не смог: все найденные люки оказались наглухо заперты. Ему представилось, что там, в кромешной тьме, под защитой ржавой брони, до сих пор сидят солдаты и ждут приказа; может даже, не солдаты, а мумии солдат, ещё не осознавшие своей смерти. Картина вышла настолько неприятной, что Ур оставил попытки взлома и поспешил за мусорщиком, который так и шёл по дороге, не думая останавливаться.

Когда закат, похожий на отблеск фонаря за грязным стеклом, сполз почти до самого горизонта, спутники добрались до железной дороги. Ур прикинул, что это та самая, которую он нашёл по прибытии, только восточнее чёрного городка. Мусорщик вышел точно к пересечению нескольких путей – место отмечали покосившиеся столбы, семафоры и прочее оборудование, что призвано контролировать движение поездов. Нашлась и крыша – вытянутое вдоль путей двухэтажное здание, похожее на вокзал, но совершенно точно им не являющееся, потому что вокзалы обычно не строят посреди голой равнины, где сурка можно найти скорее, чем пассажира. Скорее всего, здание возвели как станцию техобслуживания, потому что к довольно узкой двухэтажной части примыкал ангар, вполне способный вместить парочку тепловозов. Ремонтная бригада, путевые объездчики, диспетчерская – а к ним мастерские, и бытовые помещения, и столовая... Фантазия Ура снова нарисовала перед ним картину размеренной жизни, пульсировавшей когда-то в округе, и он даже помотал головой, чтобы отогнать назойливое видение. Мрачное очарование этих мест, скрывающее под собой следы чудовищной катастрофы, не лучшим образом влияло на его настроение. Если бы кругом таилась опасность, если бы каждый прожитый день угрожал десятком смертей, места для таких раздумий бы не возникло. Ур уже видел цивилизации, стоящие у последнего края и даже перешагнувшие этот край. Видел, помнил, запечатлел – но всякий раз он находился в середине процесса, в потоке событий, его мозг непрерывно генерировал решения, от которых зависела сама жизнь. Литтерстадт не пробовал разведчика на прочность. Не ставил перед ним тяжёлых задач. Он, как и его несчастные обитатели, попросту игнорировал пришельца, оставляя того наедине со своими мыслями – и пришелец находил, что такое положение дел начинает угнетать его психику.

Место для ночёвки искали уже впотьмах. Разведчик светил фонарём, но чувствовал, что Айцц не очень-то нуждается в помощи. Подозрения подтвердились, когда в одном из закутков первого этажа нашлись заранее приготовленные дрова и мусорщик первым делом развёл огонь.

- Почему не на втором этаже? – спросил Ур, который до смерти хотел вытрясти из спутника все ответы, но вынужден был спрашивать о всяческой ерунде.

- Потому что там ветер дует, - флегматично ответил Айцц. – Видишь, здесь разрушено всё? Перегородки хлипкие, за столько-то лет развалились. Внизу получше.

- Может, сразу в подвал?

- В подвал не ходи! Нельзя туда.

- Что такое?

- Говорю ж: нельзя! – рассердился Айцц. – Не лазит по подвалам никто!

Добиться чего-то более внятного не удалось и разведчик принялся осматривать здание. Состояние внутренних помещений было и впрямь плачевным. Что-то обвалилось, что-то едва держалось – Ур попробовал пальцами тоненькую стенку, и она раскрошилась в белую пыль, похожую на гипс. Только там, где проектом предусматривался бетон, сохранилось какое-то подобие уюта: в таком углу старик и сложил свои пожитки. Ур, как самоходная крепость, пожитков не имел и потому просто сел в другом углу, сняв нагрузку с экзоскелета.

Пока обустраивались, окончательно наступила ночь. Окна превратились в чёрные провалы – Ур был привычнее к темноте, чем обычный городской житель, но и ему становилось не по себе, когда приходилось сталкиваться с полным отсутствием света. Ни луны, ни звёзд, ни единого огонька на горизонте – и жуть брала при мысли о том, что и на всём континенте в эту ночь может не гореть ни единого огня, кроме крохотного костра, сложенного мусорщиком.

«Цивилизация выходит из темноты в свете костров и факелов, взбирается на вершину в сиянии электрических прожекторов, а потом спускается обратно во тьму, на слабый огонёк горящих поленьев.»

Литтерстадт, правда, никуда не спускался – он просто рухнул с вершины и свернул себе шею. Не ясно было только, обо что он споткнулся.

Разговор с Айццем не клеился. Старик всё больше жаловался на то, что место для ночёвки у них паршивое, что уходить за редкими вещами приходится всё дальше и дальше, что Маркутт лезет не в своё дело, а внучка слишком уж любит «старину» и от того обязательно залезет куда не надо. Под эти мерные жалобы Ур незаметно для себя задремал и даже увидел родной город – с редкими фонарями, но совершенно пустой. Разведчик искал свой дом и никак не мог его обнаружить, а когда всё-таки нашёл – оказалось, что внутри не загорается свет. Он вздрогнул и выпал обратно в реальность.

Костёр совсем съёжился и почти не освещал комнату. Мусорщик сидел на том же месте и Уру казалось, что он спит, пока старик не протянул руку, чтобы подбросить в пламя пригоршню щепок. От бравого утреннего Айцца не осталось и следа: на лице залегли тени и стало ясно, какое оно на самом деле старое и усталое. Весь он сжался, закутавшись в плащ, и глядел на пламя: глаза то закрывались, то снова взблёскивали отражением костерка.

- Чего не спишь? – спросил Ур. – Мы ведь много прошли сегодня.

Айцц ещё сильнее запахнул свою хламиду.

- Да так. Не хочется что-то.

«Да ведь он боится», - неожиданно понял Ур. – «Он попросту спать боится. Вслух, конечно, не скажет, потому что гордый, но...»

Разведчик припомнил всё, что слышал в этот вечер от старика. «Плохое место», «вниз не ходи», «внучка не туда забредёт»... Складывалась картина не то классических суеверий, не то полузабытых правил техники безопасности, выродившихся в простые табу. Учитывая тот факт, что пресловутая «скверна» оказалась чем-то, имеющим реальные проявления – при воспоминаниях о жуткой казни Ур вновь поёжился – то и нынешние предупреждения мусорщика могли иметь под собой материальные основания. Следы биологического или химического оружия в закрытых помещениях? Может быть. Гипотеза стоила того, чтобы её проверили.

Он поднялся на ноги, потянулся.

- Ты куда? – спросил Айцц, когда разведчик двинулся мимо его костра в коридор. – Отливать далеко не ходи, тут за углом есть...

- Пойду посмотрю, что там за «плохие места», о которых ты говорил. Из тебя же слова не вытянешь.

По лицу старика прошла судорога. Челюсть на миг отвалилась, потом захлопнулась и Айцц вскочил на ноги. Казалось – сейчас набросится, потащит назад, а то и ещё чего похуже, по тот лишь моргал и открывал рот, будто слова застряли у него в горле.

- Ты как – сдурел, что ли? – наконец прошипел он, отчего-то не повышая голос. – Нельзя в темноту ходить!

- Почему? – нагло спросил Ур, наслаждаясь тем, что припёр хитреца к стене. – Что случится?

- Да пропадёшь!

«Ну, уже что-то.»

- Не пропаду. И потом, я ведь тебя с собой не тащу. Сиди тут, жди, да и всё.

С этими словами он вышел наружу. Спуск в какие-то тоннели Ур приметил ещё в сумерках – ангар, похоже, имел подземную часть, то ли для обслуживания коммуникаций, то ли для удобного доступа к локомотивам. Сейчас разведчик шёл по памяти, подсвечивая себе рассеянным светом, которого хватало для работы технозрения с минимальным уровнем усиления. Почти сразу он услышал позади шорох и обернулся: Айцц, весь дрожа от страха, следовал за ним – с ружьём, которое взял, очевидно, для собственного успокоения. Держался за него, как утопающий за соломинку.

- Ты чего? Тоже прогуляться решил?

Айцц лишь оскалился и пробормотал какие-то ругательства, смысл которых разведчик пока не сумел усвоить. Концепция, согласно которой «чьи-то предки жили слишком долго», на оскорбительную, в его понимании, не тянула. Себя мусорщик тоже не забыл, но из слов «старый дурак, который хочет вернуть то, что потеряно», опять-таки, можно было извлечь немногое. Разве что выражение «старый дурак» звучало довольно универсально.

Чем ближе они подходили к ангару, тем медленнее шёл Айцц. Казалось, его ведут на плаху, и палач уже наточил топор. Ур спустился по громыхающей железной лесенке – галерея вдоль стен ангара была ниже уровня пола – и подождал, пока спутник проковыляет следом. Рядом открывался зев другого спуска, ведущего в туннели: по мнению разведчика, он очень напоминал подземный переход, которым, скорее всего, и являлся – лестница после поворота уходила как раз под рельсы. На площадке её перегораживала стальная дверь, и Ур, не без трепета, потянул за приваренную ручку. Волнение мусорщика незаметно передалось ему самому, так что пистолет в руке служил некоторому успокоению – почти как ружьё для Айцца.

Со страшным скрежетом, разнёсшимся на всю округу, дверь отворилась. В пыли, устилавшей бетонный пол, остались ржавые борозды. Сзади послышался протяжный стон старика. Вниз – ступенька за ступенькой, по мелкому крошеву, просыпавшемуся сверху. Вокруг летали пылинки, и целые космы какой-то дряни свисали в проход, раскачиваясь в бледном луче фонаря.

«Мертвым-мертво. Сюда не спускались десятки лет, и только я, как идиот, иду проверять чужие страхи – наверное, последний из людей, пока стоят эти стены. Что тут можно найти? Скелет железнодорожника?»

Впереди открылось пространство пошире. Тьма, казалось, стала тяжелей и плотнее, и свет почти не разгонял её гущу. Температура опустилась на несколько градусов.

Позади заскреблись. Ур резко обернулся и увидел, как Айцц, с глазами-плошками, цепляется за стену, чтоб не упасть. Ужас на его лице был таким неподдельным, будто перед мусорщиком явилось какое-то чудовище из глубин.

- Уходи... – прошептал он. – Пойдём, скорее пойдём!..

Ур перевёл фонарь на полную мощность. Яркий белый луч метнулся вдоль тоннеля, высветил ребристые бетонные стены, электрощиты, забытую невесть кем стремянку на колёсиках, кипу белых от пыли тряпок... В обе стороны, насколько хватало глаз, не было попросту ничего. Живые больше не предъявляли прав на это место, а мёртвым, похоже, до него и вовсе не было дела.

- Видишь, - сказал он Айццу. – Ничего нет. Нечего здесь бояться, никакое это не «плохое место». Просто заброшенное.

***

Ур фатально не понимал. Всё это жалкое Процветание представляло собой одну дурацкую головоломку, части которой никак не желали складываться воедино. Дрянной посёлок, застывшие будто люди, живущие без вчера и без завтра, неясная катастрофа, постигшая местную цивилизацию – всё это было мелким и незначительным. «Бесперспективным», если говорить сухим языком регламентов. Этнан-Вегнар тратил на ГУИР пять процентов государственного бюджета и делал это не для того, чтобы разгадывать чьи-то тайны, удовлетворяя праздное любопытство. Разведку интересовали наука и техника – всё то, что помогает стране и миру, едва-едва сумевшим отползти от опасной грани. Нет результата? Отправляйся назад. Чем меньше будут работать установки, тем меньше ресурсов утечёт впустую. Сэкономленное время будет потрачено на новый заброс, быть может, более успешный, а сам ты наконец отдохнёшь и с новыми силами вернёшься к своей работе.

Уйти сейчас? Легче лёгкого. Навигационная система держит в памяти весь маршрут, хоть глаза закрой. Просто вернись обратно, подай сигнал – и сложная функция, растянувшая тебя меж двумя вероятностными пространствами, схлопнется, а тягомотная миссия подойдёт к своему финалу.

Мыщцы ног напряглись и экзоскелет едва заметно завибрировал, отвечая на нервный импульс. Только встать...

Прошла минута. Другая. Третья. Ур по-прежнему сидел на месте, разглядывая бетонный пол. Какая-то противная сила не давала ему выбросить из головы мёртвое очарование Литтерстадта. Он прекрасно знал её имя, помнил её ухмылку и ненавидел эту силу левой половиной своей души – но предательская правая половина оставалась глуха к эмоциям.

Сила называлась упрямством. Упрямством, да ещё гордостью – демоны всегда носили много имён. Дома, в Этнан-Вегнаре, Ур снова превратится в офицера ГУИР. В того, кто выполняет приказы и меряет жизнь успехом их выполнения. Здесь, в едва реальной чужой стране, он был героем, избирающим путь. Тем, кто переворачивает страницы. Он просто не мог уйти, не прочитав историю до конца.

«И чтобы прочитать её, мне нужно вскрыть социум Процветания. Залезть им в мысли и выудить оттуда те жалкие крохи информации, которыми со мной не хотят делиться.»

Ур покосился на мусорщика. Будь голова Айцца вместилищем чего-то по-настоящему важного, любой метод доступа к её содержимому считался бы допустимым. Дремлющий старик понятия не имел, какое безжалостное чудовище сторожит сейчас его сон и насколько аморальным оно может стать в погоне за ценным знанием. К счастью для него и к сожалению для разведчика, Айцц хранил лишь те секреты, которые интересовали лично Ура, но не ГУИР.

«Старик, внучка, советница и её прихлебатель», - перечислил он всех людей, с которыми столкнулся в посёлке. – «Этого слишком мало, чтобы составить цельную картину. Нужны другие источники, а главное, кто-то вроде помощника или гида. Лиззт, с её широтой мышления, вполне подойдёт.»

Теперь, составив небольшой план, Ур пожалел, что отправился на вылазку c Айццем. Не удалось ни разговорить старика, ни обнаружить что-нибудь интересное. Местность носила следы активной хозяйственной деятельности, но всю эту деятельность прекратили будто бы в одночасье. Он видел боевую машину и два сгоревших грузовика, но никаких следов ведения боевых действий, никаких останков и никаких разрушений кроме тех, что причинили время и непогода.

Снаружи капало. Унылые небеса Литтерстадта наконец-то решились проявить какой-то характер, но и тут оплошали, породив лишь бесконечную морось. Не то, чтобы Ур хотел настоящего ливня – скорей уж, какого-то движения, изменений в окружающей обстановке. Из окна должно было пахнуть свежестью. Он представил себе, как вдыхает насыщенный влагой воздух, как оседают на лице её мельчайшие капельки и даже вообразил, будто открывает шлем, чтобы насладиться этими чувствами. Опасные грёзы, но такие заманчивые! Если бы разведчик и вправду решил пойти на столь вопиющее нарушение, ему пришлось бы дважды подтвердить его у бортового вычислителя и смириться с тем, что все обстоятельства попадут в журнал миссии. Последствия могли выйти до крайности неприятными.

Отогнав бесплодные фантазии, Ур высунулся в окно. После трёх часов сна он распахнул глаза, лёжа в кромешной тьме, и задремать снова уже не смог. За стенами убежища едва-едва просветлело: человеческий глаз пока не угадывал изменений, но чуткое технозрение смогло уловить достаточно фотонов, чтобы отличить небеса от тверди. Ветер тут же размазал морось по стеклу шлема и объективам, зашуршал в микрофонах, словно пытался понять, что это за чудо выглядывает из брошенного здания среди ночи.

«А ведь и правда – чудо», - подумал Ур. – «Араанг и Литтерстадт реальны друг для друга лишь потому, что установки в подвалах ГУИР растягивают меня между ними, словно какой-то мост.»

Через несколько минут к шороху ветра добавился новый звук. В предутренней темноте поскрипывало и покрякивало, так что разведчик завертел головой, пытаясь понять, в какой стороне расположен источник шума. Потом переключился на тепловизор и увидел над пустырём стайку каких-то тварей – размером, быть может, с кролика. Твари неуклюже подпрыгивали, иногда тяжело взлетали и всей кучей двигались к западу. Не считая людей и домашнего скота, это были первые животные, которых Ур наблюдал с момента своего заброса, так что на несколько мгновений он позабыл даже о том, чтобы дышать. Невозможно было разобрать, кто именно копошился впереди, но количество впечатляло – два, три десятка? Сосчитать наверняка оказалось трудно – белые пятна то скрывались из виду, то появлялись снова, двигаясь в тягучем, сбивающем с толку темпе.

Наконец он оторвался от зрелища этой странной миграции и аккуратно отодвинулся от окна. Мусорщик сопел на своей подстилке, закутанный, словно покойник: только голова и торчит. Ур потряс его за плечо, но добился лишь бессвязного бормотания. Потряс сильнее. Старик заворочался, судорожно втянул воздух и внезапно дёрнулся, увидав подле себя чёрную громаду скафандра. Стукнулся о стену, выругался, потом проморгался и посмотрел уже осмысленно, но крайне сердито.

- Что? – спросил он. – Что случилось?

- Там, снаружи – ты слышишь?

- Снаружи? Темно ещё! – невпопад сказал Айцц, однако прикрыл глаза и прислушался. Ур подождал, потом понял, что отвечать ему не собираются, и снова принялся тормошить свою жертву.

- Айцц, что там за существа? Которые издают звуки.

Старик помотал головой. Похоже было, что успел прикорнуть и теперь не понимал, чего от него хотят. Ур ещё раз втолковал ему свой вопрос.

- Шуярвы, что ли? Не к добру. Когда их стая куда бредёт – верный знак, что какая-нибудь дрянь приключится. Нечистые звери. Порченые.

- На людей нападают?

- В открытом поле, да на одного, да если оголодают – могут и наскочить. А даже и не сожрут – так порча на них. Пусть себе мимо скачут, а мы тут пока посидим.

Он распутал свой кокон и зябко поёжился. Потом завозился над остатками костерка, на ощупь выискивая дрова. За окном едва заметно светлело. Шуярвы, кем бы они ни были, миновали убежище и теперь их кряканье можно было принять за перекличку утренней птичьей стаи – Ур уже не видел самих животных, но гомон доносился из темноты.

«Вот бы рассмотреть их поближе. Но Айцц, пожалуй, сойдёт с ума, если я ещё и на охоту отправлюсь.»

Эволюция в Литтерстадте никак не могла свернуть куда-то в сторону и сделать пару лишних петель, чтобы породить совершенно новые виды. Неведомые шуярвы должны были оказаться кем-то знакомым, вот только кем? Или это местная цивилизация начудила с генетическими экспериментами? В Процветании Ур видел свиней, которые выглядели вполне по-свински, довольно узнаваемых кур и овец странноватой масти, но ничем не примечательных в плане остальной своей морфологии. Ни собак, ни лисей ему не встретилось. Люди тоже вписывались в стандарты, хотя и отличались от большинства народов Этнан-Вегнара чуть более плоскими лицами да, пожалуй, чрезмерно выразительными глазами. Хорошо бы попросить у Лиззт эти самые журналы с фотокартинками и поискать в них...

Громкий вопль заставил Ура метнуться в сторону, уходя с линии огня. Секундой позже он вспомнил, где находится, и врубил фонарь на полную яркость. Свет залил пыльную комнатушку – бывший санузел, заваленный всяким хламом – и превратил её в сцену жуткого зрелища.

Айцц отползал к стене, схватившись за левую руку и судорожно дёргая ногами. В луче света рядом с ним извивалось что-то голое, мерзкое, щерившее крысиные зубы. Ур и сам не понял, как умудрился достать оружие – казалось, в голове мелькнула мысль о пистолете, и вот пистолет уже в руке, и дёргается, выпуская пулю за пулей. Он успел сделать три выстрела, прежде чем разум подавил рефлексы и заставил палец отпустить спусковой крючок. Тварь на полу подёргивалась, истекая маслянистой жижей, так что Ур, тщательно прицелившись, выстрелил ещё раз – уже осознанно. До этого ему казалось, что затвор пистолета двигается бесшумно и лишь теперь грохот выстрела заполнил комнату, отразившись от голых стен. Мусорщик ещё барахтался в углу, но Ур не спешил ему на помощь: он осматривал помещение, поводя стволом. Других тварей заметно не было, инфракрасный режим тоже не дал засветок, и только убедившись, что прямая опасность миновала, разведчик подскочил к старику.

У того, похоже, был ступор. Айцц чуть слышно подвывал, баюкая руку, и даже не предпринимал попыток подняться. Судя по всему, он не испытывал сильной боли, но если то, что его укусило, впрыснуло какой-то яд, дела могли оказаться плохи. Ур шлёпнул его по щекам – раз, другой, стараясь соизмерять силу – и усадил ровно. Встал на колени, заглянул в лицо, заставил смотреть прямо на себя.

- Айцц! Спокойно. Что бы там ни было, я его пристрелил. Ты как? Чувствуешь что-нибудь? Рана сильная?

Мусорщик шевелил губами. Похоже, пытался говорить, но слова не шли. Потом его взгляд стал чуть более осмысленным, и он протянул вперёд левую руку, дрожащую, будто в сильном ознобе.

- Я... Укусила меня шуярва...

Микрофоны едва поймали тихий, прерывистый шёпот. Ур потянулся было взглянуть, но Айцц проворно отдёрнул руку.

- Не... Ты не трогай... Теперь не трогай меня.

Лицо его стремительно бледнело и покрылось каплями пота, но голос слегка окреп.

- Сплоховал я. Старый стал. Так оно и бывает. Понимаешь?

- Не понимаю. Рану надо продезинфицировать и перевязать. У меня есть аптечка, только сними...

Айцц как будто не слышал. Едва шевеля челюстью, обильно потея, он продолжал шептать:

- Ты меня застрели. Застрели, пока... И ружьё. Ружьё Лиззт отдай, я тебя прошу... Скажи ей, пусть... пусть хорошую жизнь живёт. Скажи, что я из-за неё одной всё одолел, что рук не опустил до сих пор. Скажешь, а?

Просьба застрелить ошарашила Ура сильнее, чем всё, увиденное и услышанное им в Литтерстадте до сей поры. Что это – бред? Симптомы отравления? Или Айцц на полном серьёзе?

- Сам ей скажешь. Ты никак помирать собрался? Из-за уксуса? Что это было? Какая помощь нужна?

Мусорщик раздвинул бескровные губы в жалкой пародии на улыбку.

- Я забыл. Ты ж с Луны, у вас печали иные... Шуярва – порченая тварь. Понимаешь? Порча на мне. Если подождать – стану как тот, из клетки... И кончу так же. Застрели, пока я ещё в себе. Я уж чувствую – жар идёт... Только сразу, чтобы не больно. Не смотри, что я весь из себя такой... Всё равно боли боюсь.

Из клетки? Ур вызвал в памяти образ отвратительного существа, той живой карикатуры на человека, которую наблюдал прошлым утром. Нет, Айцц очевидно бредил: человеческое тело на такую метаморфозу неспособно принципиально – порча там или нет. Скорее всего, эти «порченые» - какие-то последствия катастрофы, а какие – сейчас неважно. А раз так – старика нужно спасать от его же бредней.

Айцц сопротивлялся, но как-то вяло. Ур стащил с него плащ, снял затасканную фуфайку и разрезал рукав рубахи, на котором темнело пятно крови. Отмахнулся от новых причитаний о порче: дескать, перчатки герметичные, защитят. Ранка оказалась на удивление маленькой, сантиметров двух: кожу будто бы прорезали чем-то острым. Кровь сочилась медленно и это было хорошо – крупные сосуды не пострадали.

- Исполнить: аптечка, средство для обработки открытых ран, - приказал Ур.

Бортовой вычислитель распознал кодовые слова и открыл алюминиевый контейнер на поясе экзоскелета. Гнездо с запрошенной бутылочкой горело синей подсветкой.

После того, как рана была промыта – Айцц перенёс эту неприятную процедуру довольно стойко – настал черёд кровоостанавливающего геля с антибиотиком. Прошло уже несколько минут, края укуса выглядели нормально и не опухали, а кожа сохраняла обычный цвет, так что Ур закончил первую помощь, наложив повязку и примотав её лейкопластырем. Сделал инъекцию сыворотки. Ещё немного подумал и заставил пациента скушать пару таблеток, созданных специально для таких случаев. Таблетки были вредны, но риск получить осложнения от занесённой инфекции перекрыл весь вред с головой.

Проделав эти операции, разведчик снова одел Айцца и замотал его в одеяло. Тот едва шевелился и был похож на старую тряпичную куклу. Температуры у мусорщика не было, а вот озноб почему-то был – хотелось верить, что нервный.

- Вот и всё. Укус, конечно, вещь неприятная, но не всякий укус смертелен. Я за тобой присмотрю. Что надо – сразу говори. Почувствуешь жар, боль, трудности с дыханием – тоже говори, слышишь? У меня есть лекарства, должны помочь. Ничего с тобой не случится.

Добившись от старика утвердительного мычания, Ур поднялся и подошёл к убитому существу. Осветил его фонариком и долго рассматривал, пытаясь разобраться в том, что увидел.

Разобраться не выходило.

Шуярва настолько отличалась от известных ему видов живых существ, что все гипотезы рассыпались, не успев оформиться во что-то конкретное. Мерзкая помесь ощипанной вороны с огромной крысой? Голый ёж, к которому приделали костлявые крылья? Бледная шкура поросла редкими волосками. Оскаленные резцы, похоже, от грызуна, а вот задние лапы и лапами назвать сложно, они будто попытались превратиться в орган полёта, но застыли на полпути, и описать эту мешанину костей, суставов и перепонок смог бы только настоящий зоолог. Кровь – если это была она – больше не вытекала. Плоть вокруг дыр, оставленных пулями, успела съёжиться и почернеть, словно Ур стрелял не обычными 10-10, а какими-то огненными снарядами. Тварь была нелепа, нелепа до невозможности, она просто не могла существовать в той же парадигме естественнонаучных представлений, представителем которой был Ур. Даже генетические эксперименты, если уж здесь ими баловались, не смогли бы привести к чему-то подобному.

И всё-таки оно было. Вот эта морщинистая морда с крохотными глазами, вот это червеобразное тельце, передние лапки с пальчиками-пупырышками и задние ноги-крылья – как появилось оно на свет? Какую экологическую нишу могло занять? Может, прочие виды вымерли, и теперь даже такие уродцы считаются за хозяев экосистемы?..

...позади раздался щелчок. Ур машинально обернулся, удивлённый тем, что старик так быстро пришёл в себя, и остолбенел. Привалившись спиной к стене, белый, как молоко, Айцц выпутался из одеяла и уже упёр ствол ружья себе в подбородок.

Времени на то, чтобы его остановить, не осталось. Разведчик встретился с Айццем глазами, понимая, что ничего не успеет сделать. Во взгляде явственно читалось прощание. Пальцы нашарили спуск... и тут раненая рука дрогнула. Ствол мотнулся, Айцц качнулся следом за ним, а Ур, не размышляя, метнулся вперёд и пинком вышиб ружьё из рук старика.

- Ты что творишь, дубина безмозглая?!

Он оседлал неудавшегося самоубийцу, скрутил одеяло в жгут и принялся кое-как связывать тому руки. Старик пытался брыкаться, но для кипящего от ярости Ура эти потуги были всё равно, что детские шалости.

- Что я тебе сейчас говорил? Для каких демонов вбивал всё это в твою тупую башку? Обоссался и помирать?! А ну как не успеешь, смерть за рученьку не возьмёт, побрезгует – так, придурок?

Мусорщик, придавленный всей массой разведчика в экзоскелете, только жалобно мычал, не в силах даже ёрзать. Ур немного перевёл дух и ослабил хватку, рассудив, что удушить его теперь было бы совсем глупо. Ярость медленно угасала, уступая место злобному раздражению. Что за люди? Что, демоны их возьми, за люди? Мало того, что живут, как овцы, так ещё и помереть, чуть что, норовят! В злобе его сквозила и корысть – Айцц, переживший катастрофу, оставался ценным свидетелем, а разведчик не любил, когда свидетели пытались бежать, пусть даже таким радикальным способом.

«Я из тебя ещё не всё вытряс, чтобы ты мне тут стрелялся от ужаса. Суровый дед, стрелок, во внучке души не чает! А расклеился, как та певичка в сортировочной, когда кишки увидала. Лишь бы только снадобья помогли: универсальность универсальностью, но местная микробиология – тёмный лес. Там такая нечисть может водиться, что пуля в голову и вправду станет не худшим выбором.»

- Эй, Айцц, - позвал он, чувствуя некоторое раскаяние. В конце концов, потенциальные мучения спутника оказались бы на совести Ура.

- Чего тебе ещё? – еле слышно отозвался мусорщик. – Хочешь понаблюдать, как оно бывает? Ну наблюдай, коли чешется. Потом хоть пристрелить не забудь, если только пулю не пожалеешь.

- Брось, идиот! С тобой пока всё в порядке. Может, ты чем-то и заразился: тут не скажешь наверняка. Но шанс есть всегда, так что помирать не спеши. О внучке хотя бы подумай – есть ещё за что цепляться, разве не так?

Айцц ответил горькой усмешкой.

- Нет уж, лунный. От порчи спасенья нет.

- Посмотрим, - ответил Ур. – И обещаю: если будешь мучиться – я сам тебя застрелю. Веришь?

- Да.

- Вот и славно. Воды попей – и вздремни пока. Я посторожу, чтобы больше ничего не случилось.

***

Дождь закончился. Тусклое солнце выползло из серой постели, немного покрасовалось в небе и снова скрылось за облаками. Из окна виднелась равнина, где ветер играл метёлками засохшей травы и свистел в опорах высоковольтных линий. На много долгих часов этот пейзаж стал единственным развлечением Ура, нёсшего свою бессменную вахту. Выйди он из комнаты хоть ненадолго – Айцц мог предпринять ещё одну попытку самоубийства, так что приходилось терпеть это добровольное заключение и рассчитывать на то, что все труды окупятся сторицей. Старик почти не разговаривал: всё время он лежал, глядя в стену, и только иногда просил пить. Ур внимательно следил за его самочувствием, но понять, где кончается угнетённое состояние, вызванное неврозом, а где начинаются симптомы настоящей болезни, никак не мог.

Прошёл день и наступил вечер. Здоровье Айцца всё ещё не ухудшилось: более того, тот наконец принял сидячее положение и уже не так сильно походил на смертника, чью жизнь вот-вот оборвёт удар палача. Рана выглядела хорошо, воспаления и температуры не было тоже, так что разведчик объявил, что всё идёт довольно неплохо.

Айцц не поверил. Он всё ещё утверждал, что от порчи не бывает спасения и симптомы наверняка уже проявились. Ур заставил его раздеться и с ног до головы осмотрел.

- Ну и где твои симптомы? Хвост пока что не вырос.

- Жёлтых пятен нет?..

Мусорщик трясся так, словно ждал появления каких-то ужасных стигм.

- Нет. Цвет кожи нормальный. Язв и пятен не обнаружено... Хотя стой, справа на боку родимое пятно, кажется.

- Где?!

С минуту Айцц оценивал находку, но в итоге признал, что это и вправду его родимое пятно – той же формы и цвета, что и всегда.

- Итак, я утверждаю, что ты в порядке. Никакой порчи, или что там ты под ней понимаешь.

- Сам видел, что я там понимаю, - буркнул Айцц. Он как будто был не рад тому, что всё ещё здоров и не умирает.

- То, что я видел – явно не человек. Ты бы в такое ни за что не смог превратиться.

Старик упорствовал.

- Ты не понимаешь. Порченый – не человек, так и есть.

- Тогда чего же ты трясся? Откуда они берутся?

- Те, кто ушёл. Они... возвращаются иногда. Потому и в старье роются только мусорщики. Работа у нас такая.

- Именно они?

- Да. Одежда у них, вещи иногда те же самые.

- То есть в руинах можно подцепить порчу? Не только от этих тварей?

- Можно. Но всего хуже – в чёрных городах. Людьми оттуда не возвращаются.

Ур вспомнил, как беззаботно прошёл такой городок насквозь, и слегка поёжился. Суеверия, конечно – но что-то за ними есть. Что-то, связанное с появлением шуярв и того создания, сожжённого в клетке.

- И потом, - сказал Айцц, - неважно уже, что именно со мной будет. Как узнают об укусе – меня сожгут.

«Только этого не хватало. Они что, и людей там тоже?..»

Наблюдать за сожжением старика Ур ни капельки не хотел. Убивать местных, чтобы принудить их к благоразумному поведению – тоже. Чужая культура не нуждалась в навязанном извне понимании нормы и, скорее всего, не пережила бы подобного вмешательства, если бы даже у разведчика хватило сил на подобную глупость.

- А мы им не скажем. Ни про шуярву, ни про укус. Как тебе такой вариант?

Следующие десять минут Ур потратил на то, чтобы снова привести спутника в некое подобие нормы. Айццу буквально скручивало живот при мысли о том, что он обманет стражу и принесёт в Процветание свой недуг. Он боялся сгореть в клетке, но ещё сильнее боялся навредить общине и внучке, так что любые рациональные доводы вязли в этом болоте, не проникая к огоньку разума.

- Ладно, - наконец сдался Ур. – Раз уж ты так уверен, что обречён – объясни, по крайней мере, как это будет. И заодно – как скоро оно проявится.

Раньше мусорщик не был склонен к разговорам на табуированные в местном обществе темы, но теперь, после нервного потрясения, он мог и раскрыться – а с паршивой овцы, как известно, хоть шерсти клок.

Айцц помялся и спрятал взгляд. Видно было, что само обсуждение этого вопроса причиняет ему крайнее неудобство, почти страдание – но Ур был неумолим и мусорщик всё же сдался. Медленно, по нескольку слов в минуту, с паузами и явно стыдясь, он принялся говорить. О том, как идёт пятнами и желтеет кожа. О том, как она сморщивается, провисает складками, становится дряблой и шелушится. О том, что следом желтеют зубы и глаза, и белки их покрывает чёрная дымка. Рассказал, что сначала человек бредит и сохраняет остатки разума, а потом скрывает симптомы и начинает вести себя жутковато, но как именно, объяснить не смог. В итоге порченый окончательно сходит с ума и болтает так, будто с ним всё в порядке – но болтает такое, что не имеет ничего общего с речью нормального человека. И что он лезет к живым, и он страшный, и порча распространяется, а сам порченый становится заскорузлым, перекошенным и уродливым, как пародия на себя прежнего. Но при этом – не умирает.

- Порча не убивает. Она... портит, - только сказал по этому поводу Айцц. – Бывает – в считанные часы.

Ур в такое верить был не готов. Он попробовал объяснить, что подобные изменения в принципе невозможны, а за часы – тем более, но наткнулся на презрительное «ничего ты не понимаешь».

- Они помнят. Они к нам обратно идут.

- Но... Но что они делают? Нападают на вас? Охотятся?

Айцц удостоил его такого взгляда, что теперь стыдно стало уже разведчику.

- Они думают, что люди. И жить пытаются. По-своему. Им кажется – они нормальные, а мы нет. Страшнее ничего не бывает.

«Он не выдумывает. Выдумки обычно другие. Без конкретики, всё больше общих слов и обтекаемых формул. Но принять на веру его слова означает признать, что здесь творится нечто, выходящее за рамки моего понимания. Допустим, я это признаю. Что делать дальше?»

При свете дня Ур осмотрел тушку убитой твари и теперь сравнивал увиденное с рассказом старика. Она и в самом деле была жёлтой – не яркой, как детская одежда, но и не того неопределённого цвета, который называют жёлтым, говоря о человеческой коже. Шуярва оказалась мерзкого, неестественного желтоватого оттенка, похожего на культуру какой-то плесени или даже на цвет мочи.

- Шуярвы обычно в дома не лезут, - ответил на вопрос мусорщик, когда Ур при помощи куска арматуры выкидывал труп наружу. - Потому и крышу нужно всегда искать, костерок, опять же... Тут, видать, дыры слишком большие, вот и заблудилась одна. Виноват, спешил, выбрал для ночёвки плохое место...

«Люди идут обратно, к своим. Твари, наоборот, не лезут в дома. И те, и другие ведут себя как-то... обычно, что ли? А меж тем, у них явно есть что-то общее. Метаморфозы, и этот цвет, и заразность этого состояния... Вот оно. Катастрофа. Это связано с катастрофой – с причиной или со следствием, не так важно. Узнаю об этой Порче – подберусь поближе к разгадке. Нет, Айцц, умирать тебе пока рано...»

9 день. Девочка с фонарём.

Айцц не умер ни ночью, ни на следующее утро. На нём не появилось жёлтых пятен, он не стал бредить, не сошёл с ума и даже нездоровая бледность его прошла, уступив место нормальному цвету кожи. Ранка подсохла и заживала. Всё это казалось мусорщику таким же невероятным, как Уру – рассказы о заражённых, но факты были налицо и Айцц поддался-таки голосу разума.

К вечеру вернулись в посёлок. Мусорщик всё ещё боролся с полученным потрясением, так что почти сразу завалился спать, а Лиззт была на смене и разведчик оказался сам по себе. Он немного побродил по «главной улице», стараясь не отходить далеко от дома, ничего не высмотрел и тоже отправился отдыхать.

Поутру старик исчез, зато объявилась Лиззт – хмурая и лохматая, как обычно.

- У тебя найдётся время, чтобы ответить на несколько глупых вопросов? – спросил Ур, когда девушка села завтракать.

- Не найдётся.

Вчерашнюю кашу она жевала с таким видом, словно дела важнее просто не существует.

- Опять работа?

- У нас тут всегда работа.

- А можно взглянуть на твои журналы?

- Нет. Отстань.

- Да что ж ты такая злая! – воскликнул Ур, планы которого рушились на глазах. – Я сделал что-то плохое?

- Ты и хорошего ничего не сделал. У меня дела есть, вечером смена. Что я, нянька тебе?

Он задумался. Конечно, девчонка по-своему права: с чего бы ей с ним возиться? С другой стороны, раз баланс хороших и плохих дел считается пока нулевым – почему бы просто не сместить его в нужную сторону?

- Вот.

Ур достал из аварийного комплекта фонарик и показал девушке.

- Свет. Дальний узкий пучок, ближний широкий и режим маяка. Этим кольцом можно регулировать яркость. На самой слабой непрерывно проработает месяц. Хватит, чтобы ты на десять дней стала нянькой?

- А потом? – немедленно спросила Лиззт.

- А потом – всё. Боюсь, что здесь его не зарядишь, если не спаять нужной схемы.

- Ну ладно, - согласилась она и тут же спрятала фонарик в карман. – Я поберегу и мне надолго хватит. Штука полезная, пригодится. А ты без него как будешь?

- Это запасной. А ещё есть технозрение шлема.

- Техноглаз... что?

- Прибор, чтобы видеть в темноте.

- О! Ты и так умеешь!

Фонарик, похоже, сломал ледяную стену: Лиззт снова стала похожа на себя прежнюю. Покончив с едой, она вымыла миску и уселась на полу перед Уром.

- Только ты тоже будешь отвечать, если я спрошу. Идёт?

- Идёт. Хотя мне казалось, я для вас не особенно интересен.

- А мы сами разве интересные? – не скрывая иронии, сказала Лиззт. - Вокруг посмотри – чего тут разведывать? Только мы здесь, в Процветании, об этом не думаем. Мы уже к такому привыкли.

- Ты знаешь, что я хочу разведать.

- Ага, помню. Отчего Очернение наступило. Только я ведь говорила уже – не знаю.

Она разлохматила свои волосы, и без того торчавшие во все стороны. Ур терпеливо ждал.

- Это те, кто раньше жили, наворотили. Я... ну... я таких вопросов не задаю. И не только я. Это стыдно – о таком говорить. Как будто наши родители, и родители родителей – они во всём виноваты. Как будто дед виноват. И другие, те, кто не умер. Это неважно никому – что раньше случилось. Мы не хотим об этом ни знать, ни помнить, понимаешь? И тебе не надо о таком знать. Ваши люди, небось, Очернения не устраивали – так ещё позорней перед ними ответ держать.

«Вот оно! Вот она, одна из причин их странного поведения!»

Ур ликовал. Укоренённое чувство стыда за предков! Это вполне поддавалось осмыслению, даже логике: раз не можешь ничего исправить, раз в прошлом у тебя такое, что даже подумать об этом страшно – почему бы просто не позабыть? Не обсуждать, не хранить в памяти, не учить этому детей – пусть былое сотрётся и станет мифом! К сожалению, это также означало, что ковырять придётся краеугольный камень местной идеологии, а подобные действия могут разбудить даже такую сонную общину, как Процветание. Впрочем, для начало стоило укрепить тот мостик, который протянулся между ним и Лиззт – без него рассчитывать было не на что.

- Так и мы ведь совсем не ангелы. Тоже наворотили немало дел.

- Совсем не кто?..

- Ангелы. Добрые и мудрые существа, те, что помогают людям обычно. В общем, мы не они и нечего нас стесняться.

- Те, что помогают... Шрайрт, наверное, - подсказала девушка с сомнением в голосе. – А откуда ты? Ну, раз не с Луны? Только не надо снова про сказочную страну.

«И как я это ей объясню, когда и сам едва понимаю?..»

Лиззт истолковала его сомнения по-своему.

- Скажи честно, ты человек?

- Человек, - честно, как и просили, ответил Ур. – Красная кровь, а если в меня выстрелить – я умру. Всё дело в том, что я, как бы, не с Литтерстадта.

- Значит, с другой планеты?

- А у вас летали на другие планеты?

- Куда там. До Луны-то с трудом добрались.

- Вот ты и ответила на вопрос. Там, откуда я, нет никакого Литтерстадта, зато есть Араанг. Как бы... другая планета, и в то же время – та же самая. Словно Литтерстадт, на котором другие страны и другие народы. И судьба у них другая совсем. И увидеть оттуда вас невозможно.

Девушка покачала головой.

- Лучше я буду думать, что это сказочная страна, а то запутаюсь окончательно. А сюда ты как попал? На ракете?

- Нет, ракета здесь не годится. При помощи... установки. Есть машина, ужасно сложная, которая позволяет оттуда попасть сюда. Описать перемещение без математической модели почти невозможно. Тут даже само слово «перемещение» не подходит, потому что никто никуда не движется. Как будто... как будто мы копаем тоннель, нору, очень длинную – и одновременно лишённую всякой длины.

- Нора не может быть без длины.

- Потому я и говорю, что описать почти невозможно. Физической длины, в пространстве, у неё нет. А сама нора – есть. Ладно, не нора, участок, в котором мы хватаем одни координаты и совмещаем с другими.

- Так бы и сказал – колдовство. И то понятней.

- А это и есть колдовство. Потому что вопрос существования одной точки таких пространств относительно другой – предмет настолько туманный, что у теоретиков последние волосы с голов падают. Может быть, и ты, и всё вокруг, - Ур показал рукой на убогое «всё», - существуете лишь тогда, когда я здесь и только потому, что я здесь. А может быть я сам для вас существую лишь тогда, когда сижу тут, а стоит контакту прерваться – и окажется, что меня просто никогда не было. Такой вот обоюдоострый парадокс бытия.

«Это если не считать того безумного предположения, что наши установки в буквальном смысле создают вероятностные миры», - подумал он про себя.

Удовлетворив любопытство, Лиззт провела его в свою комнатку. Там было тесно – крупному разведчику едва втиснуться – и в какой-то мере уютно. Комнатку на полметра в высоту заполнял всевозможный хлам. Прямо поверх него лежал старый матрас, а на стенах висели полки и запасная одежда, такая же неказистая, как та, что была на девушке.

Лиззт поковырялась в углу, передвинула охапку тряпья, приподняла лист фанеры, а потом вытащила наружу тюк, перемотанный толстой плёнкой. Развязала его и не без гордости выложила перед Уром множество тонких книжиц самых разных форматов.

- На, любуйся. Мои сокровища.

Это в самом деле были сокровища. В прошлый раз Лиззт показала ему один-единственный журнал, и довольно скучный – но теперь их были десятки, и некоторые прямо с обложки обещали, что внутри разведчика ждёт масса полезного.

«Ждала бы», - поправился Ур, - «если б только я имел возможность читать».

Самый маленький журнал был размером с блокнот, самым большим можно было накрыть лицо. На некоторых обложках красовались фотографии с жутко перекрученной цветовой гаммой, другие могли похвастать лишь надписями на однотонном фоне или самой простенькой графикой. За один такой рисунок Ур немедленно зацепился взглядом: в нём отчётливо угадывалась схематичная модель атома.

- Ты умеешь читать? – спросила Лиззт. Она уже взяла какое-то роскошное издание в руки и машинально перелистывала страницы – похоже было, что само это действие доставляет ей удовольствие.

- Умею, но не на ваших языках.

- Тогда зачем они тебе?

- Посмотрю картинки. К тому же я надеялся, что ты прочтёшь мне хотя бы немного.

- Надейся дальше.

- Ты же обещала быть нянькой.

- Да, но не учителем же! И потом, ты представляешь, сколько времени займёт чтение вслух?

- Увы, представляю. Но, может, всего пару страниц? Не сейчас, я и сам ещё не знаю, что из всего этого мне понадобится.

- Ну посмотрим. У меня смена ближе к вечеру, я, когда можно, всегда поздние беру – чтоб с утра почитать, или... В общем, при свете чем-то заняться. Маркутт злится, когда я лампочку включаю позже, чем положено. Сейчас время есть, так что листай, только осторожно! – вскрикнула она под конец, глядя, как Ур пытается раскрыть слипшиеся страницы в своих перчатках.

Разведчик послушался. Многие издания оказались ветхими, другие спасала лишь бумага хорошего качества, и почти все, так или иначе, несли на себе следы времени. Фотографии дразнили загадкой. Почему в журнал поместили вот этих улыбающихся людей – юношу в странноватом ярко-красном пиджаке поверх чего-то белого и девушку в лёгком платье того же цвета? Случайна или нет панорама крупного города за их спинами – города, увитого транспортными эстакадами и лежащего на берегу океана? Кто они – певцы, знаменитости, выборные от какого-то коллектива или образцы для подражания, особенно успешно исполнявшие свой гражданский долг, в чём бы он там ни состоял? Ничто на других изображениях в журнале не давало ответа на этот вопрос, хотя фотографии людей встречались в нём ещё несколько раз. Некоторые выглядели очень серьёзными, другие – расслабленными или весёлыми. Непривычная одежда по меркам Этнан-Вегнара казалась чуть ли не вызывающей, хотя в Литтерстадте она могла ассоциироваться с чем угодно. Архитектура городов, по большей части, состояла из коробок и башен. Иногда коробки были длинными, иногда – высокими, а иногда высокими и длинными одновременно. Большинство казались серыми, но попадались также чёрные или белые. В некоторых случаях здания теснились друг к другу, и тогда вокруг них змеились эстакады, но бывало и такое, что фотография запечатлевала широченные проспекты, где в каждую сторону могло ехать по восемь потоков транспорта, а по сторонам оставалось место для пеших парадов. Городков, подобных тому, в котором он успел побывать, Ур не обнаружил. Возможно, их считали слишком провинциальными и скучными для журналов.

Что ж, как минимум было ясно, что местная цивилизация обладала многими урбанистическими центрами и, по всей видимости, гордилась ими.

«А потом уничтожила их», - подумал он с неожиданным для себя цинизмом.

В журнале с атомом на обложке картинок ожидаемо не нашлось. Весь он состоял из списков, таблиц, схем и формул – или того, что Ур принял за формулы. По видимому, в коллекцию Лиззт попадало всё на свете – в том числе и научные журналы, которые теперь некому было толковать. Ядерная физика всегда считалась заманчивым трофеем, так что Ур сделал снимки, но сомневался, что дома в них найдут какую-то ценность.

Под белоснежной глянцевой обложкой, поверх которой изящным шрифтом вывели всего две короткие надписи, обнаружилось нечто, чему разведчик не смог придумать ни объяснения, ни названия. Всю первую страницу занимала фотография уходящей прочь от объектива стены – ровной, без дверей и без окон. Головой к стене, на одинаковом расстоянии друг от друга, лежали люди или тела людей – разобрать их состояние не позволяло качество фото. Одежда лежащих выглядела вполне прилично, не видно было очевидных ран или следов крови, и весь этот ряд уходящих вдаль тел казался специфической манифестацией, каким-то философским или политическим заявлением. Подписей фотография не несла.

Следующие страницы покрывали сложные геометрические построения, почти узоры – вероятно, не случайные, но их предназначение оставалось тайной за девятью печатями. Ур подумал даже, что построения на самом деле трёхмерные, просто спроецированы на плоскость. После узоров шли колонки сплошного текста, без единой пиктограммы или стороннего символа, а потом – сразу несколько фотографий. Их разведчик рассматривал особенно долго, старательно избегая демонстрировать свои чувства.

Багровый купол, проглянувший сквозь облака – словно закатное солнце, распухшее на полнеба, опускается за горизонт, расталкивая тучи вокруг себя.

Клубящийся пылевой столб рвётся ввысь и пробивает низкую облачность, сквозь которую сочится огненное сияние.

Здесь уже были подписи – лаконичные, не больше одной строки – но смысл происходящего в особых пояснениях не нуждался.

Третье фото запечатлело вычислительный центр. Ряды счётных машин, пусть даже незнакомых конструкций, Ур опознал уверенно, потому что не раз бывал в подобных местах и почти всегда они были похожи, словно бритые наголо новобранцы. Внимание привлекали люди, снятые на фоне электронных мозгов: то неестественно спокойные, то с отпечатком жутковатой самоуверенности на гладких лицах. Это выражение разведчик прежде наблюдал только раз и потому сразу вспомнил: такое же было у жреца, которого арестовал их взвод во время зачистки храма на дальнем юге. В храме гнездилась ячейка контрреформистов старой закалки, и когда их ставили к стенке, многие выказывали не страх, но презрение к своей участи. Старого жреца наскоро допросили, однако тот процедил не больше десятка слов, а выглядел так, будто не его сейчас отправят проверять догматы собственной веры, а всех вокруг. Казалось, этой уверенности не пробить артиллерийским снарядом. Юного Ура Эль-Ла, рядового тысяча сто двадцать девятого мотопехотного воинства, поразило тогда вовсе не бесстрашие идущих на смерть. Его напугала мысль о том, что лысый старик настолько не похож на него, Ура, что никакой довод, никакой аргумент не найдёт дорогу к его сознанию. Он словно бы живёт в ином мире, где реальны его боги и демоны, а офицер, ведущий допрос – лишь плоская картинка, возомнившая себя живым существом.

Последнее изображение тоже оказалось довольно странным. Кусок ухоженного сквера, по большей части – мощёные тёмной плиткой дорожки и узенькие полосы травы между ними. Снимали под необычным углом, будто бы сбоку-сверху, да ещё и наклонив объектив, так что справа в кадр вонзалась конструкция из перекошенных балок, никак не связанная с основной композицией. По дорожкам, выдерживая равные интервалы, вереницами шли люди. Впечатление было такое, словно их потоки пересекались, причём с такой синхронностью, что ни одна колонна не мешала другой. Слева, за низким декоративным забором из каменных тумб и стриженых кустов, толпились десятка три каких-то зевак, а впереди всех – несколько субъектов, одетых в одинаковую форму. Субъекты держали длинные жезлы с набалдашниками.

Заканчивалась вся эта чепуха и того пакостней. Задний разворот венчало чудовище – самое натуральное чудовище, причём рисованное. Это, наверное, была наиболее сложная и детализированная картинка, какую только Ур видел до сих пор в Литтерстадте – и ему тут же представился Айцц, рисующий заказ своей жизни. Чёткими, уверенными линиями кто-то изобразил вытянутое ввысь существо с шестью глазами в ряд на шлемоподобной голове и веером клинков за спиной. Руки существо держало разведёнными и опущенными до уровня пояса. Из широких рукавов высунулись не то латные перчатки, не то чешуйчатые кисти – растопыренные, ладонями вниз. Ноги прикрывала прямая хламида, а там, где предполагалась шея, ломаными зигзагами изобразили что-то вроде шарфа с несколькими хвостами. Вся манера исполнения говорила о том, что художник хорошо владеет рукой, но скорее чертит, нежели рисует – чудовище получилось сродни огромной детализованной пиктограмме, но при том казалось до ужаса выразительным. В картину, безусловно, вложили некие чувства.

Ур помотал головой. Чем больше он пытался вникнуть в происходящее, тем больше запутывался. Без ключей к пониманию местной культуры – причём как новой, так и той, что сложилась до катастрофы – все эти издания оставались не более, чем занятными игрушками для праздного развлечения. Он закрыл белый журнал и показал Лиззт обложку.

- Можешь прочесть, что тут написано?

Лиззт могла. К сожалению, произнесённые ей слова не несли никакого смысла, так что пришлось подбираться окольными путями, через множество иносказательных толкований. Наконец, после нескольких минут мучений и препирательств, получилось что-то вроде «Объективный метод» и «Хорал фундаментальных решений». Возникала мысль, что журнал посвящён каким-то философским или мистическим практикам – в эту концепцию удачно вписывался нарисованный демон – но что это были за практики и почему они такие своеобразные, оставалось, как обычно, только гадать.

Промучившись ещё какое-то время, удалось разобрать маленький кусочек текста. Тот, как и ожидалось, содержал полную бессмыслицу.

- Устранение указанных заборов, - старательно выговаривала Лиззт, пока Ур лихорадочно переводил «заборы» в «препятствия» и «ограничения», - предлагает нам больше совершенства в методах узнавания, чтобы перескочить трещину между сутью явления и его переводом в человеческом впитывании...

«Устранение указанных ограничений позволяет нам усовершенствовать методы познания, с тем, чтобы преодолеть разрыв между сутью явления и его интерпретацией в человеческом восприятии», - кое-как составил готовую фразу Ур.

- Поворот раз четыре, сформировать представление и пройти вперёд на очищенную площадку, поворот три шесть раз, выбросить-выбросить-выбросить сворачивание панорамы восемь-восемь перейти на верйтре сксим чтобы отделить оболочку от сердцевины, - продолжила девушка. – Следуйте указанной схеме. Формирование социального корпуса и превращение нашего беспорядка в новую придумку...

Ур не выдержал.

- Хватит, спасибо. Я всё равно понимаю только отдельные слова.

- Я тоже, - призналась Лиззт. – Тут про сложные вещи, таких сейчас нет, вот и непонятно. Но хоть слова, а есть такое, - она указала на «атомный» журнал, - где и слов мало, а всё значки. Вроде бы про науку и про счёт, только очень трудный, в школе мы такого не учим.

- А это... что? – спросил он, указав на чудовище с последних страниц. – Какой-то символ или мифическое существо?

- Гваргдт, - тут же лязгнула Лиззт. Ей пришлось произнести название ещё трижды, прежде чем Ур сумел его повторить. – Это разрушитель.

- Разрушитель?.. Оно реальное?

- Кто же знает? Может и реальное даже, а может – нет.

- А что оно разрушает?

Девушка хмыкнула.

- Всё. Гваргдт – сила, лишённая сострадания. Некоторые люди верили, будто они бывают, и сильно боялись. Я не верю. Я таких никогда не видела. Его и вообразить нельзя.

«Местный демон. Но учитывая прочитанное – с какой стати они поместили нечто вроде иконографического образа демона в журнал, посвящённый философским проблемам?.. В качестве иллюстрации какой-то высосанной из пальца концепции? А может, как аллюзию на ядерное оружие?..»

Теперь, после фотографий в журнале, было очевидно, что местные имели прекрасное представление о силе ядерного распада, а то и синтеза. А раз так – им было, против кого такое оружие применять. Вкупе с намёками Айцца на неких «инлундов» и «федерацию», вырисовывалась картина глобального противостояния, доведённого до решительного конца. Да, не удалось пока обнаружить ни следов боевых действий, ни остаточной радиоактивности – но это ещё ничего не значило. Даже ядерная война может оставить какие-то уголки незатронутыми, а остаточное радиоактивное заражение во многом зависит от конструкции оружия и тактики его применения.

Ур изо всех сил пытался объединить свои наблюдения в простую схему мирового пожара, но чувствовал, что подгоняет факты под результат. Война, уничтожившая цивилизацию, казалась ему логичным и понятным явлением, в то время как чутьё и подготовка разведчика твердили, что реалии Литтерстадта не обязаны столь явно совпадать с привычными схемами. Откуда, демоны её сожри, взялась порча? Что это вообще такое? В катастрофические мутации, да ещё в такой короткий срок, Ур не верил ни капли – он бы и в саму порчу не поверил, если бы своими глазами не наблюдал её проявления. Заразность, правда, оставалась всё ещё под вопросом – но слишком уж достоверно мусорщик описывал симптомы и слишком силён был его страх. Не на пустом же месте он взялся?

И наконец – осевшая на города чёрная сажа. Если представить, что она в самом деле является следствием применения какого-то химического агента, а порча – это биологическое оружие, с которым он был призван бороться, всё вставало на свои места. За одним только исключением: биологическое оружие подобного типа невозможно ни в Араанге, ни в Литтерстадте. Даже если допустить, что игры с генами могут породить шуярву и того несчастного в клетке – то допустить, чтобы такие метаморфозы произошли со сформированным взрослым организмом, немыслимо.

«Информации, всё-таки, чудовищно мало. Уже девятый день, а я тычусь кругом, как слепой щенок. Пора заканчивать с пассивными наблюдениями и что-нибудь предпринять. А начну я, пожалуй, с...»

- Лиззт, - сказал он, аккуратно отодвинув журналы. – Я хочу осмотреть посёлок.

***

Лиззт проснулась рано и несколько минут лежала под одеялом, потому что вылезать совсем не хотелось. Несколько минут можно: никто не заметит даже. Воздух был стылый и настроение у неё было стылое – как зима за стенами Процветания. Прошлым вечером вернулся дед, а с ним – здоровенный чужак в своём скафандре, и дед был сам не свой, почти не говорил даже. Лиззт сперва испугалась, что чужак что-то плохое сделал, но потом решила, что нет – вряд ли сделал. Дед чужака не боялся, просто в себе замкнулся – так что, наверное, этот шпион по своей привычке выспрашивал о том, о чём нормальные люди не говорят.

Поход тоже выдался неудачным. Почти ничего из списка не нашли, только времени зря потратили, хотя чужак припёр на себе здоровенный рулон толстой плёнки. На теплицы она шла хорошо и обычно такой рулон везли в большой тачке – а он просто на плече уволок. Мусорщики так делали: если уж того, что надо, не нашлось, брали хоть что-то нужное.

«Хочет показаться полезным? Да от него и не ждёт никто. Вот если бы в мусорщики подался и паёк потребовал – тут бы Совет на макушки встал...»

Она представила, что шпион поселился в Процветании рядом с ними. Такая махина могла за раз принести столько вещей, что деду раза четыре ходить пришлось бы. Да и в Мастерских железки ворочать – самое то. Одна беда – он же молчать не станет. Он одними разговорами и вопросами разломает жизнь в посёлке вернее, чем разломал бы этот домик своими ручищами. Пусть бы лучше проваливал!

С этими мыслями она выбралась из комнатки и тут же увидела предмет своих размышлений, отчего настроение испортилось окончательно. Чужак, как обычно, сидел в углу, и от его присутствия потолок становился ниже, а стены – теснее. Гладкая серая шкура, поверх которой бугрились странные детали, скрывала сущность шпиона от посторонних глаз. Раздражение, которое Лиззт испытывала при мыслях об этом существе, сделалось ещё сильнее. Почему он так нагло сидит у них дома, будто это и его дом тоже? Почему он вообще здесь и заставляет её размышлять о вещах опасных и бесполезных?

Желание выведать побольше куда-то делось. Ур пытался заговорить, но говорить с ним не хотелось, а хотелось отделаться: это было глупо, однако Лиззт ничего не могла с собой поделать. Так бы она и увязла в противоречиях, если бы не прилипчивость шпиона. Чужую неприязнь он попросту игнорировал, и пусть поначалу такое поведение бесило, вскоре Лиззт поняла, что её развлекает эта навязчивая манера добиваться хоть каких-то ответов. В посёлке её мнением никто не интересовался. Вот слушать – это да, это ей полагалось. Выступать же в роли рассказчика, да ещё такого желанного, было внове и по-своему приятно. Лиззт уже и сама подумывала сменить гнев на милость, когда Ур предложил ей чудо-фонарь. Это решило дело. Обладание столь совершенной вещью будто выводило её за круг обыденной жизни, туда, где бродит в сумерках тайна и работают волшебные машины, каких никогда не увидеть ни в каком Процветании. Было в этом жесте и ещё кое-что, чему она не сразу нашла название. Люди в посёлке всегда делали то, что должно. Никто не обменивался предметами по собственному желанию, потому что все предметы служили общему делу. В том, что так правильно, Лиззт ни секунды не сомневалась – иначе просто не выжить – но дед всё же делал иногда что-то для неё лично. Например, приносил карандаши и бумагу. От этого становилось тепло и радостно – и теперь, когда Ур вручил ей фонарь, чувство было очень похожим.

Позже, когда Ур рассматривал журналы, она украдкой рассматривала его самого и вдруг поняла, почему так взъелась. Настоящую причину – не ту, которую придумала прежде.

Он был вне их повседневных забот. Как пришёл – так и уйдёт, и всё вокруг для него – как для неё самой журналы с картинками. И дед, и она, и все остальные жители были для чужака чем-то вроде занимательных вещиц, которые он изучал, разглядывая со стороны и с которыми никогда не встанет на одну доску. У него есть, куда вернуться: тот неведомый Араанг, где не было очернения и где работают установки для путешествий, где умеют изготовить чудесные вещи и где удивительный фонарь значит так мало, что его можно без раздумий отдать любопытной девчонке в обмен на помощь. У неё самой такого места не было: из Процветания не уйдёшь, и лишнее напоминание о том, что бывает совсем иная жизнь, едва ли может обрадовать человека. Вот и остальные, может, вовсе не дураки, и то, как они игнорируют пришельца – самое что ни на есть верное. Только глупая Лиззт не догадалась и теперь мучается.

«Ну, теперь всё равно поздно», - сказала она себе. – «Теперь я хотя бы узнаю что-нибудь новое и послушаю его сказок, и стану плохо спать, и мне будет, о чём вспомнить, когда заменю деда. Мусорщики – они всегда чудаки. Нам положено, что бы там Маркутт ни бурчала.»

Полистав журналы и замучив её своими просьбами перевести то и это, чужак захотел осмотреть посёлок. Тут уж и вправду надо было следить, чтобы не выкинул что-то странное: по крайней мере, к складам и загонам для животных подпускать его не хотелось. Как вышли из дома – сразу наткнулись на советника Хетткса, и это было неплохо, потому Хетткс мало ворчал и говорил всё больше по делу. Он осмотрел обоих – Лиззт сверху вниз, а чужака снизу вверх – снял с плеча широкую лопату и опёрся на неё, как на посох.

«Старенький, а до сих пор навоз выгребает. Мог бы и другую работу взять.»

- Идёте куда? – поинтересовался Хетткс, продолжая разглядывать Ура. – Или случилось что?

- Не. Этот осмотреться тут хочет. Можно же?

- А что плохого? Пусть осмотрится, - покладисто согласился старик. – А ты присматривать будешь?

Лиззт не поняла, то ли он интересуется её намерениями, то ли беспокоится, чтобы чужак не разгуливал в одиночку, но на всякий случай кивнула. Хетткс прищурился, заглядывая ей в глаза, и по-доброму улыбнулся.

- А раз так, запишу тебе в работу. Вот лопату отнесу и добавлю в сменную книгу. Должен же кто-то.

- А можно? – спросила Лиззт, пытаясь скрыть нежданную радость. – Нет же такой графы...

- Есть графа «иное полезное», - с деланной суровостью ответил советник. – Это – полезное. И Айццу передала бы – его в Электрослужбе искали. Пусть к Гилдру зайдёт.

- Передам, как увижу. Спасибо вам.

- Не «спасибо», а дело делай.

С этими словами он развернулся и побрёл на склад инструментов. Лиззт проводила советника взглядом и вдруг подумала, что Хетткс разговаривал только с ней: чужаку он ни единого вопроса не задал. Было немного интересно, что думает об этом сам шпион, но спросить она не решилась – побоялась, что ответ может оказаться слишком честным и опять испортит ей настроение.

«Осматривать посёлок» шпион начал как-то странно. Остановился возле железки и стал крутить головой, а потом ещё и медленно повернулся вокруг себя. Лиззт на всякий случай тоже повернулась, только ничего интересного не заметила. Улица как улица: по сотне жилых домов с каждой стороны, мостки через железку, возле ворот – Мастерские и Центросклад, с другого конца – Школа с Больницей. Посередине Совет ещё, но он маленький. В Электрослужбу лезть надо, её место на Поперечине. Гараж в пристройке, туда без разрешения не войти.

Закончив вертеть головой, чужак пошёл вдоль улицы и принялся изучать людей. Трорп, Меттист и Свенг чинили крышу на трорповом доме. Лиззт поздоровалась и Свенг помахала ей молотком. Волосы у неё выбивались из-под шапки и были ужасно красивыми, пришлось даже кулаки сжать, чтобы подавить желание пригладить бардак на собственной голове.

- Лиззт, - позвал чужак, - а как вы определяете, кому что делать? Кому – крышу чинить, кому – за скотом ходить и так далее?

Она задумалась. С одной стороны – вроде как очевидно, а попробуешь объяснить – не так-то уже и просто. В Процветании никто таким вопросом не задавался: зачем, если без того ясно? А этому вот как объяснить, почему сегодня Хетткс навоз убирает, а завтра – в классе для Разумных детей счёту учит?

- Как удобней, - пробормотала она с некоторым смущением. – Вот смотри: первым делом, у кого что лучше выходит – тот этим и занимается. Некоторые мастера или электрики только своим ремеслом и заняты. Дальше, если особого задания нет, выбираешь себе смену из общего списка дел, которыми все заниматься могут. Если какие общие работы – значит, все вместе на них идут. А бывает так, что надо что-нибудь сделать и никто не делает – тогда советники людей назначают. Потом подводят итог: кто и сколько по сменам работал. Если норму выполнил – выдадут недельный паёк. Если не выполнил – могут и наказать.

- Не выдадут?

- Вообще могут, но такого не бывает почти. На какую-нибудь трудную работу назначат. И так много дней подряд.

- А советники себе не выбирают работу полегче?

- Глупый, что ли? Как они это сделают, если на них весь посёлок смотрит? На самом деле, они и поболее остальных работают. Хетткса видел с лопатой? Он по возрасту мог бы только в школе сидеть, а не сидит.

- А кто за ветряками смотрит?

- Электрослужба.

- И часто бывает, что ветра нет? Как тогда обходитесь?

- Они в подвале запас хранят. А если запас истощается – всем говорят, чтобы лампочек не включали и станки в мастерской останавливают. Только насос работает.

- Погоди... запас электричества хранят?

- Ну конечно. Дураку ясно, что ветряк не всегда вращается. Им одним положено в подвалы лазить, чтобы банки свои чинить.

- А что такого в подвалах?

Лиззт шумно выдохнула, но чужак, похоже, и не заметил. Вот ведь болтун несчастный...

- Ничего такого. Не положено туда лазить, если без дела.

- Кем не положено?

- Просто не положено, - терпеливо, как ребёнку, объяснила она. – Вот как без штанов не ходят, даже если тепло.

Ур, похоже, понял. По крайней мере, замолчал на минуту. Потом спросил про школу, и Лиззт рассказала, как всё устроено. Что есть классы для Маленьких глупцов, для Разумных детей и для Ответственного возраста, что учат там чтению, письму, счёту и поведению, а вместе с тем – и нужным ремёслам. Предмету «поведение» чужак удивился, переспросил даже – но Лиззт ужасно не хотелось объяснять ему, почему одно делать можно, а другое нельзя. Нормальным людям и так понятно, а с ненормального чего требовать? Только засыплет её вопросами, от которых голова пухнет.

Прогулявшись по посёлку – странное было чувство! – вышли за ворота наружу. Лиззт себе казалась бездельницей, потому что просто так ходить незачем, стыдно на виду у всех ничего не делать. Ей, конечно, смену запишут, да привычку так просто не переборешь. Она вскинулась было, когда чужак подошёл к загонам, но тот лишь посмотрел на животных, а те – на него, ничуть не испуганные.

«Овцы, может, не такие и глупые. Им от него ни вреда, ни пользы не будет – значит, беспокоиться нечего. Прям как нам.»

Задумавшись, она не сразу сообразила, чем занялся шпион за воротами. Тот подобрал где-то деревяшку и выстругал из неё длинных щепочек, будто лучину собрался делать. Держа эти щепочки, он быстрым шагом приблизился к Месту дезинфекции и принялся ковырять прутья, почерневшие от огня.

У Лиззт чуть сердце не выпрыгнуло. Ноги двигаться не хотели – пришлось до крови прикусить губу и тогда лишь она кинулась вперёд, ухватила чужака за пояс и попыталась оттащить.

Легче было бетонную плиту сдвинуть. Шпион даже не покачнулся, только голову повернул и спросил, как будто ничего не было:

- Что такое?

Лиззт видела, что стража тоже смотрит во все глаза, а двое уже бегут, и лица у них совсем нехорошие.

- Ты сам чего творишь, идиот?! Нельзя это место трогать!

- Так я и не трогаю. Не руками.

Он показал ей белую щепку, сжатую у основания двумя пальцами. С другого конца щепку пятнала сажа.

- Брось! Брось немедля! Только туда, чтоб внутрь!

- Ладно, ладно. Как скажешь.

Щепка полетела в круг железа, за ней – все прочие. Подбежали стражники и сходу принялись кричать на Лиззт, не решаясь подойти ближе. Лицо заливала краска – она ведь не уследила, её вина! Потупившись, Лиззт выслушивала брань и старалась скрыться внутри себя, как обычно делала, если попадалась на зуб к Маркутт. Плохо дело: тут уже не лампочка в темноте, тут всё хуже. Настолько хуже, что и подумать страшно.

Она успела вообразить все кары, которым её подвергнут, даже голод, даже холодную жуть изгнания – но в этот миг две здоровенные руки отодвинули её в сторону.

- Не ругайтесь, ничего плохого не произошло, - сказал чужак таким нелепым тоном, будто спрашивал, хорошо ли сварились клубни. – Мне просто стало любопытно, из чего сделана клетка. Если я нарушил ваши обычаи – вина на мне, а не на этой девочке.

Стражники замолчали, будто оглушённые. Лиззт приоткрыла глаза.

Багровый, как редис, Шуммтер ловил ртом воздух. Это ему, начальнику караула, нужно было принимать решение, но широкий подбородок только ходил из стороны в сторону, а губы бессмысленно шевелились. Ещё один, имени которого Лиззт не вспомнила, стоял с ним плечом к плечу и старательно глядел под ноги – на вытоптанную землю, пропитанную машинным маслом.

- Он не руками трогал, - промямлила она еле слышно. – Деревяшками. Я смотрела.

Шуммтер явственно обрадовался, что прежняя цель снова дала о себе знать, и почти заорал, глотая окончания слов:

- Деревяшками! Дура мелкая! Будешь тут до утра стоять!

Лиззт бросило в дрожь, однако чужак снова вмешался и звучал теперь чуть-чуть по-иному. Он и без того с трудом выговаривал сложные слова, а сейчас и вовсе превращал их в какой-то свист, едва разобрать – но свист удивительно неприятный.

- Объясните мне, что произошло и почему вы угрожаете.

И, проследив за взглядом Шуммтера, припечатал:

- Смотрите на меня. Объясните мне. Я говорю с вами и я виновник этого происшествия. Хватит делать вид, что меня здесь нет.

Медленно, по одному слову, будто не слова говорил, а тяжеленные камни на кручу втаскивал, Шуммтер наконец ответил:

- Это Место дезинфекции. Его трогать нельзя. Там след порчи.

Лицо его при этом кривилось, как от боли. Взгляд косил. Мастер совершал такое усилие, что и не понимал, наверное, как при этом выглядит. И пока он перебарывал сам себя, пока выцеживал звук за звуком, чужак сверлил его взглядом, даже наклонился, чтоб лучше видеть. Сказал, как будто ничего не было:

- Я предпринял меры предосторожности. Впредь я буду уважать это место и не стану его беспокоить. Этого хватит?

- Чего хватит? – не понял Шуммтер. – Эта девчонка, она...

- Она не виновата в том, что совершил я, не так ли? Если я виновен, назначьте наказание мне. Если я совершил нечто непростительное, можете меня изгнать. Вы хозяева этого места, а я – его гость. Так что, было ли совершено нечто непростительное? Требуется ли наказание?

Мастер, казалось, готов лопнуть. Он втянул голову в плечи, стиснул челюсти и едва-едва мог смотреть на шпиона без того, чтобы постоянно перебегать взглядом на что-то иное.

Наконец он справился с чувствами и угрюмо пробормотал:

- Нет, наказывать не надо. Ничего не было. А здесь не надо ходить! Здесь не для того место.

- Мы не будем, - мягко подтвердил Ур. – Правда, Лиззт?

- Правда, - чуть слышно согласилась она.

***

Вляпавшись в очередное табу и устроив скандал, Ур немного повеселел. В первые мгновения казалось, что дело дойдёт до стрельбы, но местные, похоже, не слишком жаловали насилие. Он бы не удивился, узнав, что во всём Процветании стрелять умеет один лишь Айцц, а прочие носят винтовки в качестве символа: стража у ворот даже не пыталась наставить на него ствол.

Следующим пунктом экскурсии значилось убежище местных электриков. Каких-то открытий Ур не ждал – скорей уж, любопытно было взглянуть на рабочие образчики технологий. Случалось так, что сама логика обычных, в общем-то, инженерных решений, серьёзно отличалась от принятой в Этнан-Вегнаре, давая толчок конструкторской мысли.

Электрослужба располагалась на Поперечине: выстроенной поперёк цеха галерее, с которой, должно быть, управляли раньше краном или ещё какими-то техпроцессами.

«Удивительные в своей простоте и точности названия», - думал он, пока шагал вслед за девчонкой вдоль улицы. – «Никаких тебе главных управлений и контрольно-измерительных постов. Никаких хвалебных эпитетов, памятных приставок и другой мишуры. Когда всё на свете существует в единственном экземпляре, названия отображают одну лишь голую суть.»

Ур задрал голову и взглянул на мутное остекление, залитое изнутри жёлтым электрическим светом. За стеклом неспешно двигались тени: похоже было на экстравагантный аквариум, зачем-то подвешенный над землёй. Просто так в аквариум не пускали – сперва Лиззт сбегала по звенящим железным лесенкам выпросить для них разрешение, и лишь потом Ур аккуратно поставил ногу на ржавую решётчатую ступеньку. Под его весом лестница уже не звенела – она скрипела и скрежетала, и разведчик с тревогой заметил, что вся конструкция дрожит, как живая. Сверху тоже о чём-то догадались и в дверь высунулось круглое лицо, а за ним – ещё одно, довольно костлявое. Убедившись, что лестницу всё-таки не сломают, электрики опять скрылись, а Ур продолжил восхождение, стараясь ступать как лись, почуявший крысу.

В Поперечине оказалось довольно мило. Там горели сразу несколько лампочек – невиданное дело по местным меркам! – и обретались четверо суетливых дядек, следивших за циферблатами. Приборные панели кто-то слепил из разных частей и надёрганных откуда-то приборов, и Уру сразу вспомнился сказочный колдун, лепивший химер из кусков людей и животных. В пару к химерам имелись самые настоящие колдовские книги: ими был завален целый стеллаж, а один здоровый альбом валялся прямо поверх приборов. На открытых страницах виднелись рисованные от руки схемы. Другие стеллажи занимали ящики с деталями, мотки проводов, груды инструментов и, почему-то, жестяная посуда. Заведовал здешним хозяйством инженер по имени Гилдр. Имя вызвало у разведчика очередной приступ неловкости – выговорить его правильным образом было решительно невозможно. Даже Лиззт, существо маленькое и на вид безобидное, умудрялась произносить серии согласных чётко, со стальным лязгом, а то и скрежетом, и Ур удивлялся, откуда в её голосе столько механической точности. Сам он каждое второе слово смазывал и коверкал – положение спасал только лингвоед, всякий раз шептавший в ухо правильное произношение.

Гилдр носил вязаную шапочку цвета хаки и явно не понимал, что делать с руками, когда они свободны от работы. За те несколько минут, которые заняли знакомство и установление контакта, электрик успел переложить несколько болтов из кармана в карман, достать и покрутить в пальцах длинную отвёртку, перелистнуть открытый альбом и поправить шапку. Он бы наверняка сделал что-то ещё, если бы другой электрик не сунул ему в руки исходящую паром кружку, так что мельтешение прекратилось. Сперва Гилдр, как и остальные, разговаривал с Лиззт и вопросы задавал в третьем лице, будто речь шла о ком-то другом, но любопытного взгляда не прятал, откровенно пялился на скафандр Ура, а когда тот начал говорить сам, быстро перешёл на прямую речь.

- Тут электростанции раньше не было. Это мы для себя всё сделали. С ветряками понятно: сами поставили, сами проложили кабель. Резервуары внизу, для защиты от осадков и перепадов температуры. Там раньше тепловые генераторы стояли. Мы пользуемся старой проводкой. Она где-то в стене, и теперь, я думаю, там пробой. Нужно или починить, или проложить новый.

Рассказывая о своих проблемах, Гилдр показал им трансформаторную – помещение пряталось в смежном здании, куда можно было попасть через боковой проход в Поперечине. Трансформаторы Ура не впечатлили, но слушал он внимательно: инженер был третьим человеком в посёлке, не гнушавшимся беседовать с чужаком.

- Класть новый и долго, и трудно. Нужно правильно сделать разводку, а мы... - тут Гилдр горестно усмехнулся, - тупые слишком. На ощупь почти работаем. Если бы перед глазами было – сделали бы точно так же и дело с концом. Но оно в стене. А самое противное в том, что рядом шахта. И в ней – тоже проводка. Только проводка из шахты сперва идёт глубоко под землю, а зачем – уже никто не расскажет.

Из его рассказа выходило, что электростанцию спроектировали давно, ещё в тот период, когда строилось само Процветание, и с тех пор изрядная доля планов затерялась, а другие оказались слишком запутаны. Хуже того: Гилдр прямодушно сознался, что строители, хоть и понимали кое-что в этом деле, слишком уж торопились, а нынешние электрики скорее прислуживают своей технике, нежели действительно над ней властвуют. На смену доскональному пониманию пришли упрощённые до крайности инструкции, в которых говорилось, как подключать новые ветряки и балансировать всю систему – скорее на ощупь, чем со знанием дела. Сам Гилдр мог ещё построить простенькую цепь из генератора, инвертора и управляющих элементов и подключить к ней какие-нибудь устройства, но и то – на основе опыта, а не доскональных расчётов. Лиззт слушала эти излияния вполуха, и Ур внезапно понял, что он, быть может, единственный человек из-за пределов Электрослужбы, проявивший к инженеру столько внимания. Там, снаружи, электричество, должно быть, казалось некой данностью, природным явлением, поступающим с крыши прямиком в их тусклые лампочки – а неглупый, в общем-то, человек годами бился головой в стену, осознавая, как ограничены его собственные знания и как скудеет их количество от поколения к поколению.

- Нужно долбить. Прямо от входа, и следить по кабелям, куда они там идут. Тоже трудно. И можно повредить остальные. Айццу свёрла заказывали, чтобы поаккуратнее сделать – так он подходящие не нашёл.

- Что, если я помогу? – спросил Ур, немного подумав.

Гилдр вскинулся моментально, как человек, которому предложили выбраться из долгов.

- А как? Что предложишь?

- Я могу отследить, где у вас там проложен кабель. И место пробоя, пожалуй, тоже. Тогда долбить придётся только в одном месте.

- Есть такой прибор у тебя?!

- Да. Есть.

На главу Электрослужбы было жалко смотреть. Его снедала не зависть даже – тоска по прежним знаниям, что утрачены. Руки, мгновение назад вертевшие какую-то деталь, опустились.

«А ещё он жутко стыдится того состояния, в которое пришла вверенная ему служба. Не по его вине, конечно – но моё предложение, должно быть, разбередило старую рану. Рану человека, который должен быть инженером, а вынужден служить кем-то вроде ремесленника и жреца невидимой силы. Если уж аккумуляторы в народе банками называют[1]...»

Кабели от ветряков спускались в трансформаторную через пробитые в перекрытиях отверстия, но дальше начинались странности. На выходе стоял щит, от которого проводка уходила, как ей и положено, в короб шахты – и шахты глубокой. Что там внизу, Гилдр не знал, потому что спуститься по узкой шахте было невозможно, а работы в подземельях завода совет категорически не одобрял. Этот иррациональный страх подземелий изрядно раздражал практичного Ура, и в немалой степени тем фактом, что не поддавался никаким объяснениям. Разведчик пообещал себе если не разобраться в проблеме, то, по крайней мере, продемонстрировать местным преимущества эмпирических практик перед суеверием и традицией – а пока что взялся за помощь Гилдру.

Тот провёл Ура в подвал, подсвечивая дорогу обычной лампой на длинном проводе, отворил скрипучую дверь и поднял светильник над головой.

- Вот она, резервуарная. Вон там – видишь? – колодец, из которого кабели поднимаются сюда, к банкам. А здесь распределительный щит и провода опят вверх идут, к потребителям. Их тогда прямо в стены замуровали, для надёжности или ещё чего.

Неровный свет от лампы накаливания распихал по углам подвальную черноту. Старая кирпичная кладка, бетонные перекрытия и бетонный пол: в воздухе пляшет пыль. Тень Ура на противоположной стене выглядит как страшный подземный демон.

Ни Лиззт, ни остальные электрики вниз не полезли, да и Гилдр как-то съёжился и будто прятался за своим неказистым фонарём, всё время стоя так, чтобы большая часть комнаты была освещена, а дверь оставалась за спиной. В какой-то мере Ур их всех понимал: не имея портативных источников света, в подземельях можно было потеряться или убиться. Предшественники Гилдра, похоже, разделяли эти опасения и начисто замуровали проходы в остальную часть подвала – их можно было угадать по плитам, некогда обозначавшим двери, да по прямоугольникам грубой кладки.

Вскоре разведчик понял, что поторопился с пренебрежительным мнением о местных жителях, представляющих электричество, как некую волшебную жидкость. Аккумуляторы, установленные в подвале, действительно напоминали банки. Здоровенные металлические банки, больше похожие на детали химического производства, чем на привычные накопители электроэнергии. Каждый цилиндр, высотой метра в полтора, заканчивался конусом, что ещё больше усиливало сходство с каким-то сосудом. На верхушке каждой банки торчал ввинченный туда пузатый переходник, а из переходников шли чёрные кабели.

Ур вынул антенну детектора из гнезда, размотал немного кабеля и принялся обследовать указанный Гилдром участок стены. За какой надобностью щит вмонтировали прямо в неё, было неясно – разве что строители знали об особенностях местной архитектуры нечто такое, благодаря чему это решение выглядело проще, чем остальные.

Щуп покачивался из стороны в сторону, а Ур слушал писк в наушнике и наблюдал хаотичное мерцание красных точек на экране-проекторе внутри шлема. Постепенно сквозь красное облако проступили зеленоватые размытые контуры, означавшие проводку, и разведчик принялся выцарапывать на стене маршрут. Вскоре ему понадобилась помощь: электрик притащил короткую лесенку в пять ступенек, сваренную из арматуры, и Ур влез под потолок. Картина малость прояснилась. Никто не прокладывал в стене штробы, чтобы потом их замуровать – саму стену построили поверх каких-то пустот, в которых изначально лежали кабели. Место пробоя он тоже обнаружил довольно быстро, но промолчал: хотелось исследовать остальную часть помещения.

Осмотр аккумуляторов принёс неожиданное открытие. Из восьми банок, установленных в подвале, работали только три. Остальные ничем не выдавали своего состояния, но тока на идущих к ним кабелях не было. Этот факт нуждался в осмыслении. Знает ли Гилдр, и если нет – то стоит ли ему говорить? Электрик, повторяющий за предками без настоящего понимания того, что именно он делает, мог отреагировать бурно. С другой стороны, если об истинном состоянии дел в Электрослужбе станет известно остальным жителям, это ударит всё по тому же Гилдру. Портить отношения и уж тем более вредить такому здравомыслящему человеку Ур не хотел, так что решил попридержать свои наблюдения.

Куда более важным аспектом представлялся чисто технический. В Процветании было около двух сотен домов и в каждом доме имелась лампочка. Дополнительно освещались общественные места – мастерские, больница, школа и дом Совета. В мастерских стояли станки с электрическим приводом, да и водяной насос наверняка работал активно. Со слов Лиззт выходило, что это хозяйство может сидеть на запасах энергии, что накоплены в банках, и лишь когда запас подходит к концу, выключают всё, кроме насоса. Если аккумуляторов всего три, их ёмкость и выдаваемая мощность должны быть значительны – особенно с учётом того факта, что все они произведены не менее тридцати лет назад! Ур не знал, на какое время Процветанию хватает этих резервов, но и без того понимал: технология может оказаться потенциально ценной. Топливные ячейки в его скафандре обладали фантастическими возможностями и столь же фантастической стоимостью. Открытие нового, простого в массовом производстве способа хранения энергии оказало бы серьёзное подспорье экономике Этнан-Вегнара, и, как следствие, сам Ур положил бы в свою копилку знатный трофей.

«Но есть ли в Процветании книги на эту тему? Вспоминая их тупую прагматичность – едва ли. Можно будет поковыряться в той странной библиотеке, где Айцц искал барахло. Проблема только в том, как из них выбрать нужные...»

Он уже подумывал о том, чтобы полностью переключиться на новую задачу и как-то затащить Лиззт в поход за книгами, когда услышал предупреждающий крик. Электрик размахивал фонарём и тени в аккумуляторной дёргались, как живые.

- Что случилось? – спросил Ур, но тут же сам догадался – что. В своём любопытстве он добрался до колодца и уже прикидывал, сможет ли в него втиснуться. Гилдр этих попыток не оценил. Хоть и редкий умница по местным стандартам, подземелий он опасался лишь немногим меньше, чем остальные – что и демонстрировал теперь активной жестикуляцией.

Вернувшись на поверхность с заметно повеселевшим электриком, Ур натолкнулся на заметно помрачневшую Лиззт. Та приметила его взгляд и кивнула в сторону двери.

- Ну да, ну да. Как без этого, - пробормотал разведчик, разглядывая из окна Поперечины кучку людей, стоящих у подножия лестницы. – В маленьких поселениях слухи разбегаются быстрее, чем тараканы. А вреда от них, пожалуй, побольше.

- Там Маркутт, - тихо-тихо сказала Лиззт.

- И ей, конечно, что-то не нравится. Ну, сейчас узнаем, что именно.

***

Когда чужак спустился в подвал, Лиззт растерялась. Ей, конечно, поручили за ним приглядывать, но ходить вниз не полагалось, да и не звал никто. С Поперечины, однако, тоже не гнали, так что она приткнулась у двери и посматривала вниз, на Процветание. Сверху посёлок казался совсем не таким, как обычно, был пустоватым и незнакомым. Мелким. Будто набросали коробочек, налепили чего-то, но пока ты среди этих коробочек ходишь – не замечаешь. А как всё вместе увидел, то сразу ясно, какое оно смешное и некрасивое по сравнению с заводом Прежних.

«Наверное, вот так он на нас и смотрит – как с Поперечины.»

Потом Лиззт заметила кучку людей, идущих от Воротного конца, и догадалась, что это неспроста. Так и вышло: кто-то рассказал уже, конечно, про случай у Места дезинфекции, а электрики запросто могли проболтаться, что чужак помогает им с ремонтом внизу. Недаром же их двое с приборами – а третий куда утёк?

Сердце у неё упало, когда в кучке народа нашлась и серая макушка Маркутт. Эта если вцепится – не отпустит. Лиззт даже подумывала юркнуть с Поперечины вслед за Уром, но не посмела, да и без толку это было. Все и так знали, что здесь она. Хорошо хоть, что советники наверх не полезли.

«Ой, и Шуммтер», - цокнула про себя Лиззт, - «и Хетткс, и Нардр пришёл...»

Отлепившись от стекла, она забилась меж двух шкафов и стала перебирать свои нарушения. По всему выходило, что с утра их тяжесть так возросла, что отделаться нотацией или мелким взысканием уже не получится. Чужак словно бы усугубил те проступки, которые за ней водились, заставил вспомнить их заново и добавил кое-что новое – а значит, угрозы Шуммтера у ворот ничуть не в прошлом. Тогда её защитили, а кто защитит теперь? А если с деда заодно взыщут?

Всерьёз она не влипала полгода – с тех пор, как в поход ушла самовольно. Хотела доказать, что тоже мусорщица, что может сама ходить. Лиззт хорошо помнила унижение, которое испытала по возвращении. Её ждали. Раздели прямо перед воротами. Долго – не меньше часа – решали, не порченая ли, и всё это время она дрожала от холода и страха, потому что почерневшие железные прутья были ужасно близко. Потом её оставили за стеной, дали только плащ завернуться, и она стояла так в полной темноте, слушая, как шуршит степь и как шепчет на ухо безликая чернота. Ей тогда казалось, что пытка эта длится много часов, что ночь для неё не закончится никогда, а люди, выйдя поутру из ворот, не отыщут никакой Лиззт, как бывало, говаривали, с другими. На самом деле прошло часа полтора. Потом скрипнули ворота, пролился живой свет факела и кто-то затащил её внутрь, и она плакала, уткнувшись деду в плечо. Дальше была сущая ерунда: и две недели смен по уборке навоза, и урезанный паёк – но эти наказания лишь напоминали о главном. Просто чтобы она не забывала о своём нарушении.

От мерзких мыслей её отвлекли тяжёлые шаги. Двигался чужак на удивление тихо, но вес его выдавал заранее – дрожью пола. Отворилась дверь и показался взъерошенный Гилдр без шапки, а за ним на Поперечину протиснулась массивная серая фигура. Лиззт поморщилась – по привычке больше – но и порадовалась чуть-чуть. Пусть он и раздражал своей бетонной самоуверенностью, пусть даже злил своим чудесным происхождением – но рядом с его ощутимым могуществом ей самой передавалась капля спокойствия.

Когда они выходили на лестницу, чужак даже шепнул «держись рядом», и это тоже было приятно – пока Лиззт не вспомнила, в чём причина такой заботы. Фонарик всё ещё лежал у неё в кармане, а на ней лежало обязательство, купленное этой ценой.

«Я ценная», - подумала Лиззт, - «и потому меня берегут. Только вряд ли он понимает, что наказать меня можно очень по-разному, и если Совет решит, что так правильно – никакое заступничество тут не поможет.»

Внизу случилась заминка. Впереди шёл шпион, который остановился на последних ступеньках, так что идущие следом Лиззт и Гилдр уткнулись ему в спину, прикрытые её шириной от советников. Чужак молчал, явно предлагая собравшимся людям начинать первыми, а те, в свою очередь, терялись перед необходимостью говорить с пришельцем, чьё существование не хотели лишний раз замечать. Кое-кто даже шагнул в сторону, чтобы заглянуть за спину гиганта и смотреть мимо него – на своих сограждан.

Неловкое молчание прервал Гилдр. С возгласом «Пустите, пустите!» он протиснулся мимо Лиззт и чужак наконец-то покинул лестницу, давая ему пройти.

- Что случилось? – спросил электрик, снова надевая шапку и сделавшись в ней немного серьёзней. Лиззт напомнила себе, что глава Электрослужбы – тоже советник, хоть и нечасто выступает в этой роли перед людьми. Может, хоть он поможет?

- Многое случилось, - холодно заявила ему Маркутт. – Кое-кто ведёт себя так, будто всё можно. Не знаешь, кто это, электрик Гилдр?

Лиззт поёжилась. «Электрик Гилдр» – это уже не шутки, это будто советник против обычного человека: ответа спрашивает.

- Не знаю, учётчица Маркутт, - бросил тот с вызовом. – Да и не пойму я: что за волнения?

Советница вдруг улыбнулась, как умела она одна – вроде по-доброму, но так, что зимней стужей повеяло.

- А, ты же всё по подвалам лазишь, вот и не заметил, наверное. И ладно бы ты один, а то ведь какой-то чужак с твоего разрешения тоже... спустился вниз. А до того, представляешь – вдвоём с этой... – она чуть заметно кивнула в сторону Лиззт, - с Местом дезинфекции ознакомился. Может, им и ничего, может, им правила не указ, но люди-то видят. Люди волнуются, советник Гилдр – если только ты не забыл, что ещё и этот пост занимаешь.

- Пусть лучше люди волнуются о том, чтобы электричество было. Вот, помог нам: неисправность нашёл.

С этими словами Гилдр указал на чужака будто бы даже с гордостью – словно сам его придумал и приставил к важному делу. Кое-кто невольно проследил за его рукой взглядом, а Шуммтер даже дёрнулся – так ему не понравилось, что глава Электрослужбы дерзко нарушает приличия.

- Электричество – на главный вопрос! – отрезала Маркутт. – Мы что, так хороши, что можем позабыть о правилах, о собственном поведении, о том, что хорошо и что плохо? Так может, прямо сейчас сдадимся, распустим Совет, вновь станем дикарями, готовыми бить друг друга за кусок хлеба? Этого хотите? – обратилась она к толпе.

- Ну-ка, ну-ка, - выступил Хетткс. – Никто не хочет стать дикарями, советница Маркутт. Всякое приключилось, это ты верно сказала. Давай-ка спросим юную Лиззт, я ей сегодня и поручил – присматривать, чтоб ничего не было. Но раз уж все беспокоятся...

«Вот старый хрыч! Теперь-то не отвертеться...»

Лиззт уже поймала на себе цепкий взгляд Маркутт и приготовилась смиренно шагнуть вперёд, но тут чужак опять сделал то, от чего хотелось зажмуриться и стать прозрачной, как стёклышко.

- А что плохого в том, чтобы спускаться под землю? – спросил он громко, и слова эти разлетелись во все стороны, словно камни. Каждый, в кого они попадали, менялся в лице и даже Маркутт осеклась на полуслове.

- Я думаю, - неуверенно начал Хетткс, - мы задаёмся не теми вопросами...

- Мы задаёмся теми вопросами, - оборвала его Маркутт. – Только звучать они должны по-другому. Что плохого в том, чтобы нарушать правила? – должны мы спросить.

- Я спросил про подвалы, - снова просвистел чужак. – Не про правила. Про причину, по которой правила именно таковы. Я не понимаю, почему. Объясните мне, пожалуйста, что плохого в том, чтобы спуститься под землю, или, к примеру, зажечь свет ночью. Вы ведь хотите, чтобы нарушений не было? Значит, должны указать, в чём смысл этих запретов. Чем их нарушения опасны или вредны.

- Правила есть правила!

Маркутт чуть не взвизгнула от негодования. Заворчала собравшаяся толпа, люди шевелились и отводили взгляды, но кое-кто – Лиззт заметила – напротив, украдкой разглядывал шпиона.

- Нечего там лазить, и всё, - неожиданно буркнул Шуммтер. – Нечего свет переводить. Нечего прятаться под землёй. Мы люди воспитанные.

- А я вот тоже не понимаю, почему этот человек не может нам помочь.

Мастер-электрик выступил вперёд и опять сдёрнул шапочку, смял её в руке и поднял над головой. Говорить он стал особенно звонко.

- Мы, конечно, не живём под землёй. Ну и что? Когда надо, всё равно приходится лезть. Мы вот кабели чиним. Теперь проще станет. Никто ничего плохого не сделал. А правила – что правила? Кто их нарушил-то? Слишком часто теперь звучит – то не положено, это не положено. Так неприлично и эдак тоже. Скоро в дома забьёмся и будем сидеть тихонько, лишь бы неположенного не сделать. Не так надо!

- Это как – не так?.. – спросила Маркутт. Лицо у неё шло пятнами.

- А вот так – чего в правилах нет, то и можно. А если сомневаешься – надо созывать общий совет. Ну а кто хочет должным поведением блеснуть – тот пусть сам и блеснёт, а других не трогает. Что, не так?

Назревало что-то плохое. Над людьми как будто тучи сгустились, в задних рядах прибавлялось зрителей и новоприбывшие сразу принимались шептаться с теми, кто уже знал, в чём дело. Лиззт совсем съёжилась в своей куртке и очень хотела спрятаться за спиной Ура.

«Как он может?» - поражалась она, скользя взглядом по скафандру чужака. – «Как у него получается говорить... вот так, легко, будто, будто... ну, как через грязь напрямик идёт и запачкаться не боится? Страшно же, и стыдно, и остальным-то как?»

Она чуяла, что остальным приходится ещё труднее, чем ей. Лиззт сама дурным поведением славилась, её и наказывали уже, и отчитывали не раз – а каково тем, кто достойно себя ведёт?

«Он словно не видит», - поняла Лиззт. – «Он не видит, что положено и что нет. Это мы привыкли, мы с малого возраста обо всём знаем. Нам не надо о таком думать, чтоб понимать. А ему – надо, поэтому он и нас заставляет думать. И нам не нравится. Думать о том, что плохо, никто не хочет.»

И она – сознательно, специально – подумала о том самом. Чувство было, как корочку с ранки отдираешь. И больно, и противно – а всё равно почему-то делаешь.

Под землёй – плохо. Ходить туда не нужно без совсем уж крайней нужды. Почему? Потому что плохо. А что плохого?

Закольцованная мысль с хрустом треснула.

Пропадёшь. Нехорошо в темноте. Темнота – не для человека. Но и не против человека: не нужно лишний раз её беспокоить. Не жги свет допоздна, не испытывай её власти. Держись подальше, бойся и уважай... правила. Правила нужны для того, чтобы ничего плохого не приключилось. Под землёй её царство, и правила говорят – не ходи туда. Но думать о том, что совсем близко, под полом Процветания, царит то самое, страшное, запретное для людей, слишком тяжело. Слишком сложно держать в уме, что нарушив правила, ты можешь пропасть, и ещё хуже – помнить о том, что иногда пропавшие возвращаются.

«И мы стараемся не помнить. Изо всех сил стараемся. И ужасно злимся, когда нам об этом напоминают. И закрываем глаза, и превращаем в невидимку каждого, кто посмеет указать на эту мнимую пустоту и задать вопрос.»

***

Главный электрик оказался неожиданно боевым. Когда он вышел против советницы-фанатички, Ур даже опешил немного – не ожидал, что этот дёрганый коротышка посмеет вызвать на себя весь огонь. Правда, тем самым он снова позволил местным уйти от ответов на неудобные вопросы, но разведчик успел смириться с таким исходом. Он наблюдал.

Возле лестницы на Поперечину собралось столько народу, что пустынное обычно Процветание стало казаться шумным и оживлённым. Ещё ни разу Ур не видел местных в таком количестве – он даже посчитал по головам и прикинул, что толпа вшестеро больше, чем самая большая группа, зафиксированная им прежде. Тридцать семь человек: детей не видно, но прочие возраста в наличии. Женщин и мужчин тоже примерно поровну, оружия нет, но поведение возбуждённое. По местным меркам, конечно – на самом деле толпа вела себя удивительно тихо, только шевелилась непрестанно, а подошедшие то и дело шептались. Для жителей Процветания нехарактерно было перекрикивать друг друга или вести оживлённые дискуссии с участием нескольких человек, как обычно происходило на подобных сходках в Этнан-Вегнаре. Вместо этого они формировали своего рода живой граф, в котором один обращался к другому, а этот другой – к третьему, и разговор, подобно изменчивому ручейку, перетекал от человека к человеку.

Не менее интересен был и предмет спора между Маркутт и Гилдром. Вернее, отсутствие этого предмета. Советники, безусловно, спорили, но все их реплики будто огибали некую фигуру умолчания, здоровенный незримый камень, наличие которого подразумевалось, но ни в коем случае не могло быть признано напрямую. Риторика строилась вокруг приличий, правил, норм поведения и даже некоторых ценностей, за главные из которых почитались отсутствие насилия и организованный труд. Ур ожидал, что накал страстей будет лишь нарастать по мере того, как оппоненты всё дальше расходятся в своих мнениях, но в очередной раз просчитался. Дойдя до какой-то не вполне понятной стороннему наблюдателю степени непримиримости, Гилдр и Маркутт словно утратили интерес к дальнейшему поиску правых и виноватых. Электрик заявил, что его ждёт ремонт и попросту ушёл по лестнице в Поперечину. Маркутт, только что обличавшая «неприличное поведение, обеспокоившее всю общину», тоже не стала продолжать митинг. Люди, что минуту назад демонстрировали смущение, негодование и тревогу, стремительно разбредались, возвращаясь к своим делам.

Вскоре Ур остался в компании одной только Лиззт, которую загодя прикрыл от толпы – просто чтобы избежать ненужных конфликтов. Ясно было, что девчонка не на лучшем счету, а его аура «непристойного невидимки» эффективно отпугивала ревнителей безумной местной морали.

- Может, хоть ты мне расскажешь, что за действо я только что наблюдал? И почему всех так беспокоит тот факт, что я вместе с Гилдром слазил вниз и помог ему найти неисправность?

- Потому что так не принято, - пробормотала Лиззт, но в голосе её не осталось ни убеждённости, ни былого вызова.

- Это мы уже проходили. Почему именно не принято? Что такого? Ты же поумнее, я давно понял. Читаешь то, что читать вовсе необязательно, делаешь вещи, которые «не положены». И всё равно придерживаешься этой абсурдной аргументации?

Последние слова остались без перевода, Ур выпалил их автоматически – но Лиззт не спросила, что такое «абсурдный» и «аргументация». Она зябко ежилась и куталась в свою бесформенную одежду.

«Смотреть жалко. Всякое я видел – и людей на грани выживания, и тех, кто совсем отчаялся, и отупевших, не способных уразуметь, в каких ужасных условиях вынуждены обитать – но вот таких, сломленных и тихих, живущих словно по привычке – ни разу.»

Девчонка подошла поближе, задрала голову, чтобы заглянуть в лицо разведчику. Он наклонился ей навстречу в доверительном жесте, понадеявшись, что мимика в этот миг соответствует настроению. Рядом никого не было, так что обстановка казалась почти конфиденциальной – только молоток где-то тюкал и повизгивала пила.

- Так не принято, потому что оно этого не любит, - очень тихо, но твёрдо сказала Лиззт. – А мы стараемся вести себя так, чтобы всё было спокойно и хорошо.

- А что такое это «оно»?

Ур тоже понизил тон и старался не прерывать зрительного контакта. Девочка была сейчас как белка, впервые доверившаяся рукам человека. Дёрнешься – убежит.

- Оно просто есть. Как день, как ночь, как... темнота. У меня нет таких слов, чтобы тебе объяснить. Вот, к примеру, нельзя долго-долго стоять на солнце, так? Обожжёт. И в ледяной воде купаться нельзя – заболеешь. Или там из луж пить. А ещё нельзя искать того, кто пропал из дома. Нельзя, когда есть излишества... как журналы мои. Нельзя спускаться под землю. Нельзя жечь лампочки поздно ночью. Будешь так делать – будет плохо. Пропадёшь. Или другая беда случится.

- Вот как. Солнце обжигает кожу, холод и грязь вызывают болезни, а темнота подземелий... заставляет человека исчезнуть?

- Пропасть, - поправила его Лиззт. – Иногда совсем пропадают. Иногда приходят назад... как порченые. Это как-то само собой: знаешь, что такое делать нельзя. Не делаешь. Но многие... многие на холодную воду дуют. Дескать, ничего нельзя, кроме того, что для жизни необходимо. Так проще.

«Ещё бы», - подумал Ур. – «Так можно сделать вид, что это вы придумали собственный образ жизни, потому что он самый правильный и хороший – а не потому, что давит вас снаружи страх темноты.»

Вслух он сказал иное.

- Спасибо, Лиззт. Думаю, тебе непросто было мне рассказать.

- Теперь-то доволен? – буркнула она, возвращаясь к своему обычному настроению.

- Нет, конечно.

Ур улыбнулся, хоть девчонка уже отвернулась и не видела его лица.

- Теперь я хочу узнать, что же это всё-таки за «оно».

***

Вечером появился Айцц. Он выбрался из какого-то тайного угла, сел посреди комнаты и позвал внучку с Уром. Видок имел диковатый, зарос седой щетиной и казался старше обычного – будто все морщины разом сделались глубже.

Медленно, без единого слова, мусорщик разделся. Нагое тело при свете лампочки выглядело восковым.

- Лиззт, - сказал он голосом, в котором воля боролась со слабостью. – Осмотри меня, только чтоб руками не трогала. А ты, Ур-менос, подсвети ей, если тебе не в тягость.

- Дед? Ты чего?!

Ур придержал её за плечо. Айцц безжизненно усмехнулся.

- Сама знаешь, чего. Я тебя учил? Учил. Теперь делай, что говорю.

Лиззт втянула воздух, прикусила губу. Тускло освещённая комната, больше убежище, чем жилище, показалась разведчику декорацией какого-то мрачного фильма. Фильма, в котором он сам принимал участие. Повинуясь просьбе старика, он зажёг фары скафандра и холодное сияние смешалось с прежней желтизной, сделавшись до странности мутным.

«Так дело не пойдёт. Они и меня своими ритуалами зачаруют.»

Ур отогнал от себя видение и сосредоточился на реальности. Всё вокруг было настоящим, множество вещей по-прежнему зависело от его воли, а помещение со всеми этими полками, инструментами, циновкой из проводов, перестало казаться кадром, выхваченным из тьмы. Лиззт медленно обходила деда, внимательно приглядываясь к его дряблой коже. Ур шёл рядом, светил и готовился вмешаться, если что-то пойдёт не так. Минута за минутой, в напряжённом молчании, они совершали этот обход, и хотя казалось, что конца и края процедуре не будет, минут через десять Лиззт сказала:

- Всё в порядке. Не вижу я ничего.

Деланая бодрость фразы скрывала под собою дрожь облегчения.

- Хорошо смотрела?

- Хорошо, дед.

- Точно?

- Точно. Сам же меня учил.

Айцц замолчал и принялся одеваться. Потом, спохватившись, спросил разведчика:

- А ты? Может, заметил что?

- Кушай больше. Рёбра торчат.

Мусорщик фыркнул от этой нехитрой шутки, но тут же помрачнел снова.

- Дед, что случилось? Это на вылазке было, да?

- Догадалась?

- Овца бы догадалась. Как явился – так сам не свой. Это он опять что-то сделал, да? –она ткнула в Ура указательным пальцем. – Одни неприятности от него.

- Ага, сделал. Порчу у меня излечил.

Понемногу цедя слова, Айцц рассказал о произошедшем. Говорил без прикрас, коротко и просто, однако от этой простоты рассказ его обретал жутковатый смысл – словно выходец с того света вдруг поведал о своём трансцендентном опыте.

«Он ведь настоящим мертвецом себя мнил. Даже хуже – мертвецом, который из могилы встаёт. Крепкий старик – кто другой мог бы уже с катушек слететь при такой уверенности в исходе.»

- Что-то я и вправду проголодался, - сказал наконец Айцц и впервые смягчился лицом, хотя всё ещё производил впечатление смертельно уставшего человека. – На ужин есть что?

- Угу.

Внучка шмыгнула носом и подошла к плите. Глядя на неё, Ур тоже невольно расслабился, хотя и понимал, что ведёт себя очень глупо. Что, в самом деле, переменилось?

Лиззт, будто почувствовала взгляд, обернулась, и тогда он понял, что изменилось довольно многое. Впервые за долгое время кто-то смотрел на него... нет, не с благодарностью – с искоркой надежды в глазах.

«Если, конечно, воображение опять со мною не шутит.»

[1] В родном языке Ура и в освоенном им языке жителей Процветания слово «банка» не имеет омонимического сходства с привычным нам словом «банк» или понятием «powerbank» и означает исключительно ёмкость для жидкостей.

10 день. Те, кому нельзя помогать.

Всякое действие имеет свои последствия, но связь причины и следствия не выводится из одного лишь расположения на временной шкале – так его учили воспринимать реальность. Причинность бытия – слишком тонкий вопрос, чтобы решать его на коленке, и потому есть правила, на которые ты должен опираться, и условности, которые следует принимать как данность. Никому не будет пользы, если ты увязнешь в сложных философских концепциях, выводы из которых противоречивы или неочевидны – а потому смотри на мир сквозь щель удобных догматов, которые, по крайней мере, позволят тебе действовать, когда того потребует ситуация.

К сожалению, все эти правила не давали ответа на главный вопрос: правильно ли он поступил. Будь впереди сотня... нет, будь впереди хотя бы десяток лет, да хоть год – появились бы и выводы, и оценки, но двадцать два дня заброса – слишком короткий срок, чтобы разобраться в причинно-следственной паутине, нить которой ты решил дёрнуть.

Двадцать два дня, да и то – на самом пределе. Лучше не тянуть до крайнего срока, потому что расходники скафандра утекают неравномерно.

Всё это время ты полагаешься на модели, которые выстроил в своей голове. Модели общества, поведения и вмешательства. Даже на модель языка – ведь никогда нельзя быть уверенным, что освоенная экспресс-методом речь транслирует нужные тебе смыслы.

Думать о таких вещах не полагалось, не думать – не получалось.

Прав ли он был, сжигая когда-то мерзкий городок Езд? А притворяясь Посланником в том дремучем клубке из веры и заблуждений, где люди рвали друг друга за глоток истины? Никакие увещевания в том, что эти места теперь реальны не более, чем сюжеты сказочных детских книг, помочь не могли. Он помнил их, и потому они существовали в его голове наравне со всем остальным опытом, с Этнан-Вегнаром и с Араангом.

Литтерстадт не стал исключением.

Теперь, глядя на потемневшее лицо Гилдра, на отвернувшихся электриков, на хмурую Лиззт, разведчик никак не мог понять, был ли он тем спусковым крючком, что запустил какой-то неведомый механизм, или просто оказался рядом в тот миг, когда шестерни сами пришли в движение.

С самого утра – как только старик ушёл из дому – Лиззт донимала его вопросами. Ур воспринимал эту перемену ролей стоически и даже не врал: что толку, если никакой выгоды в этом нет? Проблема была лишь в том, что девушка пыталась выяснить природу и пределы его чудодейственных сил, а Ур никак не мог втолковать ей основы материалистического мировоззрения. Лиззт, безусловно, была умна и не склонна к излишним суевериям, но с её скромным багажом знаний и более чем странной средой обитания разница между реальным и воображаемым не всегда оказывалась заметна. Когда речь зашла о том, не может ли он избавить от порчи всё Процветание, Ур не выдержал.

- Ты просишь не того человека. Вам тут герой нужен. А я не герой. Я разведчик. И те, кто меня послали – тоже не герои. Нам трудно сопереживать, - пояснил он. – Я имею в виду – таким, как я, сложно переживать за незнакомых людей. И вообще за конкретных людей. Это не значит, что мы совершенно бесчувственны или нам на всё наплевать – просто... мы холодные. Это, наверное, лучшее определение, какое у меня есть. А у вас тут и без того слишком холодно и темно. Вам нужен кто-то яркий. Как факел. Как дракон даже.

- Ты не станешь? – подвела итог Лиззт. – Потому что это не твоя работа, да?

- И потому что не обладаю такими силами. Я даже не уверен, что эта ваша порча именно такова, как вы о ней мне рассказывали.

- Но ты её с деда снял!

- Нет. Я просто обработал укус и дал ему антибиотик. Это... такое лекарство от обычных болезней. Думаю, никакой порчи у него попросту не было. Конечно, кое-что я могу. Мы часто имеем дело с разного рода неприятностями. Катастрофы, конфликты, вредные существа... К сожалению, «иметь дело» не означает чудодейственным образом решать задачи масштаба хотя бы вашего Процветания. Можно протянуть руку твоему деду... Тебе, если вдруг понадобится... Но на сотни людей у меня рук не хватит. Ты понимаешь? А знания, которыми я готов делиться, вам попросту не нужны.

После этого разговора Лиззт надолго умолкла, и даже когда Ур потащил её на Поперечину, потому что хотел расспросить о «банках», отделалась одним угрюмым «угу».

Тут-то и выяснилось, что таинственное «оно» куда ближе, чем разведчику представлялось. Поначалу с ним и говорить не хотели, но Ур умел быть настойчивым и быстро понял, что случилось какое-то происшествие. Дальше помогла Лиззт.

- Кто-то пропал, да? – тихо спросила она в пустоту.

Остальные не спешили ей отвечать. Никто не вздрогнул, никто не покосился на неё даже – но видно было, что повисшее в воздухе напряжение разом сделалось сильнее. Потом Гилдр, глядя за окно Поперечины, сказал, будто бы сам себе:

- Гасскунт ушёл. Нужно кого-то на его место.

Ни горя, ни страха, ни даже возбуждения – только ровное «нужно кого-то на его место». И всё же Ур понимал: какие-то эмоции мастер-электрик испытывает – просто прячет их по привычке так глубоко, что на поверхности царит неестественный штиль.

- Куда ушёл?

Электрик промолчал, и тогда Лиззт заставила разведчика наклониться и шёпотом объяснила:

- Пропал. Я вчера говорила. Помнишь? Больше нет его.

- Но... Пропал – как? Не в воздухе же он растворился?

- Я не знаю.

Она искоса взглянула на Гилдра и осторожно добавила:

- Наверное... забрался куда-то, куда нельзя.

Электрик услышал. Услышал, повернул голову и – чудо из чудес! – скорчил злую, горькую мину.

- Починкой он занялся. Закончить хотел скорее. А что? Мы вчера туда спускались, ничего страшного. Можно туда ходить. Всегда можно было. Только рано он пошёл. Рано утром. Темно ещё. Этого... ему и хватило.

- А дальше? Он умер? Он исчез? Вы пытались его искать? Может быть, свалился в колодец?

Разведчик с трудом удержался от того, чтобы встряхнуть вялого Гилдра за плечи – это могло закончиться травмой. Впрочем, тот уже и сам немного оттаял, сделавшись похожим на серенькую взъерошенную птицу, и больше не глядел в никуда.

- Нельзя пропавших искать.

- Что, опять «не положено»?

- Правила, - отрезал электрик. – Раз пропал – значит, надо так. Не вовремя он туда пошёл. Что ты всё об этом твердишь? У меня работа, у них, - он кивнул на оставшихся электриков, – тоже. Ничего не случилось, идите своей дорогой.

Вчера Гилдр был настроен куда доброжелательней, но, похоже, доброжелательность его пропала вместе с товарищем. Жуткое «ничего не случилось» и попытка заняться обычной своей работой показались разведчику отвратительной разновидностью самоцензуры – той самой, когда реальность приносят в жертву догматам и чёрное готовы звать белым. Мастер-электрик боролся сам с собой, но боролись не две половины его души, не добро и зло даже – скорлупа добропорядочного гражданина давила внутри него человека, на глазах скрывала под собой всё, что осталось от порывистой личности.

«Его же словно живьём закапывают», - в замешательстве думал Ур. – «Даже хуже: он сам себя зарывает и думает, что так надо, уже и на лицо земля сыплется!»

Несколько вязких секунд разведчик тупо наблюдал, как Гилдр считывает показания приборов и заносит их в журнал, а потом всё-таки шагнул вперёд и тряхнул того, словно ворох тряпок. Очень осторожно тряхнул, чтобы не сработал экзоскелет.

- Куда он делся? Я уверен, ты знаешь.

- Никто никуда не делся!

Гилдр попробовал вырваться: неудачно. Трепыхнулся раз, другой – и повис, как марионетка, у которой обрезали пару нитей.

- Как именно пропал человек по имени Гасскунт? – терпеливо спросил Ур. – Тебе ведь не нравится происходящее. Ты не хочешь с этим смириться, но не можешь ничего сделать, и потому пытаешься убедить себя в том, что всё происходит так, как надо. Так, как положено. Но это неправда, Гилдр. Если вы не можете с чем-то справиться – это вовсе не означает, что «так положено». Это значит лишь, что все вы в беде.

Тирада не сработала. Ур не понял даже, достигла ли она живых пока что глубин в сознании электрика, потому что в руках у него по-прежнему была тряпичная кукла с тусклыми пуговицами вместо глаз. Он попытался ещё, но оборвал себя на половине фразы, отпустил свою жертву и Гилдр привалился к приборной панели, сгорбился, скособочился. Давить на него дальше не имело смысла: просто сломается. Двое оставшихся работников Поперечины даже не обратили внимания на вызывающие действия разведчика – они-то, в отличие от своего начальника, успели нарастить скорлупу потолще и теперь занимались своими делами с таким видом, словно рядом вообще ничего не происходило. Ур уже собирался махнуть на всё рукой и поставить большой жирный крест на попытке понять убогий социум Процветания, когда мастер-электрик пошевелился. Сперва он выправил свою скособоченность, потом разогнулся и под конец расправил плечи. Впечатление было такое, будто оживает поднятый чёрным колдовством труп, и Ур подумал, что оно может оказаться удивительно близким к истине. На Гилдре попросту лица не было – какая-то дрожащая маска, вдобавок серая – но пуговичные глаза снова обрели глубину.

- Он ушёл вглубь, - севшим голосом сказал мертвец и прокашлялся. – Вглубь... территории. Туда, где кончается Процветание.

- Откуда вы знаете?

- Там замок. И кто-то его открыл. Ключ от замка пропал.

Вот на это электрики среагировали, но совсем уж поганым образом. Оба ужались будто: теперь они казались Уру не людьми, а отрешёнными автоматами. Было б можно – закрыли бы глаза и заткнули уши.

- Проведёшь меня... нас?

Он вопросительно посмотрел на Лиззт. Та тоже ужалась внутри своей куртки, но сделала это по-другому – по-человечески.

«Я их уже на страты начал делить. Дело плохо: лишняя вовлечённость, да и деление слишком уж субъективное. Но, демоны сожри всё это дерьмо, какие выводы ещё можно сделать?»

- Не хочу я туда идти.

- Тогда не иди.

- Что, вот правда? Прям дозволяешь?

Откровенная издёвка Ура даже порадовала: хоть что-то яркое в унылом царстве с глумливым названием «Процветание». Он бы предпочёл вздорную, враждебную, пытливую Лиззт покладистой и серой покорности, пропитавшей этот мирок, и Лиззт его ожидания оправдала.

- А идти всё равно придётся, - пробурчала девчонка, сунув кисти рук в рукава. – Куда я денусь...

- Ну... на смену пойдёшь?

- Чтоб Маркутт меня без приправы слопала?

- Всех нас... слопают, - сказал вдруг Гилдр, сумевший привести лицо в относительный порядок. Порядок выглядел как улыбка – донельзя мрачная. Догадаться о том, шутит он или имеет в виду нечто иное, Ур не смог бы при всём желании.

Пока электрик вёл их в дальний конец посёлка, к нему мало-помалу вернулись жизнь и некое подобие бодрости. Плечи, правда, подрагивали, и чем ближе была заветная дверь, тем быстрее иссякала в нём храбрость. Понемногу иссякало и Процветание: жилые домики сменились сперва пустыми, хотя и крепкими, а потом – обветшалыми, без дверей. Видны были следы организованного мародёрства – ненужные более листы металла сорвали с крыш, так что те зияли прорехами. Запустение, словно болезнь, пожирало посёлок с хвоста. По прикидкам Ура, оно уже отъело пятую часть от его былых размеров, и это наводило на печальные мысли.

В самом конце исполинского цеха, похоже, не жили вообще никогда: там валялся всяческий хлам, вроде кабельных катушек и битого кирпича, а под ногами хрустели россыпи мелкого щебня. Дорогу преграждали огромные раздвижные ворота, ржавые и глухие. О том, чтобы открыть их, нечего было и думать, но справа обнаружилась дверь поменьше, человеческого размера и чуть более ухоженная на вид. По крайней мере, на ней сохранялись ещё следы коричневой краски.

- Вот, - выдохнул Гилдр. – Здесь.

- А замок?..

- Сейчас-сейчас...

Он погромыхал висячим замком, но вскоре виновато шагнул назад.

- Сменили его. Не знаю уж, как успели. За такие вещи в Мастерских отвечают – вот, наверное, и сбегали... для порядка.

- А. Ладно, это не беда.

- Но ключей-то вам не дадут.

- Нам и не надо. Правда, у Мастерских появится немного работы.

В голову Ура закралась мысль, что электрик, наверное, даже рад этому невезению – так его трясло по дороге – однако физиономия Гилдра никакой радостью не светилась. Скорей уж, он казался раздосадованным из-за того, что без всякой пользы терпел свой страх.

Разведчик примерился к двери, ухватил замок, продетый в два приваренных к ней кольца, и вывел тягу искусственной мускулатуры на максимум. Упёрся ногой в стену и плавно нарастил усилие.

Он рассчитывал сломать механизм или даже корпус замка, но вышло по-иному: проржавевшие за десятки лет кольца согнулись, огласили всю округу прощальным треском и отломились. Ур повертел в руках уцелевший замок и аккуратно положил его на пол: старый служака заслужил некоторое уважение. Не поддайся сварные швы – дело могло дойти до применения резака, а тот имел свойство сжирать свой заряд за пару минут, да и шумел так, что всполошил бы половину Процветания.

Разведчик потянул за ручку – осторожно, чтобы не оторвать и её. Спохватился, перевёл тягу в номинальный режим и потянул уже смелее. Дверь с негодованием скрежетнула.

- Вы уж не запирайте её, пока мы не вернёмся. А то придётся всю дверь ломать. Или сторожа поставьте с ключом.

Чем сильнее распахивалась дверь, тем дальше пятился от неё электрик. Стараясь не глядеть на растущую щель, он торопливо кивнул, отступил ещё сильнее, но развернуться и сбежать постеснялся.

- Лиззт, идёшь?

- Ты первый.

Она поёжилась.

- Не бойся. В мире нет ничего страшнее человека, - пошутил Ур, и понял вдруг, что у шутки двойное дно.

- И я даже знаю, какого именно, - бросила Лиззт, шагая вслед за ним сквозь проём.

***

Сказать по правде, Ур не особенно рассчитывал найти пропавшего. Несколько часов – слишком большая фора, а он не собирался тратить время на длительную погоню. Вдобавок, всё случившееся могло и вовсе оказаться мистификацией или бредом подверженных психозу жителей Процветания, так что вкладываться в единственную версию было бы опрометчиво. На что разведчик действительно рассчитывал – так это на шанс проверить, кроется ли за страхами Лиззт и прочих что-то материальное. Если все они стали жертвами коллективного психического расстройства, возникшего на фоне постигшей человечество катастрофы, дальнейшее пребывание в Литтерстадте лишалось даже эфемерного смысла.

Цех, в который они попали, оказался почти точной копией предыдущего. Разве что крыша была целее, а под потолком не висел огромный мостовой кран. В эксплуатацию эту часть завода ввести не успели, даже рельсы не проложили – и новенький цех состарился, так и оставшись бессмысленной бетонной коробкой. Всё внутреннее пространство загромождали стройматериалы, заботливо произведённые и доставленные к месту употребления, но так никогда и не востребованные человеком. С края их, похоже, таскали на строительство Процветания, но дальше начинался настоящий лабиринт: паллеты с кирпичом, истекающие серой пылью мешки, штабеля шпал, бетонные плиты, рельсы и металлоконструкции – хватило бы воздвигнуть маленький городок с трамвайными путями и каланчой. Ур походя пнул железную бочку в рыжий бок и подивился тому, какая она тяжёлая – внутри, на вечном хранении, застыл неведомый химсостав.

Как, во имя Реформации, искать на этой свалке пропавшего человека? И ладно бы лишь на этой – территория завода тянулась километрами корпусов, проходов, технологических установок и котельных, под которыми, несомненно, простирались не менее обширные подземные коммуникации, царство вечной тьмы и постоянный источник страха для местных жителей. Ур был недалёк от того, чтобы признать затею совершенно провальной, но помощь пришла со стороны Лиззт.

- Вон, смотри, - сказала она и вытянула руку в сторону лабиринта. – У той полосатой штуки.

Разведчик проследил взглядом, нашёл «полосатую штуку» - нормального вида дорожный конус, только в чёрно-белых полосках – и присмотрелся. Рядом, у разорванных бумажных мешков, образовалась целая осыпь серого порошка, а поперёк неё виднелся заметный след – будто что-то проволокли. Вблизи было видно, что корка, покрывшая старую осыпь, продавлена и разбита.

- Его след?

- Откуда мне знать. Просто след.

- Выглядит так, будто кто-то волочил ноги. Если шёл медленно – может даже и догоним. Если он не в себе и не шёл куда-то целенаправленно...

Несколько минут они искали другие следы, двигаясь вдоль цеха, но ничего не находили – голый бетон плохо помогал в таких задачах. Потом Лиззт снова углядела отпечаток в пыли, а чуть позже – свежие царапины на ржавом ковше-смесителе. Царапины показались Уру особенно странными – горизонтальные, неровные, та, что выше – короткая, ниже – длинная, сантиметров двадцать, а третья и вовсе закорючка. Для чего и чем «пропавшему» царапать металл?

Ответ на второй вопрос он получил тут же – в двух шагах от ковша нашёлся ключ от замка. Ур осмотрел его и отдал Лиззт, но царапины никак не уходили из головы. Люди имеют склонность отмечать своё присутствие в разных местах, в том числе и довольно варварскими способами вроде резьбы по дереву или стенам исторических памятников – но уж если делают это, то делают чаще всего осмысленно. Беспорядочные царапины характерны скорее для ребёнка – только вот пропавший не был ребёнком. Он оставил свои метки словно бы на ходу, а когда прошёл мимо – просто уронил ключ. В чём тут смысл?

«Или я слишком зациклился на том, чтобы непременно отыскать смысл? Может статься, логических объяснений здесь просто нет, а царапины сделаны под влиянием... скажем, помешательства и каких-то галлюцинаций?»

- Стой! – воскликнула Лиззт.

Он послушно остановился – снова собранный, с рукой, лежащей на рукояти пистолета. Тревога в голосе девушки напомнила о том, что всякая безопасность во время заброса – мнимая, и если за десять дней ты не встретил никаких серьёзных угроз – это ещё не означает, что на одиннадцатый ты не погибнешь болезненной и нелепой смертью.

«Литтерстадт убаюкивает», - подумал Ур, с новой осторожностью осматривая пространство цеха. – «Нельзя поддаваться этому чувству».

Прямо по курсу, в неровностях бетонного пола, скопилась лужа. Он бы не придал ей никакого значения, он бы вообще не стал обращать на неё внимания, держа в уме дырявую кровлю, но Лиззт смотрела именно туда и даже выставила руку, преграждая дальнейший путь.

И Ур понял. Нигде больше он не видел скопившейся воды, даже сырости особой не замечал – а здесь, поблёскивая в скупом свете, проникавшем под крышу цеха, застыло целое озерцо шага четыре в длину. Да и вода... Почему он сразу решил, что в луже вода?

«Потому что инертность мышления нашла брешь в моей подготовке. Старею? Или просто настолько привык к местной обыденности, что утратил всякую бдительность?»

При долгом взгляде жидкость уже не казалась совсем обычной. Сумеречное освещение скрадывало краски, но когда глаза привыкли, Ур понял, что лужа имеет глубокий тёмно-зелёный оттенок, словно дно её покрывал слой малахита.

- Не иди туда, - предупредила Лиззт.

- Уже и не думаю. А что там? Какие-то химикаты?

- Не знаю, что за «хаккты» ты имеешь в виду, но лучше обойти.

- Так ты не знаешь, что там за лужа?..

- Да откуда! Но я знаю, что к таким местам нельзя подходить. Дед рассказывал, что бывают... ну... плохие места. Опасные.

- Вроде как подземелья?

- Нет же.

Она раздражённо взмахнула руками, досадуя на непонятливость чужака.

- Просто опасные и плохие. Всё, что странное. Всё, чего не должно здесь быть.

- Давай бросим туда что-нибудь и посмотрим, - предложил Ур.

- Давай тебя туда бросим, дубина! Сам не понимаешь, так хоть меня послушай. Я умная.

- Кто бы спорил. Ладно, вдоль стены обойдём. А много таких вот... странностей ещё ждать?

- Не знаю. Под ноги смотри, по сторонам смотри. Мало ли.

- Понял, не сердись. И спасибо.

Подозрительную лужу обошли с запасом. Ур беспокоился, не свернул ли беглец в один из боковых выходов, но те, что нашлись, были заперты, заставлены разным хламом и заросли пылью. Впереди уже маячили ворота – точь-в-точь как ведущие в Процветание, но на этот раз – приоткрытые. В щель вполне прошёл бы мотоцикл с коляской, так что протискиваться или крушить двери не пришлось, однако Ур уже не спешил ломиться вперёд.

- Слышишь? – спросил он, прислонившись к воротам и осторожно выглянув из-за створки.

Лиззт кивнула. Сняла капюшон и навострила ушки, пытаясь уловить далёкое ритмичное громыхание.

- Там есть люди?

Помотала головой: глаза блеснули под густой чёлкой. Пару минут оба продолжали слушать медленный, с интервалами, звук откуда-то из недр завода. Вскоре он прекратился, и наступившая тишина показалась Уру ещё мертвее и гуще, чем до того.

- Это тоже одна из тех «странностей», про которые ты сказала?

- Может быть. Туда никто не ходит. Там нет ничего.

- Но что-то же там шумело.

- Не хочу знать, что именно.

- А я вот хочу...

Он заметил выражение её лица и тихо рассмеялся.

- ...но сегодня мы здесь не для того. Нужно всё же найти этого Гаскута или как его там. Надеюсь, он-то обходил лужи...

- А говорил, что не переживаешь за других людей, - поддела разведчика Лиззт.

- Так и есть. Сложно переживать за совершенно незнакомую личность.

- Тогда зачем?

- Зачем я хочу найти этого человека, имеешь в виду? Причин две. Во-первых, чтобы понять. Во-вторых – принять вызов.

Лиззт недоумённо сморщилась.

- Какой ещё вызов?

- Люди не должны пропадать. Это ваше «оно», чем бы оно ни было, не должно иметь над вами власти.

Эти слова заставили её замолчать. Они выбрались в новый цех, такой же громадный, но уже оборудованный фундаментами под какие-то агрегаты. Часть агрегатов тоже успели смонтировать – их замотанные в плёнку саркофаги громоздились справа и слева, превышая рост Ура.

Только выбравшись из тени в пятно жиденького серого света, пролившегося из-под железных небес, девушка снова заговорила.

- Ты и вправду... хочешь противиться этому?

- Естественно. Само наличие некого фактора или силы с описанными тобой характеристиками – повод выступить против. Не скажу, что это прямо моя задача... но пока есть возможность – почему нет? Тем более, что узнать о происходящем само по себе полезно.

- Исправить неправильное и найти полезное, - с непривычной задумчивостью проговорила Лиззт. – Уже две причины. Раньше была одна.

Ур покосился на неё, но ничего не сказал. Девушка, похоже, тоже анализировала его поведение. Серьёзно анализировала.

«И мои мотивы кажутся ей странными, если не сказать хуже.»

- Ты тронутый, - подтвердила Лиззт, словно прочла последнюю мысль разведчика.

- Тогда зачем ты идёшь со мной?

Лиззт печально вздохнула.

- Обещала, вот потому. И ещё... как бы сказать...

Она вспрыгнула на штабель бетонных шпал и пошла, балансируя, по нему, очутившись на одном уровне с Уром. Тот даже залюбовался воздушной грацией, с которой это лохматое существо в бесформенной одежде перескакивало со штабеля на штабель: как мотылёк, случайно залетевший в мёртвое нутро цеха.

-... это не так страшно, как просто ждать, - наконец договорила она. – Ты отпугнул порчу с деда. Может, ты и это отпугнуть сможешь?

- А разве ты...

- Угу, - согласилась Лиззт. – Думаю, что скоро и моя очередь.

- Но откуда?..

Ур снова не договорил и снова этого хватило – будто исчез вдруг языковой барьер.

- Ты, наверное, не поймёшь. Это просто чувство такое. Вот как будто ещё не заболел – но уже понял, что завтра сляжешь. И потом... я же часто правила нарушала. Просто как-то не думала ни о чём. А тут вдруг страх накатил, и... В общем, вот так. Ничего, что я за тебя попрячусь, пока ты тут?

- Я ведь не навсегда. Даже завтра могу исчезнуть.

В голос Ура прокралась нотка, которой он предпочёл бы от себя не слышать.

- Помню.

И в этом коротком «помню» оказалось столько отрешённой беспечности, что Уру осталось лишь закрыть рот и выкинуть из головы ненужные мысли. Что ещё тут можно сказать?

Чем дальше они углублялись в индустриальные дебри, тем хуже становилось вокруг. Звуки доносились словно из ниоткуда, а когда их источник, казалось, был уже совсем рядом – внезапно стихали, и не видно был кругом ни следа и ни движения. Один раз Ур услышал за углом стрекотание, словно от заводной игрушки, и полностью уверился в том, что теперь-то нашёл нечто интересное – так близко и так явственно это было. Он подкрался к источнику звука лишь для того, чтобы узреть пыльный тупик, несколько бетонных колец у стены и мутные стеклоблоки под потолком. Стрекотание повисело в воздухе ещё пару мгновений и смолкло.

Ур давно уже привёл «Огнёвку» в боевую готовность: вокруг творилось что-то непонятное, а непонятное для разведчика – всегда синоним неладного. Больше всего это неладное напоминало проявления нечистой силы из древних сказок, но в сказки он не верил и потому пытался найти причину происходящего. Следы пропавшего электрика исчезли, шансы найти его таяли на глазах, зато выросли шансы обнаружить то самое, ради чего разведчик и рискнул остаться в этом забросе.

Звуки слышали и он, и Лиззт. Этот факт исключал галлюцинации, если только они не были групповыми, но приводил к непростым вопросам. Что их генерирует? Имеет ли оно волю, или процесс носит механический характер? Связан ли он с вторжением людей на заброшенную территорию, или совершенно случаен?

Бесконечно длинные секции цехов закончились, так что Ур повернул налево, в пристройку поскромнее: почти совсем пустая, она тянулась коридором вдоль ряда одинаковых комнат. Ни дверей, ни облицовки – лишь кирпич и бетон, монотонная серость и тусклый свет на другом конце. Звуковые фантомы сгинули, будто завод, выдавив незваных гостей из своего пищеварительного тракта, вновь успокоился. Разведчик принялся было заглядывать в комнаты, но вскоре пожалел об этом решении.

В каждом помещении, которое он видел, у окна стоял единственный конторский стол, а за ним – спинкой к дверному проёму – стул. Вскоре стало казаться, что это одна и та же комната движется вслед за ними: Ур начал отодвигать стулья, уверился в том, что комнаты всё же разные и бросил своё занятие. В памяти всплыла фотография из журнала: ряд людей, лежащих головами к стене. Чем-то это место походило именно на неё – может, жутковатой методичностью, с которой было создано, а может – видимым отсутствием смысла.

Так они добрели почти до самого конца, где комнаты не было, а коридор выходил на просторную лестничную площадку. Весь её угол, от пола и на два метра ввысь, занимала чёрная клякса. Чёрная настолько, что в ней буквально пропадал свет.

Лиззт при виде кляксы омертвела и обеими руками вцепилась в Ура.

- Плохое место, - прошептала она. – Очень плохое место. Дальше идти нельзя.

- Да почему?..

Девчонка дёрнула его с такой силой, что смогла пошатнуть – немалое достижение при их-то разнице в весе. Ур неохотно сделал шаг назад, всё ещё разглядывая пятно. На вездесущую сажу не очень-то и похоже, хотя при таком освещении...

Он включил фонарь и Лиззт вскрикнула.

Луч канул в черноту, не осветив ничего, а вот клякса... Показалось, что клякса дёрнулась, на короткий миг заполнив собой всю комнату, начисто слизнув и стены, и потолок – а в следующий миг Ур ввалился обратно в коридор, едва не придавив собой девушку. Сердце колотилось, как после спринта в полевом снаряжении.

- Да что ж это за дерьмо...

- Назад! – оборвала его Лиззт. – Хватит нам дальше лезть. Видишь, что творится вокруг?

- Творится – вижу, только что именно?

- Да плохое что-то! И тебя туда будто манит, а мне что делать?

Ур прислушался – и к ней, и к себе. Девушка действительно заслужила право повернуть обратно, а вот он сам... Он сам, похоже, переоценил свои силы. Поддался азарту игрока, который бросает на кон всё, что имеет, в надежде получить большой куш. Ещё одна партия – ещё один поворот в его случае! – и вот-вот раскроются все секреты. Опасность такого поведения была очевидна. Он свою черту перешёл.

- Ладно. Идём назад.

Коридор казался бесконечным. Они брели плечом к плечу, торопясь оставить страшную площадку как можно дальше, и Ур снова заглядывал в комнаты, пытаясь по сдвинутым стульям определить, какая часть пути уже пройдена. Сперва он сомневался в своих оценках, потом забеспокоился, а под конец почувствовал холодок, от которого кожа под скафандром пошла мурашками.

Все стулья, сколько бы он ни смотрел, стояли ровно придвинутыми к столам.

***

Ур в очередной раз сверился с хронометром. Два часа и восемь минут: именно столько времени они с Лиззт пытались вернуться в Процветание, идя по своим следам. Вся дорога от посёлка до крайней точки их маршрута заняла около часа, так что возвращались они вдвое дольше, но достигнуть цели по-прежнему не могли.

Не то, чтобы на пути возникли неожиданные преграды. Странности пустого завода редко бросались в глаза, а вреда причиняли и того меньше. Сложно ли обойти стороной малахитовую лужу? Совсем несложно.

В первый раз.

Во второй.

В третий.

Беда была лишь в том, что лужа на их пути возникала одна и та же.

После коридора с одинаковыми комнатами нужно было свернуть направо и дальше идти всё время прямо, минуя три секции огромных цехов. Четвёртая секция – Процветание. Внутри цехов, конечно, приходилось петлять, но заблудиться в них сумел бы разве что трёхлетний ребёнок.

Тем не менее, они заблудились.

Впрочем, Ур всё больше склонялся к другому определению – потерялись. Невозможно двигаться прямо по маршруту, который прошёл уже один раз, и обнаружить, что этот маршрут сделался вдвое длиннее. Инерциальная система навигации, встроенная в скафандр разведчика, утверждала, что общее направление движения не менялось. Собственные чувства говорили о том же. Реальность же насмехалась, заново подсовывая под нос Уру интерьеры пройденного недавно цеха. Казалось, какой-то незримый шутник выделяет здание за зданием, нажимает кнопку «копировать», переводит курсор вперёд и после нажимает на кнопку «вставить». Совсем как в текстовом редакторе, если позабыть про масштаб деяния.

Он думал, что Лиззт испугается, когда поймёт, в каком положении очутилась, но в очередной раз недооценил девушку. Та даже не разозлилась, только отошла в сторонку и присела на окаменевший мешок цемента.

- Я давно уже поняла, - ответила Лиззт на его объяснения. – Такое часто бывает.

- Часто?! И насколько часто, позволь спросить?

- Деда спрашивай. Думаешь, почему мусорщики особенные? Потому что правильные дороги знают. А если не туда забредёшь – можно вообще никуда не выйти. Будешь идти, идти – и так без конца, вот как мы сейчас.

- Погоди.

Ур мотнул головой, словно хотел, чтобы из неё вылетели все незаданные вопросы, раза три глубоко вздохнул и присел возле девушки.

- Ты говоришь, что в Литтерстадте существуют некие аномалии, которые... искажают само пространство? Вот так просто нарушают его обычную топологию? Ты ведь это имеешь в виду?

- А теперь переведи, потому что ничего я не поняла.

- Тьфу! Короче: эти твои «неправильные тропы» - они неправильные, потому что сама дорога искажена, или просто люди начинают блуждать на ровном месте, потому что в голове у них мутится?

- А у тебя в голове сейчас мутится?

- Я понятия не имею, как это проверить. На первый взгляд – нет, конечно, но если задуматься...

- Тогда задумывайся поменьше.

- Дельный совет. А как выбираться будем? Есть какие-то способы на такой случай?

Лиззт аж фыркнула.

- Так ведь дураку ясно. Просто другая тропа нужна.

- И ты эту другую тропу знаешь.

- Нет, - немного помрачнела она. – Но тут всё просто: надо с этой дороги уйти и искать другую. А по ней уже возвращаться.

Ур поразмыслил о том, что означает в их случае «уйти с этой дороги», но рабочих вариантов набралось ровно два: повернуть обратно или покинуть пределы цеха. Возвращаться в надежде, что аномалия сама собой рассосётся, казалось ему затеей до крайности ненадёжной, так что путь остался ровно один – наружу, за границу бетонных стен. Запасные выходы попадались довольно часто, всегда запертые или заваленные грудами мусора, но такие мелочи уже и проблемами не казались. Пришлось пройти ещё немного вперёд, пока по правую руку не обнаружился подходящий отнорок, после чего разведчик выбил дверь и с недоверием воззрился на внешний мир.

Следом высунулась и Лиззт.

Блеклое пятно солнца исправно ползло по небу, так что Ур мысленно вытер пот: чем бы ни являлась их «неправильная тропа», течение времени оказалось ей неподвластно. Впереди преграждала обзор бетонная стена с мутными окошками поверху, а над головой змеились трубы, уложенные в каркас из коричневых от времени ферм. Выбравшись наружу, Ур окрестил это место «междустеньем». Они оказались на узкой полосе земли между двумя длиннющими цехами, как скрепки, выпавшие из ящика куда-то внутрь стола. Только вместо пыли был сухой бурьян, доходивший Лиззт до самого пояса. Он забивал каждый сантиметр пространства ломкими колючими веточками, и вся эта бурая щётка тянулась на сотни метров. Из бурьяна выпирали горбы неведомых железяк, а слева, по направлению к Процветанию, виднелась крохотная пристройка на грубом фундаменте.

- Попробуем войти там? Ты как, проберёшься?

Лиззт кивнула.

Разведчик двинулся первым: сухостой отчаянно трещал под ногами, зато следом оставалась дорожка, по которой было проще идти невысокой девушке. Приходилось следить за тем, чтобы не провалиться в какой-нибудь люк или не повредить скафандр коварным куском железа, но ласковый дневной свет после сумрака цехов компенсировал Уру все неудобства. Постепенно, капля за каплей, в мысли просачивалось осознание крайне неприятного факта: на этот раз его занесло в куда более странное место, чем представлялось по первому впечатлению. Литтерстадт казался пустынным и мёртвым миром, трупом цивилизации, все тайны которой остались в далёком прошлом, но под этой унылой маской скрывался оскал затаившегося, терпеливого хищника. До сих пор агентам ГУИР не доводилось сталкиваться с чем-то, выбивающимся за рамки известных законов мироздания и здравого смысла – или же эту информацию от них умело утаивали. Сам факт обнаружения подобных явлений мог сделаться ценнейшим трофеем и вознести авторитет Урменоса Эль-Ла на невиданную ранее высоту – но он же мог его погубить, причём дюжиной разных способов. Ясно было одно – осмысливать произошедшее слишком рано, сложность модели возросла скачкообразно, и пока песок фактов не засыплет новые границы хотя бы наполовину, лучше отложить гипотезы в сторону.

Пристройка была уже рядом и Ур осторожно потрогал ногой лесенку из трёх ступенек, ведущую ко входу. Решётчатые ступени прогибались под его весом.

«И пусть по камню этот град мне разнести придётся, пусть чёрною тоской и плачем я солнце омрачу и светлый день, пускай хоть сотня стрел летит в одно лишь сердце – но и тогда с пути не отступлюсь и жажду славы ни болью, ни огнём не утолю.»

Строки из «Деяний Урменоса» пришли ему на память как нельзя вовремя. Довольный их символизмом Ур протянул руку к привинченной скобе, но взяться за неё не успел.

- Далеко ты забрался, - сказали за дверью без всякого выражения. – Не ходи.

В следующую секунду он был уже внизу. Ствол «Огнёвки» смотрел на дверь, мысли выстроились в идеальный порядок и двигались одна за одной, как патроны в магазине.

- Разведчикам тут не место. Плохо вам будет. Не для вас такие машины, - пробубнил размеренно мёртвый голос.

Ур оскалился. Выучка не давала ему полагаться на чувства и делать откровенные глупости, но никакая выучка не могла остановить плывущую по жилам гормональную ярость и древние, как сама плоть, рефлексы. «Разведчикам». «Машины». «Не вам».

- Ступай откуда пришёл. Пропадёшь.

А не расстрелять ли к демонам эту дверь? Но выстрелить – себя выдать, раскрыть свои возможности. Нет, не стоит. Тем более, что любое слово «с той стороны» – бесценная толика информации. Пусть говорит. Знать бы только, что там – за этой дверью...

- Родители держат прекрасных лисят, - сказал Ур, издевательски скривившись под шлемом. – Лисята на ручках сидеть не хотят.

Он не знал, почему в голове всплыли именно эти дурацкие стихи из какой-то детской передачи, давным-давно снятой с эфира. Слова были неважны: важно было не сказать нечисти по ту сторону ничего стоящего, ничего настоящего. И в то же время – испытать её реакцию на ответ.

Но из-за двери ничего не ответили. Там молчали. Тогда Ур глубоко вздохнул, приводя себя в нужное состояние, и дёрнул ржавую ручку, бросаясь в ту же сторону – так, чтобы распахнутая железка его прикрыла. Раздался оглушительный скрип – и всё. Разведчик осторожно заглянул внутрь.

Маленькое помещение с кирпичными стенами и бетонным полом. Под потолком – пыльное око угасшей навечно лампочки. Из стены торчат провода.

Пусто.

Тут – с огромным опозданием! – сообразил он, что голос вещал на чистом этнане. Да и был ли то действительно голос? Теперь Ур не мог вспомнить ни тембра, ни интонаций, помнил только, что слова казались плоскими, до странности неживыми.

«У меня что – галлюцинации начались? Сначала я вообразил себе нечто, а потом это нечто со мной заговорило на моём родном языке. И если существование некого странного фактора, который влияет на местных жителей, можно считать почти доказанным, то его интенциональность всё ещё под вопросом: так не приписал ли мой мозг данному явлению свойства, которых у него нет? Просто для того, чтобы сделать этот клубок загадок проще для восприятия?»

Сзади застонали. Он вспомнил про Лиззт, повернулся, чтобы проверить, как она, и обнаружил девушку на земле. Губы искривлены гримасой боли, глаза распахнуты и уставились в никуда, руки шевелятся, хватая сухие стебли. Ур приподнял лёгкое тельце, усадил её у стены и принялся возиться с измерением пульса, но Лиззт пришла в себя уже через полминуты. Сделала судорожный вдох, потом сфокусировала взгляд на разведчике и вдруг фыркнула.

- Ты и вправду... демон, наверное.

И, оценив его поднятые брови, добавила:

- Лишь от разрушителя бежит любая беда.

***

Ур и помыслить не мог, что Процветание покажется ему желанным местом. Теперь, сидя на полу в доме Айцца, он испытывал то особенное чувство возвращения, которое возникает после рейда в серую зону. Не родные края, конечно – но и это скромное местечко выглядело неплохо по сравнению с тем безумием, что творилось за стенами посёлка.

Вода из жестяной кружки медленно текла в воронку фильтратора. Тот булькал, поглощая новую порцию, и ему вторила кастрюля на плите, у которой колдовала Лиззт. Разведчик умилялся той деловитости, с которой девушка готовила ужин, и даже немного жалел, что не может его попробовать – фильтры отсеивали запах, но ничего не могли поделать с воображением.

- У меня дома есть традиция, - начал Ур. - Когда мы...

- Что есть у тебя дома?

- Традиция. Обычай. – Он услышал в наушнике монотонное «перевод отсутствует» и раздражённо фыркнул. – Это что-то вроде привычки, которая есть у всех. Что-то, что большинство людей делают в подходящей ситуации одинаковым образом, как их предки, хотя могли бы делать по-разному или не делать совсем.

- Не понимаю. Зачем?

- Это сближает. Когда людей очень много, им нужно что-то, что они делают одинаково. Что-то узнаваемое и привычное, и каждый может сказать «ага, они делают это как я, значит – они такие же, как и я».

- Мы все одинаково варим клубни и одинаково пашем землю. Разве это означает, что все кругом – такие же, как и я?

«Умная девочка.»

- В какой-то степени означает. В очень большой. Между всеми людьми есть нечто общее, хотя бы тот факт, что мы – именно люди, а не кто-то ещё. Но, к примеру, в одном месте люди собираются вместе и едят, когда кто-то умер, а в другом – запираются и отказываются от пищи. Ведут себя по-разному, и... я уже забыл, что хотел сказать.

- Ты говорил, что у тебя дома есть эта «традцяя».

- А, ну да. Гостю предлагают три чаши: маленькую, побольше и совсем большую. В маленькой – горький бодрящий напиток. Он означает, что путь человека мог быть горек, но испытания лишь сделали его сильнее. В средней чаше напиток сладкий: он означает, что теперь человек вкушает плоды своего упорства. В последней чаше – чистая вода. Это символ того, что будущее его ясно и впереди долгая жизнь, потому что эта чаша самая большая.

- И вы каждый раз из трёх чашек пьёте? – удивилась Лиззт.

- Конечно нет. Теперь это делают по особым случаям. Например, когда кто-то давно не был дома и вот – вернулся издалека. Я же вроде как сейчас пью, - он постучал пальцем по кружке, - вот и пришло на ум.

Лиззт взяла миску с порезанными клубнями и высыпала в кастрюлю. Помешала, понюхала – и добавила зелёного порошка из пузатой банки.

- Мы никогда не уходим из дома надолго, – наконец сказала она. – Даже мусорщики. Потому что нам некуда идти. И у нас нет «традцяя», потому что мы и так живём вместе и всё делаем одинаково.

- Совсем ничего? Какие-нибудь молитвы богам?

- Зачем молиться богам? Если боги и есть, пусть уж лучше про нас забудут. Я не знаю. Может, раньше было такое. Может, никогда не было. В прошлом люди делали много всякого, но к чему теперь-то об этом помнить?

- Чтобы куда-то прийти, нужно знать, откуда ты идёшь.

- А зачем куда-то идти? Те вон шли, а пришли – сам видишь, куда.

«Вражий фатализм. Как они выживают с такой упадочной философией?»

Он немного сомневался, стоит ли продолжать, но решил, что и так зашёл далеко. Если не удастся достучаться даже до Лиззт, то на что вообще рассчитывать?..

- Тех, кто никуда не идёт, рано или поздно выследит смерть. Она-то и не думает останавливаться.

- А тех, кто ломится вперёд, кто выслеживает? – насмешливо сказала девчонка. – Или вы в своей сказочной стране не умираете никогда?

- Умираем, - признал Ур. – Но на наше место приходят новые.

- А будь ты на моём месте – точно хотел бы, чтобы кто-то в будущем его занял?

***

Погасли нити вольфрама в лампочках. Уснули хозяева дома. Процветание затаилось во мраке ночи, притворилось неслышимым и незримым. Уру до смерти хотелось нарушить этот покой, взорвать тьму сиянием прожекторов и грохотом фейерверков, но вместо того он скорчился в углу и пытался ловить за хвост ускользающие в никуда мысли.

Впервые в своей практике он не понимал вообще ничего. Вроде бы не так уж опасно, да? Ни одной очевидной угрозы, способной легко убить подготовленного разведчика. Есть неведомая беда в прошлом. Есть голос из ниоткуда и таинственное «оно».

Вот только проблема оказалась не вполне физична. Привычные методы не работали. Здравый смысл отказывал, а контакт с местными жителями вызывал лишь новую череду вопросов.

Человек может «пропасть» и его даже найти не получится. Хуже, если потеряешься сам: дороги кусают собственный хвост, и кто знает, какие ещё тайны скрывают руины городов и заводов. А правила? Дурацкие, смешные даже – на первый взгляд, но нет ли под ними более чем эмпирических оснований? Он успел немного расспросить Лиззт и теперь знал, что кроме запрета на посещение подземелий и поиск пропавших личностей есть немало иных табу, сопровождающих жизнь каждого в Процветании. Нельзя заниматься «ненужным делом» или «излишествами» - к примеру, изучать окружающий мир без конкретной хозяйственной цели. Нельзя давать объяснения непонятному – вместо этого есть фразы «так правильно» или «так положено». Нельзя без крайней нужды ходить в темноту и освещать пространство за пределами своих хижин ночью.

Правда, был один непреложный факт. Этот факт, как скала посреди стремнины, служил для сознания Ура якорем, не давал ему потонуть в бесчисленных гипотезах и построениях. Не окажись рядом такой скалы – и разведчик мог бы признать своё поражение, мог бы сдаться перед натиском безумных тайн Литтерстадта.

Оно пыталось его запугать.

Сами эти слова, произнесённые вслух, заставляли губы Ура раздвигаться в улыбке.

Какие выводы можно сделать из такого интересного факта? Видимо, он и в самом деле мешает этому «оно», так? А ещё? Наверное, «оно» полагает, что проблему можно устранить, запугав одного разведчика?

Запугав.

Разведчика.

«Мы люди, мы боимся боли и смерти, здесь никаких ошибок. Столкнувшись с чем-то слишком уж опасным, мы предпочитаем отступить, а не драться. Зачем, если в этом никакой выгоды?»

Ур тихонечко захихикал. Конечно, он может ошибаться во всём. Нечто, правящее здесь бал, может пользоваться человеческой речью и человеческими понятиями совершенно автоматически, попросту испытывая на нём те или иные сигналы. Но даже если так, даже если сила, гнездящаяся во тьме, лишь прощупывает неведомую помеху – всё сводится к одному. Она не понимает, с чем имеет дело. Совершенно не понимает.

11 день. Отойди и не мешай.

- В лабиринте нет дверей, в лабиринте нет ответов, в лабиринте – дом теней, он – шкатулка для секретов и на каждый поворот в нём лишь новые вопросы, если ты идёшь вперёд – ты уже остался с носом и сломать его игру может только лучик света, если солнце поутру не забудет песню эту...

Ур бормотал заклинание, машинально подбирая слова и строки. Настоящие заклинатели могли предаваться этому занятию бесконечно долго, не запинаясь и не теряя нить смысла, но у него самого ниточка выходила рваная и короткая. Размотался клубочек – и всё, приехали. Он, конечно, и не рассчитывал уподобиться старым мастерам, которые, бывало, падали от истощения в обморок и лишь тогда заканчивали плетение. Всё, в чём нуждался разведчик – привести в порядок шальные мысли, настроиться на нужный лад, чтобы крупицы информации стали складываться во что-то осмысленное.

Темнота в Процветании стояла кромешная, будто весь посёлок внезапно вымер. Сохранять дисциплину ума в таких условиях становилось трудновато, потому Ур и обратился к старинной практике: занять свободные ресурсы медитативным заклинанием, а поверхность сознания оставить гладкой, как озеро в безветренную погоду.

Не получалось.

Какая-то часть мозга продолжала упрямо генерировать совершенно лишние сейчас наблюдения, докладывала о том, что ни единого лучика света не пробивается из дверей и окон, что дыры в крыше будто заткнули комьями ваты и не видно в них ни луны, ни звёзд, что тихо кругом, как в старой могиле и даже ветряки, похоже, остановились.

В инфракрасном спектре картинка оживилась. Домики окрасились в голубой, зелёный и жёлтый, и хоть остальная часть посёлка тонула в чёрно-синих тонах, появилась возможность хоть как-то ориентироваться. Ур отключил температурный фильтр и остался среди серых невнятных пятен, выискивая в этом фантомном мире яркие точки. Слух обострился: собственные движения казались ужасно громкими, так что он то и дело замирал, прислушиваясь к ночной тишине.

Разведчик притаился меж двух домов. Казался сам себе не то ночным вором, не то волком, пробравшимся в мирную деревушку, хотя на роль волка здесь явно претендовало нечто иное. Именно за ним он теперь охотился, тихонько выскользнув из спящей берлоги Айцца, а поскольку охотиться за чем-то эфемерным было не так-то просто, Ур выслеживал жертву ночного хищника. Человека.

Никакой уверенности в том, что именно этой ночью случится очередная «пропажа», у него не было. Была сумма догадок и наблюдений, позволявшая ожидать худшего, а вместе с ней – отчётливая тревога. В крайнем случае Ур лишался нескольких часов сна: куда хуже было бы упустить из рук нить событий.

Сперва он сам побывал в подвалах и устроил переполох. Потом электрик с очередным странным именем... Гаскут или что-то вроде?.. сошёл с ума и бежал в неизвестность на следующую ночь после «неблаговидного поступка», совершённого, очевидно, на волне протестного настроения. Попытки его найти закончились прямыми угрозами из ниоткуда. Неведомый враг опознал в разведчике опасность и, судя по всему, превентивно устранял людей, склонных прислушиваться к его агитации.

«Я принёс им смерть», - отрешённо подумал Ур. – «Без моего вмешательства все эти мелкие грешки могли сходить с рук, но теперь, похоже, судят по высшей мере.»

Два следующих кандидата для наказания были очевидны. Одна – известная смутьянка – спала сейчас в своей каморке, забитой старыми журналами и всяческим хламом. Второй – чересчур активный глава Электрослужбы, осмелившийся помогать чужаку. Лиззт казалась Уру куда ценнее, так он прятался рядом с её домом, чтобы точно не упустить. Гилдра приходилось высматривать в ночи при помощи технозрения – единственный человек на пустой и холодной улице должен был светиться ярким пятном.

Беспокойство не покидало. Что происходит с людьми, которые «пропадают»? Каким образом можно заставить человека встать посреди ночи и уйти в неизвестность? Ур никак не мог придумать внятного механизма, позволяющего провернуть такой фокус дистанционно, зато додумался до мрачной альтернативы: что, если механизм уже внедрён в сознание, а то и в мозг, каждого жителя Процветания? И что происходит с этим самым мозгом, когда программа всё-таки активируется? Царапины на ржавом железе никак не шли из головы. Не был ли то последний жест отчаяния, попытка искалеченной личности оставить какой-то знак?

Когда на проекционном экране шлема появилась засветка, Ур потратил целую секунду, чтобы сообразить: ловушка сработала. Кто-то выбрался из дома посреди ночи.

С тихим гудением разогнулся экзоскелет. Дистанция – метров семьдесят, судя по размерам пятна. Не уйдёт. Призрачные очертания домов двинулись мимо Ура, когда он перешёл на быстрый шаг, удерживая засветку в визоре шлема. Наконец-то. Все эти безумные дни, вся эта свалка абсурда, что прикинулась сереньким Литтерстадтом, получат долгожданное продолжение. Продолжение, в котором он сам, своими силами, вырвет из плывущей реальности столь желанный кусок конкретики.

Разведчик ещё немного ускорился. Жертва, похоже, со всех ног рвалась прочь из посёлка: расстояние сокращалось ужасно медленно. Высокий рост и энергетика экзоскелета позволяли Уру двигаться заметно быстрее местных, так что человек, должно быть, уже бежал. Ур последовал его примеру, не заботясь больше о сохранении тишины. Подошвы ботинок гулко били в бетонный пол. Прошло ещё несколько мгновений, прежде чем в сознании забилась простая мысль: бег в таком темпе означает, что жертва несётся по улице со скоростью хорошего спринтера. Автоматически включились и зажужжали вентиляторы вытяжки, удаляя из шлема лишнюю влагу. Секунда шла за секундой, но дистанция оставалась прежней и размытый силуэт человечка на экране всё так же светился белым далеко впереди.

В следующий миг Ур сообразил, что Процветание вовсе не бесконечно и впереди стена цеха, а в ней – заветная дверь, за которой прячется сбрендившая реальность. Сколько уже длится эта погоня? Секунд пятнадцать? Дом Айцца примерно в середине посёлка, значит, в каждую сторону меньше четырёхсот метров, из которых половина уже позади. Как, во имя Реформации, этот псих развивает такую скорость?..

Ур прибавил ещё сильнее. Бежал так, как не бегал уже давно. Рывком, раздвигая воздух – ноги едва касались бетона, сердце работало, как мотор.

Вперёд.

Потом будет плохо. Неважно. Сжать расстояние в секунды. Вырвать эти секунды из пасти времени.

Силуэт маячит на экране дрожащим пятнышком. Кажется, что проклятая засветка попросту дразнится, что это и не человек вовсе, а какая-то ошибка системы, виртуальный фантом, завлекающий охотника на болота. Сколько он бежит? Цех же скоро кончится тупиком... К демонам! Цех давно уже должен кончиться!

Дыхание рвётся резко, с ритмичным шипением, словно внутри не лёгкие, а маленький тепловой насос. Сердце переходит на быструю дробь. Почему они не прячут ключи от двери? Почему меняют замки, но каждый всё равно всегда может выйти?

Ответ достаточно очевиден.

Как долго продолжается эта ночь? Кажется, уже час бежит он за призраком человека, и никак не может того догнать. Или дольше часа? Процветание сыграло с ним злую шутку, оно лишь притворялось, делая вид, что внутри посёлка реальность остаётся незыблема, а во тьме растянулось до бесконечности, чтобы Ур Эль-Ла никогда не смог догнать Гилдра, или кого там ещё, и вечно гнался за ним в сумасшедшей петле пространства. Лиззт говорила, что если хочешь выбраться – нужно сменить дорогу, но тогда силуэт впереди исчезнет во тьме и последняя надежда развеется вместе с ним!

Ур уже не бежал – летел сквозь обрисованный серыми линиями по чёрному холсту мир, он почти рычал, скалил зубы, изо всех сил напрягая волю, чтобы одолеть кошмар наяву и сломать непреложное правило дурных снов – то самое, согласно которому любая погоня безрезультатна. Ему не хватало какой-то малости, крохотного усилия на грани возможного, но тело, поддержанное экзоскелетом, уже и так работало на пределе. Белое пятнышко неспешно уменьшалось в размерах.

«Но при чём тут, собственно, тело?» - спросил кто-то голосом Ура, дающего наставления новобранцам в особый отдел ГУИР. – «Если проблема кроется в искорёженной психике местных жителей, естественно будет предположить, что твоя собственная психика тоже сделается объектом атаки. Разве кто-то вызывал тебя на соревнования по бегу, чтобы так вот глупо выкладываться? Неаттестация, разведчик. Отстранение на полгода.»

Думай головой, а не мышцами. Не иди на поводу у рефлексов: они полезны, когда по тебе стреляют, но опасны, когда ты стандартным образом реагируешь на нестандартную ситуацию. Именно эти аксиомы вколачивали в него инструкторы, создавая из дешёвого новобранца крайне дорогостоящего разведчика. Что они скажут, узнав, что Ур Эль-Ла провалился?

«Первое. Как бы ни петляли дороги, материя не растягивается. Я не могу бежать часами или даже минутами, поскольку неизбежно грянусь о стену цеха. Второе. Никакой человек не может убежать от разведчика в экзоскелете. Вывод: не было никакой погони. Я только-только заметил жертву, бросился вслед за ней и вляпался в какую-то ловушку, расставленную на мой мозг, а не на бренное тело.»

Возгордился. Забыл о том, что охотник тоже может стать объектом охоты.

Ур напрягся. Не физически – так, как напрягаются, выпутывая сознание из кошмара. Выискивая кусочки яви, чутко хватая каждое ощущение, пробившее пелену сна – скомканное одеяло в руках, ток воздуха, сокращения мускулатуры, слабое подёргивание век... Он возвращал себе незыблемое чувство здравого смысла, который не приемлет бесконечных погонь, не допускает существования призраков и даёт человеку несравненную власть над миром, загоняя тот в железные рамки.

Твёрдая рукоять пистолета в руке.

Цветные линии интерфейса, спроецированные на стекло шлема.

Несколько физичных секунд на то, чтобы закончить начатое.

Встроенный фонарь врубился на полную, выдернув из тьмы кусок Процветания. Пороховые газы с восхитительным громом швырнули пулю куда-то вверх, а потом ещё и ещё – Ур так сильно наслаждался этим яростным живым звуком, что без дела выпустил добрую треть магазина.

Впереди, в пятне света, металась чья-то тень – будто мотылёк мельтешил. Разведчик догнал её в два прыжка и тут же повалил наземь, придавил, чтобы не трепыхалась. Дверь была совсем рядом – метрах, может быть, в десяти.

«Значит, побегать всё-таки довелось.»

Он перевернул человека, чтобы рассмотреть получше, и уставился в незнакомое мужское лицо. Широко распахнутые глаза слепо пялились на свет огромными, с монету, зрачками. Изо рта стекала струйка слюны.

***

Лиззт почти не удивилась, когда входная дверь едва слышно скрипнула. Открывали её потихоньку, чтоб никого не разбудить, но Лиззт и не думала ещё спать: просто лежала, глядя в потолок, так что чужак не смог уйти незамеченным. Она выбралась из постели, прокралась мимо деда, размеренно сопевшего в темноте, и притаилась у входа. Осторожно, чтобы не повторить ошибки Ура, приоткрыла дверь – самую малость, только щёлку для себя сделала. Темень снаружи была и вполовину не так густа, как в доме, но темнота дома – совсем не то, что темнота внешняя. Сердечко у Лиззт билось сильней обычного, а по спине полз противный холодок – куртку-то она не надела.

Вглядываться в ночь – боязно. Ночь не для людей, она не укроет от чужих глаз, а выдаст лишь твоё дыхание и тепло. Выдаст все твои мысли, сделает мишенью для безымянной тьмы, только и ждущей человечка, дерзнувшего ступить за порог. Но Ур – тот не боялся. Тот шёл в темноту, как в ясный день, и хоть мысли его были запутаны и сокрыты, зато поступки – вызывающе прямы и смелы. И Лиззт, как бы ни страшило её неизбежное наказание, тянулась вслед за шпионом, страстно желала обрести хоть каплю его уверенности. А ещё она ужасно хотела знать, для чего он выбрался в темноту.

Привыкшая к недостатку света, Лиззт различала и чёрные глыбы домов, и светлые пятна неба сквозь дыры в крыше, и длинную палку Поперечины, нависшую над посёлком. Она чуяла, что шпион поблизости, а потом расслышала и шуршание – совсем рядом. Для чего он прятался рядом с домом? Прежде такое поведение чужака могло её напугать, но теперь скорее успокаивало – пока рядом ощущалось присутствие его мощи, его недоброй и жёсткой воли, Лиззт куда меньше боялась мощи иной, о которой лучше было не думать.

То, что приключилось потом, она запомнила как череду сменявших друг друга фотокартинок. Броня шпиона зажужжала, а сам он вышел на видное место, повернувшись в сторону Поперечины. Светлый силуэт отчётливо выделялся во мраке, и Лиззт видела, что чужак движется всё быстрее. Она высунулась наружу, позабыв о всяком страхе, и как раз успела запечатлеть в памяти тот момент, когда Ур действительно побежал.

Лиззт и вздрогнуть не успела. Чужак вдруг сорвался с места, почти исчез – она замешкалась, не сразу поняла, что случилось, а потом увидела, как он несётся вдоль улицы.

Охнула.

Чужак бежал так, как люди попросту неспособны. Как машина, как жуткий автомат, стремительный и опасный.

Ну, он и был опасный. Просто у неё пока в голове не уложилось – насколько.

А потом он пропал. Совсем. Или, может, не он пропал, а сама Лиззт провалилась в какой-то тёмный тоннель, где её обострённое зрение не различало уже ни контуров Процветания, ни Ура, где осталась только разной густоты темнота, у которой и края не было.

Вскоре она снова различила далёкий-предалёкий силуэт скафандра. Казалось, тот улетает прямо во тьму, а сама Лиззт падает в обратную сторону, и Ур становится всё меньше, но почему-то не пропадает совсем, а продолжает уменьшаться, не уменьшаясь. Изо всех сил она ловила его взглядом, чтобы только не потерять из виду, даже моргать забыла – но вместо неё моргать стала сама тьма. Вот – массивный силуэт Ура почти что рядом. Вот – он же только пятнышко в чёрной бездне. Вот она видит его одновременно в двух местах, потом не видит совсем ничего, потом начинает падать ещё быстрее и мысли, одна за одной, гаснут в её голове, и когда погаснет последняя – Лиззт исчезнет, словно её и не было.

Тут и полыхнуло ярчайшим светом. Грянул гром, забился в ушах, заколотил в стены Процветания, мигом разметав клочья тьмы. Лиззт нашла себя упавшей на колени, прямо на полу рядом с домом, и свет метался впереди, размазывая всюду пятна теней. Она попыталась встать, вскрикнула и сползла по стене обратно. В голове будто молотками били, и с каждым ударом накатывала болезненная дурнота. Ноги сделались мягкими, как тесто, а перед глазами плыли красные полосы.

Лишь к утру она сумела толком прийти в себя, осмыслить пережитое и подивиться тому, что половина ночи словно стёрлась из памяти. Как раз вовремя, чтобы услышать гул голосов и выбежать наружу – прямо под недобрые взгляды большой толпы.

***

Ночная эскапада, конечно, не могла пройти незамеченной. Ур гадал, какой окажется реакция местных жителей и даже выстроил градацию от «притворятся, что ничего не случилось» до «попытаются призвать к ответу». Первое было безопасней, второе – информативней.

Теперь, глядя на испуганные, сердитые или растерянные лица, количество которых уже перевалило за сотню, он испытывал слабое чувство удовлетворения. Слабое – потому что у ног его лежал труп человека, которого удалось вырвать из пасти тьмы, но увы – не вышло спасти. Незнакомец умер ночью, на руках Ура. Угас, как спичка, задутая зимним ветром. Поначалу казалось, будто виной всему – шоковое состояние, и жертва должна вскоре прийти в себя, но человек, немного подёргавшись, сделался неподвижен, температура его кожи стала падать, а дыхание и пульс непрерывно замедлялись, пока совсем не исчезли. Не сказать, чтобы Ур особенно жалел незнакомца. Его злила лишняя смерть, а ещё больше – неудача и переоценка собственных сил. Тьма не сумела забрать трофей, но и разведчик не сумел взять ситуацию под контроль. Что, если бы в ночи он обнаружил Лиззт или Гилдра? Невозможность защитить добросовестных информаторов и агентов всегда оставляла в его душе грязный осадок – как ни крути, а отношения такого рода взаимны. Можно сколь угодно долго твердить о том, что мораль разведчика не имеет ничего общего с моралью нормального человека, можно десятки раз наступить на горло своей же совести, но суровый голос внутреннего судьи такими мерами не заткнёшь. Или терпи, или подавай прошение об отставке.

С другой стороны, затраченные усилия наконец-то начали приносить плоды, так что делегацию советников Процветания Ур встретил в состоянии злобного веселья – как боец, пропустивший кучу ударов, но сберёгший за собой поле боя. Все эти марионетки с их добровольной слепотой и выхолощенной манерой речи казались ему досадной помехой на пути к разгадке отвратительных тайн, и необходимость играть в их игры вызывала скрежет зубов пополам с улыбкой.

Началось, как водится, с окольных разговоров о приличиях, правилах и достойном поведении, которое, без сомнения, «есть главная ценность и достижение добрых жителей Процветания». Разведчик слушал вполуха, больше наблюдал за эмоциями толпы – они-то были куда содержательней болтовни. Устроенный им концерт слышали все, от мала и до велика, а уж труп и вовсе нельзя было вывести «за рамки дискуссии» - мертвец работал натуральным гвоздём, которым собравшихся приколотили к суровой действительности. Этим надо было воспользоваться.

- Так может, это порченый, - сказал кто-то громким и грубым голосом. – Порченый, а притворяется человеком.

- Одёжку свою глухую не снял ни разу, - тотчас подхватил другой голос.

- Не лишено оснований такое мнение, - заметила Маркутт и – удивительное дело! – вперила острый взгляд прямо в Ура. Щит невидимости дал трещину: обсуждать ночные события, игнорируя их виновника, не смог бы уже никто.

«А раз есть субъект – есть и вина субъекта», - ухмыльнулся разведчик, вычленяя из гула толпы частое повторение слова «порченый». – «Налепить ярлык привычного зла гораздо проще, чем утруждать себя мыслительной деятельностью, которая ещё неизвестно куда тебя заведёт.»

Советница меж тем продолжала.

- Порядок попран, - вещала она с горячностью. – Мы приняли гостя, потому что сочли его человеком, мы не могли отказать человеку – и вот итог! Теперь он покусился на мирную жизнь Процветания, и как – напоказ, с презрительной дерзостью! То, что случилось прошлой ночью – нетерпимо, и я всё больше вижу оснований, всё больше склоняюсь к мысли, что человек не стал бы вести себя таким образом...

«Маркутт неподатлива, как земля после засухи. Только землю хотя бы полить можно, а эта кочерыжка намертво ссохлась.»

Ур пока не видел у людей в толпе винтовок, но был уверен: случись нужда – и они появятся. Взгляды, которые искоса на него бросали, полнились свинцом сомнений и неприязни. Люди искали простой выход – люди его находили, и граждане Процветания тут выделялись скорее миролюбием и овечьим терпением, нежели особенной агрессивностью. К сожалению, альтернативой агрессии к чужаку была, в данном случае, агрессия к собственному образу жизни, а этого не допускает ни одно общество.

«Что ж, пора начинать спектакль.»

Внимательно огляди собравшихся. Постарайся поймать каждый взгляд, особенно у зачинщиков: этих выдели заранее и больше не отпускай. Не пытайся оправдываться – оправдания равносильны признанию вины и собственной слабости. Вместо этого сбей их с толку, сломай чужой нарратив и перехвати инициативу. Если ты заставил оппонентов задуматься – значит, ты на половине пути к победе.

В глаза ему никто не смотрел. Стоило двум взглядам скреститься над пятачком пустого пространства, разделившего Ура и местных жителей, как те, почти мгновенно, переключались на любой удобный объект. Казалось, это выходит у них автоматически: только трое или четверо, включая Маркутт и её подпевалу Шуммтера, заставили себя глядеть прямо. Нескладно одетая, не особенно разговорчивая, мрачная масса людей взяла домик Айцца в полукольцо и не двигалась с места. Куртки, бушлаты, вязаные шапки, наморщенные лбы – и снова ни одного ребёнка, одни лишь взрослые. Кое-кто стоял даже по другую сторону жёлоба, идущего через цех, и Ур заприметил шапочку Гилдра, но мастер-электрик держался вполоборота, так что разглядеть его лица нормально не вышло.

- А это вы как объясните? – громогласно спросил разведчик, без особого труда поднимая труп. Взял его под мышки, развернул синеватым лицом к толпе, словно страшную и скорбную куклу. – Вы же знаете этого человека, я уверен! Как его звали? Есть здесь его семья? Или все вы внезапно забыли, что ещё вчера у вас был сосед? Это ведь тот самый, которому якобы «нельзя помогать». Про такое и говорить нельзя, и подумать страшно. Я прав? Страшно, потому что каждый боится, что станет следующим!

- Так откуда нам знать, что это не... ты его и убил? – чуть запнувшись, огрызнулся старик, которого звали Хетткс. – Порченые и не такое творят, бывает!

- Верно, - тут же поддержала его Маркутт. – Разве видел кто-то, что творилось тут ночью? Ясно лишь одно: во всём этом виноват чужак, и его, конечно, следует проверить... – глаза её сузились, - но куда важнее иное. Даже если признать, что перед нами здесь человек – этот человек ничем не лучше порченого. Он принёс нам смерть и попрание порядка, а значит, заслуживает изгнания. Пусть идёт, откуда пришёл!

- Легко, - усмехнулся Ур. – Мне-то есть, куда возвращаться. А что будет с вами? Куда денутся ваши дети из вымирающего Процветания, когда людей в нём останется слишком мало, чтобы поддержать иллюзию жизни?

Морщинка меж бровей Маркутт стала вдруг особенно глубока. Все черты, и без того резкие, заострились совсем уж хищно. Взгляд застыл, уперевшись в Ура.

«В яблочко», - подумал он со злорадством. – «У каждого догматика и демагога есть своё слабое место. Чаще всего это факты, с которыми трудно спорить, если не имеешь сил заткнуть оппоненту рот.»

- Как он смеет говорить о наших детях?! – взвыла советница. – Порченый! Вон куда руки тянет!

Толпа тяжко шевельнулась, будто пронизанная её бесноватой волей. Ур только рассмеялся.

- Думаете, ваш образ жизни вечен? Нет, и советница Маркутт это знает. Слышите её вопли? Процветание вымирает. Вас осталось около восьмисот человек. Я прав, или эти цифры – тоже «излишества», о которых вам знать не нужно? Раньше – лет пятнадцать назад – вас было больше тысячи. Старые жилища ещё сохранились, да и в нынешних не так, чтобы тесно. С каждым годом пустеют четыре или пять домов! Я подсчитал количество детей, пока наблюдал за вами. Их едва наберётся полторы сотни. Половина семей, скорее всего, бездетны – а значит, следующее поколение станет последним. Давайте, отвернитесь от меня! Закройте глаза и заткните уши, чтобы не слышать правды, которая коробит ваши «приличия»!

- Враньё! Мы всегда так жили! Чужак и знать ничего не может!

- Да ведь это выдумки всё! Мы здесь дружно жили и хорошо, пока этот не появился! Пусть уходит, откуда прибыл!

- Так-то, - важно провозгласил Хетткс. – Нам таких речей не надо. Всё в порядке у нас, по правилам, по-людски всё. Может, кто-то думает, будто мы вчерашнего дня не помним? А мы помним. Верно, а? У всех еда, все в тепле, непотребства никто не творит – так чего ж ещё?

- Непотребства вот этот у нас творит, - вновь раздался злобный голос Маркутт, быстро совладавшей со своими эмоциями. А раз так...

Но Ур уже не смотрел на неё. Даже шок, вызванный этим чудовищным отрицанием реальности и нелепыми, как по книжечке, фразами, испарился. Взгляд разведчика был прикован к женщине, что стояла прямо в середине толпы – простоволосая, немолодая уже, она вдруг сделалась реальней и чётче всех остальных, кто лез вперёд и надрывал глотки.

Женщина стояла и молча плакала.

Не прикрывая лица, кажется, вообще толком не понимая, что происходит – только слёзы блестели на щеках и стекали под воротник.

Кто-то проследил за его взглядом, кто-то округлил глаза, кто-то принялся шептать на ухо соседу – и вдруг, будто предохранитель перегорел, заплакала ещё одна, лет тридцати, и русые пряди прилипли к мокрым щекам. Эмоции включались здесь и там, спонтанно, как молния, скачущая по толпе от одного человека к другому, и люди резко смолкали, начинали плакать, отворачивались от Ура – организм, что мгновение назад был единым, рассыпался на составные части.

Советница Маркутт недоумённо крутила головой, подобно полководцу, нежданно преданному своими войсками. Маска непогрешимости сползала с её лица, оно начало кривиться на одну сторону, а сама Маркутт бросилась к кому-то, схватила за плечи и принялась трясти, словно хотела вытряхнуть наружу всё неправильное и неуместное, что успело набиться в голову.

- Что вы делаете? Он врёт, он всех вас дурачит! У нас в Процветании всё хорошо, ведь так?! Прогоним чужака и всё опять вернётся на своё место!

Бросив свою жертву, она перебежала ко второй, а потом и к третьей. Никто не спорил с ней, никто не отвечал даже – но от недавнего одобрения и следа не осталось. Паства отпадала от пастыря. Приметив растерянную физиономию Хетткса, советница подскочила уже к нему.

- Надо увести людей по домам и созвать совет! Этот чужак своими непристойностями и ложью довёл нас всех до истерики. Шуммтер! Позови кого-нибудь, и пусть из Больницы тоже придут. Нельзя, чтобы всё вот так...

- Чего нам опять нельзя? – выпалил вдруг звонкий голосок из-за спины Ура. – Думать нельзя? Опять по домам сидеть и нос не казать наружу, потому что «не принято»?

Лиззт, которая обычно пряталась от грозных очей советницы, встала рядом с разведчиком. Нос и щёки у неё покраснели, но вид был на удивление боевой.

- Хватит! Не хочу больше! Этот, - ткнула она в Ура, - конечно, гидрнасте и грубиян, зато он единственный, кто говорит, как есть! Да я умру скорее, чем и дальше буду шарахаться ото всех теней и делать вид, что в Процветании всё так славно, что лучше и быть не может!

Её попробовали заткнуть. И Маркутт, и Хетткс, и ещё какой-то советник, а Шуммтер даже придвинулся ближе, вместе с парой подручных – но Лиззт вещала почти что из-под руки Ура, связываться с которым никто пока не решался.

Из толпы показался Гилдр. Или, скорее уж, его тень, как решил для себя Ур, рассмотрев электрика. И без того невысокий, теперь он, вдобавок, осунулся, так что в шапке своей выглядел, как человек-спичка. А вот осанка – та прямизной соперничала со школьной линейкой. Ни тёмные круги под глазами, ни бледный вид не мешали Гилдру выглядеть достойно своего звания.

- А девчонка-то права, - хриплым голосом сказал электрик, подойдя ближе. – Видите – труп? А знаете, почему он труп? Потому что я тут с вами живой стою.

***

Чуть позже, когда выдалась минутка подумать, Ур попробовал выстроить хоть какую-то картину произошедшего. Случившееся ночью оставило после себя не только вопросы, но и ответы. Скупые, однако в его ситуации любая определённость была как серебро среди медяков.

Во-первых, оно не действует «во плоти». Конечно, плоть где-то есть, её попросту не может не быть, и всё же она спрятана, скрыта так, что и не подберёшься. Вдруг именно там, под землёй? И если так – оно, какая бы физическая основа ни крылась под этим удобным словом, не может или опасается действовать напрямую.

Во-вторых, оно не убивает так просто. Не может или не хочет – вопрос отдельный, но до сих пор люди либо исчезали с концами, либо причиной смерти становилось грубое вмешательство Ура. Конечно, пропадали в первую очередь «непослушные», но всё же пропадали, а не умирали в своих постелях. Куда именно деваются эти «пропавшие», для чего они таинственной силе?

И наконец – что за механизмы задействует оно, чтобы держать в страхе жителей Процветания? Действие этих механизмов Ур сполна испробовал на себе, что автоматически исключало какие-то «закладки» в головах у здешних людей. Он дышал через фильтры, пил фильтрованную воду и совсем не ел местной пищи, но не избежал удара по своей психике, причём двойного, если считать фантомные голоса из-за двери в пустую комнату. Означает ли этот факт, что оно обладает над ним той же властью, что и над остальными несчастными?

Два соображения не давали ему ответить ни «да», ни «нет».

Он сумел справиться сам, без посторонней помощи, попросту вернувшись к здравому смыслу. Доверяй разуму, а не чувствам – и морок развеется, как положено злобному колдовству. Более того, ровно тот же фокус провернул Гилдр. Расчёт, с которым разведчик устроил свою засаду, был практически верным, за исключением одной лишь детали: мастер-электрик не захотел становиться покорной жертвой, бросил тьме вызов и победил. Чего ему стоила такая победа, видно было по омертвелому лицу, но жертвы жертвами, а результат ясен – никакой исключительностью Ур по отношению к местным не обладал. А если так – то властно ли вездесущее «оно» над человеком, как таковым...

- ...или весь этот эфемерный контроль – только производная от навязанной местной популяции покорности? Прими правила, а вместе с ними – чужую власть, - проговорил он вслух, подводя итог своим рассуждениям.

Лиззт оторвалась от шитья и выразительно посмотрела на разведчика – мол, не выражайся тут на своём чудовищном языке. «Собрание возмущённых горожан» в очередной раз закончилось ничем. Разваленное сперва горькой правдой, пробившейся сквозь наведённую глухоту, и добитое затем выступлением Гилдра, оно буквально подкосило Маркутт, лишив упёртых главного заводилы. Электрик под конец и вовсе заявил, что чужак с его умениями полезен посёлку, так что все, кто ратуют за изгнание, могут заодно изгнать и самого Гилдра. Народ затих и разбрёлся, но Ур готов был поспорить, что это ещё не конец и тлеющее пламя противоречий полыхнёт снова. Главное – сделать так, чтобы полыхнуло в нужную сторону.

Он улыбнулся Лиззт и дважды хлопнул в ладоши: этим жестом дома отмечали начало чего-то нового.

- Что такое?

Девушка засунула иглу в маленькую подушечку, а ту, в свою очередь, убрала в жестяную коробку с тремя треугольниками на крышке.

- Всё в порядке. Теперь я не уйду до последнего.

- Вот уж утешил так утешил. Мне теперь нужно тебе на шею броситься?

- Не нужно. Это не ради вас. Оно... они... угрожало. Не просто мне, а всему тому, что за мной стоит. Я не знаю, может ли оно осуществить эти угрозы, или меня просто запугивали, чтобы избавиться, но в обоих случаях моё место здесь. В первом – чтобы удостовериться. А во втором... Раз пугают, значит, меня боятся. Радуйся, потому что я совершенно точно стану вашим союзником. Может, даже героем.

- Бахвальства у тебя – на сорок хвастунов хватит.

- Почему? – удивился Ур. – Я не обижаюсь, мне просто хочется знать. «Бахвальство», если я правильно понял – довольно плохой поступок.

- Ты правда какой-то псих. А вот это твоё «я стану героем» - что такое? Болтаешь, как непослушник из класса для маленьких глупцов. Я даже понять не могу – то ли шутишь, то ли всерьёз.

- Конечно, я не шучу.

- Омбгрехт...

- Что?

- Это слово я тебе не стану объяснять, потому что мне будет стыдно. Я хочу сказать, что вообще, вот ни капельки не могу понять, зачем ты делаешь то, что делаешь. Ты какой-то... совсем другой. Ну да, знаю-знаю, ты и должен быть не таким, просто одно дело – знать, а другое – каждый раз по новой с этим вот сталкиваться.

- Но я же собираюсь помочь. Разве это так плохо?

- Для кого? Для Маркутт и других – плохо, конечно. Видел, что с ними стало?

- А для тебя?

- Охх...

Лиззт повесила голову и запустила пальцы в непослушную шевелюру. Куртка, которую она зашивала, так и осталась лежать на её коленях. Ур ждал.

- Для меня, наверное... наверное, хорошо.

Уверенности в ответе не было, но Лиззт через секунду продолжила:

- Ты вроде бы сказал, что хочешь помочь – но раньше ты говорил, что тебя волнуют одни лишь знания. Ты говорил, что можешь исчезнуть в любой момент – а теперь сказал, что останешься до конца.

- Пока хватит моих запасов, - уточнил Ур.

- Ага. Только всё равно непонятно, почему ты делаешь то и это. Ты... как огромная неизвестность. Как та же тьма, которой мы все боимся. Просто её не увидеть и не почувствовать, а ты – вот он, рядом сидишь. Но внутри-то по-прежнему ничего не видно. Вот я и думаю – а что ты сделаешь и что будет, когда уйдёшь? Останется ли здесь наш посёлок, или ради твоей... войны, да? – все люди в огонь пойдут? Нет-нет, - остановила она его возражения. – Я не против, на самом деле. Может, я и так живу уже дольше, чем должна, потому что ты здесь. Может, всем нам лучше в огонь. Но хочется... знаешь, хочется... немного надеяться.

Ур попробовал было что-то сказать, но слова застряли у него в горле. На Лиззт было тяжко смотреть. Он подождал немного, обдумывая всё, что может себе позволить, и наконец бережно, будто выкладывал на скатерть тонкий фарфор, принялся составлять скрипучие фразы.

- Не могу обещать ничего конкретного, но одно мне ясно наверняка. Я не верю в мистику и богов. Я думаю, что кто-то или что-то, неясной природы и неясного происхождения, портит людям жизнь. А выяснять непонятное – это по моей части.

Разведчик помолчал ещё полминуты и уже на грани разумного добавил последнее, что посмел:

- И я очень постараюсь не причинить вреда Процветанию, когда буду разбираться с этой проблемой.

12 день. Я иду искать.

Айцц судорожно сжимал свой карабин – будто спасения искал в его надёжной вещественности. Оружие служило ему так долго, что из утилитарного предмета превратилось в объект сакральный, может даже, одушевлённый. Не в первый раз разведчик наблюдал, как пальцы старика смыкаются на цевье, как поглаживают воронёную сталь, как хватаются за ружьё в минуту волнения – и по этим действиям легко мог судить о том, что творится у Айцца на душе.

Сейчас там воцарилось смятение.

- Ничего с тобой не случится, - втолковывал ему Ур. – Просто будь осторожен.

- Не за себя боюсь...

- За неё тем более не волнуйся. Говорю тебе – это нужно для Процветания. И для Лиззт, и для всех остальных людей. Сам я не справлюсь, нужен кто-то вроде тебя – опытный и умелый. Тем более, что время у меня истекает и надо тратить его с умом. На то, что сделать могу уже только я.

- Но её-то хоть не тащи!.. Сгинете ведь оба, чтоб мне соли не есть! Хочешь, чтобы я напоследок костьми тряхнул – так я тряхну, за мной такой долг теперь, что в любую нору пойду. Мало, что ли?

- Айцц, - терпеливо выдохнул разведчик. – Я ведь объяснил тебе раза три. Если со мной отправишься ты – некому будет сделать то, о чём я прошу. Да и как я смогу её защитить, если уйду один? Тем более, не насильно тащу. Захочет остаться – останется.

- Тогда уж ты не дойдёшь.

- Я попробую. Главное – сам постарайся. И помни: я тебе помогу, чтобы там ни случилось.

Проникновенная ложь далась ему довольно легко – проще, чем выходили объяснения с Лиззт. Та, в отличие от деда, была куда более проницательна и критична, так что девушке приходилось говорить правду. По крайней мере, значительную часть правды. Вдобавок, Лиззт он действительно планировал защищать и надеялся, что Айцц сумеет сам о себе позаботиться. Особенно после сеанса метафизических внушений, призванных ещё сильнее укрепить его в новой вере. Суеверное почитание со стороны мусорщика оказалось неожиданным, но полезным эффектом «снятия порчи», так что Ур постарался распорядиться этим капиталом наилучшим образом. Старик был в ужасе – и от порученного ему дела, и от намерений разведчика – но обещание спасти девчонку, не позволить ей пропасть в темноте, сработало получше иных угроз.

С раннего утра от него шарахались люди. Мнимая невидимость пропала, зато появились совершенно явные страх и враждебность, и теперь, разговаривая у ворот с Айццем, он постоянно чувствовал на себе косые взгляды: иногда любопытные, чаще – недобрые. Старика отправили в очередную экспедицию за нужными посёлку инструментами и деталями, а Ур, в свою очередь, подменил ему задание и теперь гадал, сумеет ли тот справиться с порученным делом. Заниматься преступной, по здешним меркам, деятельностью у всех на виду было непривычно, но достаточно безопасно – Айцц и сам являлся наполовину отверженным из-за своей профессии, так что на его общение с чужаком внимания обращали немного.

Противно блеяли овцы: их гнали наружу, чтобы вычистить загон. Овечьи бока теснились в двух шагах от Ура, за сетчатой загородкой, и странная зеленоватая шерсть клочьями оставалась висеть на ней. Чуть поодаль девица в рабочем комбинезоне доставала из клетей пёстрых кур и передавала их кому-то грузному, в брезентовом фартуке. Фартук клал птиц на большую деревянную колоду и деловито рубил им сперва головы, потом лапы. Тушки протягивал ещё одной женщине, а отрубленные детали смахивал в корзинку. Орудие казни то и дело вздымалось над грязной плахой, слышался резкий стук и очередная куриная голова, едва ли успевшая осознать свою смерть, оставалась кровить отдельно от тела.

- Будет суп, - сказала подошедшая Лиззт, проследив за взглядом разведчика. – Для больных и для детей в школе. Такой сегодня день. Остальным тоже достанется понемногу.

Айцц виновато улыбнулся внучке, ещё разок проверил ружьё и пошёл прочь, ни слова не сказав на прощание. Девчонка тут же прицепилась к разведчику.

- Что-то он опять не такой. Тревожится. Из-за тебя?

- Конечно из-за меня. Где тут ещё поводы для тревоги?

- И что за повод? – не дала она себя обмануть.

- Мы с тобой идём на юг, в Чёрный город.

Лиззт фыркнула. Потом хрюкнула. Потом по-настоящему рассмеялась, мотая головой в капюшоне. Смех на несколько секунд осветил её лицо изнутри, но быстро угас, и прежняя, недобрая Лиззт уставилась на разведчика.

- Ты что, тронутый? В город ходить нельзя.

- Почему?

- Там порча. И он ещё... ну, там страшно.

- Чего страшно? – не понял Ур. – Порча мне не грозит, да и трогать мы ничего не будем. Просто посмотрим.

- Нечего там смотреть. Нельзя.

Лиззт стояла перед ним, потупившись – разведчик впервые видел, чтобы она вела себя так... смиренно. Смирение – это было не про неё.

Ур опустился на корточки, чтобы заглянуть девушке в глаза.

- Почему нельзя? Что там страшного?

- Город страшный, - без обычного ёрничанья сказала Лиззт. – Кто туда пойдёт – назад не вернётся. Или вернётся... но так, что лучше б не возвращался.

- И многие ходили?

- Не знаю.

- А я вот знаю.

- Так вот оно что. Деда пытал?

Ур кивнул.

- И хочешь, чтобы я провела?

Он кивнул опять.

- А если я не хочу?

- Но ты обещала. Обещала мне помогать.

Принуждать её было стыдно, но как иначе? Пусть дрожат ресницы, пусть прячутся в рукавах тонкие пальцы – необходимость сильнее страха и суеверий. Нужны детали, нужен след истины – а значит, нужно пойти в чёрный город и своими глазами увидеть место, в которое, по слухам, уходят те, о ком нельзя вспоминать. Мусорщик далеко не сразу выдал разведчику эту тайну, его в самом деле пришлось пытать – фигурально выражаясь, конечно. Ур давил и логикой, и авторитетом, и эмоциями: сразу по всем фронтам, особенно упирая на слабое место старика – его дорогую внучку. Теперь он собирался давить на внучку и беззубые укусы совести, хватавшей разведчика за штампованные в ГУИР моральные нормы, едва ли могли изменить хоть что-то.

Мерный стук металла о дерево прекратился. Утро куриной казни подошло к логическому завершению и обезглавленные тела отправились на кухню, чтобы закончить свой путь в котле. Пришли двое парней и один старик, вооружённые большими лопатами: им предстояло вычистить овечий загон. Процветание жило своей обычной жизнью, звенело инструментом, скрипело колёсами тачек, и лишь самая малость отличала его от обычного села, хоть и спрятанного в громадном цехе.

Не слышно было гомона людских голосов.

Никто не выводил напевных крестьянских песен. Никто не перекрикивался через всю улицу. Люди работали молча и сосредоточенно, а если возникала нужда что-нибудь обсудить – делали это тихо, лицом к лицу.

Лиззт прижала ладони к своему капюшону, спряталась в нём, как в домике.

- Мы ведь с тобой союзники, разве нет? – поторопил её Ур.

- Ты не союзник. Ты чужак, за которым ходит беда. «Решил помочь», да? И сразу, как начал помогать, всё вверх дном. И люди умирать стали.

- Вы и без того умирали. Только притворялись, что всё в порядке. Или хочешь остановиться на полпути?

- Нет, - вздохнула она. – Поздно. Ну, раз обещала... значит пойду. Мне теперь нигде не будет житья, хоть с тобой пропадать, хоть здесь. Зато побуду напоследок, как настоящая мусорщица. Даже разрешения не спрошу.

- Спасибо, - ответил Ур. – Ты, главное, дорогу мне покажи. Если надо будет делать что-то опасное – я сам справлюсь.

- Может, справишься, а может и нет, - скептически заметила девушка. – Ладно, мне собраться надо и побыстрее. Ты тоже у ворот не торчи. Выйдем быстро, все только рты раскроют.

Она легонько хлопнула Ура по шлему и умчалась в сторону дома.

***

Путь предстоял неблизкий. Старые поезда и автобусы проглотили бы такое расстояние за какой-нибудь час, но в мире, где единственным способом перемещения остались человеческие ноги, города словно отступили друг от друга, сделавшись островами посреди пустынной равнины. До катастрофы местность вокруг Процветания могла считаться урбанизированной и густонаселённой – крупные центры буквально тёрлись друг о друга своими промышленными поясами и люди могли путешествовать из одного в другой, никогда не проводя в дороге более половины суток, а обычно – и того меньше. У Лиззт нашлась примитивная карта местности, когда-то глянцевая, а теперь потёртая и покрытая бесчисленными морщинками. Карта предназначалась для туристов или водителей, поэтому рельеф местности не отображала, зато на ней были указаны дороги с твёрдым покрытием, населённые пункты, точки обслуживания и железнодорожные пути. Поверх сохранивших яркость обозначений кто-то безжалостно нацарапал чёрные закорючки и неровные линии. Ур долго всматривался в это сокровище и сумел привязаться к местности: Процветания на оригинальной карте не было, но неведомый картограф вывел его в виде стилизованного ветряка. Скорее всего, закорючки были трудами Айцца – кто ещё так хорошо знал местность вокруг посёлка? Пятна городов обозначались коричневым, с чёрной сеточкой главных улиц, а открытая местность – цветом соломы или жухлой травы.

- Вот, - Лиззт указала в одно из пятен, помеченное чернильным косым крестом. – Сюда нам надо. Тебе надо, - тут же поправилась она. – Я весь путь никогда не проходила, а дед, я знаю, добирался сюда, - она снова ткнула в карту, отмечая место вблизи от города, где тоже имелась надпись от руки.

- А что там написано? – тут же спросил Ур.

- Очень плохое место. Дороги нет.

Фраза звучала слегка двусмысленно, особенно с учётом того, что оба они стояли на самой настоящей дороге – широкой и асфальтированной. Время и непогода изгрызли покрытие, превратив его в череду ям, трещин и выбоин, но разведчик всё равно предпочитал идти здесь, а не тащиться полями и перелесками. Со временем с трассы предстояло сойти – Лиззт заранее предупредила, что путь возле города становится «плохим» и надо пробираться в обход – хорошо хоть, что уже под конец.

- К вечеру никак не дойдём, - добавила она, - но это и хорошо. Заночуем поодаль, а при свете... Дальше сам уже будешь думать.

Они успели миновать квадраты возделанной земли вблизи Процветания и теперь шли прямо на юг, а бледное солнце, наконец-то выглянув из-за туч, смотрело им в спины, медленно вползая в зенит. Когда за горизонтом скрылся лес ветряков на крыше завода, Ур заметно повеселел: очень уж ему надоело это мрачное место, где люди делают вид, будто живут, а на деле просто доживают свой век. Погода стояла едва ли не лучшая с той поры, как он попал в Литтерстадт, впереди маячило интересное дело, а что Лиззт идёт насупленная и мрачная – так она всегда насупленная и мрачная, что ж поделать. Девушка тащила на спине огромный рюкзак, явно самодельный, но добротный, с каркасом. От предложения помочь решительно отказалась, и разведчик, глядя, как бодро она шагает, догадался, что рюкзак не так уж тяжёл.

Местность была открытая – только рощицы кое-где обступали скелеты вышек. Равнина разлеглась и справа, и слева, и на бурой шкуре топорщились иногда ржавые водонапорные башни да такие же ржавые ангары, показавшие уже рёбра своих каркасов. Ур представил, как смотрелась эта страна в прошлом, как мчали по гладкой дороге грузовики, как уходили к горизонту возделанные поля и ворочались на них могучие тракторы. Теперь уже и грунтовые полосы, шедшие когда-то к сельхозпостройкам, полностью скрылись под покровом сухой травы, и границы полей невозможно было угадать в её мешанине – нежные культурные растения вымерли, уступив место диким своим собратьям. Вскоре Ур заприметил рощу побольше – та подступала почти что к самой дороге и казалась бредущей через равнину ратью голых деревьев. Подходя ближе, он почуял, что с рощей что-то не так, а ещё через минуту остановился, разглядывая ряды стволов, похожих цветом на выбеленную кость. Роща не просто облетела к зиме – она была совершенно голой, и такой же голой оказалась земля меж деревьями, словно вымели её начисто и вырвали всю траву. Сами деревья казались вымоченными в морской воде и зачем-то вкопанными обратно в землю: ни единого кусочка коры, но меж тем и никакой гнили. Не было даже сучьев, непременно нападавших бы повсюду с обычного сухостоя.

- Это?.. – повернулся он к Лиззт с вопросом.

- Ага. Мёртвороща. В неё ходить нельзя.

Разведчик снова взглянул на мёртвые деревья. В ширину роща была шагов триста и просматривалась очень даже хорошо. Что может случиться с человеком, если туда зайти?..

Лиззт явно догадалась о его мыслях.

- Даже не думай. Назад не выйдешь уже.

- Но...

Она потянула Ура за руку, увлекая вперёд.

- Пойдём быстрее, и поменьше туда смотри. Чем дольше смотришь – тем больше хочется сквозь эту рощу пройти зачем-то.

Ур быстро отвёл глаза и прислушался к своим ощущениям. Ему действительно казалось, что идти по этой прозрачной роще будет почему-то очень приятно. Самовнушение, или?..

- А многие там пропали? – спросил он, попеременно то поглядывая на Мёртворощу, то отворачиваясь и проверяя возникающие при этом желания.

- Не. Тут многие и не ходят. Но дед рассказывал, что был мусорщик один... Кногъерфом его звали... вот он решил проверить, что с другой стороны. Войти вошёл, а обратно так и не вышел. Просто шёл, дед снаружи за ним смотрел, звал назад даже – а тот вроде как отмахивался, а потом за каким-то стволом из виду пропал и всё. И ниоткуда его больше не видать было. Но это опасно, только если человек любопытный – вот как ты, например, который и сам не прочь залезть в любую дыру. А если просто мимо идёшь – то и ладно, оно не сильно заманивает.

Теперь они шли по дальней обочине, то и дело съезжая в промытую дождями канаву, и Ур временами помогал девушке выбираться из её коварных извивов. Лиззт фыркала, но за протянутую руку хваталась. Потом вдруг поинтересовалась:

- Слушай, я вот всё думаю – а зачем?

- Что – зачем? – переспросил Ур, пытаясь держаться таким образом, чтобы видеть одновременно и Лиззт, и канаву, и Мёртворощу.

- Ну, зачем вам все эти знания? Да так много?

«Умная. Слишком умная для такой жизни, какую они здесь ведут. Жаль её.»

Ур представил свой отчаянно-серый мир. Коридоры Института. Подземелья ГУИР. Зачем-то мелькнула перед глазами улица Вахтенных. С одной стороны ободранный забор из железных пик и старые четырёхэтажки «комстроев», притаившиеся за ним. Тротуар, проезжая часть. Дальше – бортик каменной ограды почти по пояс, ряды ёлок и прочей древесной поросли, а листья кругом коричневые, как старая бумага в архивах. Грубая такая, зернистая.

...старый танк у КПП – светло-серый, суровый, тщательно выскобленный от грязи, но с потёками ржавчины на броне.

...уютная квартирка на пятом этаже, тёплый жёлтый свет, шторы с бахромой и заваленный всякой всячиной сервант – папки, фотографии, книги, часы, модельки техники, какая-то хрустальная ерунда... Глубокий, словно гнездо, продавленный диван. Когда-то он оставил там клочок жизни – а потом так и не вернулся.

...холод и утро в туманной дымке. На обочине лежит ряд белесых фигур. В головах, в груди – огромные дыры. Кто-то мерно считает – один, два, четыре, тринадцать... Твёрдые, негнущиеся тела пакуют в мешки, на каждый вешают бирку, урчит и греет воздух тентованный грузовик...

...шелест вентиляторов и бесконечные блоки вычислительных машин. Редкие люди в сереньких халатах. Скудные улыбки и ползущие по экранам точки – зелёные на чёрном, это он хорошо запомнил.

...наконец-то «зачищенный» Вальгис. Жители бредут по середине улицы и со страхом поглядывают в чёрные дыры окон. Никто не спешит возвращаться в свои старые дома. Город почти цел, но всё равно умер.

«В самом ли деле эти знания так нужны? Или мы уже не доверяем самим себе? Или наш параноидальный мирок, даже накачав себе могучие техномускулы, всё ещё не уверовал в свои силы? А может мы, как наркоман, уже не можем без очередной дозы?»

- Чтобы прекрасное светлое завтра было к нам благосклонно, - ответил он наконец. – А для этого нужно много знать и много уметь.

- Значит, вчера было не таким уж светлым и благосклонным?

- Вчера у нас были некоторые проблемы. Мы их и сегодня ещё расхлёбываем, но теперь-то всё довольно неплохо. Лишь бы завтра ничего такого не повторилось – затем и знания.

- Вот ведь. Сытый к голодному за снедью пришёл.

- Раздражаю?

- Ещё как! Что-то в тебе есть такое противное, даже не знаю, что. То ли эта сытость твоя вальяжная, то ли прямота, словно таких, как мы, и стыдиться нечего. И главное – хочешь от нас же что-нибудь получить. Но при этом ещё и помогаешь – будто одолжение делаешь. Хотя и не помог ты пока ни капли, на самом деле.

- Тогда зачем со мной возиться взялась?

- А как тебя одного было оставить? Ты же дел наделаешь таких, что мало никому не покажется. Я хоть проследить надеялась, что ли. Про тебя ведь больше никто не знал – что ты за приезжий такой.

Ур покосился на девушку. Знай себе вышагивает – маленькая, прямая. Волосы торчат из-под капюшона. На миг ему показалось, что это не Лиззт шагает, а сам Литтерстадт – то живое, что осталось от его духа. То, чем мог бы он стать, если б не окутался чёрной сажей.

- Лиззт, - позвал он её.

- Ну что?

- А ты действительно меня совсем не боишься?

Быстрый поворот головы, блеск зелёных глаз – и снова только капюшон виден.

- Что, пора уже? Я мешать тебе начала?

- Нет. Но ты-то этого знать не можешь. Ты идёшь невесть куда невесть с кем и при том сама говоришь ему о своих сомнениях. Всегда так рисково себя ведёшь?

Она снова фыркнула.

- Я же мусорщица, мне жить рискованно. А если по правде... Ты, конечно, противный, скользкий – но чувство такое, что мне всё-таки не врёшь. Будто сам в свои слова веришь. Даже как-то завидно: ведёшь себя так, словно всё можешь, ничего не боишься. Только ты не всё можешь.

- Конечно, не всё, - согласился Ур. – Для того ты мне и нужна. Хочешь знать, кто я на самом деле такой?

- Я и так знаю. Разведчик. Воришка знаний.

- Это просто слова и функции.

- А что ещё надо знать?

«Что ещё надо знать? Что вообще один человек может знать о другом человеке? Имя, привычки, любимые вещи, памятные события, черты характера? А точно нужно именно это?»

- Однажды я уничтожил маленький городок. Размером... как Процветание. В другой раз я ушёл, хотя меня просили помочь. Отчаянно просили, но я ушёл. Решил, что если соглашусь – то погибну. Было так, что я смотрел, как умирают люди и даже не подходил к ним. Несколько раз я обманывал тех, кого встречал в чужих землях, и мне за это не особенно стыдно – хотя некоторые умерли, потому что я обманул их. Я не знал, что так обернётся – и тем не менее.

- Звучит плохо. Подвиги так себе.

- Знаю.

- А город... ты зачем его...

- Спасал свою шкуру. Те, кто там жили... не сказать, что они были хорошими людьми. Не сказать даже, что совсем уж людьми. Но это я к ним пришёл, а не они ко мне.

- Мне уже начинать бояться?

- Как пожелаешь. Но я приносил не одни лишь беды. Иногда мой приход позволял кого-то спасти. Я просто пытаюсь тебе сказать, что мои действия продиктованы принципами, которые родом не отсюда. Они чужие. То, как я себя поведу, во многом зависит от того, какие задачи передо мной стоят и как я оцениваю текущее положение дел применительно к ним – а не к тем «хорошо» и «плохо», которыми оперируешь ты сама.

- Тогда почему не уходишь? У нас тут никаких знаний нет, только смерть из углов глядит. Ничегошеньки ты здесь не найдёшь.

- А мне кажется, что найду. Риск приемлем, пока что, по крайней мере.

- Потом поздно будет.

- Поздно было уже в тот момент, когда я стал разведчиком, - усмехнулся Ур.

- А зачем всё выбалтываешь? Похвастать любишь?

- Потому что это не возбраняется. Дружественный контакт вообще полезен. Кроме того, это ведь только на один раз. Одно место – одна заброска. Никаких повторных визитов.

- А, - сказала Лиззт после некоторой паузы. – Вот оно как. Удобно.

- Это зависит не от желания. Не думай, что нам настолько уж наплевать. Просто нельзя. Машина, которая это делает... Ей нужны координаты. Она куда-то наводится. И дело обстоит так, что после того, как разведчик вернётся домой, навестись на то же самое место уже никак не выходит. Словно ты с табуретки прыгнул, а её ногами отпихнул и она куда-нибудь улетела.

Девушка зашипела. Разведчику показалась, что даже выругалась, но толком разобрать у него не вышло – вычислитель проглотил набор согласных без комментариев

- Табуретка! Вот теперь до меня дошло! Мы для таких, как ты – табуретка. Осмотреться да и прыгнуть подальше. А табуретка пусть валится, раз своё уже отслужила. Что же раньше ходил всё вокруг да около? Что ты не герой и не рыцарь, это и так понятно. Ну, ты и не скрывал особенно, кто ты есть. И когда говорил про свою «разведку», я тебе верила – потому что ты и делал, что говорил. Вынюхивал и высматривал, да и всё. А теперь мне что думать? Говоришь одно, да ещё такое безумное – а делаешь совсем другое. Признаёшься, что на нас тебе наплевать – и тут же обещаешь помочь. Поменялось что?..

- Мы ведь уже...

- Да, говорили уже. Вроде как нашёл себе врага. Но теперь ты идёшь в Чёрный город, чтобы там умереть, а с тобой и мне, должно быть, придётся.

- Я не собираюсь там умирать.

- Никто не собирается, - согласилась девушка. – Только всё равно мрут.

Она растеряла свой запал, умолкла и пошла чуть впереди Ура, изредка поправляя здоровенный рюкзак. Заканчивать на этой мрачной ноте разведчику не хотелось, поэтому он спросил:

- Между прочим, Лиззт... А что такое «герой»? Сдаётся мне, у нас тут недопонимание есть. Я это слово через Айцца узнал, но, может, ты что новое скажешь?

- Опять? Герой... тот, кто всех спасает, наверное? Кто отважно совершает что-то такое, чего другие не могут – и для всех, а не для себя.

- Ясно.

- Ну? Теперь ты давай.

- Герой – это человек, обнаруживший, что ценность какого-то поступка для него становится выше, чем ценность любого иного. Ничего такого «для всех».

***

Трижды они останавливались на привалы – каждый раз не просто так, а поблизости от ориентиров, по которым Лиззт определяла их местоположение и пройденный путь. Всё это время шли по той же дороге, никуда не сворачивая, так что сверяться с картой приходилось не ради верного направления, а чтобы увериться в том, что действительно движешься вперёд – и Ур, после приключений в бесконечных цехах, такую осторожность всячески одобрял. Со слов девушки выходило, что чем дальше на юг – тем сильнее изгибаются тропы, и пройти мимо Чёрного города при всём желании не получится. Другое дело, что иногда дороги делают петлю, и тогда можно долго идти в одну сторону, а вернуться по итогу назад. Звучало это по-прежнему безумно, сложно было даже представить, как выглядят такие аномалии глазами угодившего в них человека, но Литтерстадт уже доказал, что способен удивить кого угодно. Запас паскудных чудес, которыми он потчевал незваного гостя, едва ли близился к исчерпанию, так что Ур внимательно слушал свою проводницу и вёл себя согласно её угрюмым рекомендациям.

Ближе к вечеру прояснилось ещё сильнее и бледное пятно солнца постепенно разгорелось в яркий кружок, весело кативший по небу. Стало заметно пригревать, Лиззт сняла капюшон, а Ур боролся с желанием открыть шлем и вдохнуть, наконец-то, свежего воздуха. Одной из неожиданных проблем жизни внутри скафандра оказалось для него отсутствие запахов. То, чего почти не замечаешь в обычной жизни, может нанести серьёзный урон психике человека, внезапно сделавшись недоступным. Применительно к Уру обонятельная депривация выливалась в лёгкую тошноту. Тошноту он преодолел, иначе не смог бы служить разведчиком, но давящее чувство духоты – совершенно ложное, поскольку кислород поступал исправно – сопровождало его в каждом забросе.

Равнина стала понижаться к югу, пока дорога не нырнула меж глинистых откосов, прорезанных когда-то ради плавного спуска. По правую руку, в широком отстойнике для машин, расположилась целая вереница грузовиков с разноцветными кабинами – остатки синего, вишнёвого, жёлтого и тёмно-зелёного ещё издали манили своей вызывающей яркостью. Дальше вправо вела бетонированная полоса, которая упиралась в трёхэтажное модерновое здание, почти белое, с лентами стёкол, обвившими этажи. Начиная со второго и до самой крыши здание уродовало огромное чёрное пятно, расходящееся вширь. И конечно, никаких следов былого пожара. Сажа словно сконденсировалась из воздуха, чтобы запятнать и окна, и стены, но в остальном оставить их совершенно целыми.

Именно отсюда, с гряды, охватившей изгибом все земли от горизонта до горизонта, Ур впервые увидел цель своего похода. С такого расстояния она казалась почти игрушечной – сухой холодный воздух делал далёкие предметы непривычно чёткими, и город выглядел грубым макетом, зачем-то покрашенным в чёрный цвет. Разведчик сравнил его с фотографиями городов из журнала, но большого сходства не обнаружил, да и расстояние было великовато для вдумчивой оценки архитектурных решений.

Лиззт стояла рядом, но на город особенно не глядела. Сняв рюкзак, она высматривала на местности лишь ей ведомые детали, даже Ура спросила – не видит ли он «две иголки на коробке с бусиной». Разведчик безуспешно поискал хоть что-то похожее, но никаких коробков, тем более с бусинами, в окрестностях не нашёл. Дело угрожало затянуться, потому что Айцц в куцых пометках выражался не всегда ясно, рассчитывая больше на свою память, нежели на других людей, идущих по его карте. Прошло минут пять, прежде чем взгляд Ура упёрся в нечто, неожиданно совпавшее с описанием, и разведчик принялся хихикать, оценивая образность мышления старика.

Довольно далеко – ближе к городу, чем к их остановке – в лесном массиве высилось монолитное здание, похожее на спичечный коробок, поставленный боком. Из верхней грани этой призмы торчали две высокие антенные мачты, а рядом с ними виднелся купол, блестевший румянцем закатного солнышка. Он действительно напоминал бусину.

- Ну и ну, - подивилась Лиззт. – Нам в ту сторону, с дороги надо сойти сейчас. Придётся по буеракам.

- Но дорога ведь хорошо просматривается. Ничего опасного я не вижу.

- Хочешь спорить?

Ур не хотел. Дорога выглядела хорошо, но, может быть, даже слишком хорошо. Куски сохранившегося полотна стали больше, шоссе словно бы молодело, приближаясь к породившему его городу, и выглядело это довольно странно. А от странностей здесь следовало держаться как можно дальше.

Пейзаж переменился. Впереди, в окрестностях города, расположился участок облагороженных лесов, прорезанный ниточками дорог и усеянный какими-то строениями – может, поместьями, а может, базами отдыха. Там уже следовало глядеть в оба, чтобы не столкнуться лоб в лоб с чем-нибудь неприятным. Даже шуярвы – единственная дикая живность, которая пока встретилась Уру в Литтерстадте – могли оказаться некоторой проблемой, особенно для Лиззт, но ведь были ещё и порченые. В крупных хищников разведчику не верилось, не видел он для них кормовой базы, однако и такую вероятность стоило держать в уме, чтобы не стать жертвой собственных ложных выводов.

Долго – почти до темноты – спускались они с пологой гряды в низину, пока не выбрались на дорогу, огибавшую лес. Сохранилась в основном насыпь, асфальт размыло и снесло дождями, а со стороны холмов подкрался кустарник, уверенно довершавший разгром. Пройдёт ещё десяток лет и дорога превратится в длинный заросший бугор, который никто уже не опознает, как творение человека.

На перекрёстке свернули в лес. Там асфальт уцелел неплохо, деревья стиснули его с двух сторон и накрыли, словно крышей, хотя корни уже делали свою неторопливую работу, методично ломая твердь на куски. Кое-где деревья обрушились на проезжую часть, так что приходилось лезть через настоящие завалы стволов и веток – иногда Ур просто перетаскивал Лиззт на другую сторону. Лес был молодым и довольно хилым, но подрост и кустарник встали настоящей стеной, так что дорога, пусть даже такая неудобная, оставалась единственным пригодным путём.

Зимние сумерки легли меж деревьев, заткали все просветы и заставили Ура положиться на технозрение. Выдавать своё присутствие фонарём ему решительно не хотелось. В инфракрасном спектре лес казался сонмом серых теней, мёртвым царством, сквозь которое пробираются две пока живые души, и это положение полностью устраивало разведчика. «Лучше мёртвое царство, чем неведомые засветки в чащобе», - думал он с некоторой тревогой, потому что ночь уже вступала в свои права, а укрытий им пока что не встретилось. Айцц всегда рассчитывал свои маршруты таким образом, чтобы каждый переход оканчивался под крышей. Лиззт не обладала таким же опытом, да и шла по этому маршруту впервые, так что им не оставалось ничего иного, кроме как идти дальше и следить за последним светом, угасавшим в паутине веток над головой. Лес поскрипывал и шуршал, девушка ступала всё медленней и Ур отобрал у неё рюкзак, чтобы не сбавлять темп. Ждал какого-то просвета, да хоть полянки, где можно остановиться, но дождался строгих геометрических форм, проступивших сбоку из-за стволов. Переключился на ночное зрение, добавил инфракрасную подсветку и обнаружил, что сквозь заросли виден решётчатый забор, позади которого раздвигает лес туша капитального здания.

***

«Это не похоже на город.»

Именно такой стала первая мысль, посетившая Ура при близком взгляде на цель его путешествия. Позади была жутковатая ночёвка в заросшем лесном санатории. Позади остался путь по уцелевшим автомобильным дорогам, а порой и напрямик, через чащу раскидистых деревьев, чем-то напоминавших акации. Позади осталось то самое здание с двумя антеннами, что служило для Айцца ориентиром – разведчик обследовал пару пустых и гулких этажей, поковырялся в уцелевших машинах и пришёл к выводу, что раньше там находился центр связи, возможно даже, космической. На стенах вестибюля сохранилась геометрическая мозаика коричневых и медовых тонов. Пол украшали гладкие плиты с утопленным в поверхность полированным камнем. Вдоль длинных коридоров, где оконные стёкла оказались почему-то зелёными, тянулись одинаковые комнаты, битком набитые картонными карточками разных форматов. Лиззт сумела разобрать лишь отдельные слова, и то не на всех – символы, покрывавшие жёлтый и белый картон, кодировали какие-то технические данные и, должно быть, предназначались для автоматизированной обработки.

Ни единого следа человека.

Лишь теперь, оказавшись на окраине чёрной громады, которую он никак не хотел признавать за город, Ур поверил, что отыщет хоть что-то от сгинувших обитателей. Если где-то и остались ответы, то только здесь, потому что все дороги вели сюда.

Он не сразу двинулся вперёд, он даже не был уверен, что хочет туда идти, и потратил полчаса, просто наблюдая за странным местом, назначение которого плохо ложилось в усвоенные с детства шаблоны.

Сразу бросилось в глаза, что город не имеет предместий. Ур уже сталкивался с этим в тот, самый первый день, но мегаполис, стеной вырастающий из земли – дело совсем иное. Дороги затекали внутрь и сходу превращались в ущелья улиц, а пространство перед крайними зданиями было просто забетонировано. В бетоне даже выдавили клетчатые узоры, навроде лабиринта или прогулочных дорожек, но смысла в этом было не больше, чем в украшении какой-нибудь скалы посреди пустыни. Едва ли хоть один человек найдёт в себе желание гулять по бетонной пустоши или высунуться из узких бойниц-окошек, чтобы обозреть эту пустошь с тридцатого этажа.

Часть пространства занимали машины. Миниатюрные автомобильчики непривычных пузатых форм, длинные автобусы – тоже округлые, похожие на сигары, фургоны и странные двухэтажные конструкции с большими колёсами. Все они стояли ровными, как по линейке, рядами, и ряды эти продолжались внутри, на улицах. Ур не видел ни единой повозки, брошенной как попало, посреди проезжей части, припаркованной криво или заехавшей на узкие тротуары. Казалось, местные жители устроили тут соревнование по аккуратности, совершенно безумное, потому что выехать из этого царства порядка смогли бы лишь те, кто парковались последними.

Никто, похоже, и не планировал выезжать.

Когда Ур подходил ближе, когда рос над ним чёрный бастион ближайших сооружений, его не покидало чувство, что впереди лежит скорее храмовый комплекс или научный центр, нежели место, где тысячи и миллионы людей проживали обычные свои дни. На улицах лежала глубокая тень. Здания казались уродливыми, и не только из-за своего цвета – даже здесь, в центре повсеместного очернения, сажа покрывала поверхность неравномерно. Где-то она заливала стены сверху донизу, сползая на тротуар уродливой пеной, где-то оставляла проплешины, так что светлая бетонная шкура проглядывала наружу. Уродства добавлял и местный архитектурный стиль. Громоздкие постройки, метров пятьдесят-сто высотой, а порою ещё и выше, стискивали узкие улицы. Дома казались ужасно тяжёлыми, в них было слишком мало окон, а те, что были, больше напоминали бойницы. Разительный контраст даже с той архитектурой, которую Ур наблюдал в окрестностях города – будто там и здесь обитали два совершенно разных народа. Лишь кое-где из этих высоченных коробок выступали с равным шагом плоские контрфорсы, но и по ним невозможно было сказать, являются они украшением или сугубо утилитарным элементом конструкции.

Медленно, как зачарованный, шагнул разведчик из света в тень, и тень показалась ему тяжкой, будто вещественной. Чернота со всех сторон, полоска неба над головой, висячие переходы поперёк улиц – такие же глухие, с узенькими окошками, как и всё вокруг. Он искал глазами хоть какие-то признаки прежней жизни, но не мог найти ничего. Магазины, автобусные станции, вывески, торжественные входы в учреждения, мелкие киоски, в конце концов!

Ничего. Ничего вне чёрных громад, из-за которых даже улица больше похожа на технический проезд, а не сквозную транспортную артерию.

Ур взял заготовленный ещё в процветании металлический скребок, подошёл к ближайшей стене и ковырнул сажу. Сфотографировал результат, потом ковырнул ещё раз, пытаясь разобраться в структуре этого вещества. Рыхлая сажа довольно легко поддавалась механическому воздействию, но при том отличалась чрезвычайной устойчивостью к погодным явлениям – иначе не продержалась бы повсюду десятки лет.

Позади что-то пискнули. Он вспомнил про Лиззт, обернулся и увидел девушку, жмущуюся к середине проезжей части. На фоне здоровенного рюкзака Лиззт выглядела даже меньше, чем обычно, и каждый шаг вглубь города давался ей с таким трудом, что казалось – идёт на казнь.

- Не хочешь – не иди, - подошёл к ней Ур. – Подождёшь меня там, снаружи.

- Там тоже страшно. Пойдём назад, а?

- Не могу. Не затем же шли.

- Так и думала. Только ты меня не бросай.

Впервые с тех пор, как разведчик прибыл в Процветание, Лиззт всерьёз о чём-то просила. Страх поселился в расширенных зрачках её глаз, заставил забыть про гордость, съёжиться – но всё-таки она шла, ведомая неведомо чем. Едва ли обещанием помочь Уру: такие вещи быстро вылетают из головы, стоит лишь столкнуться с чем-то по-настоящему пугающим и опасным. Скорее уж, девушка бросала вызов самой себе. Себе и довлеющему над ней миру, полному неясных угроз и правил, миру, где нельзя было глядеть в темноту и ходить по мёртвым городам – ведь из всех обитателей Процветания она стала первой, кто решился на такое по своей воле!

Он пообещал, что не бросит – это было легко, потому что и вправду не собирался. Пришлось замедлиться и шагать вровень с Лиззт – так ей было спокойней. Ур тоже не отказался бы от кого-то большого и надёжного, идущего рядом, плечом к плечу. Например, от шагающего танка с пилотом внутри, прототип которого создали в ГУИР по тем же технологиям, что и экзоскелет разведчика, после чего признали бесперспективным – стоила такая машина, как целая фаланга обычных танков. К сожалению, танка не было, а большим и надёжным выпало быть ему самому.

«Не так-то это просто – казаться большим, когда чувствуешь себя букашкой в чужом муравейнике и хозяева, щёлкая жвалами, вот-вот повалят из всех щелей.»

По счастью, из щелей никто не валил. Единственные звуки, которые слышал Ур – это звуки их с Лиззт шагов, от которых даже эха не оставалось, но его всё равно не покидало чувство, что прежние жители города где-то рядом и следят за ним из тёмных окон-щелей.

Направление он выбрал на центр. Именно там, возвышаясь над окружением, торчали две особенные коробки. Такие же унылые, как и все остальные здания, они резко выделялись на их фоне гладкой серостью своих стен – чернота почти не тронула обе башни.

Зато тронул кто-то другой.

По одной как будто молотом зарядили – десяток, а то и больше, верхних этажей просто исчезли, из обломанной призмы торчали в небо гнутые стальные балки и арматура. Ур воспользовался камерой, увеличил картинку, насколько мог, и подивился толщине стен. Для чего бы ни возводилось это сооружение, рассчитывали его не меньше, чем на артиллерийский обстрел. Тем удивительнее были повреждения, нанесённые второй башне. Она сохранила и верхушку, и скучную пирамидальную крышу, но в бетонной броне зияла целая россыпь прорех с почерневшими краями – и разведчик готов был спорить, что уж эта чернота появилась вполне естественным образом. Даже с такого расстояния размер пробоин внушал немалое уважение – от метра до трёх, по грубой оценке! Следы попаданий напоминали действие кумулятивных снарядов, только совершенно нереального калибра и мощи – Ур не сумел представить, что за оружие могло бы стрелять такими боеприпасами. И тем более – что за оружие позволяет снести верхушку бетонной башни, не разрушив её при этом до основания. Смутные догадки у него были, но проверить их можно было лишь добравшись до башен и лично оценив разрушения, а это оказалось не так-то просто.

Несмотря на идеально прямые улицы, пересекающие друг друга строго под прямыми углами, прямых путей в городе не нашлось. Ни один проспект не вёл от окраин к центру, и единственное, что мешало дорожной сетке стать настоящим лабиринтом – почти полное отсутствие тупиков. Когда число поворотов, которые пришлось миновать, достигло пяти, Ур не на шутку забеспокоился. Навигационная система исправно составляла маршрут и разведчик, глядя на его ломаную красную ниточку, волновался о том, как бы эта ниточка не пропетляла через весь город. Только что она заставила путешественников двигаться в обратном направлении – от центра к окраинам – и не было никаких гарантий, что такой фокус не повторится. Лиззт пока терпела, но смотреть на неё было жалко, да и сам Ур испытывал всё меньше желания углубляться в эту огромную головоломку, сбивающую с толку каждым своим аспектом.

Изобилие черноты скрадывало расстояния и всерьёз давило на психику. Ур подумал даже, что весь Чёрный город – какая-то невероятная шутка, декорация, созданная угасшей цивилизацией Литтерстадта в насмешку над чем-то таким, о чём чужаку не догадаться и за тысячу лет. Или они предвидели его приход и загодя подготовились к нему, придумав загадку, на которую нет ответа? Юмор такого рода пришёлся бы впору самим богам, которые, если верить легендам, были величайшими шутниками. Впрочем, и настолько же мерзкими.

Ур свернул в очередное тесное ущелье и посмотрел вверх – туда, где полоска неба светлела меж угольно-чёрных глыб. Сажа создавала впечатление повсеместной грязи, о которую пачкался даже взгляд, и при мысли о том, чтобы зайти в одно из мёртвый зданий, разведчика замутило. Он уже светил фонарём в проёмы и двери, но не разглядел почти ничего – лишь углы, участки лестниц, проходы, за которыми непроглядная чернота...

Впереди замаячил просвет. Здания расступились и улица упёрлась в большую, по здешним меркам, площадь, занятую каменным сквером. Никаких деревьев, ни единого газона – только расставленные в строгом порядке гранитные тумбы, плиточные дрожки да широкие лестницы, уходящие прямиком под землю. Лестницы напомнили Уру о метро, которое он видел в северной Адалкирте, когда попал на офицерские курсы – только там оно было тесным и вечно людным, а выходы со станций прикрывали разноцветные стеклянные крыши, очень красивые. Он сделал несколько шагов по ступеням, направил в темноту луч света и вдруг отчётливо услышал мерное «тук-тук, тук-тук», от которого по спине поползли мурашки. Поезд? В этом-то мёртвом городе? Памятуя о галлюцинациях на заводе, Ур решил спуститься ещё немного и проверить источник звука, но Лиззт ухватила его за руку и отчаянно упёрлась, не давая сделать и шагу. Мелькнула мысль, что он мог бы запросто утащить её вместе с поклажей, только что потом станет с психикой девушки, подвергнутой такому насилию? И что станет с их отношениями, такими выгодными и доверительными?

«Переступать через других – затея опасная и прибегать к таким мерам следует лишь в том случае, если цена действительно высока.»

Разведчик невесело усмехнулся и позволил Лиззт утащить себя вверх по лестнице, демонстрируя покорность судьбе. Настоящая цель лежала далеко впереди и размениваться на мелочи было бы неразумно.

- Он заводной, - почти не шевеля губами шепнула девушка. – Заводной город, я только слышала... И работает он с прежних времён...

- Как?.. – удивился Ур. – И откуда ты знаешь, если не ходит сюда никто?

Лиззт лязгнула зубами и вдруг удивительно твёрдо взглянула ему в глаза.

- Теперь не ходит. А раньше находились такие, которые старой жизни искали. Дед здесь был.

- Айцц?! И мне не сказал?

- А кто ты такой, чтоб всё тебе говорить?- взъерепенилась она. – Думаешь, он всегда мечтал мусорщиком стать? А стреляет знаешь как хорошо?

- Знаю. Он меня при встрече за малым не подстрелил.

- То-то же. Где, по-твоему, выучился? В тихоньком Процветании?

- Но он ведь был художником...

- Может и так. А может, кем-то ещё. В посёлке шептались – мол, раньше Айцц главный беспокойщик был, а теперь вот внучка в него пошла. Это из-за меня он по правилам жить решил.

- А что с городом? Что конкретно он говорил?

- Ничего конкретного. Пару раз сболтнул только, что некоторые здесь чего-то искали. И он искал. Но глубоко не зашёл, потому и вернуться смог. И что тут... заводное что-то.

- Может, техника? Автоматы с прежних времён?

- Мне-то откуда знать? Кто узнал – те уже ничего не рассказали. Не для нас это. Даже не для тебя.

«Не для вас такие машины», - вспомнил Ур бесцветный голос из-за двери. Он подумал тогда, что речь об агрегатах из подвалов ГУИР, которые неусыпно работали ради того, чтобы Ур сперва попал в Литтерстадт, а потом благополучно его покинул. Но что, если речь идёт о неких машинах, до сих пор функционирующих тут – в подземельях Чёрного города?

«Нет. Я совсем ударился в мистику, хотя в здешних условиях это вполне простительно. Верь лишь фактам.»

Они направились к одному из трёх выходов с площади, которая вдруг показалась разведчику слишком тесной и слишком открытой. Ур пытался увериться в том, что навязчивое «тук-тук» – ещё один мираж, порождённый сбрендившей местной физикой, но обмануть самого себя не вышло. Звук преследовал его до верхних ступеней лестницы и не затих внезапно, как было прежде, а растаял вдалеке, как положено реальному звуку.

Уже сворачивая за угол, Ур на мгновение замешкался и бросил взгляд на спуск в подземелье. Мгновения хватило, чтобы всё пошло кувырком.

За какую-то долю секунды, за один-единственный шаг Лиззт оказалась от него в пятидесяти метрах, не меньше. Она тоже что-то поняла, обернулась, застыла в ужасе и, кажется, закричала, но разведчик не услышал ни слова. Ур бросился к ней, на ходу переключая экзоскелет в активный режим, но улица метнулась ему навстречу с такой скоростью, словно он не бежал, а пилотировал истребитель. Две дороги – перпендикулярные, руку можно отдать! – развернулись и на миг совместились, наложились друг на друга, как два пространства, видимых одновременно в одной точке. Разведчик и осознать ничего не успел, как всё вернулось на круги своя. Поле зрения не двоилось больше, но вот беда – сам он каким-то чудом оказался за поворотом. Лиззт теперь была позади.

Осторожно, как по минному полю, Ур сделал крохотный шажок в обратную сторону. Проморгался. Улицы, только что следовавшие идиотской прямоугольной сетке, обрели какое-то новое измерение. Может даже, планировка не была на самом деле такой уж глупой, а идиотом оказался сам Ур, не умевший ходить по таким местам. Время, как тончайший кварцевый песок в медицинских колбах, всё сочилось и сочилось сквозь пальцы. Где-то за поворотом осталась Лиззт, которую он пообещал защитить, которую уверил в том, что не бросит – и всё, что только можно было вообразить, могло случиться с ней за время падения любой из мелких песчинок.

«То, что происходит вокруг, не обязательно является реальностью», - напомнил он сам себе. – «Верь лишь фактам, но не чувствам. Они обманут. Доверяй здравому смыслу и не позволь безумию навязать тебе собственный образ мира.»

Опустить непрозрачное забрало и полностью вырубить технозрение. Микрофоны лучше оставить, а ИСН перевести в режим возврата – пусть тоненькая красная нить мерцает перед ним на чёрном экране шлема. Вычислитель недовольно пискнул, указав на неоптимальный режим перемещения, но исправно определил направление движения и нарисовал стрелку, обозначавшую положение Ура в пространстве.

Идти предстоит вслепую, игнорируя фокусы, творящиеся с пространством. Если расчёт неверен, это может кончиться плохо, но если удастся навязать миру собственную модальность, ИСН выведет его обратно, исходя из реально пройденного расстояния. Вычислитель не посчитал аномальные перемещения Ура за физическое передвижение: это означало, что шанс имеется.

- Раз, два, три, четыре, пять – я иду тебя искать. Я страшнее, чем медведь, я заставлю мир гореть, даже если упаду – всё равно тебя найду!

С этими словами он сделал шаг. И ещё один. И ещё. Стрелка двинулась вдоль красной нити маршрута, поедая её, как в электронной игре. Ур старался идти размеренно, хотя ноги сами собой стремились вперёд. Навигационная система выправляла его, когда отклонения становились слишком большими, но совершенства в ней не было и дважды разведчик натыкался на стоящие у обочин автомобили, тихо ругался и помогал вычислителю подправить маршрут.

«С погрешностью до трёх метров на расстоянии километра от зафиксированной опорной точки при коэффициенте сложности маршрута пять», - вспомнил он затверженные спецификации. Опорная точка находилась там, где они с Лиззт вошли в город, и до неё было куда больше километра, а маршрут не отличался особенной прямизной. Погрешности накапливались слишком быстро, чтобы идти вслепую, ни разу не наткнувшись на углы и препятствия.

И всё же он шёл, и шёл вдоль улицы – не упираясь в стены, не притираясь к домам. Шёл до тех пор, пока не услышал отчаянный вопль Лиззт. Он вновь позволил себе видеть и мир вокруг приобрёл знакомые очертания. Площадь. Крик донёсся до него снизу, пронзительный, полный страха – Ур перепрыгнул ограждение лестницы, даже не вспоминая о высоте. Гладкий камень ступеней брызнул крошкой под ногами рухнувшего экзоскелета, удар сотряс разведчика с головы до пят, но металл и мышечные волокна выдержали, амортизировали падение и тут же выдали новое усилие, бросая своего владельца всё дальше вниз. Он прыжком одолел ещё десяток ступеней, вкатился во тьму, сверкая лучами света, и тут же бросился в сторону, выгадывая время на оценку ситуации. Свет был ошибкой, грубейшей ошибкой, которая могла стоить жизни, но Ур нутром чуял, что в Литтерстадте фонарь бывает сильнее пуль. Широкое пятно луча метнулось по обширному подземелью и отпечатало в глазах разведчика фрагменты картины, похожей на творение больного сюрреалиста.

Вправо, влево, в липкую тьму уходили стройные ряды квадратных колонн. Плоский потолок сжимал это пространство сверху, и оно раздавалось вширь, до невидимых от входа пределов. Там, из темноты в темноту, медленно ползло что-то длинное, и мерный голос его – «тук-тук, тук-тук» - разносился среди колонн.

Ехал поезд.

Фонарь едва добивал до этой подземной гусеницы, и всё, что Ур разглядел – покорёженные вагоны да слепые провалы окон.

Чёрное на чёрном, а в глубине его – нечто совсем уже непроглядное, поглотившее свет, как губка.

И оно двигалось.

Ур скрежетнул зубами, не в силах одолеть накатившую волну животного ужаса пополам с омерзением. Один-единственный намёк на движение заставил его судорожно сжимать челюсти, взывая к своему я, к подготовке разведчика, к гордости человека и боги знают к чему ещё. Чувство было такое, будто грудь пробили мечом, холодным, как льды Антарктики, а чья-то рука медленно и неотвратимо проворачивала клинок.

И пока эти мысли колоколом били у него в голове, пока сердце рвалось наружу, руки бездумно сдёрнули «Огнёвку» с креплений и сняли предохранитель.

Поезд медленно и тихо притормаживал у перрона. Казалось невероятным, что эта мятая развалина движется без скрипа и скрежета, но Ур не слышал ничего, кроме равнодушного «тук-тук-тук... тук-тук... тук...»

Где-то там, позади первого, шли другие чёрные поезда. Сколько же там путей? Десять? Двадцать? Куда – и главное, для кого – едут эти призраки Заводного города?..

Луч фонаря наконец нащупал фигурку Лиззт. Близко, слишком близко к перрону, и... Почему? Почему она не бежит?..

- Лиззт! – заорал он в полную мощь и лёгких, и динамиков на скафандре.

Показалось – девушка трепыхнулась. Что-то было по обе стороны от неё, но что именно – не понять. Ур надеялся, что она услышит.

- Лиззт! Закрой глаза! Слышишь?! Закрой глаза!

Он рывком поднял оружие, упёр приклад в специальный паз, нацелился во тьму – туда, где пряталась голова поезда – и плавно потянул спуск.

Отдачу, способную вывихнуть плечо взрослому человеку, принял на себя надёжный экзоскелет. Вспышка белого света выжгла тьму на сотни метров вокруг, вытравила чёрные тени и пробила даже чувствительный светофильтр. На короткий миг Ур сумел разглядеть всё подземелье – и уродливый поезд, будто наполненный жидкой тьмой, и статуи, выстроенные в ряд вдоль перрона, и Лиззт, неестественно прямую, застывшую в их ряду с идеальным соблюдением интервала... Фигуры стояли неподвижно, отбросив чёрные хвосты теней, но когда ближайшая ко вспышке смялась, словно бумага, а за ней последовала вторая, разведчик понял, что это совсем не статуи.

Взрывная волна с грохотом прокатилась сквозь подземелье, волоча за собой густые облака пыли. Видимость стала совсем паршивой, но Ур не потерял направления и вылетел прямо к Лиззт, едва не ударившись об неё. Поезд горел. Горел нехотя, исторгая ужасный чад. Отблески пламени едва пробивались сквозь пыль и дым, багровыми пятнами ложились на лицо девушки и казалось, что она без сознания, но когда разведчик встряхнул её, глаза распахнулись. Два чёрных озера и в каждом – кровавый блик.

- Ты жива?

Не дожидаясь ответа, перебросил её через плечо и побежал назад, к спасительной лестнице. Индикатор расхода топлива настойчиво мигал внутри шлема, пока Ур вертел головой, отслеживая опасность. «Огнёвку» он держал одной рукой и готовился стрелять неприцельно, но стрелять не пришлось – подземелье на удивление легко отпускало своих гостей. Уже рядом с лестницей он бросил взгляд назад, чтобы удостовериться в отсутствии погони, и снова разглядел несколько фигур, стоящих вдоль поезда. Все они разом, как механизмы, повернули головы в его сторону. Ур не мог рассмотреть их во всех деталях, он и вовсе не хотел рассматривать эту нечисть, но в отблесках пламени, в пробившемся сквозь дым луче фонаря против воли успел заметить, как густая чёрная жижа сочится по лицам, будто склеенным из кусков бумаги и кожи.

«Огнёвка» дёрнулась в его руке, посылая во тьму прощальный подарок.

***

Путь обратно, прочь из Чёрного города, превратился в огненную фантасмагорию. Ур не видел врагов, просто чувствовал, что нечто опасное и отвратительное смотрит на него из каждого окна, из каждой дыры. Город проснулся. Он не сумел бы внятно описать разницу, не смог бы заявить чёткие критерии, по которым отличал одно от другого, потому что внешне всё оставалось столь же мёртвым, как прежде. Лиззт почти не могла идти, ничего не говорила и её приходилось тащить на себе, постоянно поправляя и перехватывая. Полагаться на зрение было страшно. Разведчик то и дело отключался от внешнего мира, сверяя пройденный путь с маршрутом в памяти ИНС, но идти вслепую он боялся не меньше и потому чередовал короткие периоды слепоты с такими же короткими интервалами бега. Мир уже не содрогался в спазмах, не метался бешеным зайцем, но и нормой кругом не пахло. Повороты грозили отразиться в другую сторону. Длина прямых участков перестала совпадать с той, что отображалась на экране. Иногда Ур испытывал жуткое ощущение, будто не только идёт по улице, но в то же самое время спускается в какой-то подвал, и волевым усилием вытягивал на первый план закопчённое ущелье с полоской неба над головой. Всё чаще и чаще ему казалось, что текущая реальность зависит именно от этого выбора, и стоит только признать вещественной неправильную картинку, как она таковой и станет.

Но в долгу он тоже не оставался.

Чем бы ни объяснялось творящееся кругом – проявлением чьей-то воли или просто бездумными итерациями странного алгоритма – разведчик видел в этом врага. Врага для Ура Эль-Ла, для Лиззт, да и просто для нормального человека – а врагу полагалось отвечать делом. Именно это чувство, такое знакомое и конкретное, держало его с правильной стороны страницы. У него имелось, чем отвечать.

ШОСР, штатная оборонительная система разведчика – так она называлась. Сами разведчики прозвали это оружие «Огнёвкой» - за тот эффект, который производили заряды на основе накачанных энергией ядерных изомеров. Каждый выстрел из неё стоил огромных денег, но сейчас Ур не думал об экономии. Он думал лишь о пламени, которое зальёт всё вокруг.

Выстрел – и нависшая над улицей галерея, соединившая два испачканных сажей короба рушится обломками вниз, сминая заржавленные машины.

Выстрел – и вздрагивает здание, зиявшее провалом дверей, а темноту внутри взрывается ярким светом.

Вычислитель мерно отсчитывал каждое нажатие на спуск, уменьшая счётчик боеприпасов, но Ур продолжал палить по наитию – всякий раз, когда действительность расплывалась в его глазах. В комплект входили четыре магазина по десять снарядов и один уже был истрачен, но разведчик без малейших сомнений скормил «Огнёвке» второй. Проклятый город не загорался. Он и не мог загореться – мощности боеприпасов даже близко не доставало для такой задачи. Только изредка занималось что-то внутри зданий, да рушились при удачном попадании перекрытия. Ура это не волновало. Важен был лишь тот факт, что он отвечает ударом на удар и пока ведёт в этом обмене любезностями. Ему хотелось, чтобы каждый выстрел имел действие десятка, сотни, тысячи тонн взрывчатки! – и хотя подобная блажь стоила бы жизни самому разведчику, сейчас он без сомнений взорвал бы даже ядерное устройство.

Так, в облаках пыли и в грохоте разрушений, Ур продолжал шагать и шагать, и когда по обе стороны от него внезапно распахнулся простор, единственной мыслью в его голове остался вопрос – куда же теперь стрелять?..

Секунду спустя от понял, что уже выбрался.

Счётчик боеприпасов остановился на цифре «19». Руки машинально включили предохранитель. Позади ещё поднимался дым, и надо было идти дальше – как можно дальше от города, в какое-то место, где можно задержаться и осмотреть Лиззт. Адреналиновый шторм утих, его место без паузы занял ужас. Впервые с момента своего прибытия в Литтерстадт Ур буквально трясся, вспоминая, с чем ему довелось столкнуться. В чёрных городах обитало зло, и это зло не имело ничего общего с той дрянью, которая душила в своих объятиях Процветание. Почему он вообще уцелел?

Ур вспомнил, как беспечно бродил по мёртвому городку сразу после заброса, и содрогнулся. Неужели ещё тогда что-то наблюдало за ним из слепых окон?..

Какое-то время он просто шёл на север, постоянно оглядываясь назад. Хотел увериться в том, расстояние между ним и бетонными челюстями города в самом деле растёт, что покрытые сажей зубы его остались далеко позади. Лишь выйдя к брошенной заправочной станции, отгородившись неряшливой стеной леса, позволил себе остановиться, чтобы позаботиться о Лиззт.

Девушка горела. Ур положил её под крышей, на снятое с рюкзака одеяло, и быстро замерил пульс, температуру и давление. Сердце сокращалось с пугающей частотой, вдобавок, что-то странное творилось в её сознании: нормальная реакция зрачков и осмысленный взгляд то и дело сменялись расфокусировкой зрения и утратой реакции на раздражители. Немного поколебавшись, он вколол противошоковый состав широкого действия и принялся раздевать свою подопечную. Без огромной куртки, вязаного балахона, брезентовых брюк и толстых шерстяных чулок под ними Лиззт оказалась худенькой, как тростинка. Хрупкость этого тела по сравнению с перчатками скафандра почти пугала: Ур едва справлялся с застёжками и постоянно боялся, что сделает ей больно неловким движением. Быстро, чтобы не переохлаждать организм, проверил на наличие травм. Кровотечений, переломов и серьёзных гематом не нашёл и хотел было завернуть обратно в тёплые вещи, но взгляд его, блуждая по бледной до синевы коже, зацепился вдруг за странной формы пятно у запястья. Поначалу разведчик принял его за старый, почти сошедший синяк, и всё-таки что-то в этом синяке показалось ему неправильным.

Неровное пятно браслетом обвивало предплечье и было чересчур жёлтым – куда более насыщенного цвета, чем пятно от проходящей гематомы.

Потом он вспомнил. В голове промелькнули омерзительные корчи шуярвы, Айцц со стволом ружья у подбородка, уродливая фигура в клетке...

Ур запретил себе делать выводы и снова осмотрел девушку. Нашлись ещё четыре пятна – три на руках и одно на спине, между лопаток. Это показалось ему плохим признаком, хотя кожа в местах поражения, за исключением цвета, выглядела совершенно обычно.

- Спокойно, - проговорил он вслух, чтобы подбодрить самого себя. – С Айццем всё было хорошо и с ней тоже будет отлично. Ситуация ухудшилась, но и я уже кое-что смыслю во врачевании этой заразы. Я могущественный герой: исцеляю наложением рук и бросаю вызов созданиям преисподней. Если есть ещё надежда – то это я.

С последним словом этого горделивого монолога разведчик снова посмотрел на Лиззт и упёрся взглядом прямо в её внимательный, тёмный взгляд.

- Порча, - сказала она без всякого выражения.

Ур кивнул. Девушка наконец-то заговорила, значит, мозг и личность её пострадали не так уж сильно.

- Не бойся. Я с этим справлюсь.

Она опять смерила его взглядом, но не ответила. Подняла руки и принялась рассматривать пятна.

- Оденься, - сказал ей Ур. – Если можешь. Мне сложно справиться с этим делом.

Ничуть не волнуясь о своей наготе, Лиззт принялась надевать чулки. Двигалась чуть замедленно, даже рассеянно: всё вместе произвело на разведчика тревожное впечатление.

- Лиззт, ты как себя чувствуешь? Боль, головокружение, тошнота, слабость? Опиши своё состояние.

Девушка замерла с рубашкой в руках.

- Как будто я умерла, - сказала она задумчиво. – У меня ничего не болит, но я как будто умерла. Там.

Ур сразу понял, что за «там» она имеет в виду. Вспомнил, скрипнул зубами.

- Нет. На самом деле не умерла. Не знаю, что они с тобой сделали... или хотели сделать... но у них ничего не вышло.

Лиззт показала ему пятно.

- А это? И в голове у меня как будто снежное поле. А под снегом...

Гримаса ужаса и омерзения перекосила вдруг её отрешённое лицо. На щеках заблестели слёзы. Девушка поднесла к лицу руку, коснулась их и с удивлением осмотрела мокрые пальцы.

- Что это?.. Что там было?!

- Не думай сейчас об этом. Вот, возьми, - он набросил куртку на острые плечи Лиззт и уже потом, через эту толстую шкуру, осторожно похлопал её по спине. – Тебе нужно быть в тепле, а о прочем я позабочусь. Помнишь – я обещал, что тебя не брошу?

***

В павильоне старой заправки места было немного. Ур устроил свою подопечную поудобней и занялся аптечкой – так, чтобы Лиззт видела, что он делает.

Противомикробная сыворотка в блестящем инъекторе: вколол сразу, нащупав вену прямо поверх одного из пятен. Девушка не вздрогнула даже.

Комплекс антибиотиков в таблетках с быстрорастворимой оболочкой – одна, две, три штуки... Таблетки тоже были блестящие и цветные, словно маленькие конфеты.

- Это лекарство, - объяснил Ур. – Убьёт заразу, попавшую в организм.

«Должно, по крайней мере», - подумал он про себя.

Потом добавил ещё одну инъекцию – пресловутый «Коктейль солдата» для быстрого восстановления после ранений и физических стрессов. В коктейль намешали витаминов, обезболивающих и какой-то высокооктановой химии, убирающей симптомы усталости. Не то, чтобы организм Лиззт действительно нуждался в подобном допинге, но инъекция приводила к очень быстрому улучшению субъективных ощущений – после её применения человеку начинало казаться, что он свеж и снова готов к свершениям. Рассказывать об этом Ур, конечно, не стал: вся суть была в том, чтобы имитировать немедленное действие лекарств.

Помогло. По крайней мере, девушка зашевелилась активней и даже немного порозовела, но Ур не давал ей встать и требовал, чтобы она ела и пила воду, даже если не хочет. Он натащил сухих сучьев и развёл костёр прямо внутри их убежища, частью для тепла, а частью – для спокойствия Лиззт. Старый мусорщик явно благоволил огню, так что внучке его, должно быть, тоже нравилось смотреть на танец языков пламени.

С запада наползали сизые тучи. Медленно, но верно скрывали они блеклую линзу неба, бросали вперёд авангарды клубящейся темноты и наконец захватили всю страну от горизонта до горизонта. Свет стремительно мерк. Когда разведчик выбрался за новой партией дров, сверху сеял мелкий сухой снежок. Льдинки уютно шуршали по шлему – казалось, зима наконец-то расщедрилась на толику своих обычных богатств и теперь-то уж выбелит чёрный мир, скроет его скверну хоть ненадолго.

«В голове у меня будто снежное поле.»

Разведчик вздрогнул и поспешил вернуться. Воздух внутри павильона слегка прогрелся, огонь неторопливо поедал сучья и уже наделал достаточно углей, чтобы можно было спокойно его поддерживать. Лиззт сидела, обняв колени, и наблюдала за работой огненных духов.

- Как самочувствие? – спросил Ур. – Если что-то нужно – говори сразу.

Девушка тут же заставила его пожалеть о сказанном.

- Ты ведь меня убьёшь? – произнесла она с такой непосредственностью, будто интересовалась, заварит ли он ей чая. – Можно, чтобы во сне?

«Приехали. И что дальше? Самоубийство втихую, как пытался провернуть Айцц?»

- Нет, конечно. Для чего я тебя лечу?

- От порчи лекарства нет.

- Твой дед тоже так считал.

- Мой дед, наверное, и не заболел даже. Просто перепугался. А я...

- А ты нужна мне здоровой и живой, - перебил разведчик. – Пока я в Литтерстадте – ты помогаешь мне. Таков уговор. Всё, что ему мешает, будет ликвидировано тем или иным способом.

Губы Лиззт растянулись в саркастичной усмешке.

- Когда это я успела превратиться в твоё достояние?

- Когда заключила сделку с демоном, - серьёзно ответил Ур. – А демоны не любят, если кто-то отбирает им предназначенное.

- Демоны не занимаются такой ерундой. К чему, если им заранее предназначен весь мир? Я боюсь, Ур. Боюсь, что завтра открою глаза уже не я. Неужели жалко меня убить? Вот во сне, тихо. Ты же умеешь.

Он отвернулся от её просящего личика и уставился в синие сумерки за стёклами павильона. Дымок от костра утекал в приоткрытую дверь.

- Я много чего умею, и как раз поэтому ты будешь жить. Завтра ты откроешь глаза, и первом, что увидишь, буду я. А теперь ничего не бойся и отдыхай. Спать тебе не захочется ещё пару часов как минимум, но это не значит, что отдых организму не нужен. Всё поняла?

- Почти.

- Вот и ладно.

Лиззт не заснула ни через два, ни через три, ни через четыре часа. То ли Ур плохо рассчитал дозу бодрящего снадобья, то ли нервное напряжение помешало ей хоть на время расстаться с явью, но девушка сперва сидела рядом с костром, потом лежала, молча глядя в грязный и растресканный потолок, а потом стала мелко-мелко подрагивать. Разведчик сел рядом, ещё раз померил температуру и взял её тоненькую руку в свои клешни, способные рвать металл. Пятна, казалось, увеличились в размерах, стали насыщенней. Это могло быть эффектом плохого освещения, но Ур не стал тешить себя иллюзией. То смешное «лечение», которое он уже провернул, починялось одной лишь цели: убедить Лиззт в том, что она поправится. Исполняя ритуал, демонстрируя ей таинственные лекарства и приборы, он пытался таким образом преодолеть железную уверенность в том, что от порчи спасения не бывает.

Всего этого оказалось мало. Магия не сработала, скепсис девушки, помогавший ей сохранять живость мышления в душной мышеловке Процветания, теперь работал против неё. Лиззт не верила Уру. Он так и не сумел подобрать к ней правильный ключик – ни искренность, ни демонстрация силы, ни обещания защиты не оказали нужного эффекта. Проницательности разведчика не хватило. Какой-то подводный камень, ошибка, убеждение или неочевидный факт сводили на нет каждую попытку обойти её внутреннюю защиту, и времени, чтобы искать секрет, уже не осталось.

Аккуратно, кончиками пальцев, Ур закатал ей оба рукава балахона. Улыбнулся мрачно, уставился на жёлтые пятна. Вспомнил во всех деталях, как удерживал себя на нужной странице листа, пока бежал из чёрного города, и попытался сделать ровно обратное. Вернуться к жуткому ощущению двойственности своего бытия, представить мир, в котором в один и тот же момент существует более одного варианта объективной действительности.

Конечно, у него ничего не вышло. Реальность осталась незыблема, но холодок страха всё-таки прошёлся по спине своими липкими пальцами. Ур не обратил на него внимания, просто принял – медленное безумие, страх, размытый багровый свет и пламя на краю зрения, уродливые пятна на бледной коже, невесомая рука Лиззт... Он почти не моргал и не отводил глаз. Чувствовал иногда, что рука шевелится и не держал её силой, но та не исчезала надолго, и пятна, пятна, жёлтые пятна всегда маячили перед ним, то растворяясь среди теней, то будто бы всплывая над кожей, как рисунок, на который долго пялишь глаза.

Он всегда, всю жизнь твёрдо знал, что чудес не бывает и быть не может. Он без всяких угрызений совести добивал мятежных жрецов, полагая, что служит правому делу, и теперь он принёс эту убеждённость сюда, в уродливое, изъеденное червями место, где чудеса отыскали себе прибежище. Здесь они победили, здесь они имели наглость заявить о своём величии – но Ур видел это чёрное величие и отказался признавать его силу. Порчи не существует, потому что не может существовать. Нет таких законов, такой биологии, такой физики, что позволят превратить человека в жёлтую тварь из клетки. Нет и не может быть жёлтых пятен на руке Лиззт.

Костёр прогорел и разведчик бездумно приказал вычислителю включить фонарь. В окна стучалась тьма. Жажда, боль затёкших мыщц, заунывная песня ветра – всё сделалось зыбким и размытым, утекло куда-то на задний план. Сухие глаза, казалось, припорошил песок. Иногда они теряли фокус, приходилось неохотно моргать и тут же ловить за хвост то похожее на сон чувство, с которым Ур противопоставлял собственную интерпретацию реальности пятнам порчи. Шевельнись, задумайся, сделай что-то не так – иллюзия рассыплется на миллионы цветных клочков.

Не бойся, не рассуждай. Есть лишь истина, и ты – её дипломированный носитель. Истина в том, что чудес не существует. Истина в том, что ты не чувствуешь боли, сомнений, раскаяния и страха. Истина в том, что ночь может длиться вечно – пока ты не скажешь ей убираться. Всё время вселенной в твоих руках. Руки Лиззт в твоих руках. Руки Лиззт – твои руки.

Вот они.

Только они и есть.

***

Утро заползло под крышу павильона, как робкий лись порою заползает в постель хозяев. Тусклое и холодное, оно припорошило ледяной крупой разбитую дорогу за окнами, просочилось меж голых деревьев и замерло в неподвижности, истратив остатки сил.

Ур долго – целую вечность – смотрел наружу. Наконец он ощутил самого себя, вспомнил, где и для чего очутился, и с тяжёлым, болезненным чувством опустил взгляд.

На него глядели безмятежные зелёные глаза в обрамлении пушистых ресниц. В огромных перчатках скафандра покоились тонкие руки, которые он так и не выпустил за всю ночь. Их украшали поджившие ссадины, шрамики, следы синяков – и Ур любовался каждой царапиной, потому что все они были реальны и хороши. Подо всеми была чистая кожа без жёлтых пятен.

- Доброе утро, Лиззт, - сказал он весело и завалился на бок, потому что онемевшее тело перестало вдруг подчиняться.

16 день. Грехи былого и настоящего.

Обо всём, что с ней случилось, Лиззт запретила себе и думать. Казалось, только обратись к своей памяти – и вновь окажешься там, где...

Она зажмурилась и постаралась выгнать из головы даже намёки на нечистые образы.

Голова грозила взорваться.

Слишком много всего свалилось, так много, что и раздавило бы напрочь, и ещё могло раздавить – не тело, так рассудок, едва собравшийся воедино после безумного похода в Чёрное обиталище. Временами ей казалось, что кошмар ещё не закончился, что лежит она, беспамятная, в какой-то стеклянной будке, куда дотащил её неистовый гваргдт, и всё ярче и крупнее на теле жёлтые пятна... Страх, будто колючка, пронзал её внутренности, и ужасно тянуло ещё и ещё раз поглядеть на кожу собственных рук – в самом ли деле она чиста?..

Ур утверждал, что да, и запрещал проверять. Говорил – это как расчёсывать ранку: никогда не заживёт, если не оставишь её в покое. Лиззт верила. Не могла не верить – после всего, что было.

И всё равно ощущала себя нечистой. Не понимала, как такое могло случиться. Ур повелевал огнём и пробился сквозь Обиталище: это казалось немыслимым, но именно такой силы она от него и ждала. Слепая ярость и мощь – страшная, и всё же с самого начала ему присущая. Тлевшая, как уголья в костре, пока кругом были ветхие стены Процветания, но воспылавшая пламенем, когда что-то по-настоящему заступило ему дорогу. О, не зря она боялась!..

...и всё же зря. Куда страшней казалось теперь иное: то, что сотворил этот пришелец из ниоткуда после. Осмысливать это было тяжко, не осмысливать – невозможно. Ур не просто вылечил порчу сказочными лекарствами, Лиззт чувствовала это, читала по его лицу, понимала со всей невеликой высоты собственных познаний и рассуждений. Он будто бы отверг её, пересилил в каком-то колдовском поединке, ареной которого стала сама Лиззт. Вот только порчу нельзя вылечить, её невозможно снять, от печати её не бывает спасения человеку. И если так – то что же случилось в ту ночь? Что осталось от глупой невоспитанной Лиззт и осталось ли что-нибудь?

Сперва она казалась себе какой-то ненастоящей, одной лишь видимостью, просто по привычке думающей прежние мысли. Потом ей захотелось пить, есть, испражниться и вещественность возвратилась – увы, но без своей подруги уверенности. Лиззт не знала даже, может ли она по-прежнему считать себя человеком.

В том, что Ур таковым едва ли является, сомневаться не приходилось. Оставалось надеяться, что его мрачная воля, его желания и грозные силы пощадят хотя бы жизни людей – если уж их скромному мирку был вынесен приговор.

В том, что Процветание не переживёт их возвращения, Лиззт тоже не сомневалась. Целый день она глядела в спину Ура, пока оба они брели по дороге Прежних, и видела в этой спине тень пугавшего её завтра. Даже её собственный старый рюкзак, так нелепо смотревшийся на фоне технического совершенства, казался намёком на судьбу старого мира. Его утащат за собой точно так же, как Ур утащил поклажу Лиззт, заявив, что она ещё слишком слаба, чтобы нести свой груз.

«Все мы слишком слабы, чтобы нести свой груз», - с непривычной горечью подумала она. – «Потому и переложили всё на правила и приличия, а теперь дождались того, кто снова решит за нас.»

Замаячившие впереди мёртвые туши грузовиков показались ей издёвкой прошлого над этими думами. Стоит ли хоть чего-то едва живое Процветание, когда умер весь Литтерстадт? Ушедшие хотя бы смогли уйти, а что смогли те, кто потерялись по дороге и сами теперь не знают, зачем живут?

«Если б мы хоть отрицали их, ненавидели, как отрицает и ненавидит Ур и нашу покорность, и порчу, и всё, что полагает неправильным! Тогда бы Процветание стало как новый росток на горелом месте, как непослушная трава, растущая сквозь бетон. А мы... что мы? Делаем вид, что лучше и благороднее Прежних, хотя сами и шагу ступить боимся?»

Она настолько ушла в себя, что не обратила никакого внимания на стены и ветряки посёлка, розовые от косых лучей солнца, на одинокую хрупкость этой твердыни посреди заплывшего чернотой севера, на знакомые с детства приметы, по которым дед учил её искать дорогу домой – и вздрогнула, когда Ур, до того часами молчавший, вдруг объявил:

- Нас заметили и встречают. Как бы не дошло до горячих нравоучений.

***

Люди всё прибывали. По одному, по двое просачивались воротами и растекались в стороны, огибая лишь горелое Место дезинфекции. Лиззт такого столпотворения в жизни не видела – даже на сбор урожая шли небольшими группами, и хоть людей на полях работало много, в одно стадо сбиваться им было незачем.

Страшновато, но больше по привычке: не так-то просто стоять перед лицом всего Процветания. Нет человеческой жизни вне посёлка, он судьба твоя и судья, и если достанет глупости пойти против общей воли – считай, что тебя уже смололи, как зерно в мельнице.

Теперь, после всего, что она выкинула, бояться глупо. Даже прятаться за Ура не тянет – вот насколько прибавилось у неё дерзости.

Или безразличия.

Или и того и другого.

Тело прям чесалось от чужих взглядов – быстрых, уклончивых. Казалось, кто-то водит по нему щёткой с длинной мягкой щетиной, пока ещё бесцельно – и щетина остаётся мягкой лишь до поры. Лиззт высматривала в толпе знакомые лица, машинально отмечала чью-то новую шапку или оставшийся в руках инструмент: знак того, что и со смен пришли люди. На кучку тех, кто стоял впереди, прямо напротив, она не смотрела – с этими всё и так было ясно. Приметила побелевшее от напряжения лицо деда, который сперва глазел на Ура, как на чудо какое, а потом внезапно исчез.

Вечерняя тишь стискивала собрание со всех сторон, превращала в многоглавое существо, застывшее на пороге своей норы. Шептаться – и то не смели. И в эту тишину, как сверло в бетон, ввинтился звонкий до дрожи голос Маркутт.

- Верно ли, что чужак, зовущийся Ур, и Лиззт, внучка мусорщика Айцца, самовольно, не спросив дозволения у Совета, покинули посёлок и отправились в Мёртвое обиталище?

«Откуда они узнали?..»

Лиззт покосилась на Ура. Тот высился заколдованным истуканом, без движения. Розовое солнце бросило тень советницы к его ногам, но между этой острой тенью и тяжёлыми ботинками осталась полоска вытоптанной земли, отделившая мир прежний от мира нового. Что же будет, когда сольются?..

Тишина стала тяжелей набитого рюкзака. Разведчик будто бы не собирался отвечать, и тогда Лиззт, углядев, как открывается рот советницы, чтобы провозгласить неизбежное обвинение, выкрикнула в толпу:

- Верно!

Маркутт вздрогнула. Пронзительный взгляд метнулся к девушке, воткнулся в неё двумя тусклыми иголками.

- Вот как, - прозвенела советница с неестественным равнодушием. – Перед всеми свидетельствую: вина признана. Какое наказание положено за самовольное оставление посёлка?

- Половинный паёк – за ошибку малую, одинокая ночь – за ошибку злостную, а изгнание – за опасное и намеренное деяние, - отозвался седовласый Хетткс.

- Обращаюсь ко всем: верно ли, что стоящая перед нами Лиззт совершила опасное и намеренное деяние?

- Нет сомнений, - в унисон ответили сразу несколько советников.

- Нет сомнений, - шелестящим эхом отозвалась толпа.

Изгнание. Страшный приговор, что прежде разбил бы Лиззт вдребезги, бросил её во тьму до наступления самой тьмы, теперь казался поводом возгордиться. Она даже поискала, не ужаснётся ли кто, но люди только опускали глаза.

«Ну да, конечно. Это ведь не конец, ещё будет, от чего ахать. Давайте, справляйте дальше! Узнаю хоть, как овечки зубами щёлкают.»

- А какое наказание положено за то, что пришли из Мёртвого обиталища?

В этот раз на пронзительное требование Маркутт отозвались не сразу. Советник Хетткс два раза разевал рот, не находя в себе храбрости озвучить положенное, и пока он собирался с духом, сзади проорали решительно:

- Дезинфекция!

Потемнев лицом, Хетткс наконец-то повторил, что следовало:

- Дезинфекция – участь пришедших из Мёртвого обиталища.

И тут же, будто сдвигая с места тяжёлый груз, добавил:

- Но положено наказание дезинфекцией лишь для Порченых.

Маркутт перекосило. Боком, каким-то немыслимым кривым шагом оказалась она рядом с Хеттксом и нависла над стариком.

- Для тех, кто приходит из Мёртвого обиталища. Не ошиблась ли я?

- О нет, - старик выдохнул облачко пара, жалобно сощурился и всё же не сдался. – Всё так, советница Маркутт. Но в Правилах есть и другой пункт, который гласит, что положено наказание дезинфекцией лишь для Порченых.

- Кто же ещё, кроме порченых, приходит из того места? – с деланым удивлением спросила советница. – Может, люди?..

Бормотание Хетткса перекрыли новые крики.

- Дезинфекция! Оба порченые!

- В клетку её! Призналась!

- Приговорим!

«Ну конечно. Кто поверит, что можно залезть в глотку зверю и не запачкаться? А если я скажу им, что и вправду порча на мне была? Я бы и сама такого в Процветание не пустила. Мало ли, что говорит: а вот вдруг?»

Маркутт торжествующим взглядом обвела собрание. Хватала и винтовки, до поры скрытые, были теперь у всех на виду.

А вот страха внутри Лиззт почему-то совсем не стало. Что бы ни случилось теперь, чуяла она, к прежней жизни возврата нет. Никаких больше приличий, правил поведения и тех поганых минут, когда дрожишь под одеялом в кромешной тьме. Чужак пришёл и отобрал одеяло, выбросил на мороз, пинками погнал навстречу ночным кошмарам и сам же вывел из них на свет. Ну и что же? Оказалось, никогда ещё она не жила вот так, словно день вдруг пошёл за год.

Снова раздались крики. Лиззт оторвалась от разглядывания теней и увидела, как справа, на виду у всех, подходит дед. Тут уж не удержался никто. Толпа выдохнула на разные голоса, раздалась в стороны, стала ниже. Кто-то тоненько завизжал.

Айцц шествовал к ним, вытянув покрытую толстой перчаткой руку. В руке мерно покачивалась клетка, скрученная из проволоки – будто Место дезинфекции в миниатюре. Именно туда, на бесстыжую простоту этой штуковины, смотрел теперь каждый человек из тех, что собрались перед воротами. Она приковала каждый взгляд и каждую мысль, потому что внутри скрипело, дёргалось и скалило зубы то, к чему не посмел бы по доброй воле приблизиться ни один из жителей Процветания.

Мерзость.

Порченый зверь.

Под испуганные вопли толпы, под остолбенелое молчание советников Айцц дошагал до Ура и Лиззт.

- Вот, - сказал он голосом, в котором предельное напряжение мешалось с бравадой и нотками истерического веселья. – Сохотил, как обещал.

- А теперь смотрите на вашу порчу, - грянул Ур и впервые за всё судилище шевельнулся. – Проведём сеанс экзорцизма.

Лиззт не поняла последних слов, но и она, как зачарованная, следила глазами за разведчиком, испытывая какой-то неестественно весёлый ужас. Творилось самое страшное из всего, чего привыкали бояться с детства, но именно абсурдная невозможность таких событий заставляла эти страхи отзываться внутри щекотливыми искорками восторга.

Ур взял клетку из рук мусорщика, отогнул проволочную крышку и зажал шуярву в своей ладони. Тварь отчаянно верещала и дёргалась. Мерзостная жёлтая плоть, пятная всё вокруг одним своим видом, крупно дрожала. Волоски на лапах, придатки-крылья, здоровенные квадратные зубы и яростное шипение – всё требовало бежать, бежать как можно дальше от свирепой нечистоты, готовой в один миг перекинуться на любого – но никто и с места сойти не смог. Рука чужака воздела ужасный трофей над головой. Вслед за рукой, как на привязи, устремились взгляды толпы.

«Вот оно», - подумала Лиззт. – «Он хочет явить нам чудо. Такое, чтобы отмахнуться не смели. Такое, чтобы всё обрушилось кверху дном!»

И чудо произошло. Шуярва в мёртвой хватке разведчика задёргалась совсем уже конвульсивно, исторгла ужасный скрежет – и обратилась облаком сажи. Никто не двинулся с места, никто не издал ни звука, глядя, как с поднятой к небу перчатки падает чёрный снег.

Сперва была тишина. Тишина такая, что слышно, как стучит сердце.

Когда тишина настоялась и наполнилась, наконец, живой мыслью, послышался глухой ропот. Звучание эмоций, ещё не облечённых в слова, но уже требующих какого-то выхода – и тихий поначалу гул становился громче и громче.

Пока не грохнуло по-настоящему.

Лиззт бездумно глядела, как дымится ствол ружья у деда в руках, неуклюже пытаясь сообразить – что бы это вообще могло значить? Грохот выстрела ещё летел над ветряками Процветания, попрятавшиеся от испуга мысли только-только вылезали из своих норок, всё ещё тянулась к небу рука, сотворившая на глазах у каждого чудо – а мир уже сдвинулся, сместился необратимо и с хрустом проламывал новую колею.

Глава Мастерских Шуммтер мазнул, напоследок, невидящим взглядом и медленно повалился лицом вперёд. Винтовка упала в пыль рядом с ним.

Только тут, словно вывернули рубильник, раздался крик.

***

«Нет ничего более человеческого, чем убийство на почве ненависти. Словно ветром родным подуло издалека.»

Дважды. Дважды в этом тихоньком мирном месте его чуть не пристрелили люди, главным своим достижением почитавшие отказ от насилия. Ур даже не злился. В конце концов, они были в своём праве. Даже его собственная невменяемость, постоянно толкавшая пройти по самому краю, не вызывала уже приступов самобичевания. Разведчик, натасканный действовать по регламенту, нехотя уступал место герою, а у героев, как известно, свои резоны.

Когда Айцц прикончил того крепыша, наконец решившего перейти от слов к делу, в Процветании воцарился хаос. Маркутт буквально надломилась. Отрицание реальности, и раньше-то сквозившее в её фразах, приняло такой размах, что остальные советники единодушно низложили коллегу с поста и постановили изолировать, как больную. Пока безумная тётка во всё горло призывала «не верить россказням о каком-то там убийстве», стоя буквально над трупом Шуммтера, Ур пытался понять, в какую сторону качнёт теперь корабль посёлка. В голову лезли самые разные гипотезы, от гражданской войны до всеобщего помешательства, но реальность, в кои-то веки, подкинула приятный сюрприз. Гилдр, всё ещё похожий на человека, недавно восставшего из могилы, опомнился первым и с такой неожиданной силой сжал советников в тисках своей воли, что и рыпнуться никто не посмел. Отчаяние или злоба были тому виной, но маленький электрик явно переменился и мнения его, больше похожие на приказы, принялись двигать шокированными людьми, снова запуская маховик жизни.

Оружие собрали и заперли. Лиззт и Ура, после проверки, объявили «чистыми», наплевав на правовые коллизии. Пелена абсурда, плотно укрывавшая Процветание, будто истончилась немного и пропустила внутрь капельку света. Появилось время для передышки.

- Я начал что-то подозревать, как только узнал побольше об этой «порче», - объяснил он Лиззт, когда оттягивать неизбежное стало уже нельзя. Девушка смотрела на него такими глазами, словно собиралась напрыгнуть и сожрать с потрохами. Да и сам Ур, дорвавшись до свежей порции воды и возможности посидеть в жилом помещении вместо набивших оскомину руин, чувствовал необходимость упорядочить свои мысли.

- Вы относитесь к ней, словно к заразной болезни, но она ни капли не похожа болезнь, тебе так не кажется?

- Чего это? Похожа. Заразная и опасней некуда.

- Ты ведь знаешь, что такое зараза. Крохотные существа, живущие внутри наших тел.

- Ну и что?

- Ну и то, - передразнил её Ур, - что эти существа никак не могут быть причиной чего-то такого, как ваша порча. Они могут убить, это да, но неспособны преобразовать живой организм таким странным образом. Его вообще ничто не способно так изменить. Тем не менее, казалось очевидным, что порча передаётся при контакте с другим порченым. Но как? Что именно является инфекционным агентом?

- Является чем? – скривилась Лиззт. – Опять какие-то сложные слова?

- Причиной. Что именно передаётся от порченого здоровому человеку?

- Порча же!

- Но это не объяснение. Как эта самая порча выглядит сама по себе? Что это – наномашины, фантастический вирус, какая-то иная неведомая форма жизни? Какова природа заразы?

- Я уже даже не пытаюсь понять, о чём ты говоришь. Какая-то тарабарщина.

- Потому что я не знаю ваших эквивалентов, – всплеснул он руками. – Не уверен даже, что вы сами их знаете... Неважно! Важно, что я попытался понять, откуда берётся порча.

- Из городов. Это и дитя знает.

- Ох, Лиззт... Иногда ты бываешь невыносима. А в городах она откуда берётся? А вообще – откуда взялась? И вот – мне вспомнилось, что Айцца укусила порченая тварь. И он был уверен – ему конец, просил даже, чтобы я оборвал его жизнь. Или когда ты...

Девушка вздрогнула и сжалась, обхватив себя руками.

- Не напоминай даже.

- Придётся напоминать. Сперва я не придал этому значения – мало ли, что за блажь. Может, бешенство тут у вас или ещё какая-нибудь болезнь. Суть в том, что далеко не все заболевания имеют стопроцентную летальность, так что...

- Остановись! Ты скоро совсем на своё бульканье перейдёшь!

Ур остановился. Перевёл дух.

- Прости. Увлёкся. Итак, я выяснил, что порча связана с городами и с вашим прошлым. Что она непохожа на обычную заразную болезнь. Что она необязательно передаётся при контакте – хотя вы уверяли меня в обратном. И наконец – она действует на живое существо целиком. Не поражает какие-то системы и органы, а преображает всё, и это всё не утрачивает жизнеспособности. Иными словами, это вообще не болезнь. Скорее уж, реально действующий мем-вирус. Стой, подожди! – остановил он Лиззт, готовую в очередной раз взорваться. – Здесь уже никак не обойтись без непонятных слов. Мем-вирус – это нечто вроде заразной идеи, заразной мысли... Сложно объяснить, с моим-то знанием языка. Там, откуда я пришёл, это была скорее страшилка, нежели реальность. Но у вас, похоже, умудрились создать такие вещи на самом деле – причём не на уровне голой идеи, искажающей когнити... то есть мышление человека, а воплощающим суть идеи физическим образом. Понимаешь?

- Нет, - честно призналась Лиззт. – Ну разве только немножко.

- Немножко – это нормально. Я сам понимаю ровно столько же, все эти слова и знания, которыми я разбрасываюсь – просто общие представления, которыми на всякий случай меня напичкали. Если совсем коротко, то порча существует в вашем собственном сознании. Просто потому, что вы верите в неё, вот и всё. И если вы верите – она воплощается. Когда я на глазах у всех уничтожил ту тварь, это было вовсе не колдовство. Я сделал то же самое, что вы проделываете при помощи огня – только огонь здесь на самом деле не нужен. Он служит вам как посредник в конструировании причинно-следственных связей, которые можно запросто миновать... и, как ты видела сама, разрушить структуру овеществлённого вымысла путём его отрицания.

Лиззт немного подумала. Мысли отражались на её личике чередой забавных гримас – кривятся губы, морщится нос, брови сходятся над переносицей, как два войска на поле брани... Разведчик следил за ней, не особенно скрывая улыбку – на его глазах разум бился против невежества в одной отдельно взятой личности. И не просто бился – одолевал.

- Мне сложно поверить в то, что ты пытаешься объяснить, - наконец сказала она. – Но я уже не думаю, что ты псих, потому что ты проделывал такое, какое никто не может проделать. И всё же – почему порча приходит из городов, а в посёлке мало кто заражается? Если всё, как ты рассказал – будто мы её сами как-то придумываем – даже ходить никуда не нужно.

- Молодец, - похвалил Ур девушку. – Правильные вопросы и ответа на них ровно два. Во-первых, вы попросту помните, откуда пошла вся эта дрянь, поэтому верите, что она только оттуда и появляется. Что зараза только передаётся от одного к другому. Эта вера вас и спасала до сего времени. Главное, не бойся, - поспешно сказал он, оценив, из-за чего так распахнулись глаза Лиззт. – Ты попросту не можешь заразиться, потому что никакой порчи на самом деле нет. Тем более – пока ты рядом со мной.

- А во-вторых? – поинтересовалась девушка, и по голосу её было ясно, что пожелание «не бояться» можно скатать в шарик и засунуть куда подальше.

- Во-вторых, в городах на самом деле источник порчи. Там осталось что-то очень плохое с давних времён. Точнее даже... – тут уже сам Ур почуял, что ему немного не по себе от воспоминаний, - кто-то очень плохой.

Замышляя свой эксперимент, принуждая Айцца ловить для него шуярву, Ур вовсе не испытывал уверенности в результате. Окончательную точку поставил Мёртвый город и то, что случилось после него. Законы физики неизменны: именно этот постулат вёл разведчика вперёд и позволял добиваться успеха во взломе самых причудливых загадок. Законы человеческого сознания – дело совсем иное. Первым шажком стал Айцц, который вообще не испортился, хотя был фанатично уверен в том, что уже обречён. Что же отличало случай Айцца от множества других случаев, совершенно объективных для жителей Процветания?

Наличие рядом человека, чьё сознание сформировалось в иных условиях. Ур вылечил мусорщика не лекарствами, а своей уверенностью в лекарствах. С Лиззт всё оказалось куда труднее, зато после в руки разведчика попал принцип, и уж с ним последняя демонстрация сложности не составила. Оставалось каким-то образом привить местным жителям «ментальный иммунитет» и один из главных страхов в их жизни ушёл бы в прошлое.

«А для этого пора ликвидировать пробелы в моих отрывочных знаниях. Выяснить, почему весь этот бред вообще обрёл подобие бытия.»

Книги. Журналы. Газеты. Запретные сокровища Лиззт, средство развлечения и протеста, ставшее последней библиотекой, собранной в Литтерстадте.

Или, если повезёт – первой, собранной на его руинах.

Девчонка относилась к этим залежам с ревностью лися, натащившего в свой домик старых носков, тряпок и плюшевых игрушек, но когда Ур объяснил, каким значением обладает старая макулатура и какой символизм содержится в самом факте её наличия под рукой, ревность сменилась горделивым энтузиазмом. Мешки! Целые мешки потёртых, мятых, изорванных и пожелтевших изданий появились буквально у неё из-под ног. Сотня книг и вчетверо больше – периодических изданий всех цветов и форматов. Огромный сундук ответов, отмычкой для которого служили аналитический разум Ура и умение читать, любезно предоставленное хозяйкой.

Лиззт, конечно, ворчала. Читать ей нравилось, но читать по требованию, да ещё и на каждом шагу растолковывать смысл какого-нибудь понятия – нет. И всё же, несмотря на показное отвращение, она упрямо закопалась в груду старых текстов, сделавшись глазами разведчика в этом поиске.

Первым делом он попросил девушку прочесть названия и пару абзацев из каждого «объекта хранения» и рассортировал их на три категории: предположительно полезное, предположительно бесполезное, непонятное.

В «бесполезное» попали инструкции – технические и должностные, издания, посвящённые вопросам потребления материальных благ, а заодно – странноватая форма местной художественной литературы, в которой описывались заурядные в общем-то истории, снабжённые сразу несколькими альтернативными линиями развития. Ур так и не сумел сопоставить эти истории хоть с чем-то ему знакомым – для сказок они были слишком скучны, если не заунывны, а для текстовых игр – слишком литературны и лишены каких-либо правил.

«Предположительно полезное» оказалось почти сплошь периодикой. Журналы пользовались в старом Литтерстадте большой популярностью, охватывая весьма широкий, но при том специфический набор тем. У себя дома Ур имел доступ и к этнан-вегнарским, и ко многим иностранным изданиям, большинство которых отличалось изрядной универсальностью. Казалось довольно расточительным посвящать целый журнал одному конкретному вопросу, так что «Авернический путешественник» писал разом о культуре, нравах, географии, языках и экономике, а «Серые крылья грома» могли поведать не только о текущем положении дел в авиации Араанга, но и размещали кучу сопутствующей информации, включая исторические очерки и рекомендации по созданию авиамоделей. Даже те издания, что давали инструкции по ведению хозяйства и поддержанию личного здоровья, обычно печатали множество разной чепухи, вроде стихов, рассказов, математических задач и занимательных историй.

В Литтерстадте дело обстояло совсем иначе. Недостаток ли художественной литературы был тому виной или попросту иной взгляд на мир, но местные журналы на мелочи не разменивались. Если темой выбраны города – значит, идее города будет посвящена каждая статья и страница и даже людей, его населяющих, упомянут в контексте соответствия месту жительства, но никак не наоборот. Если речь о политической жизни социума – будь уверен, что редакция и не подумает дать хоть сколько-то широкий контекст. Исторические ссылки, влияние на культуру, личностные аспекты? Ни в коем случае. Политика и власть как будто изолированы от собственных истоков и следствий. Тем более забавным показался Уру тот факт, что в ряду институтов власти явным образом упоминались какие-то «суверенные университеты», а трансграничный, чуть ли не глобальный характер политических партий он принял со стоицизмом человека, давно уже уставшего удивляться. Единственное, что разведчик вынес из этих штудий – так это то, что государственное устройство Литтерстадта, каким оно было до катастрофы, в полной мере государственным не являлось. То ли этнос, то ли некая идейная общность, называвшаяся «инлундами», жила чуть ли не полисным укладом, поддерживая разом и территориальные, и экстратерриториальные формы политического устройства. Пресловутая «Организованная федерация» куда больше напоминала ему настоящую страну вроде Этнан-Вегнара, но увы – информация о ней оказалась крайне обрывочной, а зачастую откровенно идеологизированной. Эпитеты «недостойный» и «тупиковый» при упоминании этого государства казались почти обязательными, а фраза об «изуверских попытках совратить будущее, приколотив его к настоящему гвоздями линейности» и вовсе произвела на Ура неизгладимое впечатление.

Тусклая лампочка освещала сосредоточенное личико Лиззт, окружённой стопками печатных изданий. На Процветание давно опустилась ночь, но в тесной комнатушке, треть которой занимал габаритный Ур, кипел лихорадочный поиск знаний. Самому разведчику эта ситуация напоминала истории о революционных кружках, в которых будущие бойцы Реформации ночами штудировали «Власть лжецов» и «Народную экономику» - с той поправкой, что за вольнодумцами здесь являлась не храмовая полиция, а непосредственно тьма, во всех своих ипостасях враждебная свету истины.

Заглянул Айцц. Подивился на книжное царство, покачал головой и оставил перед внучкой кружку с чем-то дымящимся. Сам разведчик давно уже злоупотребил стимуляторами, так что спать не очень-то и хотел, зато беспокоился о своей помощнице. Охрипшая от бесконечного говорения, с покрасневшими глазами, она пыталась осилить очередной кусок текста, подозрительно похожий на чьи-то шизофренические фантазии. Помимо памятного «Объективного метода» нашлись ещё четыре журнала, производивших впечатление профильных научных изданий – не понять только, по каким дисциплинам. Иногда казалось, что речь идёт о голой философии, иногда – об информатике или психологии, а временами всё выглядело так, словно авторы статей употребляли вещества, изменяющие сознание – настолько странными представлялись их мысли. Постепенно Ур обрисовал для себя круг проблем, которые волновали прежних людей и которые, словно рябь на воде, расходились из специализированных изданий по страницам периодики, то и дело всплывая характерными фразами и словечками. Ключиком стал тот самый «объективный метод» - концепция, чьё название мелькало здесь и там, играя важную роль даже в политической жизни социума. Суть концепции напоминала эзотерическое учение, что-то вроде модернистской религии, обещавшей своим последователям «устранение навязанных ограничений» и «эпоху новых возможностей». Эту удобную интерпретацию напрочь рушили те статьи, в которых об эзотерических проблемах говорилось как о вполне материальных, даже технических, задачах и которые никак не ложились в общий технологических уровень прежнего Литтерстадта, каким Ур его себе представлял. Выходило, что «объективный метод» претендовал ни много ни мало на роль новой науки, и проклятия в адрес «традиционалистов», как внутренних, так и внешних, всплывали в журнальной полемике тем чаще, чем свежее был номер. Фундаментальные проблемы и кризисы, утверждали объективисты, в традиционной парадигме никогда решены не будут, а значит, человечеству грозит вымирание.

Вся эта риторика, по большей части совершенно безумная, имела один вполне практический аспект. Со страниц сочились напряжение и вражда – предвестники катастрофы. Лиззт добавила своих красок, пожаловавшись, что чем ближе к Бедствию, тем более «странными» становятся тексты, словно человеческими словами пишут не совсем люди. Девушка находила их тревожными и противными, будто... порчеными. Ур и сам заметил, что с какого-то момента в изданиях начинает твориться хаос – смысла в них становилось меньше, а про редактуру и стиль как будто вовсе забыли. Статьи без вступления просто вываливали на читателя непонятные инструкции вперемешку с идеями, не заботясь ни об аргументации, ни о минимальных пояснениях, для чего вся эта информация предназначена. Из того, что удалось понять хоть немного, выделялись «решение главной проблемы сознания», «методика вычисления преимущественных потоков бытийности», «практическая интенциональность» и «способы получения множественных истин» - задачи настолько невероятные и умозрительные, что любой разговор о практической реализации по отношению к ним звучал, как дурацкая шутка.

Увы, последствия этих шуток Ур имел неудовольствие наблюдать своими глазами. Ужасное противостояние между философскими концепциями бытия неспешно всплывало из глубин прошлого, слова и предложения стекали с него подобно потокам воды со шкуры древнего левиафана, оставляя грубую, едва намеченную картину. Стойка на фундаментальное знание, привитая разведчику на уровне рефлексов, заставляла его водить носом по самым незначительным подробностям и деталям, но чутьё натасканного пса перебивал железистый запах экзистенциальной угрозы. Ур провёл в Литтерстадте довольно времени, чтобы отчётливо понимать: или местные жители получили совсем не то, к чему стремились – или же то, о чём они мечтали, оказалось злом в чистом виде.

Война – судя по всему, между традиционными обществами и объективистскими институтами – успела оставить свой след в печати. Редкие упоминания о далёком и досадном конфликте были равнодушными и отвлечёнными, хотя стоявшая за ними кровь заставляла мысли Ура вскипать от ужаса. Он мог лишь представлять себе гражданскую резню и атомные бомбардировки, но хватало и одного красноречивого факта – в какой-то миг печатная история общества просто оборвалась. Перестали выходить журналы и газеты, закрылось мутное окно в прошлое и цивилизация Литтерстадта прикончила себя без лишних свидетелей. Ур подозревал, что единицы выживших – вроде того же Айцца – выжили именно потому, что мало что могли рассказать.

И всё же Литтерстадт погубила не война. Точнее, не война в традиционном понимании. Урбанизированный регион, в котором оказался разведчик, разрушениям практически не подвергся – значит, о тотальных бомбардировках речи шло. Города превратились в чёрные склепы без участия ядерного огня.

Ур отложил в сторону несколько журналов и показал на них Лиззт.

- Эти стоило бы бросить в огонь.

- Что?.. Почему?! Ты же сам так рвался здесь всё прочесть!

- Знание, которое в них содержится – причина падения людей прошлого. В самих журналах только крохи, конечно, но собирая крохи, можно в итоге натолкнуться на что-то большее.

Девушка уставилась на Ура, как на странную диковину. Он и не подозревал, что её лицо способно выражать такие изощрённые эмоции, даже опешил немного – казалось, Лиззт умудрилась одновременно удивиться, спрятать в своём удивлении высокомерную насмешку и при том – проявить сочувствие.

«Она не перестаёт меня поражать. То зверёк, жмущийся к человеку перед оскалом хищника – то проницательный мудрец, который насквозь видит мои сомнения и уловки. Если бы только получила нормальное образование... Если бы!»

- А ты? – не скрывая уже насмешки, спросила Лиззт. - Ты не хочешь получить это знание?

Ур вернул ей укоризненный взгляд.

- Для чего? Чтобы и наши города почернели? Я уже получил знание – знание о том, чего ни в коем случае нельзя делать.

- Ты же разведчик. Воришка. Тебе ли решать, что ценно, а что нет? Может, те, кто стоят за твоей спиной, будут благодарны даже за эти крохи?

- Ты что, искушать меня вздумала?

- Не. Просто забавно смотреть, как меняется твоё поведение. Такое чувство, что внутри у тебя десяток переключателей, и на каждом подписано – повернуть в такой-то ситуации. Я уже видела разных Уров, но такого, который съёживается и отступает – ещё ни разу. Боишься, что твой народ испачкает своё прекрасное будущее?

- Боюсь, - признал он. - Так что ни к чему мне вынюхивать, что хранится в ваших библиотеках. Уж лучше сжечь. Нам нельзя доверять нечто, способное исполнять мечты.

Ехидное выражение сползло с лица Лиззт, как шёлк с плеча танцовщицы. Девушка прикусила губу и уставилась куда-то внутрь себя – словно проверяла, в самом ли деле хочет задать вопрос.

- Что такое случилось в прошлом? Ты же понял, догадался, ведь так?

Он кивнул.

- Меня с самого начала занимал вопрос, почему у вас тут города в саже. Даже когда я ещё и помыслить не мог, как всё обстоит на самом деле, мне казалось, что это самый главный секрет. Стоит его раскрыть – и остальное прояснится само собой.

- Ну и как? Ты его раскрыл?

- К сожалению. Я делал... фотокартинки этой сажи. С большим увеличением. Увидел, как чернеет шуярва, укусившая Айцца, когда я убил её. Потом рассмотрел ваше жуткое Место дезинфекции.

- И та, что ты недавно...

- Ага. Думаешь, чем она стала в моей руке? У них почти идентичная структура. Вся эта чернота – это люди, Лиззт. То, во что они превратились.

- Люди... стали... сажей? Все вместе?

- Большинство. Скорее всего, за очень короткий срок.

- Но как?! Зачем они это сделали?!

Пальцы девушки смяли глянцевый бок пухленького журнала. Бесценные страницы рвались в её руках.

- Не думаю, что цель была именно в этом. Скорей уж, они не доделали, что хотели. Не справились. А может, им помешали. Была война, короткая, но жестокая. Помнишь те разбитые башни в городе? Они единственные не почернели. Вряд ли эти... объективисты хотели превратиться в то, что мы с тобой там увидели. Очень вряд ли. Они прибегли к своим методам... но слишком переоценили свои возможности. Обычный итог высокомерия. Всё, что им удалось – высвободить массу искажений в физическую реальность. Плоть и разум людей распались, одевая города чёрной сажей. Победителей просто нет. Выжили лишь те, кто находились далеко от скоплений людей, не изучали проклятый «объективный метод» и не попали под направленный или случайный удар. Ну и нечто, обитающее в городах, хотя я совсем не уверен, что это всё ещё можно называть людьми. Не уверен даже, что оно по нашим меркам разумное.

- Но мы просто читали какую-то ерунду в журналах, - жалобно возразила Лиззт. – Ты хочешь сказать, что от одного только чтения такое... такое может произойти?

- Вряд ли от одного. Были ведь какие-то практики, какие-то машины, какие-то вычисления. Но начинается всё со слова. Потому я и настаиваю – сожги это слово. Знать его ни к чему.

- Как слово может менять реальность? Это ведь колдовство!

- Колдовство? Разве? Передай мне вон ту брошюру, пожалуйста.

Девушка протянула ему книжицу в серой обложке, и Ур наставительно помахал ею в воздухе.

- Смотри: я сказал слово, а ты совершила действие. Колдовство? Нет, если я своим словом поместил в твоё сознание ценную информацию или побудил тебя совершить какой-то поступок. Всего лишь слово, но реальность изменена.

- Реальность изменилась не от слова! Это я её изменила. Я дала тебе книжку.

- Но сперва слово изменило твой мозг, а он, в любом случае, часть реальности. Конечно, на самом деле всё гораздо сложнее, потому что мозг человека не только является частью реальности, но и генерирует её. Точнее, генерирует её упрощённую опосредованную интерпретацию. Саму реальность ты никогда не видишь.

- Почему это?

- Потому что это невозможно. У людей есть только жалкие крохи сведений из внешнего мира, а как их обработать, решает мозг. Если он сломан, то человек может стать... тронутым, к примеру. Для него реальность будет иной. Но между нами и реальным миром всегда стоит стена – и на этой стене наш мозг рисует кривую картинку, пользуясь дырочками чувств вроде слуха, зрения, осязания. Так вот: есть мнение, гласящее, что одну и ту же реальность можно интерпретировать по-разному и при том – непротиворечиво. Рисовать на стене разные картинки.

- Ага. Тронутые так и делают.

- Но у них картина противоречива, поэтому жить им трудно. А если две картинки одинаково хороши?

- Бред какой-то получится. Не может быть два разных правильных мира одновременно! Кто-то всё равно окажется сумасшедшим.

- Может быть и так. Но кто именно?

- Откуда мне знать? Хотя... Нас ведь больше, чем сумасшедших. Ты имеешь в виду, что кого больше?..

- Ага. Кто навяжет остальным своё видение мира, тот и прав. А если остальные не согласятся...

- Будет война, - севшим голосом прошептала Лиззт.

- Была, - поправил её Ур. - Вот почему ваши города стали чёрными, дороги завернулись в кольцо, а выжившие молчат о прошлом.

***

Ур никогда не любил митинги. Торжественные построения перед серой громадой штаб-квартиры ГУИР – дело иное: там он чувствовал свою причастность к чему-то важному и значительному, а размер площади, едва ли на четверть заполненной личным составом, заставлял его проникаться торжественностью момента. С высоких ступеней, опоясавших здание, гремели звучные посвящения, лилась водопадом музыка, озвучивали новый стратегический план – и всё кончалось коротким маршем обратно, в бесконечные коридоры и подземелья. С годами в ритуале менялось немногое. Постепенно росло количество персонала, появились женщины, обновились лица ораторов, поднимавшихся на ступени. Автобусы цвета еловой хвои стали привозить сотрудников из других регионов страны, да ещё добавился смотр техники, разработанной в Управлении.

Раз в год полагалось ездить на фестиваль Багряного лета – исполинского масштаба парад, собиравший половину столицы и великое множество приезжих, где Ур всякий раз вспоминал об истинном значении своей работы и ещё о том, что даже могущество ГУИР –лишь кирпичик в исполинских стенах Этнан-Вегнара. История и слава потоком багряных знамён текли по улицам, светились в улыбках людей и увлекали за собой даже огрубевший дух разведчика, в иное время намертво прикованный к монолиту собственных мрачных мыслей.

Но митинги... Мероприятия, где нужно лицом к лицу встречать чужие чувства и ожидания, пробираться сквозь них, как сквозь запутанный лабиринт, произносить лишь правильные слова и следовать фарватером чужой воли – их он терпеть не мог. Именно поэтому Ур не стал выспрашивать у Айцца и Лиззт, каким словом называется собрание людей, на котором обсуждают насущные проблемы и выступают с речами, посвящёнными их решению. Нет названия – нет ненужных ассоциаций.

К сожалению, суть мероприятия от этого не менялась. Ранним утром, оставив Лиззт сопеть на груде журналов, разведчик отправился на поиски Гилдра. Процветание удалось встряхнуть, да так, что труха посыпалась, и этим нужно было воспользоваться. Ур подозревал, что если всё оставить, как есть, то посёлок снова погрузится в серую апатию, заснёт и забудет о случившемся. Второго шанса сделать что-то уже не будет.

Электрик не сразу понял, чего от него хотят, но когда понял, сомневаться не стал. Без жёсткого влияния Маркутт социальная структура Процветания сделалась шаткой и податливой – полезное свойство для того, кто хочет совершить революцию. И вот – Ур замер на лестнице Поперечины, а сотни людей наводнили всё пространство перед ним, подобно беспокойному озеру из шапок, капюшонов и непокрытых голов. Группа советников – впервые! – стояла к нему спиной, и это лишь усиливало сходство со спонтанным митингом, где ты уже не чужак, нарушивший чужие устои, а ответственный оратор-пропагандист, чья обязанность – вести за собой.

Вести за собой решительно не хотелось. Ур видел, какими хмурыми взглядами встречает его аудитория, каким тяжёлым облаком висят над ней недоверие и молчание, и очень хотел избавиться от этого груза. Люди Процветания, несомненно, нуждались в нём, хотя лишь единицы готовы были это признать, но куда больше в людях Процветания нуждался сам Ур, потому что без их помощи все его эскапады просто потеряли бы смысл. Та невнятная сила, что довлела над их жизнями, та самая, что угрожала разведчику и замышляла недоброе, спрятавшись в темноте, слишком долго лепила из посёлка послушный инструмент своей воли. Чтобы пользоваться им без всяких помех, она свела к минимуму образование, подавила личные привязанности и ликвидировала «излишества» - любые причины, которые могли заставить людей задуматься о собственном положении. Всё для подавления иммунитета здравого смысла! Не помогай ближнему и не задавайся вопросами о его судьбе. Не думай об окружающем тебя мире. Не тащи в голову бесполезную для повседневных дел информацию. Чем меньше у тебя своих мыслей – тем больше остаётся места для чужого влияния, для выполнения задач, о которых инструменту знать не положено. Если завернуть всё это в обёртку обычаев и правил, да ещё заставить ими гордиться – получится послушное стадо, готовое в любой момент пойти на убой. Разведчик мог пока лишь гадать о природе этой силы, но смутные подозрения уже оформились в понимание её главной цели.

Города.

Оно откровенно боялось порчи, защитив свой скот драконовскими правилами карантина, но продолжало засылать людей прямо в её рассадник. Лезло чужими руками туда, где всё ещё хранились и работали погубившие Литтерстадт знания.

«Не для вас такие машины.»

А для кого?

- ...поделюсь с вами собственными знаниями и силой. Чтобы у вас и ваших детей было будущее, чтобы остатки человечества не вымерли в Процветании, вам нужно избавиться от страха перед темнотой. Нужно сломать ваш зашоренный образ жизни. Нужны надежда вместо правил и действия вместо приличий! Эти действия просты и очевидны. Следует начать обучение детей более сложным наукам и отменить бессмысленные запреты. Следует прямо и откровенно говорить обо всём, что происходит вокруг. Не отворачиваться от ближнего. Не отдавать темноте своих друзей и соседей! Вы – люди, хозяева своей судьбы и своей планеты. То, чего вы боитесь – просто ночная нечисть, и негоже вам томиться в навязанном ей бездумном кошмаре. Зажигайте фонари! Я залью светом каждый угол этой дыры, я подставлю небесам каждую нору, чтобы не осталось места для страха и темноты!

Кто-то из советников оглянулся на него с видом человека, у которого за спиной оказался вдруг голодный медведь. Толпа зашумела и колыхнулась, кто-то проталкивался поближе, в то время как целые шеренги пятились и сбивались кучками. Гилдр поднял обе руки, призывая к порядку, но добился только лязга новых выкриков, постепенно слившихся в один гул. Ур ловил отдельные взгляды, полные горечи и даже сочувствия, но большинство – огромное большинство! – взирало на него с отторжением или ужасом.

Через секунду он понял, что именно кричала толпа.

- Демон! Демон! Демон!

- Убийца! Порченый!

- Он разрушит Процветание! Разрушитель!

- Уходи! Уходи! Изыди, проклятый демон! Всё с тебя началось!

Провал. Катастрофический провал.

«Ненавижу митинги.»

И пока часть советников пыталась успокоить своих сограждан, а другая их часть попросту смешалась с толпой, разделив её бушующие эмоции, Ур стоял на импровизированной трибуне, выискивая глазами Айцца и Лиззт. Ему безумно хотелось знать, что эти двое не поддались истерии. Что они оба остались на его стороне, как остался Гилдр, едва ли уже способный вернуться к прежней покорности. Не найдя ни мусорщика, ни девушки, Ур втянул фильтрованный воздух и рявкнул во всю мощь лёгких, усиленных динамиками скафандра:

- Да! Да, я – демон, который вытащит вас из этого болота, хотите вы или нет! Поздно закрывать глаза и гнать неизбежное! Старой жизни уже не будет! Идите вперёд, идите к свету – или сдохните, как шуярвы в своих берлогах!

***

Почти весь день разведчик пробыл в Электрослужбе. Диктовал Гилдру технические премудрости, рисовал на листах картона, лазил вместе с электриками по углам, проверяя старую проводку – словно на смену вышел. Лиззт и сама хотела взять какую-нибудь работу, но дед лишь покачал головой и сказал сидеть дома. Руки его бережно чистили детали разобранного ружья – каждую баюкали, как ребёнка. Каким чудом отобранное оружие снова вернулось к хозяину, дед не говорил, усмехался только и продолжал своё излюбленное занятие. К этой картине – тряпицы, запах масла, блестящие в тусклом свете детали – Лиззт привыкла с самого детства. Будучи совсем крохой, она тянула лапки к занятным железкам, и большие руки деда бережно отодвигали внучку подальше, легонько щёлкали её по носу, а потом вручали какую-нибудь игрушку, тайком пронесённую в посёлок.

Теперь-то она понимала, в чём настоящий смысл таких занятий, но вид возвратной пружины, затворной рамы и прочих частей, названия которых уже давно перестали быть для неё секретом, по-прежнему казался до странности умиротворяющим.

Не далее, как вчера, из этого карабина убили человека. Лиззт успела рассмотреть, как это случилось. Одним движением дед вскинул оружие, будто сам собой грянул выстрел – и Шуммтер, пытавшийся наставить на чужака винтовку, повалился наземь с дыркой в груди. Что, если ей самой придётся однажды сделать такой же выбор?

Лиззт представила, как держит ружьё. Как его знакомая тяжесть покоится в руках, скрывая внутри себя обещание быстрой смерти. Все движения выходят легко, потому что она знает, что делать и как попасть в цель, и единственный вопрос, отделяющий миг покоя от мига выстрела – нужно ли ей стрелять?

И в кого?

Воображение подсунуло массивную фигуру Ура – вполоборота, почти спиной. Умрёт ли он, если получит пулю – или только рассмеётся перед тем, как выпустить наружу своё ужасное пламя?

Она вздохнула и стёрла пугающую картину. Воображаемый разведчик никак не хотел смотреть ей в глаза, подставляя то бок, то спину. Лиззт чуяла, что не сможет в него выстрелить. Сколько ни пыталась она думать об Уре, как о человеке и чужаке, мысли сворачивали на иную тропку – туда, где сошёл с небес страшный гваргдт. Совсем не тот, какими их рисуют старые сказки, но ведь сказки и не обязаны быть правдивы? Для неё он был обещанием иной жизни, овеществлённой мечтой, и неважно, что от этой мечты готовы шарахаться все прочие люди. Дед наверняка понимает – как-то по-своему, но понимает, иначе не стал бы убивать Шуммтера.

Второй фигурой под прицелом её воображения оказалась Маркутт. Советница хмурилась. Серые волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб с тоненькими морщинками. Бледные губы чуть кривились, как бывало перед очередным внушением.

Целиться в Маркутт оказалось на удивление просто. Она тоже не ощущалась, как человек – но в отличие от Ура, который был чем-то большим, советница казалась одной лишь видимостью, пустышкой, за которой ничего нет. Стреляй в неё, не стреляй – что изменится?

Но в кого тогда? И есть ли вообще этот кто-то, в кого ей обязательно придётся выстрелить ради... ради лучшего мира?.. Ради прекрасного светлого завтра, как однажды сказал ей Ур?

«Он ведь никого пока не убил. Ни единого человека. Да ему и не нужно, его добыча – кое-что потвёрже и покрупнее. Убивать придётся нам, простым людям...»

Скрипнула дверь. Разведчик протиснулся внутрь, заполнил свободное пространство и волей-неволей притянул к себе взгляд Лиззт. Его серой шкуре с металлическими костями не было места в их с дедом домике – реальность отторгала живую сказку, никак не могла вписать в себя эту чужеродность, и потому сказка таяла. Лиззт знала – времени осталось немного.

- Я сегодня потратил целый час, объясняя каким-то идиотам, что такое искусство и для чего оно нужно. В ответ услышал обычный бред про «излишества» и «не положено», разозлился и нарисовал картину на стене дома. Картина – это, конечно, громко сказано, - поправился Ур. – Просто набор геометрических паттернов, несколько уродливых зверушек и небольшой пейзаж. Все были в ужасе. Но знаете...

Он хитро улыбнулся и посмотрел на деда.

- Айцц, когда ты стал рисовать?

- Да с детства что-то карябал... Помню, ругали меня, что бумагу не по делу перевожу...

- Именно. От меня здесь прячут детей, но дети – такая штука, которая не очень любит быть спрятанной. Я только что заметил, что кто-то пририсовал рядом с моими художествами пару скромных сюжетов, и судя по высоте их расположения – этим занимались отнюдь не взрослые.

- Ты... учил людей рисовать? – удивилась Лиззт. Невозможно было сказать, что поразило её сильнее: поведение Ура или то, как легко и безмятежно дед упомянул о собственном тёмном прошлом.

- Не то, чтобы именно рисовать. Рисование – только средство. Скорее, я пытался втолковать им, что значит «жить». К сожалению, пока безуспешно.

18 день. Шаг в темноту.

Ур проснулся рывком. Сердце стучало быстрей обычного, как бывает после кошмара, но кошмаров ему не снилось. Третий день ему не снилось вообще ничего. Разведчик уже просыпался вот так, бдительно впитывая ночную тишь – в Гарте, Вальгисе, а то и в своей постели. Понимал, что это, наверное, навсегда. Спящий мозг идёт своими дорогами, и если уж он решил, что неведомый раздражитель стоит внимания – сознанию остаётся лишь исполнить приказ. Иногда такая бдительность себя оправдывала. Иногда – оборачивалась бессонницей.

Ни огонька, ни лучика. Темнота такая, что ладони перед лицом не видно. Ур напрягся, прислушался, но сразу же расслабился снова: мерное сопение мусорщика возвращало безразмерность комнаты к привычному порядку вещей. За перегородкой спала Лиззт, а за стенами забылось тревожным сном само Процветание. Кто додумался назвать посёлок этим претенциозным и смешным именем? Неужели голод и лишения первых лет после катастрофы не оставили выжившим ничего, кроме желания забыться в размеренной тихой жизни? Или катастрофа тут ни при чём, а люди просто сохранили старые свои ценности?

«Как бы назвали такое убежище в Этнан-Вегнаре?» - отрешённо подумал Ур. – «Мы ведь тоже по обрыву прошли. Так и вижу какой-нибудь Центр Государственного Возрождения или Новый Ашт с глухую деревеньку размером...»

Мысли спутывались в клубок и сознание спотыкалось об него, медленно погружаясь в дремоту. Ур успел ещё подумать о том, как хорошо, что в этот раз не будет никаких ночных бдений, и уютно шевельнулся в своём скафандре. Кто-то ласковый и незримый распахнул его душе двери сна.

Истошный крик долетел снаружи и разорвал дремоту в клочки. Секунду Ур никак не реагировал, сбитый с толку нырками из реальности и обратно, но кто-то завопил снова. Пронзительно, протяжно – голос-молния, голос-вспышка, что долго ещё эхом звучит в ушах. Айцц, не просыпаясь, что-то забормотал. Зазвенело разбитое стекло. Быстро-быстро простучали по бетону чьи-то подошвы.

- Что? – спросонья промямлил мусорщик. – Ур-менос, зачем буянишь?..

- Это не он!

Голосок Лиззт прорезался из темноты дрожащей струной. Зашелестело.

- Электричества нет!

- Не включай!

Лиззт и Ур вскрикнули почти одновременно. Разведчик уже скорчился у входной двери, на ощупь проверяя оружие.

- Не пытайтесь зажигать свет!

- Да что, разрази его, такое?..

Айцц, поругиваясь шёпотом, копался в углу. В инфракрасном зрении он был ярким многоцветным пятном, красно-оранжевым и жёлтым. Ещё один цветной силуэт с поднятой рукой замер в дверном проёме.

- Свет привлечёт внимание, - пояснил Ур. – Не знаю, что случилось снаружи, но пока не разберёмся, лишнее внимание ни к чему.

- Да и нет его всё равно, - добавила Лиззт. – Я уже пыталась, когда ты крикнул. Не загорелся.

Мусорщик снова выругался.

- Лампу-то не увидят. Огонёк крохотный, наружу не просочится. А то мы словно куры в мешке.

Он повозился ещё с минуту, потом радостно фыркнул и что-то звякнуло. Разведчик выключил технозрение и увидел, что в темноте родилась оранжевая звезда. Света от неё было едва-едва, но Ур помнил, как здорово ориентируются местные даже при самом скверном освещении – лишь бы оно вообще имелось. Мусорщик, не теряя времени, принялся заряжать ружьё. Лиззт скрылась ненадолго, но тут же появилась вновь с охапкой вещей.

- Я пойду, - сказал им Ур и увидел блеск двух пар глаз, уставившихся на него.

- Один, что ль?..

- Разумеется. Там – ответы на мои вопросы, а не на ваши. Постарайтесь пересидеть, но если надо будет бежать... Айцц, ты и так не хуже меня знаешь, что делать.

Старик кивнул.

- Лиззт, помни: ты теперь сильная. Я одолел порчу – и ты сумеешь. Твоё обещание выполнено с лихвой, ты сделала куда больше, чем я рассчитывал.

- Больше? Так уже не собираешься возвращаться?

- По обстоятельствам. Моё время и без того на исходе, а эта ночь может оказаться неожиданно длинной. Удачи вам обоим. Надеюсь, всё это не сломает окончательно вашу жизнь.

Он выскользнул наружу со всей поспешностью, на которую был способен. Мусорщик немедленно запер дверь.

Ночь пропиталась паникой. Хлопали двери, что-то падало, то и дело слышался торопливый бег. Мимо замершего статуей Ура с хрипом пронёсся человек, чуть поодаль негромко вскрикнули и тут же началась непонятная возня, прерванная громким болезненным стоном, долетевшим с другой стороны посёлка. Разведчик замечал множество тепловых пятен – и людей, и открытых дверных проёмов, но до сотенных толп происходящее не дотягивало. Обычным зрением не видно было ни зги – лишь несколько тусклых огоньков, как одинокие призраки, колыхались в темноте, ничего не освещая.

Вся эта суета казалась до ужаса неестественной. Процветание молчало, хотя ему полагалось выть, кричать, звенеть на все голоса. Люди должны были перекрикиваться, звать близких, на худой конец, скандировать лозунги – но всё ограничивалось редкими воплями и случайным шумом.

«Или все они точно знают, что делают, или... им попросту не нужны слова.»

Ур двинулся в сторону Поперечины. Проблема с электроснабжением казалась ему стержнем происходящих событий, и если кто-то пытался её решить, он должен был находиться в штабе Электрослужбы. Поначалу инфракрасное зрение позволяло разведчику избегать столкновений с другими людьми, но вскоре кто-то умудрился разглядеть силуэт экзоскелета и ночь огласили злобные крики «демон!» Прятаться более не имело смысла, так что Ур пробежал остаток пути и гулко взлетел по лестнице, едва не снеся полуоткрытую дверь.

Внутри никого не оказалось. Никого, кто мог бы ответить хоть на один вопрос. Ур выключил технозрение, зажёг встроенный фонарь и присел рядом неподвижным телом. Перевернул.

Кровь натекла из колотых ран в груди, насквозь промочила одежду и тёмными пятнами испачкала пол. Голова в круглой шапочке безвольно болталась.

Разведчик помедлил, разглядывая застывшее маской удивления лицо, и всё же произнёс коротенькое напутствие:

- По крайней мере, ты сумел умереть человеком.

Он усадил труп Гилдра в кресло, отдавая последнюю дань уважения маленькому электрику, и высунулся с лестницы, чтобы снова оценить обстановку. Огоньков стало ещё меньше и все они двигались в одном направлении: к утонувшему в темноте дому Совета. Под сводами цеха раскатился треск выстрела, почти сразу – ещё один. Вспышек заметить не удалось, и Ур только понадеялся, что стрелял не Айцц. Оставаться в Электрослужбе более не имело смысла.

Суматошная беготня на улице прекратилась. Пробираясь к дому Совета, разведчик уже не видел обитателей Процветания, но всё ещё замечал их следы: фонящие теплом распахнутые двери домов. Открыты были не все, так что оставалась надежда, что часть людей просто заперлась внутри, пережидая наступившую катастрофу. В том, что это именно катастрофа, Ур ни капли не сомневался – в конце-концов, он сам приложил к ней руку. Именно он пытался поколебать весы, именно он нарушил устоявшийся порядок вещей, чтобы заставить невидимых кукловодов отреагировать. Теперь ему же предстоит пожинать плоды, и первый, в виде мёртвого Гилдра, он уже получил.

Яркое пятно вывалило из-за угла. Кто-то шёл прямо к разведчику, не издавая ни звука. Ур отступил в сторону, надеясь пропустить незнакомца, но тот безошибочно повернул следом. Времени играть в прятки не было.

- Стой!

Луч фонаря выхватил из тьмы гротескную морду порченого. Живая карикатура щерилась в приветливой улыбке и быстро-быстро семенила навстречу. Ур выстрелил. Попал точно в лоб – этого хватило, чтобы тварь, похрипывая и взмахивая руками, повалилась навзничь. Шевеление и утробные звуки не прекратились, так что пришлось потратить ещё две пули – лишь после этого порченый начал чернеть и рассыпаться хлопьями жирной сажи.

«Плохо дело. Кто-то уже вконец обезумел – а в таком состоянии достаточно одного страха перед порчей, чтобы она стала явью. Идиоты, в какой свинарник вы превратили свою планету!..»

Дом Совета стоял нараспашку. Громкое название носила самая обычная хижина, разве что побольше других: в ней обсуждали насущные вопросы, отмечали отработанные смены и хранили небогатый архив. Ур боялся засады и осторожничал, а потому сперва обошёл здание по кругу, но кто бы ни собирался в этом месте, имея при себе призрачные огоньки – признаков своего присутствия он не оставил. В прихожей Ур наткнулся на крохотную масляную лампу – почти такую же, как у Айцца. Лампа валялась на полу, стеклянный колпак разбился, масло вытекло на грубый половик. Происходящее всё сильнее напоминало дурной сон, в котором ты нежданно-негаданно остаёшься один, хотя минуту назад толкался среди толпы. Сны такого рода никогда не заканчиваются хорошо – сколько не ищи, людей уже не найдёшь и остаётся только проснуться с гадким чувством потери и одиночества.

Проснуться Ур не мог. Пока ещё не мог: для этого нужно было добраться в точку заброса и признать своё поражение. Убедившись, что в помещениях никого нет, он принялся шарить лучом света в надежде отыскать какие-нибудь улики, но нашёл только стеллажи, разбросанные в беспорядке стулья и здоровенный стол, задвинутый в угол. Повсюду валялись конторские книги и листы бумаги.

Разведчик мысленно восстановил исходную расстановку мебели. Перевёл взгляд на сброшенные с полок документы. Вывод напрашивался сам собой, оставалось только убрать стеллажи, которые впопыхах придвинули обратно к стене.

Открылся тщательно подогнанный люк – только нож просунуть. Сдвинуть его не получилось, так что несколько минут ушло на работу резаком, рассыпавшим снопы белоснежных искр. После того, как удалось нащупать и перепилить засов, крышка наконец-то откинулась, обнаружив чёрный зев подземного хода.

«Под землю. Они спустились под землю. Не перестают меня удивлять.»

Для чего люди бежали вниз? Обычно это делают ради спасения – от врага, от падающих бомб и обстрелов, но в Литтерстадте?.. С их неприкрытым страхом перед подземельями?.. От чего можно спастись в объятиях безымянной силы, в жертву которой вы приносили и соседей, и собственный образ жизни?

Ур припомнил, какими тихими и опустошёнными выглядели члены совета, когда выслушивали его реформистские предложения. Словно выпавшие из реальности мужчины и женщины, не узнающие собственного дома – такими они казались ему в тот день. Неужели сама мысль о том, что жизнь теперь изменится кардинально, показалась им страшнее любых кошмаров? Неужели страх перед собственным прошлым до сих пор заставлял их поступаться будущим?

Казалось, что глядя на проход в подземелье, он смотрит в непроглядное око своего неуловимого врага: одновременно равнодушное и глумливое. Ты решил бросить вызов тьме, потому что возомнил себя героем людей? Смотри – тьма пожрала тех, кого ты против воли собирался вернуть на свет. Они по доброй воле отдали ей себя, отвергая твою настырную помощь, а тебе остаётся лишь новый выбор: отступить или шагнуть ещё глубже. Выбор, выбор и снова выбор – а результат всё время не тот, которого ждёшь. Разумно было бы дождаться рассвета, поговорить с оставшимися в посёлке и, быть может, наглухо заделать эту дыру, похоронив тайны Процветания вместе с его безумными обитателями. Разумно и рационально – только разумность и рациональность не раз его уже подводили. Разве не этому учили их дурацкие правила поведения? «Не ищи ушедших во тьму. Не пытайся спасать пропавших.» Поступи разумно – как того хочет оно. В самом деле: сколько бы он ни пытался помочь – каждый раз становилось хуже. Почему именно так? Потому что взаимовыручка нежелательна. Такое поведение карается, а раз карается – значит, таит в себе угрозу для ночной нечисти. И потом – оно ведь бросило ему вызов. Герой обязан идти во тьму преисподней, это вершина и смысл его существования.

Уже приняв для себя решение, уже заглядывая в лаз, он подумал о мусорщике и Лиззт. Допустимо ли было вот так их бросить? Да, у них есть ружьё и свет, они остались дома и не сошли с ума... Впрочем, разведчик всегда бросает тех, кто ему доверился. Такова уж его природа – уходить, и уходить навсегда.

Ночная темень, царившая наверху, под землёй сменилась тьмой иного рода – словно погрузился в бассейн, заполненный густыми чернилами. Ур спускался вниз по высоким бетонным ступеням, погасив свет: очень уж удобным было это место для банальной засады. Один человек с винтовкой, засевший невдалеке, имел здесь все шансы покончить с тренированным разведчиком, вооружённым лучшими технологиями ГУИР. Приходилось держать оружие наготове и всё время таращиться на тепловую картинку местности – пустую, как столичный храм после Реформации. Призрачные тепловые следы с трудом поддавались хоть какой-то оценке.

Вынужденная слепота давила. Медленно, не издавая ни звука, Ур прокрался по лестнице и очутился в коридоре с голыми стенами – вытянув руки, удалось коснуться сразу обеих. Боковые проходы едва заметно светились: оттуда шёл тёплый воздух, разбавляя стылость главного коридора. Так, положившись на технозрение и рефлексы, он углубился в царство тьмы, чтобы мгновением позже пожалеть о своей ошибке. Ур услышал, как что-то скрежетнуло, вскинул пистолет, но сделать ничего не успел. Из обманчивой пустоты вырвались дыхание, шарканье – и что-то тяжёлое ударило прямо в шлем. Раздался плеск, картинка окончательно погасла и Ур шатнулся назад, откидывая забрало. Выстрелил наугад –звук заметался по коридору, пока не сгинул в лабиринте проходов. Левая рука лихорадочно шарила у пояса, нащупывая выключатель фонаря. Ур выстрелил ещё раз – просто чтобы выиграть время – и наконец включил спасительный свет.

Думал, что включил. Вместо ярких лучей темноту мазнуло блеклым сиянием, будто мощные светодиоды сделались вдруг не ярче, чем подсветка на экране часов. Только тут он понял, что случилось: увидел, как тёмные тягучие капли стекают с забрала. В ужасе провёл ладонью по поднятым окулярам, по фонарям – и разглядел на перчатке липкую жидкость, чёрную, как и всё вокруг.

Его обманули. Провели, как последнего дурака. Вся подготовка разведчика требовала опасаться классической засады, терпеливого стрелка за углом – но против Ура сражались вовсе не бойцы-профессионалы. Не факт, что они вообще оставались во вменяемом состоянии и могли логически мыслить, следуя наиболее рациональному образу действий.

Вместо этого слепые решили ослепить своего врага.

С самого начала он полагался на искусственный свет и технозрение, но технозрение подвело, а свет пропал, замазанный чёрной дрянью. Ур попытался стереть покрывавшую фонари жидкость и тут же получил могучий удар по голове. Ткнул наугад – кулак угодил в мягкое, отбросил нападавшего, но с разных сторон обрушились новые удары, и всё это – в жутчайшем молчании, наполненном лишь треском и тяжёлым дыханием. Бросив попытки очистить скафандр, разведчик резко метнулся в сторону, прижал кого-то к стене и услышал сдавленный хрип. Выбросил ногу – мимо! – пропустил оглушительное попадание в затылок, развернулся, поймал противника за руку и швырнул по коридору в надежде создать препятствие для других. Казалось – его лупят со всех сторон, не люди даже, а какая-то безголосая тёмная масса, состоящая из конечностей, дубин, палок...

Острая боль пронзает рёбра с правой стороны тела. Кто-то попытался насадить Ура на железный прут и попал в обход пластин, защищавших торс. Композит выдержал удар, но спасти разведчика от травмы уже не смог. Рёбра горят огнём и хочется сжаться, съёжиться, подставить шлем и спину под град ударов...

Выстрел. Вспышка. Слышно, как валится тело. Секундная пауза, чтобы превозмочь боль – и вперёд, вперёд, стаптывая что-то мягкое и живое, не давая зажать себя в угол и найти ещё одно слабое место. Жалкий свет, что пробивается сквозь липкую краску, позволяет видеть только мельтешение пятен и отблесков, и кажется, что оно повсюду, заполняет весь коридор и все остальные коридоры, сколько их ни есть в подземелье.

Мелькнула мысль о том, чтобы применить «Огнёвку». Уж она-то расчистит дорогу так, что только пепел останется. Главное – не задеть самого себя, но если выставить взрыватель на полную задержку и выстрелить поверх голов, метров за двадцать... Есть ли у него двадцать метров? Сдержит ли скафандр взрывную волну?

«Нет, нельзя. Это ведь не только опасно – бесчеловечно. Были бы они нечистью, злом во плоти... И если даже убью их всех – то к чему тогда мой поход?»

«И я очень постараюсь не причинить вреда Процветанию, когда буду разбираться с этой проблемой», - вспомнил он своё обещание. – «Скольких я уже прикончил во тьме? Скольких ещё прикончу, прежде чем достанут и меня самого?»

Смерть подобралась к нему неожиданно близко – так близко, что можно пересчитать все звёзды в её короне. Её улыбка не предназначена герою – она адресована глупцу. В самом деле, что может быть глупее, чем погибнуть в темноте и давке, под ударами дубин и железных прутьев? Умереть без смысла и понимания, вообразив себя невесть кем? О, её улыбка будет самой насмешливой из возможных!

Темнота мешает сопротивляться, вяжет по рукам и ногам. Неясно уже, где вход – остаётся только двигаться, двигаться наугад, превозмогая боль и раз за разом отбрасывая противников. Если так пойдёт и дальше – можно попросту приставить ствол к шлему и закончить это грязное дело. Кто вообще сказал, что он обязан возвратиться назад? Кто его там ждёт? Научный отдел?

Ур почувствовал, что начинает задыхаться. Резь в боку мешала каждому вдоху, но прийти в себя ему не давали: гнали, как опасного зверя, платили сломанными руками, разбитыми головами – лишь бы лишний раз дотянуться своим оружием. Несколько раз он стрелял, останавливая чужой напор, и с ужасом ждал того момента, когда магазин пистолета покажет дно. Перезарядить его уже не получится, а значит – прощай последнее преимущество. Экзоскелет хорош, спору нет, однако непрерывный град ударов ему не выдержать.

Нужно было пробиваться – куда угодно, лишь бы двигаться и не застрять в тупике. Пока хватает энергии, пока исправно работают приводы, остановить его силой никто не сможет. Что потом – неважно.

Звон. Удар. Искры. Кто-то чиркает по бетону железом, кто-то в четыре руки барабанит по шлему, будто хочет настучать бодрый марш. Разведчик выхватил из толпы неосторожную фигуру, прикрылся ей, как щитом, выбирая направление, стиснул зубы.

«Так, наверное, чувствует себя лись, очутившийся в норе с крысами...»

Ослепительный луч света прорезал тьму. Белый как солнце, острый, словно клинок. Безумцы вокруг Ура зажимали глаза руками, валились навзничь – только бы скрыться от яростного сияния. Разведчик выпрямился, вскинул оружие, в секунду оценил обстановку.

Преисподняя.

Проклятые души ползают по полу, царапают голые стены, разбегаются по тёмным проходам. Тени мечутся во все стороны, трупы валяются на полу грудами тряпья, у живых из-под прижатых к лицу ладоней стекает кровь.

«Как до этого дошло? Что случилось со мной и с ними? Неужели отвратительная резня в подземных коридорах будет последним вздохом этой цивилизации?»

Ур посмотрел прямо в свет, пытаясь угадать, кто скрывается за его сиянием. Рука по прежнему сжимала пистолет. С острых граней перчатки скатывались тягучие капли, боль вцепилась зубами в бок, но стоял он ровно – как подобает герою и человеку. Луч скользнул в сторону, размазался по стене, и видно стало, что по страшному коридору шагает Лиззт. Сжимая фонарик, словно воздетый меч, девушка спешила прямо к Уру, и тьма рвалась вокруг неё на куски. Какое-то полуослепшее тело воздвиглось за её спиной, оскалило зубы в припадке ярости – но Ур подстрелил сумасшедшего раньше, чем успел хотя бы задуматься о собственных действиях. Лиззт дёрнулась, отскочила и с ужасом взглянула на человека, корчащегося в луже собственной крови. Разведчик тем временем сменил магазин и встал так, чтобы прикрыть девушку от новых нападений, если они последуют.

Коридор почти опустел. Остались только раненые и мертвецы, да импровизированное оружие, которое валялось теперь под ногами. Побоище заняло от силы минуты три, хотя Уру казалось, что он дрался не меньше часа, и стало не таким кровавым, как он боялся. Десяток неподвижных тел и ещё четверо, возможно, выживут при должном уходе.

Десять бесценных жизней, приближающих человечество Литтерстадта к окончательному забвению.

- Как же я рад тебя видеть, - сказал он Лиззт, когда они встали лицом к лицу, прижавшись спинами к стенам. На щеках у девушки виднелись странные синие полоски – вертикальные, по две штуки справа и слева.

- Не уверена, что готова ответить тем же.

Она кивнула в сторону трупов.

- Я защищался.

- Так и они ведь тоже.

Это прозвучало на удивление равнодушно, хотя вид у Лиззт был отнюдь не спокойный.

- Ты знаешь, зачем всё это?..

- Зачем что именно?

- Зачем они спустились во тьму, при мысли о которой ещё вчера дрожали от страха? Почему, во имя чего?.. Именно туда, где родились все их беды?

- Ты назвался демоном, - пожала плечами Лиззт. – Чего теперь удивляешься, что они бросились искать спасения у ангелов преисподней?

- Что? Какие ангелы в преисподней?..

- Те, что защищают уклад вещей. Цена, которую за это берут – страшна, но спустившийся с небес демон – страшнее, потому что без всякого сострадания разрушит старый мир по воле богов. Ты напугал их сильнее тьмы, Ур. Люди решили, что прежняя цена не так высока, если позволит им спокойно доживать свои дни.

Ур едва не потерял дар речи от этого откровения.

- Погоди-ка, - проговорил он с такой поспешностью, что проглотил собственный вопрос, запнулся и начал снова. – Ты хочешь сказать, что гваргдт, то чудовище из журнала... слуга богов? Посланник их воли? С неба?

- Ну да. Так пишут, по крайней мере.

- И оно... разрушает сущее?

- Уничтожает старое, чтобы на его месте воздвиглось новое. Потому его и называют так – Разрушитель.

- Значит, шрайрт... подземные...

- Те, кто противятся воле богов и пытаются отстоять старое, даже когда оно уже отжило своё. Если заплатишь цену – они тебя защитят.

- Боги... – пробормотал разведчик, едва удерживая себя от того, чтобы не ударить шлемом об стену. – То есть я назвал себя... посланником небес, который уничтожит старый порядок? Какая ирония! Небесные демоны вместо ангелов и мрачные ангелы преисподней, в которой только и можно найти спасение?!

Лиззт глядела на него терпеливо, может даже – с каким-то мудрым пониманием, как на ребёнка, осознавшего свой проступок.

- Я думал, что эпатирую местную публику, призывая к смене устоев, но публика слышала с моей стороны неприкрытую угрозу уничтожить всё, чем они живут!

Он сдавленно хихикнул, но тут же взял себя в руки.

- А ты здесь почему? С Айццем что-то случилось? Я слышал выстрелы на поверхности...

- С ним всё в порядке. Вчера советник Гилдр с дедом тайком забрали оружие из-под замка и раздали его надёжным людям. Потому и стрельбы не было. Ну, почти. Видно, лезли к кому-то в дом.

«Так вот почему в меня не стреляли...»

- Гилдр мёртв. Зарезали прямо на Поперечине.

- Вот дурак...

- Тебе не жаль?

- Жаль. Но он уже мёртвый, и эти все – мертвы тоже. А я просто решила, что не хочу отсиживаться и ждать рассвета. Раз уж ты сделал меня своим инструментом – проведи до самого конца и покажи, ради чего это всё затеяно. Хочу увидеть собственными глазами.

- И вынести приговор?

- Куда уж мне, - скупо улыбнулась Лиззт. – Это ты выносишь приговоры. Я здесь... ну, фонарик с ногами. Свет тебе же явно не помешал?

- Полагаю, он меня спас. Да и многих других людей. Ты знаешь, куда ведут эти коридоры?

- К сердцу тьмы, куда же ещё. К шрайрт.

- Что ж, наведаемся к ним в гости.

- А не боишься?

- Меня оно не тронет. Не сможет.

- Оно всех может, - угрюмо сказала Лиззт.

- Убить – да. Но оно ведь только что попыталось – и всё чужими руками. А вот коснуться – нет. Думаю, я этим «шрайрт» не по зубам. Думаю, что и вы, если постараетесь... но об этом после. Потом.

Ур всё ещё обдумывал услышанное от Лиззт, когда двинулся рядом с ней в глубины заводских катакомб. Теперь-то многое вставало на свои места – чем больше «чудес» и радикальных реформ предлагал он местным, тем страшнее выглядел в их глазах. Сама Лиззт почти сразу заметила это несоответствие между декларируемым намерением помочь и поведением демона... то есть ангела-разрушителя. Что ж, он сумел их всех напугать. Напугать до такой степени, что люди обратились к привычному – тоже страшной, но такой родной тьме, в которой всё понятно и просто. К миру, где всё подчинено правилам и ничего не надо решать. Где будущее не пугает, потому что нет никакого будущего, и лишь бесконечное сегодня изо дня в день всё сильнее воняет гнилью. Где реальность не ранит, потому что реальность привыкли не замечать. Они уже обрели своё спасение! Минус на минус дают плюс, и «спаситель спасшихся» - это демон.

Он в корне неверно оценил ситуацию. Попросту не понял этих людей.

- Кстати, Лиззт, что это у тебя на щеках?

- Ты об этом? – девушка коснулась синих полосок.

- Ага.

Фонарик из аварийного комплекта сиял на полную, не давая теням сидеть на месте. Под потолком змеились чёрные кабели.

- Я читала, что так делали иногда. Если происходило что-то важное. Не понимаю, зачем, но это забавно. А ещё советники перебесились бы, если увидели.

- А дед?

- Так он их мне и нарисовал. Чернилами. Ты с ним что-то сделал... Не знаю что, но он помолодел будто. Даже пугает. И когда я вниз пошла, ругаться не стал. Думаю, он тебя принял – как Разрушителя, то есть. Теперь всё, что бы ты ни сделал, для него должное. Ну и я заодно попала в тень твоих крыльев.

Ур смолчал, хотя внутри у него теснился целый табун эмоций. Первое! Первое сознательно сделанное украшение, которое он увидел в сереньком Процветании! О, если это означало «попасть в тень его крыльев», то не стоит жаловаться, даже если крылья сделаны из мечей.

Коридоры вели всё дальше. Вентиляционные короба, уходящие в стены трубы, перепуганные глаза из тёмных углов – казалось, давно миновавшая война всё ещё бушует там, наверху, заставляя выживших искать спасения под землёй. Вскоре пришлось спуститься ярусом ниже: мощные перекрытия так долго хранили покой здешней тьмы, что возникало чувство, будто луч фонаря режет её чёрное желе подобно ножу. Стены были грубыми и выщербленными, а комнаты казались пещерами. Разведчик, по вечной своей привычке, заглядывал туда и сюда, удивляясь то залежам полуистлевшего хлама, то целому на вид оборудованию – насосам, распределительным шкафам, вытяжкам, центрифугам... Эти склепы могли бы простоять тысячи и тысячи лет, сохраняя память о человечестве даже в ту эпоху, когда на поверхности все следы цивилизации обратятся в прах. Потолки выглядели сухими, тончайшая пыль покрывала каждый закуток и даже редкие знаки, намалёванные по бетону угольно-чёрной краской, притворялись древними письменами.

Потом они нашли мертвецов.

Тела приткнулись по углам пустой комнаты, будто решили подремать перед сменой. Из-под шапок и капюшонов смотрели в никуда пустые глазницы. Иссохшая кожа плотно обтягивала черепа, оскаленные в посмертной улыбке зубы блестели, когда на них падал свет. До сих пор Уру не доводилось видеть настолько старых мертвецов в Литтерстадте, и потому он даже опешил – подспудно привык считать, будто все, кто умер годы назад, обязательно стали сажей.

Разумеется, мертвецы не были настолько стары. Знакомая одежда давала понять, что они появились в катакомбах уже во времена Процветания. Лиззт поглядывала на мумии без дрожи, даже с некоторым интересом – никакого пиетета к покойникам её народ, очевидным образом, не испытывал.

Куда хуже выглядели живые.

В грязных закутках, в разных углах и дырах гнездились сотни бежавших из посёлка людей. И словно недостаточно им было скрыться глубоко под землёй, каждый старался заползти ещё глубже, спрятаться в каком-нибудь узком месте и молча глядеть оттуда, уподобившись испуганной крысе.

«Они все умрут», - понял внезапно Ур. – «Оставшись под землёй, все они превратятся в такие же мумии, как мы видели. Страх убил в них волю к жизни, и если ничего не изменится – посёлку конец.»

Лиззт вдруг охнула и застыла на месте. Разведчик проследил за лучом фонаря, в котором, словно бабочка на игле, замерла пожилая женщина. Она скорчилась и почти не шевелилась, распахнутые глаза слепо таращились на свет, как будто забыли, что это вообще такое, а морщинистое лицо казалось таким измождённым, что непонятно было, как его обладатель ещё сохраняет некое подобие жизни.

- Я её знаю, - тихо произнесла девушка. – Она пропала... осенью пропала, как раз на сбор урожая.

Подойдя поближе, она неуверенно позвала:

- Герн? Герн, ты слышишь меня? Это я, Айцца внучка. Ты меня помнишь?

Никакого эффекта. Медленно, каким-то жутко тоскливым жестом, старуха подняла руки к лицу, но не прикрыла ими глаза, а будто бы принялась разглядывать свои пальцы. Потом голова её задрожала и подбородок упёрся в грудь. Руки упали.

- Пойдём, - приобнял девушку Ур. – Едва ли у неё сохранилась прежняя личность.

Лиззт покорно поплелась следом, но далеко они не ушли. В соседней нише, среди кучки неимоверно засаленной одежды, обнаружился ребёнок. Тоже едва живой, похожий на скелетик с руками-спичками и припухшими шариками суставов. Этот лишь поскрёбывал пальцами по бетону, не реагируя на внешние раздражители, но Лиззт узнала и его, и ещё двоих «пропавших», о которых не принято было говорить. Полумёртвые, среди собственных выделений, давно засохших, они производили такое тяжкое впечатление, что даже повидавший всякого разведчик с трудом выдерживал это зрелище. Понять, за счёт чего эти несчастные до сих пор живы и почему сидят в подземелье, было нельзя, так что Ур сосредоточился на том, чтобы поддерживать свою спутницу. Трупы Лиззт мало трогали, а вот живые – иное дело. Привыкшая, что «пропасть» означает просто исчезнуть, раствориться без следа и в жизни, и в памяти, она едва могла вынести осознание их жуткой судьбы. Теперь, когда стало ясно, что многие из тех, кого нельзя вспоминать, заживо гнили у неё под ногами, девушка едва могла стоять, цепляясь за экзоскелет Ура.

Невесть сколько – может, десять минут, а может, добрую половину суток – пробирались они сквозь обитель мёртвых и умирающих. Живые мертвецы, десятки засохших мумий, полубезумные беженцы из Процветания – все они наблюдали, копошились, иногда пытались напасть, но неизменно бежали прочь от яркого света. Ур прикинул, что с учётом порченых, которых убивали при попытке вернуться в посёлок, подземная нечисть как минимум вдвое увеличила смертность среди человеческой популяции и явно не собиралась останавливаться на достигнутом. Оно до крайности нуждалось в чужих глазах и чужих руках – а заодно, наверное, и в чужих мозгах, приспособленных к подчинению. Эта догадка заставляла разведчика широко и хищно улыбаться, предвкушая долгожданную встречу. Он уже чуял запах врага, чуял знакомый привкус его трусливых и безжалостных мыслей – а значит, недалёк был тот миг, когда герой внутри самого Ура получит наконец оправдание собственному рождению.

Узкая овальная дверь стояла нараспашку. Луч фонаря упёрся в тьму позади неё и словно бы растворился, встретил невидимую преграду. Снова – в который раз – Ур наблюдал, как законы физики изменяют самим себе, превращая невозможное в осязаемое. Они подходили всё ближе, невольно замедлив шаг, и когда до проёма осталось рукой подать, свет наконец просочился внутрь, с трудом очертив большое круглое помещение. Сразу от входа вниз вели узкие бетонные ступени без перил, а в центре залы темнел круглый бассейн, и жидкость в нём выглядела слишком чёрной для обычной воды.

На голых уступах вокруг бассейна сидели люди. Безвольные, как марионетки, они не обратили внимание на вошедших, продолжая сутулиться и медленно покачивать головами. Каждый шаг порождал глубокое эхо. Трубы взбирались по стенам куда-то вверх, сплетались там беспорядочным клубком и пропадали во тьме. Осветить хоть что-то толком не получалось: луч фонаря будто высасывали из воздуха, и чем дальше Лиззт пыталась его направить, тем тусклее он становился.

- Там, - указал девушке Ур, невольно понизив голос. – Я тоже кое-кого узнал.

Маркутт серьёзно изменилась за последние дни. Узнавались волосы, осанка, одежда – но всё это словно налепили поверх чего-то, едва похожего на советницу. Навстречу разведчику повернулась белесая нежить с глазами, лишёнными взгляда, с кровеносными сосудами, проглянувшими сквозь пергаментную кожу, с истончившимися, хищными и птичьими чертами лица.

А ещё оно безумно боялось.

Что-то внутри Маркутт испытывало чувства, которые человеческая мимика интерпретировала как предельную степень ужаса, и Ур неожиданно осознал, что сила, ждавшая его под землёй – на редкость жалкая и никчемная. Что вся эта подземная тьма – от страха ступить во плоти в пределы чужого мира, если, конечно, у неё ещё осталась хоть какая-то плоть. «Оно» тащило людей под землю, пользуясь их страхом, но и само смертельно боялось любой угрозы, окутав своё существование покровом тайн и запретов.

Знакомый запах бил ему в нос с такой силой, что едва не вызывал тошноту.

- Ты, - проскрипела Маркутт одновременно своим и не своим голосом. – Мы предупреждали тебя. Плохо будет вам всем.

- Нет, - усмехнулся ей в лицо Ур. – Плохо будет вам. Потому что не для вас такие машины.

Таинственное «оно», диктовавшее местным жителям свои загадочные правила поведения. Бестелесная тьма, протянувшая чужие руки к знаниям из прошлого Литтерстадта. Выродившиеся стервятники, что явились за поживой на труп ушедшей цивилизации. Что они искали? Эликсир бессмертия? Власть лепить реальность на свой манер?

В этих падальщиках, чьи тени смотрели на него глазами несчастной советницы, Ур отчётливо видел иное. Твёрдые, словно гипс, трупы в кузове армейского грузовика. Опустевший Вальгис. Фильтрационные лагеря. Пропускные пункты и полные страха серые лица. Он видел в них родной Этнан-Вегнар и ГУИР, какими они могут стать, если продолжат высасывать чужое, ничего не отдавая взамен.

«Но куклы, по крайней мере, рисковали своими жизнями...»

Не просто так он, всё-таки, отбросил регламент. Во имя беды Араанга, едва не погубившей родину, Ур никак не мог остаться простым разведчиком. Не мог остаться гостем и наблюдателем, когда правая сторона души тянула из глубин доспехи героя. Теперь он защищал само будущее – и Лиззт, и Айцца, и своё собственное, потому что оружием в этой битве служили не винтовки и не «Огнёвка».

Оружием было его решение. Оружием были поступки и мысли, отрицавшие власть и мораль врага. Именно их оно боялось больше всего на свете, именно они отделяли самого Ура от участи стать чудовищем в долгом ряду других чудовищ, порождённых отбитыми у кукол машинами.

«Эти даже не явились сами собой. Побоялись застрять навечно среди бетона и сажи, и потому сгенерировали какие-то временные конструкты, крайне неустойчивые перед коротковолновым излучением. И, как видно, кое-что почерпнули из проклятого «объективного метода» - но мало, слишком мало. Нужно было ещё.»

И всё же, несмотря на браваду Ура перед лицом стервятников, добраться до них он никак не мог. Промелькнуло было желание сжечь всё эту подземную гнусь, но один взгляд на Лиззт заставил выбросить подобные мысли из головы. После этого он и посмотреть на неё не сможет. Кругом были не чудовища – жертвы. Даже Маркутт – непрошибаемая стерва Маркутт – не заслуживала постигшей её участи сделаться устройством в упырьих лапах.

Он моргнул. Едва разбавленная темнота разом навалилась со всех сторон. Лиззт отчаянно встряхнула фонарь, но жиденький бледный луч утратил почти всю свою силу.

«Аккумуляторы садятся. Быстро они...»

Люди вокруг бассейна начали шевелиться. Один, другой, третий – все они поднимали головы и глядели в сторону Ура невидящими глазами. Их было не меньше сотни и первые уже вставали, неуверенно покачиваясь. Белесые зенки Маркутт распахнулись ещё сильнее, мертвенное лицо почти светилось в сгустившемся мраке.

- Ты всё ошибся, - сказали голоса нечисти. – Разведчикам здесь не место. Разведчикам нет пути. Место есть лишь для нас. Мы будем!

Ур мог, наверное, спасти и себя, и Лиззт. Мог спасти – признав тем самым победу врага. Что ему противопоставить этим жалким, но совершенно неуязвимым коллегам по охоте на знание?

Разведчик затравленно огляделся. Ряды смыкались, последние капли света таяли, оставляя двух людей наедине с тьмой.

С тьмой, в которую обитатели Процветания бежали от него самого. От демона разрушения. И если уж он демон – то и действовать обязан под стать. Как можно нанести удар тому, что бесплотно? Тем, что в той же мере бесплотно. Воля против воли, вирус сознания против сознания и страх против страха.

Он сделал шаг в направлении Маркутт и схватил её за горло, вздёргивая лёгкое тело. От советницы осталось только призрачное пятно лица, но сейчас Уру хватало и этого. Несмотря на все перемены, мозг её остался человеческим мозгом. То же и с остальными: тьма работала над ними десятки лет, но если Гилдр нашёл в себе силы освободиться – человечность в этих людях была крепка. Все их слабости, страхи, воля и весь их опыт были сейчас подавлены, находились в услужении у чужаков... И тем хуже было для чужаков.

Во всю мощь динамиков, заглушая собственное эхо, загремели слова:

- Вы видели, на что я способен. Ваш несчастный инструмент видел. Я – гваргдт, Разрушитель, тот, кто владеет Порчей. И теперь вся Порча на ней!

«Бедная женщина...»

Желтизна возникла внезапно и покрыла всю Маркутт разом. Кожа сморщилась, черты чудовищно исказились, трещины взбежали по щекам и начали сочиться сукровицей. Остатки человечности покидали тело, как вода покидает худой бурдюк и что-то, запертое внутри него вопило, выло в смертельном ужасе – потому что порча не разбирала, где кончается человек и начинается тот, кто превратил его в свой придаток.

Порча добралась до «оно».

Беззащитное сознание советницы схлопнулось, утянув за собой своего мучителя.

На миг – на единый миг – разведчику показалось, что вокруг зашлась в крике сама вселенная. В следующий миг всё закончилось. Сажа невесомым облаком оседала в его руке, падали, стонали на сотню голосов люди, но главное – ослабший свет фонаря свободно и весело пронзал обычную подземную темноту.

20 день. Прощание не прощаясь.

Перед воротами собрались немногие. Айцц, Лиззт, молчаливый наследник Гилдра и ещё несколько человек, которым хватило силы духа, чтобы понять и принять случившееся. Прочие жители Процветания сторонились разведчика, как огня, и посёлок успешно казался вымершим. В Ночь просветления, окрещённую так с подачи мусорщика, погибло всего пятнадцать человек, но вместе с ними умерло столько старых иллюзий, что выжившие казались пустыми самим себе.

Ур ушёл не прощаясь и не оглядываясь назад, следуя за стрелкой навигатора на проекционном экране шлема. Впереди лежали зимний простор и дорога домой, позади – посёлок, ставший для него чем-то неуместно личным, о чём стоило забыть как можно скорее.

Весь последний день разведчик потратил на то, чтобы объяснить людям невозможность идеи Порчи – уничтожал шуярв, просто хватая их руками, и демонстрировал всем своё лицо, чтобы убедить – зараза не действует. Наконец, отчаявшись зажечь в покорных лицах хоть какую-то искру понимания, он прибёг к обрывкам старых религиозных мифов со своей родины: объявил о том, что порча беспомощна перед праведниками.

- Праведник – тот, кто помогает ближнему и не опускает руки перед испытаниями, - вещал он громовым голосом. – Тот, кто не закрывает глаз, когда видит несправедливость, и несёт факел гнева в её гнездо. Кто чист сердцем и сострадателен, кто следует голосу разума, а не шёпоту ночных теней, кто красоту и свет взял себе щитом и мечом – разве могут такого человека уязвить нечистота и проклятие?!

Позже Лиззт рассказала, что люди, внимавшие этим странным проповедям, стали называть Ура «демоном очищения». Точнее, не демоном, а злобным ангелом-разрушителем, но разведчик никак не мог привыкнуть к дважды вывернутым функциям местного пантеона и постоянно путался в терминах. Ангелы и демоны в здешней мрачной религии – основательно позабытой, но ещё не совсем умершей – вовсе не были ангелами и демонами, хорошо знакомыми Уру.

Подземные шрайрт – демоны! – олицетворяли не разрушительные начала, а старый уклад вещей, который защищали в обмен на жертву. Они даже не считались «плохими» - скорее уж, их можно было назвать камнями в шестернях мира, что не дают этим шестерням перемолоть человеческую жизнь в прах.

Небесные гваргдт – посланники богов – были неумолимой силой, что исполняла предначертанную волю без всякого сострадания. Их функцией было обновление мира, что вечно сопровождалось разрушением старого. Изменения неизбежны ради того, чтобы вновь наступило завтра, но страшны для тех, кто живёт сегодня. Хорошее для человека было строго неправильным в метафизическом смысле, а правильное – совершенно нехорошим и страшным. Эта извращённая логика сбивала с толку и заставляла думать, что Литтерстадт начал сходить с ума ещё в седой древности – но Ур осознавал, что для таких суждений у него слишком мало фактических оснований.

Радовало лишь то, что титул «разрушителя», намертво прилипший к разведчику, дополнили новым эпитетом – «очищающий» или «чистый». Суть этого понятия он до конца не понял, но смысл казался обнадёживающим. По крайней мере, речи возымели хоть какой-то эффект.

Куда сложнее оказалось преодолеть пропасть, о существовании которой он узнал лишь углубившись в религиозную тематику и терзая Лиззт необходимостью перевода своих фанатичных тезисов.

Девушка не понимала, что такое добро и зло.

Сидя в её каморке, такой родной и уютной после проведённых там часов, они то спорили до хрипоты, то одновременно замолкали, пытаясь осмыслить глубину различий между своими представлениями о самой жизни – глубину, которую прежде не замечали.

- Ты... говоришь... что есть хорошие и плохие вещи, и хорошие должны... побеждать плохие? Это и есть «добро» и «зло»?

- Если очень упрощённо – то да.

- Я не понимаю. Как одна вещь может побеждать другую?

- Имелось в виду, что носители добра и зла – люди. И добро со злом могут сражаться даже внутри отдельного человека.

- Зачем им сражаться?

Этого вопроса Ур не ожидал и потому немного опешил. Зачем сражаться добру со злом? В силу антагонизма, разве не так?

- Добро и зло – это концепции, Лиззт. Нельзя одновременно спасать людей и убивать их, к примеру.

- Можно, - отмела его позицию девушка. – Я запросто так могу. И ты можешь.

Разведчик понял, что сам себя загнал в западню.

- Ладно. Допустим. Но есть деяния, которые в перспективе сделают лучше для большинства людей – и есть такие, которые сделают хуже. Уж с этим ты согласишься?

- С этим я соглашусь. Если сжечь урожай, например, то всем станет хуже.

- И?

- Всё ещё непонятно. Сжечь урожай – это явно плохое дело, но это просто дело. Это не какое-то «зло», сражающееся с «добро».

- А добро и зло – это категории таковых поступков. Ты же сама сказала – «плохое дело».

- Но оно же не всегда таким будет. Что-то было плохо, потом стало хорошо, потом опять поменялось... А ты словно раздираешь поступок на две части – одна настоящая, а другая у тебя в голове, и та, что в голове, почему-то важнее, чем настоящая.

- Потому что от того, что у тебя в голове, и зависит то, как ты поступишь в том или ином случае. Это знание о плохом и хорошем, эта оценка, которую ты даёшь ещё несовершённому тобой поступку, и определяет, совершаешь ты добро или зло. Оно первично и контекстно-независимо. Это не просто «хорошо» или «плохо», а словно бы «чисто» или «нечисто».

- Ты имеешь в виду – как поступать правильно? Почему мы живём вместе и помогаем друг другу, а не как звери? Откуда у нас агккорэ?

«Мораль», - определил Ур. – «Скорее всего, именно её она имеет в виду.»

- Да. Но откуда – это понятно: не будь морали, не было бы и общества. Скорее – как вы её объясняете? Почему вот так, и не как-нибудь по-другому?

- Да очень просто. Старое умирает, но не хочет умирать. Новое должно родиться, но для этого нужно убить старое. Если уж говорить твоими словами, то... – она потёрла переносицу, - то получится, что есть только зло. Но оно нужно, потому что иначе вообще ничего не будет.

Пусть не сразу, но Ур построил для себя внятную картину местной религиозной дихотомии. Место фундаментальных вопросов добра и зла занимали в ней иные вопросы – бренность сущего и неизбежное рождение нового. Главной ценностью для цивилизации Литтерстадта был контроль над незыблемостью выбранного ею способа бытия – и, возможно, именно поэтому люди так упорно шли к своим последним страшным открытиям. Даже Лиззт, которая ближе всех подошла к пониманию чужеродной для себя философской концепции, едва ли находила её полезной – так что же говорить о других?

Последние часы перед сном, уже при свете электрических фонарей, впервые за долгие годы зажжённых прямо на улице, Ур провёл за рисованием на стенах домов. Он специально уклонялся от символизма, от изображения каких-то серьёзных сцен или знаков, которые могли бы стать основой для зловредных канонов. Вместо этого на листах железа и кирпиче, на бетонных плитах и на фанере появлялись лиси, цветы, убогие пейзажи, домики, звёздочки и прочая дребедень.

Ур искренне надеялся, что понятие красоты найдёт дорогу в умы быстрее, чем сложные абстракции из мира далёких истин. И, глядя в блестящие детские глаза, наблюдавшие за ним из укромных мест, позволял себе фантазировать о том, что эта надежда не совсем уж наивна.

***

«Процедура совмещения успешно завершена» - пропищал в наушнике голос бортового вычислителя.

Редкий снежок срывался с мрачной шкуры небес. Белые крапинки неспешно плыли к земле и расцвечивали пустошь, придавая ей таинственный вид. Даже чёрный город на горизонте больше не казался таким уж мрачным: облик его тонул в беспечном движении снегопада.

Ур стоял, не двигаясь, очень долго. Небо спустилось совсем низко, чтобы рассмотреть фигуру в скафандре, и та смотрела в ответ, не выказывая никаких чувств. Медленно, очень медленно он начал впускать в себя понимание случившегося и ничуть не удивился тому, что испытывает полнейшее равнодушие. Подспудно он всегда ждал именно такого исхода, и теперь, когда ожидания оправдались, ничего внутри даже не шевельнулось.

Можно было и догадаться.

Ему ведь всё объясняли – оставалось лишь сделать вывод, последний шажок, чтобы увязать теорию с практикой. Этот последний шаг он прошёл теперь, когда сам упёрся в следствия носом.

Почему нельзя дважды попасть в одни и те же координаты?

Пока работает установка, она связывает две точки в одну систему и «фиксирует» их на вероятностном уровне бытия, обеспечивая обратный перенос разведчика в начальную точку. Как только установка переноса будет отключена, функция схлопнется, точки вновь станут независимы и сместятся, так что совершить заброс по тем же самым координатам практически невозможно.

Ему хватало такого примитивного объяснения, он даже не задумывался о том, почему произойдёт это воображаемое «смещение», которое, конечно, не имеет никакого отношения к движению, как таковому.

И теперь он позволил себе сделать очевидные выводы.

Установка заброса – это магическая палка о двух концах. Где-то там, в стране нигде и никогда, очень похожей на Литтерстадт, снег кружится над пустырём, где ещё минуту назад высилась фигура разведчика. Прямо здесь, в настоящем Литтерстадте, разведчик никуда не делся – он по-прежнему стоит на мёртвой земле и буравит взглядом строгое по-зимнему небо. А в далёкой-далёкой воображаемой стране под названием Этнан-Вегнар, где наконец-то выключилась фантастически дорогая и сложная машина, уже никогда не сумеют прицелиться в цель под индексом ПТЗ-27141, потому что она перестала существовать, превратившись в две совершено новые.

Но куда больше этой очевидной истины Ура забавлял иной факт. Сколько же во вселенной воображаемых стран, где живут, умирают и куда только собираются прийти разведчики, зовущиеся Урменосами Эль-Ла! И сколько... сколько на самом деле Этнан-Вегнаров, куда они не вернулись?..

«Может даже, эти штуки в наших подвалах и вовсе ничего не соединяют. Числа, координаты... Что, если машины, доставшиеся нам от проклятых кукол, просто создают нового Ура... или даже целый мир с Уром внутри него? Или отыскивают такой, где вероятность подобного события равна единице?»

Он сухо рассмеялся. Разведчик! Элита! Подопытный кролик, которого до последнего мига держат в неведении об уготованной ему участи.

Постояв ещё немного, Ур вздохнул и пожал плечами, стряхивая оцепенение. Теперь, без считающего дни таймера, он сумеет довершить начатое. Если не зарежет его во сне какой-то безумец, вообразивший, будто убивает вестника конца света. Если штамм одной из местных болезней не обнаружит вдруг, что в организме чужака так привольно размножаться и жить. Если не проснутся Чёрные города, чтобы довершить свою злосчастную войну с тем, что люди называли «реальным миром». Если сами люди останутся людьми, в конце-то концов – а уж с этим он, наверное, им поможет.

«И теперь мне точно достанет времени, чтобы спаять зарядное устройство для фонарика Лиззт.»

Скрипнув свежевыпавшим снегом, он уверенно зашагал назад.

Приложения

Вся изложенная ниже информация представляет собой краткую компиляцию из протоколов допроса субъекта «Урменос Эль-Ла», а также расшифрованного содержимого предоставленных тем же субъектом электронных носителей данных. В ней освещены лишь те вопросы, которые имеют значение для понимания предложенного вам текста. Любые упоминания критически значимых сведений исключены. Помните, что подлинность данной информации не может быть проверена путём объективных наблюдений и сверки с параллельными источниками, а внутренняя противоречивость повествования позволяет усомниться в её надёжности.

Араанг

Родной мир Урменоса Эль-Ла. Фактически, один из вариантов Земли (впрочем, столь же справедливо будет назвать Землю вариантом Араанга), сходный с ней географически и биологически. Текущая политическая ситуация в Араанге – шаткая коалиция или осторожный нейтралитет значительной части государств мира, число которых не столь велико. Идёт процесс постепенного посткризисного восстановления.

Этнан-Вегнар

Крупная и влиятельная держава, занимающая центральную, северную и северо-восточную части континента, аналогичного Евразии.

В настоящий момент массовый технологический уровень Этнан-Вегнара примерно соответствует восьмидесятым годам XX века Земли, но по отдельным и малосерийным образцам техники он существенно обгоняет наше время.

ГУИР

Главное управление инженерной разведки Этнан-Вегнара. Очень влиятельная организация, составная часть системы государственного управления и одновременно – центр по забросу разведчиков в иные «вероятностные континуумы» в поисках новых знаний и технологий. Именно ГУИР изначально внедряет эти знания в жизнь, в первую очередь, в интересах самой программы разведки. В частности, ШОСР – штатная оборонительная система разведчика, технология топливных ячеек, применяемых в экзоскелете Урменоса Эль-Ла, а также передовая электронно-вычислительная техника основаны на таких заимствованиях. Часто массовое производство новых технологий оказывается невозможным или слишком дорогим, но иногда с внедрением не спешат и по другой причине: не всегда можно с уверенностью сказать, что заимствования полностью безопасны или не вызовут социально-экономических потрясений. Иногда добытая научно-техническая информация страдает от неполноты или невозможности её интерпретации наукой Этнан-Вегнара.

Есть основания полагать, что технология связывания пространств альтернативной каузальности не была разработана научными институтами ГУИР независимо, а досталась им в качестве трофея от неких «кукол». Кто или что такое эти «куклы», выяснить не представляется возможным, однако по некоторым оговоркам можно судить, что именно с ними длительное время воевали Этнан-Вегнар и другие государства Араанга. Существует гипотеза, согласно которой «куклы» - такие же путешественники по вероятностным континуумам, как агенты ГУИР.

«Ур-менос рвид анксат, них цтур пладау шнитт сгватте, них кнад йимгдродде шунирте»

Дословный перевод – «Урменос грозен, болтает, как маленький глупец, а кто он – спроси вчерашнего дня.»

Передать эту фразу литературно можно так: «Урменос на вид грозный, говорит, как дитя, а попробуешь понять, кто он такой – поедет крыша».

Литтерстадт

Вероятностный континуум, также ПАК – пространство альтернативной каузальности (судя по всему, в ГУИР не любят употреблять слово «мир» для обозначения тех мест, куда происходит заброс разведчиков). Слово «Литтерстадт» обозначает обитаемый мир, мир людей и жизни, но планету, как астрономический объект, этим словом не называют. Об истории Литтерстадта почти ничего не известно, но на основании наблюдений Урменоса Эль-Ла можно заключить, что культура этого места сильно отличалась от нашей. В частности, к моменту наивысшего развития своей цивилизации Литтерстадт практически не знал таких явлений, как изобразительное искусство (включая живопись, скульптуру и кинематограф), музыка, историческая наука и наркомания. Художественная литература, скорее всего, имела место в очень специфическом виде. Судя по всему, существовала некая форма театра, однако спектакли представляли собой нечто вроде визуализации философских и политических концепций. Согласно мнению Урменоса Эль-Ла, именно этот театр впоследствии дал начало странной форме «социально-психологических практик», представлявших собой математически выверенное и подчинённое определённым идеям взаимодействие большого количества людей – к примеру, движущиеся живые абстракции или даже клеточные автоматы, участие в которых приводило человеческое сознание в изменённые состояния.

На момент окончания существования местной цивилизации традиционные государства переживали период разложения, или, возможно, перехода к новой социально-экономической формации. Известно о существовании как минимум одного государственного субъекта под названием «Организованная Федерация». Другой формой общественного бытия в Литтерстадте являлись так называемые «универсалисы» – союзы полисов, суверенных университетов (что бы ни означало это название) и крупных трансграничных политических партий. Именно универсалисы являлись средой распространения и опорой учения либо науки, носившей название «объективный метод познания», с которой Урменос Эль-Ла связывает дальнейшие катастрофические события. Предполагается, что им предшествовала короткая и ожесточённая война, носившая во многом характер гражданской, которая затронула в первую очередь территории со смешанным населением из «традиционалистов» и «объективистов».

«...ненавидел эту силу левой половиной своей души...»

В Этнан-Вегнаре и значительной части Араанга бытует представление о «половинах души». Их упоминают даже атеисты, примерно так же, как наши соотечественники могут безо всяких религиозных мотивов упоминать и бога, и дьявола. Левая половина души считается прибежищем чувств, страстей и эмоций, а правая – холодной и сухой рассудительности. При этом, что характерно, именно правая половина души – «героическая», потому что герой – это тот, кто преодолевает свои чувства ради чего-то большего.

«Ни собак, ни лисей ему не встретилось»

Лиси – мелкие одомашненные лисицы в Араанге. Выполняют примерно те же функции, которые на Земле закрепились за домашними кошками.

Герой

Культура Этнан-Вегнара и соседних стран, частью которой является Урменос Эль-Ла, имеет несколько существенных отличий от нашей. В ней есть понятия выгоды, долга и благородства, то есть морального поведения, но благородство понимается в первую очередь не как делание добра ближнему, а как противление злу и несправедливости. Средний житель Этнан-Вегнара будет менее склонен протянуть руку помощи нуждающемуся, но заметно более склонен пресечь несправедливый или злой поступок, чем обычный землянин. Большое значение имеет представление о значимости поступка и дела, из этого вытекает иное отношение к риску, страху и отличная мотивации поведения. Страшно умереть – но уже не так страшно умирать, если значимость поступка, ведущего к смерти, высока. Это напоминает знакомое нам понятие подвига, однако подвиг у нас – в первую очередь проявление духа, а у жителя Этнан-Вегнара – проявление, в какой-то мере, расчёта. Он словно бы рассуждает, на что достойно потратить жизнь, а на что не стоит. В утрированном виде это будет выглядеть так: убеги от бешеной собаки, но с радостью выйди на бой с драконом. Таким образом, герои, в первую очередь мифические, бытующие на родине Ура, на наш вкус могут быть жутковатыми персонажами – это не Гераклы, ведомые страстями и находящие в них славу и смерть, а скорее безжалостные терминаторы или хладнокровные мудрецы, и если уж они погибают, к смерти их приводит именно логика их поступков, а не её отсутствие.

«Дискуссия»

В культуре Этнан-Вегнара и Араанга в целом сильна тяга к «исправлению неправильного» и ценится личное любопытство – а вместе с тем, сложнее выстраивается иерархия. В каждой пирамиде подчинения чуть ли не автоматически образуются несколько параллельных пирамид и деревьев, и даже юридические формулировки отражают эту двойственность, в отличие от наших сверх-формальных законов.

Ещё одним следствием таких нравов являются периодически случающиеся конфликты, перевороты и внутренняя борьба, которую называют специфическим словом «дискуссия» – и временами после таких «дискуссий» выносят трупы. Явление это продолжительно во времени и в некоторой степени, наряду с войной против кукол, повлияло на предотвращение в Араанге грандиозной «классической» мировой войны – ни одна держава не оказалась достаточно монолитна для её начала и целенаправленного ведения. Тем не менее, новейшую историю отмечает череда ожесточённых и кровавых локальных конфликтов.

«Ур бормотал заклинание...»

В настоящее время в Этнан-Вегнаре эта практика рассматривается в качестве культурной традиции и пережитка старины, никакого мистического смысла в неё не вкладывают. Иногда «плетение» применяется в качестве упражнения для дисциплины ума: в этом случае нужно сосредоточиться на каком-то объекте, а «заклинание» плести машинально, стараясь, чтобы слова и темы подбирались без размышлений. Считается, что упражнение, с одной стороны, тренирует концентрацию, а с другой – помогает выработать навык интуитивного поиска ответов на стоящие перед человеком вопросы.

Исторически искусство ритмического стихосложения в реальном времени, без пауз и потери смысла, носило сакральный характер и могло толковаться как форма служения богам или магический ритуал.

«Смерть подобралась к нему неожиданно близко – так близко, что можно пересчитать все звёзды в её короне.»

В Этнан-Вегнаре традиционный образ смерти – девушка, коронованная звёздами. Звёзды издревле почитались как наиболее яркие души умерших, главные трофеи смерти, меж которыми во тьме пребывают все остальные. Приходя за человеком, смерть всегда улыбается, но не ужасной улыбкой мертвеца, как порой изображают у нас, а весело или даже иронично – ведь она оценивает новый трофей.