Вьюга

Глава 1

Вьюга

(Авторы: Елена Киселева и Ольга Зайченко (Коренева))

Который день было тепло. Слишком тепло для февраля. Значит, впереди пурги. Она уже третий день готовилась к предстоящему. В первую очередь необходимо запастись дровами на несколько дней. Хорошо бы на неделю. Но сил натаскать такое количество не было. Конечно, под крыльцом есть запас, но ей бы не хотелось всё истратить, мало ли что будет дальше. А вдруг, как шесть лет назад, она сляжет с какой-то болячкой. Тогда она чуть не замерзла в полностью остывшем за несколько дней доме. Не могла стоять даже, куда уж там идти рубить деревья. Но, слава богу, выкарабкалась. Умней стала. С лета заготавливала и под крыльцо складывала, туда, где сугробы не достанут.

Кроме дров, ей пришлось принести воду из ручья. Кошка её, Мария Фёдоровна, была против покидать своё облюбованное место возле печки. А жаль, к ручью дорога опасная, а с Машей не так страшно. Местные голодные своры её даже уважают. Лет пять тому назад она так отделала вожака, что вой было слышно до самой полуночи. Тогда-то они и познакомились.

Путь к ручью был недалёким и хорошо различимым в снегу, к счастью, метели не было давно. Тропинка сохранилась с прошлого раза. Жестяные вёдра скрипели и сверкали серебром. У ручья не было ни одной живой души, считай, повезло. Она набрала воду и отправилась обратно. Екатерину жизнь многому научила и дрова рубить, и шить, и кашу из топора готовить. Она, как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Когда занят весь день, спишь лучше, надеялась Екатерина.

Но ночью совсем не спалось. Вернулись мысли, и тени пугали. Она старалась не думать, закрывала глаза. Да всё без толку. Так и провалялась до первых лучей солнца. А там откинула три одеяла, под которыми спала. Собрала вещи, лежащие у кровати: двое штанов, протёртые шерстяные носки, свитер и старую замасленную фуфайку – натянула и села на край кровати. Хотелось курить. Да только, как и дрова, всё было под расчёт. Отложенная пачка ждала своего часа. Она до боли сжала руки, чтобы не дать себе слабину. Не потянуться к подоконнику, где и лежала заветная пачка. Со вздохом поднялась. От резкого движения потемнело в глазах, но она, покачнувшись, устояла. Посмотрела на кошку, спящую на краю кровати, привычно бросила:

– Лежишь? А мне идти! Надо тёте Свете провизии на неделю принести, а то мало ли что… – Та не ответила, даже головы не подняла. Утро было ранним даже для кошки. За окном занималась заря, но комната оставалась тусклой, небо было затянутым, медлить больше было нельзя, вьюга будет к вечеру.

Екатерина потрогала печь, та была ещё тёплой. Она приоткрыла затвор и пошарила в печи кочергой. Угольки оживились, из приоткрытой дверцы пахнуло жаром. Екатерина улыбнулась, было что-то очаровательное в этом её простом устройстве жилища. Хоть самой себе в этом признаваться не хотелось. Какова ирония. Она зачерпнула кипячёной воды из большой кастрюли, стоящей на плите. Умывание над раковиной из небольшого ковша было тем ещё непростым занятием, но и к этому женщина привыкла.

В этом доме Екатерина прожила уже добрых десять лет, привыкнув и топить снег для бытовых нужд, и дрова колоть, и рыбу ловить. Но было и то, к чему привыкнуть было куда сложнее, – завтраки. Ранним утром ей всегда хотелось яичницы со свежими огурчиками, кофе и шоколад. Тени прошлой жизни.

Она отпила немного тёплой воды из ковша. Завтрак её включал в себя консервы, найденные на заброшенном военном складе, самодельный хлеб, который пришлось научиться делать почти сразу, и, конечно, немного вяленой рыбы, выловленной чуть выше по течению, откуда она вчера таскала воду. Свинцовое небо снова напомнило, что вскоре разразится снегом и сильнейшим ветром, пора идти.

Горячая вода уже была в термосе, а еду нужно было ещё уложить. Она спустилась в погреб, нашла небольшой кусочек копчёной рыбки, замотанной в тряпочки, чтоб не пачкалась, отломила немного. А вот вяленой рыбы было много, можно было не мелочиться, но тащить её тяжело, так что только три штучки. Потом подумала и взяла ещё одну, по ходу захватила сушёных лисичек и шиповника. Уложила всё это богатство в походный рюкзак.

– Мария Фёдоровна, меня не будет до вечера, ешь рыбку и не скучай. – Екатерина потрепала кошку за ухом, от чего та одобрительно замурчала.

Она вышла на крыльцо, села на ступеньки. Немного отдохнуть перед дорожкой, и можно выдвигаться. Небо было затянуто серыми тучами. Падали редкие снежинки, мела позёмка. К ночи – вовсю разгуляется. Грусть брала от мысли, что опять придётся протаптывать тропинку средь сугробов. Идти по нескольку раз туда-сюда, промочить ноги, но копать снег совсем не хотелось – гиблое занятие, до следующей пурги, которая, по её наблюдениям, обязательно придёт через пару дней, как будет сделано дело. А ведь по первой она каждый раз махала лопатой, старалась. А сейчас уже никакого азарта хоть сколь-нибудь облагородить территорию. Главное – перетерпеть до лета. Дрова под лестницей были сухими, подходящими. Она натянула старую обувь, не её, конечно, в городе такая не нужна. Соседи по посёлку поделились уже, наверно, лет десять назад, мол молодым нужней.

Она заперла дом на ключ, не понятно для чего: городские замашки всё никак не вымрут. Огляделась вокруг, глубоко вздохнув. Екатерина была похожа на первопроходца. С тех пор как мир изменился навсегда, будто перевоплотившись во что-то новое, нетронутое, она так о себе и думала. Екатерина – исследовательница заброшенных мест. Огромный рюкзак за спиной, палка, дублёнка старая отцовская, шапка красная поношенная, старая сайга от собак и, не приведи господи, медведя – вот и весь комплект. Она вышла за калитку.

***

Когда она приехала сюда с небольшим рюкзаком провизии и почти истраченной пятилитровкой воды, стояло лето. Камчатское солнце, обычно скупое, в ту пору пекло и жарило. Двигаться приходилось и днём, и ночью, изредка укладываясь на ночлег на пару часов. От этого она почти всегда была на грани. Пот лил с неё градом, ей казалось, что она помрёт в пути, почти так и случилось. Вода была на исходе, а проверять воду в ручье не было сил, ей было нужно добраться до дома родителей, нужно было спастись. И вот уже, подъезжая к нужному повороту, она внезапно почувствовала, как тошнота подступила к горлу, она остановилась, слезла с велосипеда, и тут же тошнота превратилась в рвоту. Дальше была темнота.

– Просыпайся, девочка. – Её легонько потормошили за плечо. Екатерина открыла глаза. Огляделась. Что-то мокрое тыкалось ей в ладонь, а над ней нависало морщинистое улыбающееся лицо старушки.

– Проснулась, детонька, – лицо заулыбалось, обнажая ровный ряд очень белых зубов.

– Где я? – Катя постаралась присесть, но голова была такой тяжёлой, что казалось, она перевешивала всё тело.

– Лежи, лежи, – тут же уложила её обратно старушка. – Ты в Мильково, ты добралась. Меня зовут тётя Света. Живу тут, в самом начале села. Я да пёс Ванька.

Ванька тут же подал голос.

Ещё пару дней Катерина лежала и приходила в себя. Обезвоживание и отравление давало о себе знать.

Позже оказалось, что тётя Света была одной из немногочисленных стариков, оставшихся в посёлке. Повидала она тут немало, рассказы её всегда начинались за здравие, а оканчивались, как правило, за упокой. Один красочней другого.

– Вот, – говорит, – муж мой, царствие ему небесное, жив ещё был тогда, пошёл в лес на зайца, смотрю, тащит. Глаза только невесёлые. Кладёт беленьких на стол для разделки и меня зовёт, мол, глянь, Светуся, посчитай по хвостам. Ну я и считаю: раз, два, три, четыре, пять. А теперь – по головам. Я сначала возмутилась, что я дура, что ль какая, два раза зайцев считать. Но посчитала: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Голов-то по две! – старушка всплеснула руками в воздухе и улыбнулась широко и как бы удивлённо. — Зайцы двухголовые представляешь? И глаза у всех красные, жуткие, – она захохотала, и Катерина тоже не удержала улыбки.

– А ещё был случай! Дед-то мой и на медведя ходил. Вишь, шкуры висят на стенах, да ты пей-пей шиповник, он лучшее лекарство.

Екатерина разомлела от натопленной печи и от того, как пёс уютно улёгся у её ног.

– Так вот, время было зимнее, медведь спит. Заяц бегает. Дед в засаде лежит, зайца ждёт. И тут слышит: валежник трещит. “Олень, может?” – подумал дед. Он уже было подумал вставать да менять место засады. Только обернулся, а за ним огромный медведь стоит. Шатун, значит. Злой, голодный. Дед-то мой жилистый, но и он на завтрак ничего так, питательный будет, – старушка снова смехом залилась. – А дед ему: “Стой, кто идёт? Сюда нельзя! Я тут зайца выслеживаю”. И что ты думаешь, Катенька? Шатун разворачивается и дёру оттуда. Шума столько понаделал! А дед домой пошёл, капкан искать, очень уж шатуна в коллекцию подвигов захотел. Вот он, родимый, – она указала на противоположную стену, где красовалась ухоженная шкура, отдающая рыжиной при тусклом свете пламени свечи.

– А потом… – она заговорила надтреснутым голосом и внезапно замолчала. – Говорила я ему, не ходи, старый уже, неповоротливый. А он, да что случится, мы с Ванькой любого медведя заломаем. Да только и на старуху бывает проруха… Я думаю, он как понял, что не уйти ему живым, так Ваньку ко мне отправил. Пёс был драный, но живой… – мысль её оборвалась, – Он же нам как сынок, да, Ванька?

Она потрепала овчарку за ухом, вздохнула, глядя куда-то вдаль и продолжила уже горячо:

– Мы с Ванькой тому медведю ещё отомстим, я вот стрелять учусь, я ж моложе деда-то, сдюжу. Пусть знает, как лапу на старика нашего поднимать, – она сделала два больших глотка из чашки.

Так тянулся день за днём. Село тогда было уже заброшенным, но некоторые всё же не покидали его, по старой памяти или потому, что ехать больше было некуда. Всё скудное население было пожилым, так что как только про Катю узнавали, сразу относились к ней как к внучке. Тётя Света многое знала о том, как выжить. Всему, что знает сейчас Катя, её научила хрупкая сморщенная старушка да такие же соседи её.

– Завтра Михалыч рано за тобой зайдёт, рыбачить будешь учиться, – и продолжила с гордостью. – Одинокий у нас люд, но сердобольный. Всему научим тебя, дочка. Ну и что, что конец света, ну и что… – хлопнула она по плечу Катю и добавила: – Людей не так просто прикончить, поборемся ещё. Я-то, вишь, – она ударила себя в грудь, – здесь. Может, свету и конец, а тётя Света – вот она, жива, здорова. И тебе помереть не даст.

Михалыч был человеком улыбчивым, полным, выпить любил, был бы повод. Раньше рыбой в промышленных масштабах занимался, главой цеха был. Работу свою любил, премудростей много знал. Каждая рыбалка их заканчивалась посиделками за ухой и самогонкой. Река была не слишком богата на рыбку, не то что другой её приток: там голец, хариус, микижа и все виды лосося. А тут голец проплывает иногда. Но с Михалычем всегда везло. Он места знал. Катерину учил: прикорми, подожди, тяни. Как-то раз совсем не клевало, но и тут он выкрутился:

– Вот дела, я, видать, бога реки разгневал, – прищурился он и глянул на Катю. Та спохватилась и вежливо посмеялась над шуткой. Но старик не унимался:

– Неси мой рюкзак, – указал ей на рюкзак, который лежал поодаль на берегу. Сам же он стоял по колено в воде, в майке, закатанных до бедра штанах и смешной панаме, перевязанной под подбородком. Женщина поднесла рюкзак поближе, он уложил удочку на берегу и отправился искать что-то в нём. К удивлению Кати, он достал оттуда крупу, нож, небольшой обтянутый кожей бубен и палку с обмотанным концом.

– Что ты собрался делать, Михалыч? – сквозь смех проговорила она.

– Не я, а мы, – многозначительно посмотрел на неё старик. – Твоя задача – сеять крупу в воду вон там.

Он указал куда-то вдаль.

– Ты серьёзно? – поинтересовалась женщина.

– Ты рыбы хочешь? – спросил Михалыч и ударил в бубен. Она кивнула. – Тогда не задавай лишних вопросов. У меня друг-коряк был, такие танцы исполнял, что рыба клевала как заговорённая. – Катя поняла тщетность уговоров оставить в покое богов и, подкатав штаны, зашагала прикармливать рыбку. Михалыч в то время ходил взад и вперёд по берегу, тяжело дышал, бил в бубен и выкрикивал нечленнораздельные звуки. Катя от этой картины смеялась в голос, а по округе раздавались загадочные песни:

– Кааа, кха-кхааааа, хаааааа, чака, чаааааааакааааааааа, ча-ка! – старик не унимался. И тут Катину ногу что-то задело, а потом ещё раз.

– Клюёт, Михалыч, клюёт! – закричала она.

– Я же говорил! Боги иногда обижаются, бери удочку.

Рыбы они притащили в тот день штук пятнадцать.

Фёдор Ильич, местный, очень пожилой ремесленник, тоже хотел внимания Екатерины. Показывал свои работы, расхваливал и находил в этих занятиях только хорошее. Однако занятие это у Катерино вызывало страх.

– Вот ты нос воротишь, – говорил он, – а знаешь, как нервы успокаивает, получше вязания тёти Светы твоей.

“Что ж выделывание шкур животных могло бы и пригодиться”, – думала иногда Екатерина, вспоминая аккуратную работу Фёдора Ильича. Забавный был старик. Позже, когда спрос на выделку кожи кроликов исчез, он нашёл себе иное хобби. Презентовал он его, конечно, эффектно и всем сразу на вечерних посиделках в доме Михалыча.

– А где Ильич? – запереживала баба Ксюша.

– Да придёт! Со спиной маялся, говорил, что всю ночь что-то делал, сегодня покажет, – ответил Михалыч, переставляя шашку на доске.

– Да что ж ты творишь, ты ж меня без трусов оставишь, – всплеснул руками дядя Жора.

– Если б знал, что ты трусы свои на кон поставил, то поддался бы, – рассмеялся Михалыч. Катерина тем временем постигала науку вязания шерстяных носков, сидя на диване вместе с тётей Светой и бабой Ксюшей. Девчонками, так сказать.

– Ксюша, займи монет, я отыграюсь, – обернулся к дивану дядя Жора.

– На кой тебе эти деньги-то? Они ж теперь как фантики, – закатила глаза женщина.

– Так потому на них и играем, когда что-то стоили, так жалко было, – отозвался Михалыч.

В этот момент дверь в комнату немного приоткрылась, послышался громкий писк, и в комнату влетело что-то серое, закрутилось на полу и стремительно отправилось к дивану. Женщины, как молоденькие девочки, запрыгнули на диван с ногами и начали визжать. Дядя Жора и Михалыч принялись ловить это нечто. Писк, раздававшийся в комнате, внезапно перерос в кашель, и из-за двери показалось красное лицо счастливо улыбающегося Фёдора Ильича.

– Что… это… такое? – изумлённо спросил Дядя Жора. Он держал пойманное в ладонях, в недоумении глядя на Ильича.

– Я так и знал, что всё этим закончится, – посетовал Михалыч.

Женщины боязливо подошли посмотреть. Это представляло собой мышонка на колёсиках с механическим движком в брюшке. Но примечательным было даже не это: особь была трёххвостая, двухголовая и имела две дополнительные недоразвившиеся лапки. При этом выглядела как живая и ничем не пахла.

– Вот! Моё новое хобби, – с гордостью похвастался Ильич. Все уставились на него, на лицах читалось неодобрение и презрение к “чудесному творению”, коим его нарёк создатель. Пока все были в шоке, он воспользовался моментом и продолжил:

– Токсидермия уходит своими корнями в далёкие времена зарождения ремёсел. Царям и королям издавна дарили подарки из натуральной кожи и костей животных. Считалось очень престижным иметь такое дома. Ну, кто хочет забрать это чудесное создание?

– На, забирай, я руки пошёл мыть, – сообщил дядя Жора.

– Где ж ты эту пакость нашёл-то? – поинтересовалась баба Ксюша.

– Так Васька, котик мой, регулярно стал таскать мне этих тварей на подушку. – Баба Ксюша поморщилась.

Позже, когда Фёдора Ильича не стало, в его доме то там, то тут натыкались они на этих мышек: белых с двумя-тремя парами красных глаз да серых, таких же уродливых его созданий, а кота нигде не было.

– Жора, а мы может домой пойдём уже? – кокетливо поинтересовалась баба Ксюша. Пару они из себя представляли живописнейшую: дородная женщина с пухлым животиком и низенький, жилистый старичок. Она, неизменно при параде, с накрашенными губами и, насколько ей позволял возраст, манящей походкой, и он, сухонький, с большими живыми глазами и впалыми щеками. Казалось, надень на него толстую шубу, и в ней он тоже будет казаться щуплым и маленьким.

– Идём-идём, Ксюша, завтра на дойку рано, – ответил Жора. У бабы Ксюши было богатое хозяйство по тем временам. Коровка, больная, но иногда дававшая молоко, курицы две, выжившие, остальные подохли, во всём селе подохли или собаки загрызли. На деревне их называли “бессмертные курицы”. Они и правда жили вопреки смертям всех своих собратьев и неслись чаще, чем коровка молоко давала. Так и жили они на рыбе да на молоке с яйцами, пока однажды не появился в их деревне Жора.

По одному взгляду на Жору было понятно, что Жора сидел. И освобождён не был, скорее, сбежал, потому что одет он был по арестантской полосатой моде. Видно его было то в одной части посёлка, то в другой, там где дома уже пустые были. С тётей Светой и компанией его познакомила баба Ксюша:

– Вот, мужчина мой, – сказала она и опустила свою пухлую руку на плечо дяди Жоры. К слову, Ксения поработала над ним изрядно, имела право, так сказать, называть его “мой мужчина”. Выглядел он теперь с иголочки во всём, что от прошлого мужа бабы Ксюши осталось. Был побрит, подстрижен и отмыт.

– Будем знакомы. Жорик, – представился он. Михалыч и Фёдор Ильич приняли его сразу, когда узнали, что Жорик неплохо в нарды играет.

– Я их ещё и делал, – без задней мысли сообщил тот.

– За что сидел-то? Если не секрет… – поинтересовалась как-то тётя Света. Жорик замялся, но ответил.

– Да крал по мелочи и попадался по глупости. Но я завязал, – уверенно, глядя на присутствующих, сказал он. – Правда, идея у меня есть, но это не кража, это для выживания уже, мы имеем право. Склады есть военные, заброшенные, недалеко тут… Кто смелый? С собой возьму!

Тогда смелых не было. Только Екатерина отваживалась ходить теми тропами, что и дядя Жора. Навыки эти не раз и не два спасали ей жизнь. Вскоре и остальные оценили вклад Жорика. Консервы, одежда, кирзачи и многое другое, что приносил он со складов, всегда делил со всеми.

– Мы все здесь друзья и в общак скидываемся, – говорил Жорик, а баба Ксюша поправляла:

– Не в общак скидываемся, а делимся с товарищами!

Когда дяди Жоры не стало, Катя сама ходила за добычей, но дело это было трудным: одичавшие собаки, перепутанные тропы, тяжёлая добыча. Кого-то из стариков брать было бессмысленно: ни добраться не смогли бы, ни добычу унести. Пусть лучше вяжут, рыбку ловят да на хозяйстве будут.

Тётя Света знала толк в солениях, выпекании хлеба и вязании. Екатерина опять чувствовала себя ученицей на уроках по домоводству. Они много смеялись, болтали ни о чём, это лечило душу. Лечило душу и Екатерине, сироте, потерявшей всех родственников, и тёте Свете, потерявшей сына на войне.

– Катя, я тебе все секреты свои выдала, ты мне как дочь уже, – говорила она то и дело.

– Ближе вас у меня тоже никого, – отвечала Катя. Было в этом что-то, как будто ей выпал шанс быть счастливой там, где никогда не хотела бы родиться и жить. Если вспомнить, от какой нищеты Катя уезжала из этой же деревни в город учиться, то её без труда можно было понять. У самого леса стоял дом её родителей, тут же в Мильково. Тот самый дом, который её родителям достался от бабушки и дедушки. Она до сих пор не ходила к нему, не хотела разрушать эту иллюзию перерождения, но однажды всё-таки придётся переступить его порог. Тётя Света не молодела, а лес и ручей были далеко. Надо было подумать о переезде.

– Тётя Света, я вот подумала, нам с тобой и Ванькой тут уже тесновато, – начала разговор Екатерина.

– Да нормально, вон у тебя койка да у меня в углу, – ответила тётя Света.

– Да, но ручей далеко и лес с грибами и ягодами тоже, – гнула свою линию Катя. – Да и к остальным поближе будет.

Тётя Света была согласна, но всё равно никак не могла расстаться со своим родным домом. Столько всего произошло в его стенах.

– Ладно, возьми Ваньку, и посмотрите, что там с домом твоим. Отец твой рукастый был, думаю, что быстро восстановим.

Дом Екатерины, где жила она со своими родителями и братом, стоял, даже не покосившись. Родители её померли задолго до войны, слишком уж много переживаний, нервов и лишений, как предполагала баба Ксюша, её дом был ближе всех. Она знала Катиных родителей лично. Екатерина в ту пору покоряла Москву, надеялась наконец покорить её, и почивать на лаврах, и родителей в город перевезти. Но Москва поддавалась с трудом. Судьбоносный звонок раздался посреди ночи.

– Катя, ты спишь, наверно. Прости, не подумал.

– Олег? Что случилось?

– Отец умер, приезжай.

Катерина не поехала тогда, не поехала она и через три месяца, когда брат сообщил о гибели матери.

Москва опостылела совсем. Незачем было ей больше так стараться, незачем было спать по пять часов, а потом трястись в электричке по два часа до работы. Поэтому, собрав свои пожитки, она вылетела в Елизово, чтобы потом жить и работать в городе покрупнее, но не слишком большом и пугающем, Петропавловске-Камчатском. Брату о своём приезде она не сообщила.

Ванька суетился рядом. Его веселили кусты папоротника, щекотавшие ему ноздри. Он нюхал их и тут же отскакивал. Небольшой огород порос травой по пояс. Ворота, основательные, железные, открылись с трудом: ржавчина покрыла почти всё. Окна уцелели. Это радовало Екатерину несказанно, потому что стёкла найти было проблемой. Катя обошла дом вокруг. Нашла сарайчик, в нём – косу и немного расчистила проход к крыльцу.

Она зачем-то дёрнула за ручку, знала же, что не откроется, но прошло столько лет, и ей просто захотелось ощутить её, потрогать. Стояло жаркое августовское лето, поэтому металлическая ручка была горячей. Екатерина не отпускала её. В её глазах стояли слёзы. Они потекли ручьями. Ванька встал на задние лапы и толкнул дверь передними, мол, чего плачешь, я помогу открыть. Она всё стояла, а перед глазами видела лица матери и отца, и не важно, как они расстались тогда много лет назад, не важно. Она всё равно никогда не забывала о них.

– Ты если за дверь выйдешь, можешь обратно не приезжать. Что ты в этой Москве забыла? – орал отец.

– Вадим, успокойся, у тебя сердце. А ты раз собралась – так иди, глаза не мозоль, – тихо добавила мать. И Екатерина вышла за дверь.

Она достала ключи, которые Баба Ксюша бережно хранила на случай возвращения хозяев.

Дом встретил удушливым запахом старой пыльной мебели, плесени и чего-то ещё, что не поддавалось узнаванию. Несмотря на жаркое лето в доме было сыро. Она оставила двери и окна дома открытыми. Воды не было, поэтому Катерина начала с того, что отправилась со старыми грязными вёдрами к реке. И так всё завертелось, что за неделю дом преобразился внутри, изменился он и снаружи. Окна заблестели чистотой, а заросли травы были укрощены дядей Жорой. Он забегал чаще остальных, навестить и помочь по хозяйству.

Уговорить тётю Свету было непростой задачей, изо всех сил она цеплялась за прошлое и не хотела менять свой уклад. Но в гости иногда приходила, когда ноги не болели. Екатерина поняла, что, пока сама не переедет, о переезде тёти Светы и речи быть не может.

– Я решилась, – сказала тётя Света однажды. – Я закончу все дела и на следующей неделе сразу перееду к тебе. – Сразу, как со всем покончу, – подчеркнула последнее слово. Так и порешили.

Но ни на следующей неделе, ни через неделю она не пришла. Катерина забеспокоилась. Отправилась к ней.

Стояла поздняя осень, землю то и дело покрывало снегом. Медведи всё ещё не спали, так что неосторожный охотник мог встретить их, сонных, бродящих с последней надеждой поймать незадачливого кролика или птицу какую. Снег скрипел под ногами, калитка дома была заперта, но следов не было ни внутри двора, ни снаружи. Катерина и сама не поняла – стали ли её руки холоднее из-за внезапно усилившегося ветра, или из-за предчувствия. Ванька обычно слышал, когда кто-то подходил к калитке, а тогда его радостной морды не было видно в окне.

Екатерина открыла затвор на калитке, лязгнула им посильнее, чтоб разбудить Ваньку, если он уснул. Но пёс не спал. Его не было. “Конечно, они просто погулять ушли”, – подумалось Кате. “Наверно, сегодня ноги у тёти Светы не болят”. Она просидела под дверью какое-то время, не решаясь войти, ведь она знала, где ключ. Под половиком. Где ему ещё быть? Становилось уже темно, ею овладел страх. Куда могла запропаститься пожилая женщина? Екатерина поднялась со ступенек и заглянула в окно, привстав на цыпочки.

Стол находился прям под окошком, на нём была ваза с сухоцветами и лист бумаги с карандашом. “Рецепт, наверно, записала”, – подкинул безопасную мысль мозг. “Тётя Света знала рецепты наизусть и не имела обыкновения записывать их. Это была записка”. Екатерина остановила ход мыслей. “Просто поставлю здесь рябиновое варенье и ветки берёзы, придут, обнаружат, обрадуются”, – подумала она. “А ещё не так уж и нужно тётю Свету в свой дом перетаскивать, вон ей как здесь нравится и Ваньке тоже. Буду им иногда гостинцы приносить”, – с этими мыслями женщина и отправилась домой. Так и повелось: раз в месяц заглядывать к тёте Свете и Ваньке, оставлять им немного заготовок. Не жалко ведь, зато самой не одиноко.

***

Куда ни глянь, везде раскинулась белая пустыня. Мгла сравняла небо с землей, и только редкие деревья, скрючившись, выделялись на белом полотне. Екатерина вздохнула: сколько бы ни откладывала, время выдвигаться, не то вьюга застанет в дороге – беды не миновать. Охнула, пошла, пошатываясь, стараясь наступать на свои же следы, чтобы не провалиться не дай бог. Вышла к главной дороге Мильково. Здесь, как на ладони, была видна большая часть села. Точнее, что осталось от когда-то, пусть и небольшого, но вполне заселённого, затерянного среди дальневосточных пустошей местечка. Она пошла по единственной среди сугробов натоптанной тропинке, которая тянулась вдоль заброшенного частного сектора в центр села, куда ей и надо было. Екатерина старалась идти по своим следам, но это было практически невозможно. Какой-то сантиметр влево-вправо, и вот она уже проваливается почти по пояс в рыхлый снег. С усилием тащит ноги, боясь, что оставит сапоги в плену и ещё больше промокнет.

Она остановилась на несколько минут, чтобы перевести дыхание. Засмотрелась. Всё затонуло в сугробах. Всё, что когда-то было сотворено руками человека, постепенно стиралось. Разрушенные дома частного сектора были завалены по самые провалившиеся под тяжестью снега крыши. Стёкол уже давно не было: в первые месяцы разобрали. Снег пожирал дома изнутри. Заполнял пустующее пространство. Правда, летом она частенько наведывалась в эти пока ещё сохранившиеся могильники. Взять было нечего: ничего ценного давно не осталось. Но она всё равно приходила. Осторожно. Боясь, что балками рано или поздно её придавит насмерть. Открывала прогнившие и покосившиеся двери, проходила внутрь, искала следы прошлого. Всматривалась в фотографии, скорей всего, уже мёртвых людей, листала позеленевшие книги, тетради, исписанные чьим-то уже неразличимым почерком. С собой никогда ничего не брала. Убирала обратно и просто уходила. Потом корила себя за эту слабость, ночами не спала, иногда бредила. А потом всё возвращалось на круги своя. И дрова, и рыбалка, и заготовки… Она закрыла глаза, на силу заставила себя идти дальше, смотреть только вперёд.

Путь был неблизкий. Как бы она ни старалась, всё равно постоянно проваливалась. Иногда казалось, что она совсем не движется: только вязнет в этом белом болоте. Ноги болели от напряжения. В глаза и приоткрытый рот забивалась позёмка, сбивая дыхание. Но она шла, а так хотелось повернуть: до дома куда уж ближе, чем до цели. Только столбы электропередач и фонари утверждали, что она не стоит на месте. Удивительно, но никто их и пальцем не тронул. Всё так же стоят вдоль дороги. Электричества нет уже тысячу лет, а они стоят. Помнится, она видела, как один из местных жителей, это было в самом начале приезда в Мильково, хотел их пустить себе на дрова. Но его остановили другие мужики. Грозили ему расправой. Вот только смысла в этом было немного. Стоят они, кривые, чёрные головёшки, и кресты напоминают на заброшенных могилах.

Она снова с усилием заставила свои ноги двигаться. В голове невольно отбивала ритм, чтобы не сойти с ума от всего происходящего: раз, два, три… Ветер крепчал. Вокруг всё больше заволакивало: вот-вот и совсем не будет видать тропинку. Мысль, что скоро всё закончится и она дойдёт, грела. Правда, тут же вспоминалось про дорогу обратно – и снова брало уныние. Но, к счастью, показался бывший Дом пионеров. Каменное пятиэтажное здание незыблемо чернело на фоне бури. Смотрело пустыми проёмами. Осталось каких-то триста метров. Она обрадовалась, да так лихо двинулась, что не сразу заметила несколько силуэтов у неё на пути. А как только заметила, так и все хорошие чувства разом её покинули. На тропинке её ждали псы. И какого лешего им понадобилось выходить из своих укрытий в такую непогоду? Их было четверо. Большие, сильные, озлобленные. Остальные подохли от голода и болезней. Чёрный, видимо, вожак, шёл впереди по тропинке. По её тропинке, которую она так долго вытаптывала и поддерживала в ней жизнь. В глазах у неё потемнело от злости, из головы мигом вылетели все здравые мысли. Осталась только ненависть. Она рванула вперёд, несмотря на ноющие ноги, слабость, одышку, холод, снег. Она посмотрела хищнику в глаза. В них не было ничего человеческого. Он остановился, замер. Замерли за его спиной и остальные. Он зарычал, вся его туша, казалось, стала больше, он готовился к нападению. Только она не боялась, знала, что может вот прям сейчас, в эту минуту, быть растерзанной стаей. Видела, как эти или какие-то другие загрызли мужика.

Было лето, солнечно, тепло, пели птицы, летали насекомые. А эти жадно впивались в плоть, рвали на части, глотали кусками мясо. Она тогда не могла пошевелиться, всё казалось каким-то нереальным. Они рычали, дрались друг с другом за больший кусок, их морды были в крови. А она не могла оторвать от пиршества глаз. К счастью, ей тогда повезло. То ли её и вправду не заметили, то ли… Она дошла до дома, не помня дороги назад, села на кровать и так просидела много часов, еле дыша.

Это было так много лет назад. А сегодня она шла на вожака. Чувствовала неизвестно откуда взявшуюся в её тщедушном тельце силу. Видела в нём свою смерть, да только…

– Не смей! – крикнула она, глядя чёрному псу в глаза. – Не сегодня! Пошёл прочь!

Голос сорвался. Она хрипела, но не остановилась. А тот пристально смотрел, потом развернулся, и они скрылись в буране. От напряжения её трясло. Благодаря этой бешеной силе она смогла дойти до цели. Вот приземистый домик тёти Светы, увязший в снегу почти по две трети окон. Она дошла. Подошла к крыльцу, оставила у дверей провизию, постучала в окна. Знала, что никто ей не откроет, не выйдет. Но всё равно в глубине души надеялась, каждую неделю, месяцы, вот уже почти четыре года надеялась, что увидит родное лицо. Услышит знакомый голос. Усталость дала о себе знать, она села прямо в снег, здесь, у крыльца, прислонилась к доскам. Ещё буквально десять минуточек, пообещала она себе. Закрыла глаза. Время шло. Темнело. Ветер становился всё злее и злее. Если она так и будет сидеть, потакать своей слабости, то точно замёрзнет насмерть в дороге. К чему тогда было всё это? Она заставила тело подняться и пошла домой.

Снег валил стеной. Слепил. Она натянула шарф повыше, закрыв полностью нос. Жалко, что лыжных очков у неё не было. Видимость – не дальше вытянутой руки. Оставалось довериться чутью. Тропинку уже успело завалить почти наполовину. Куртка всё больше пропитывалась снегом, камнем тянула вниз. Ноги проваливались. Каждое движение давалось с трудом. Она потела, чувствовала, что свитер практически уже прилип к коже, а штаны заледенели. Но она упрямо шагала, вытаскивала ноги из снежной трясины и опять шагала. Правой, левой, правой, левой… Механически, бездумно. Иначе остановится, в любой момент она может застыть, не суметь больше сделать ни шагу. Просто остаться здесь. Как Михалыч. Которого нашли замёрзшим насмерть рядом с Домом пионеров. Он, наверное, тоже в какой-то момент решил остановиться. Не верилось, что это был просто несчастный случай. Скорее, ему больше не захотелось возвращаться домой. Он был похож на спящего. Прислонился телом к зданию, просто на минутку прикорнул. Она помнила, что он улыбался в своём сне. Или это было не так… Не важно, разве имеет это сейчас какое-либо значение? Михалыча нашли, как говорила тётя Света, предположительно на третий день. А её? Найдёт ли её кто-нибудь?

Она продолжила идти. А Фёдор Ильич, сука! Если Михалыч – обычная история, перепил, не рассчитал силы… Подумаешь, сколько таких трагичных ситуаций было, уснул пьяным зимой, замёрз. И в прошлой жизни все жалели таких, говорили про несчастье и горе. А тот – повесился. Оставил их всех и повесился. Сам, своими руками, сплёл крепкую верёвку, чтоб наверняка, выбрал место, чтоб под тяжестью тела не рухнули балки. Он всё возможное сделал, чтоб точно уйти. И ведь ни с кем не поделился своим намерением. Даже кота не пристроил перед гибелью. Тот просто исчез. Сдох где-нибудь, или собаки разорвали. Фёдор Ильич долго провисел в петле. Почему-то никто из оставшихся не хотел его снимать. Сам упал, как шея перестала держать тело. И остался там лежать. Вещи разобрали и поделили. А его оставили среди его трофеев – лучшее надгробие.

Третий год стоит у дороги, напротив своего дома, встречает её. Тянет руки. Она проходит мимо, зная, что тот даже не прикоснётся к ней, не перегородит путь – верёвка держит неумолимо, как собаку на цепи.

Она пошла дальше, не оглянувшись на размытую призрачную фигуру. Не испугалась ни мертвеца, ни его незавидной участи. Разве что немного обрадовалась, что не сбилась с пути и что почти половина дороги позади.

Вьюга всё больше и больше набирала обороты. Ветер нещадно хлестал по лицу, пытался удержать. Она всё больше и больше сгибалась под его страшной силой, но шла, старалась быстрее преодолеть оставшееся расстояние. Ей надо было спешить, не терять драгоценного времени. Она шла вслепую, полагаясь на чутьё. Ноги устали и, казалось, были похожи на две тяжёлые колоды. К счастью, не болели или уже так промёрзли, что болеть и не могли. Она отмела дурные мысли. Сейчас не время переживать об этом – лишь бы добраться живой. Шаг, шаг – время словно перестало существовать, пространство навалилось на плечи и сузилось до прямой. Она шла, видя только стену снега. Но в какой-то момент в эту опостылевшую картину вмешалось что-то новое. Жёлтый свет растёкся по сугробам, заставил её поднять взгляд от тропинки, остановиться. Справа она видела огни. Дом бабы Ксюши. Даже совсем не ориентируясь в пространстве, она знала, что именно в этом доме сейчас горит лампочка, освещая ей путь в метель. Она стояла и смотрела. Ей не хватало решимости зайти в полуразвалившийся дом. Узнать, как может гореть этот чёртов свет, если электричества нет. Увидеть своими глазами, что именно происходит. Но она не могла, боялась. Что-то внутри, скорее, подсознательное, останавливало. Как останавливает от высоты, глубин рек и морей, бешеной скорости и могильников. Ведь в этом доме и нашли бабу Ксюшу.

Умерла она, как они подозревали, от сердечного приступа. Она давно болела сердцем. Но держалась. Как сама она шутила: её держали куры, корова Манька и, конечно, дядя Жора. И всё она потеряла в один год. Сначала куры передохли. Подцепили что-то, грустно говорила тётя Ксюша, их тушки она самолично сожгла в бочке у дома. Потом ходила грустная несколько дней, молчаливая. А по весне смерть пришла за Манькой. Баба Ксюша уже не сдерживала своего отчаяния. Ходила по домам выживших, причитала. Было видно, что эта утрата тяжело ей далась. За каких-то два месяца она заметно похудела, вся осунулась, постарела. Казалось, что от привычной статной женщины оставалось всё меньше и меньше. А летом пропал дядя Жора. Баба Ксюша его искала месяц, места себе не находила. Её часто видели слоняющейся по посёлку. Тётя Света её успокаивала:

– Он же говорил, что в город двинется. Вот и ушёл. А ты его хоронишь.

Но та не верила словам утешения:

– Не мог он так поступить. Он обещал взять меня с собой, если уйдёт.

– Ксюшенька, да он зэк бывший. Для него слово – так, пустое место! А ты дурочка!

Тётя Света, как могла, успокаивала подругу. Но, было видно, сама в свои речи не верила. Да и остальным не очень-то была по душе эта сказка. Но всё равно никто так и не озвучил, что было на уме – он мёртв. Хотелось до конца уповать хоть на какую-то, но призрачную надежду.

А вот баба Ксюша не смогла. Она таяла с каждым днём. За два месяца превратилась в согнутую сухую старушонку. А в какой-то день и вовсе не пришла в гости к тёте Свете. Та распереживалась. Позвала Екатерину с собой, боялась чего-то. Они нашли её тело прислонённым к стене в зале. Она была одета в любимое зелёное бархатное платье. Она даже накрасилась, словно готовилась к свиданию. Они не стали её выносить из дома, в котором та родилась и провела свою жизнь. Который так любила. Так и истлела, сидя у стены. Екатерина несколько раз приходила, приносила цветы, убиралась, словно эта комната и была могилой женщины. Потом приходила всё реже и реже. Не хотела беспокоить. Потом и вовсе обходила стороной.

Свет в окнах она видела третий год. Но каждый раз только смотрела, стоя в отдалении. Даже ни разу к крыльцу не подошла. Не заглянула в окно. Не надо, казалось ей, тревожить мёртвых. Она повернулась спиной к огням и двинулась дальше.

Эта остановка ослабила её: каждое движение отзывалось болью в уставшем теле. Она ругала себя за эту минутную слабость. За воспоминания, которые сделали её состояние только хуже, а тело более измученным. Она еле ковыляла, несколько раз даже упала, провалившись, практически по самую грудь. Ей хотелось плакать от бессилия, от печали, засевшей глубоко внутри, от этого холодного и беспощадного ветра, от снега, неумолимо покрывавшего всё вокруг. Если она остановится, сядет, в какой-то миг станет теплее. Как одеяло, будут обволакивать её тело сугробы. Она давно читала про смерть в пургу. В тексте говорилось, что не будет боли и страданий. Она уснёт и просто не проснётся. Подумаешь. Разве это так страшно просто не проснуться? До сознания не дойдёт страх перед смертью, наверное, это будет казаться сном. Видением.

Неожиданно что-то толкнуло в спину. Как будто случайный порыв ветра ударил её сзади, вырвал из полудрёмы. Судорожно она стала двигать руками и ногами, заставляя кровь в её теле разгоняться. Онемение проходило, вернулись силы. Она двинулась было вперёд, но быстро поняла, что не знает, где дорога. Всё вокруг было ровным: ни признака пути. Она испугалась. Буквально недавно смерть была для неё сладким избавлением от тягот, а сейчас – ужас, который заставил всё внутри дрожать. Идти наугад было опасно – только растеряет последние силы. Дом бабы Ксюши она прошла совсем недавно, значит, идти оставалось не так уж и долго, вот только куда? Вокруг белым-бело, ни одного ориентира. Отчаявшись, она доверилась чутью и просто пошла влево. Надеясь на удачу, покоряя метр за метром, проталкиваясь через сугробы по пояс, она продолжила упорно двигаться. Главное в этот момент было не думать о последствиях неверного решения. Главное – не останавливаться.

Вот только не думать, было сложно: сомнения просачивались через стену убеждений, грызли, из-за них трепетало сердце и горчило во рту. Неизвестно, что бы произошло с ней, если бы не дядя Жора. Он стоял в сугробе, одинокий, неприкаянный. Мёртвый. Но это знание ни капельки не пугало – она с самого начала знала его судьбу. Нетрудно было догадаться, что именно то тело, которое на её глазах рвали собаки, принадлежало ему. Именно в тот день он исчез, в то жаркое июльское утро. Но она никому так и не рассказала об увиденном. Не хотела уничтожить остатки надежды в душах выживших, особенно у бабы Ксюши и тёти Светы. Молчала, даже тогда, когда видела, как чахнет баба Ксюша. В то время ей казалось это правильным решением, да и сейчас она ни о чём не жалеет. Возможно, это было глупо, самонадеянно. Но прошлого не вернуть, ведь так считается?

Он стоял и смотрел. Смерть практически не изменила его. Тощий, жилистый, с исхудавшим лицом и голубыми глазами. Она была так близко к нему, что могла протянуть руку и коснуться мертвеца. Может, даже схватить, обнять дорогого ей человека и больше никогда не отпускать. Она безумно была рада встрече. Но, к сожалению, её мечтам не суждено было сбыться. Его лицо было отрешённым. Между ними словно была пропасть, которую она не могла преодолеть, как ни старалась бы. И она это осознавала. Что бы она ни сделала, что бы она ни сказала – всё напрасно. Он стоял здесь, заметаемый снегом, в шаге от неё, но она ни за что бы не посмела преодолеть это расстояние. Оставалось только горевать о его участи и о своей.

– Прости меня, пожалуйста. Прости… – шептала она. Ветер яростно глушил её слова. – Но я не могла сказать ей правду.

Он стоял, ничто на его лице не дрогнуло от признаний. Он поднял правую руку, указывая пальцем куда-то за её спиной.

– Спасибо, дядь Жор. – Она развернулась и пошла в том направлении. Без слов было понятно, что именно сейчас произошло. Это придало ей сил, но в то же время, поселило тоску в душе. Оставшийся путь она преодолела, как ей казалось, на одном дыхании. И вот её домик, весь укрытый снегом, замаячил вблизи. Когда она поднялась на крыльцо, какое-то время простояла здесь, бездумно глядя вперёд. На ревущий ветер, на завесь снега, на всё больше и больше исчезающую тропинку. Потом стряхнула с себя снег, из головы – мысли, из нутра – неизбывную скорбь и зашла в дом.

Там её встретила встревоженная кошка. Мария Фёдоровна крутилась у ног, ластилась, что было для неё несвойственно. Видимо, что-то почуяла нехорошее. Катя опустилась на корточки, погладила её, почесала за ушком.

– Прости, дорогая, но сегодня тебе придётся побыть в погребе.

Она взяла кошку на руки, открыла погреб и аккуратно спустила её вниз. Мария Фёдоровна, возмутившись, замяукала. Но выбора особого у женщины не было. На часах, висевших на кухне, было уже десять вечера. Скоро придут гости, а кошка будет только мешать.

Катя стала готовиться к встрече. Почистила печку от золы, принесла с веранды дрова. Растопила. Натаскала воды и залила её в большую кастрюлю: много чая будет на вечер. Даже тряпкой помахала немного: протёрла пыль со стола на кухне, подоконнике и помыла немного полы. Принесла из зала вторую табуретку и поставила обе рядом со столом. Нарезала рыбы и достала варенье. Пока готовилась, подошло к двенадцати. Села на табуретку и стала ждать. За окном била в стёкла буря: ничего не видать. Часы громко тикали, отмеряя секунды. Она сцепила руки в волнении и следила за стрелкой. Она знала, что скоро случится долгожданная встреча – вот сейчас, через секунду, две, три…

Когда раздался стук в дверь, она вздрогнула. Удивительно, то, что буквально секунду назад она с трепетом ожидала, сейчас вызывало страх. Ладони вспотели, она вытерла их о штаны, в горле пересохло, сглотнула. Стук повторился. Настойчивее, чем в первый раз. Деваться было некуда: она встала, не торопясь, прошла на веранду, взялась пальцами за задвижку. Время словно замерло. В голове мигом пронеслось множество сценариев развития событий. Пока она открывала затвор, как ей казалось, целую вечность, ей вспомнилось его лицо, таким, каким она видела его, когда уходила из дома больше двадцати лет назад.

Он стоял на пороге. Бледный, замёрзший, покрытый снегом. За его спиной ревела буря.

– Входи, – позвала она его и отступила. Он прошёл. Молчаливый. Последовал за ней. Она придержала дверь, закрыла на замки, чтобы больше никто не мог их потревожить. Они зашли в натопленную кухню. От него веяло холодом.

– Сними бушлат, так быстрее согреешься. – Он двигался медленно. Механически. Скинул тяжеленный рюкзак. Котелок звякнул об пол. Стянул обледеневший бушлат, покрытый грязью и копотью. Остался в зелёных рубахе и брюках. Стоял и смотрел ей в глаза. Дрова в печке потрескивали, свет из щелей падал на его лицо. Оно ничего не выражало, казалось, каждый мускул задеревенел. Глаза, словно стеклянные, безучастно таращились.

– Олег, – она позвала его тихонечко. – Это я, Катя.

После её слов он стал преображаться. Вся его фигура словно стала оживать. В тело начали возвращаться силы. Щеки порозовели: теперь он больше стал похож на её брата, того, кого она помнила. Да, немного постарел. Как и у многих, с возрастом, отяжелели черты лица, морщинки теперь резче выделяли линии рта и глаз. Светлые волосы, раньше вившиеся и закрывавшие уши, теперь были коротко подстрижены. Губы зашевелились, сначала потихоньку, почти незаметно, потом всё больше и больше, растянулись в лукавой усмешке:

– Привет, сестрёнка! – Он потянулся к ней. Она нерешительно подняла руки, как будто ею кто-то управлял, протянула их к брату. Тот схватил её в охапку. Она стояла оцепеневшая. От его тела веяло холодом, который тут же окутал её. Руки, грудь, лицо тотчас замёрзли. Ей хотелось высвободиться из его объятий. Но она боялась, что он уйдёт. Ведь он же мог обидеться и просто исчезнуть в метели. И больше никогда не вернуться. Эта мысль заставила женщину сильнее вжаться в эту ледяную плоть, крепче сжать руки за его спиной. Казалось, это длилось так долго, что она уже ничего не чувствовала. К счастью, в конце концов брат отступил и стал осматриваться. Это дало ей немного времени прийти в себя.

– Давай не будем стоять у дверей, присядем. – Она повела его к столу, села поближе к печке, чтобы в свете лучше видеть его лицо. Налила в две кружки чаю, поставила перед ним тарелку с угощением. Он есть не стал, как и каждый раз его тарелка оставалась нетронутой. Но всё равно она не могла не предложить чего-нибудь. Всё же родной, близкий человек.

– Я, смотрю, ты обжилась! – он засмеялся. – А как же твоё: в этом доме ноги моей больше не будет?

Не в первый раз он задаёт этот вопрос. Не в первый раз они ссорятся из-за этого.

– Если бы ни случившиеся события, то я бы ни за что сюда не вернулась. Ты прекрасно это знаешь! Зачем ты поднимаешь эту тему? – резко спросила она, обороняясь.

– Полегче, сестрёнка! Я просто пошутил! – он стал отступать, пытаясь примириться, но она отвергла его попытки. Ей хотелось довести этот разговор до конца, выговориться, дать злости волю:

– Нет, ты раз начал, продолжай! К чему увиливать? – сказала она язвительно.

– Я просто пошутил… – Он достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Вытащил одну, посмотрел на сестру, как бы спрашивая разрешения.

– Кури здесь. – Он поджёг, затянулся. Дым начал окутывать комнату. Разговор принял серьёзный оборот.

– Что бы ты ни думала, я не винил тебя ни в чём.

Она закатила глаза и поджала губы. Потянулась за сигаретой, тоже закурила. Чувствуя головокружение, прикрыла глаза на минуту. Потом продолжила:

– Красиво говоришь, только я не верю в эту чепуху. К тому же ты действительно думаешь, что до меня не долетали слухи? Мол, бросила престарелых родителей на брата, сама свинтила в большой город и даже на похороны не прилетела…

– Это были не мои слова, – он помрачнел. – Я не виноват в том, что там болтала дальняя родня.

– Не виноват, – согласилась женщина, – только и сам ты не больно хотел со мной общаться. Я ведь звонила много раз, сколько из них ты взял трубку?

– Я был занят. – Она с удовольствием отметила, что Олег тоже начал распаляться. Его эмоции, отраженные на лице, больше были похожи на человеческие. Не те, приторно-сладкие, что были поначалу. Брат возвращался к ней.

– Да, занят. Ты вечно был занят. О, этот образ – святой Олег! И его никчёмная сестрёнка.

– Не передёргивай…

– Разве я не имею права? Я же так и не узнала правды. Я слышала от многих, что ты обо мне думаешь. Но никогда не слышала правды от тебя. Мы так и не смогли поговорить…

– О чём ты? – недоумённо спросил Олег, туша бычок о блюдце, которое пододвинула к нему Катя.

– Это так… Неважно… – отмахнулась она. И продолжила:

– Так что? Ты правда не был зол на меня? – Она ждала его ответа. Тот задумался, видимо, подбирая слова. Её это не устраивало:

– Нет, уж давай начистоту. Когда я готовилась к переезду в Москву, я хотела откровенно поговорить с тобой, но ты отмахнулся. Я помню твоё коронное: “Давай не будем портить отношения, что было, то прошло!” и “Я не хочу задеть твои чувства!”, – громко, с апломбом она проговорила две последние фразы. Он скривился. Опять закурил, бросил:

– Не время сейчас. Вот вернусь с фронта и поговорим.

Но она не сдавалась, знала все больные места брата, стала наступать:

– У тебя каждый раз – не время, – ворчливо начала она. У неё нет сил, чтобы таиться, стыдиться, переживать. Собралась с духом и продолжила: – А ведь я винила тебя, считала предателем. Ладно родители. В “святые” девяностые они крутились, как могли. Отец, рыбак, вечно в своих морях был. В году от силы месяц дома проводил. Он всегда для меня был чужаком. Незнакомцем, который появлялся, пытался воспитывать и исчезал. А мать работала на трёх работах, чтобы нас прокормить. Куда ей было до детских проблем. Сама от усталости еле на ногах держалась. – Катя не любила вспоминать то время, но каждую встречу ей приходилось по крупицам собирать воспоминания и дополнять деталями. Много раз они говорили, но всё равно оставались белые пятна – то она, устыдившись, сдавалась, то он слишком раздражался и упрямо играл в молчанку. Пора было выяснить всё раз и навсегда. – Именно ты был самым близким человеком. Хоть и разница между нами в пять лет, именно ты, брат, воспитал меня, научил всему. А потом… бросил.

– Ты это так видишь? – глухо спросил он, опустив голову.

– А разве это можно видеть как-то по-другому? – колюче спросила Катя. – Был брат, а потом раз – и стал чужим человеком. Тот, кто мог играть со мной часами в дурацкие детские игры, отстранился. На все мои просьбы отмахивался. Уходил на встречи со своими новыми дружками, оставлял одну. Боже, да я больше пяти лет провела в этом доме наедине с собой, своими мыслями. Как часто я задавалась вопросами: что со мной не так? в чём я виновата? А ты просто уходил раз за разом… – выговорившись, женщина ждала ответа. Его лицо ничего не выражало, будто впервые слушал её, он только делал одну затяжку за другой, прикрыв глаза.

– Может ответишь хоть сейчас? – немного тише спросила она. Комната пропахла дымом, вещи, наверное, будут помнить эту встречу ещё долго, она бы этого хотела. Она знала, что будет долго улавливать этот запах, чтобы напоминать себе – это был не сон, не галлюцинация уставшего сознания.

– Я не бросал тебя, – начал он, – у меня были проблемы…

– Ты думаешь, я не знаю? Ты потерял своего близкого друга. У тебя на глазах его насмерть сбила машина. Ты ничего не смог тогда сделать. Ты был разбит, сломлен…

Она не дала ему передышки:

– Но это я смогла понять гораздо позже, когда подросла. А тогда одиннадцатилетняя девчонка никак не могла дойти до этой мысли. Позже, после переезда, она думала о прошлом и поняла, что, скорее всего, так оно и было. Но даже тогда это были только домыслы.

– Кстати, ты знал, что в итоге мы с матерью поговорили по душам? Я честно во всем ей призналась. Она смогла понять, почему я больше не хотела возвращаться в этот дом. Почему у меня остались только горькие воспоминания. Голод, холод, одиночество – вот и всё, что сохранилось в мозгу. Именно она взяла с меня слово, чтобы я смогла достичь всего, чего хотела. Во что бы то ни стало. Так ты знал это?

– Нет, – он сумел посмотреть ей в глаза. – Они никогда не рассказывали об этом. Говорили, что вы периодически созванивались, на этом всё.

– Конечно, у нас же не принято говорить по душам, – резко заметила Катерина. Брат вздохнул, как, бывало, он делал, когда мать отчитывала его. Может, и правда чувствовал себя виноватым.

– Я замкнулся в себе тогда, – начал он и осёкся. – Я не знал, что тебе так трудно… Рад, что мать хоть как-то помогла.

– Она поняла меня, потому что сама была несчастной в этом доме. Вся её юность прошла в тяжёлой, изнурительной работе. С мужем, которого, кстати, она не любила. Но, как она говорила, у всех так было – сложное было время. Все терпели, страна терпела, она терпела, терпела и я.

– Да и отец стал ближе, – продолжила Катя, – простой человек. Хоть ему было и не до наших тягот, но он всегда желал лучшего. Пусть и не понимал, как этого добиться…

Она помолчала, потушила окурок и уже спокойно закончила:

– Мы говорили перед их смертью. Они искренне радовались за меня и желали счастья. Поэтому я не могла тогда вернуться. Видеть своими глазами, как опускают их гробы в могилу – это сломило бы меня. Правда, отрицание тоже ни к чему хорошему не привело, как ты видишь. Так, ответь мне, ты злился, что я тогда не приехала?

Она на самом деле не ждала, что он ответит, думала, что попытается отвертеться, как всегда, но он заговорил:

– Да. Я был зол. По первой даже ненавидел тебя. Думал, что так ты мстишь нам. Вспоминал все твои едкие слова, прокручивал в голове, злился ещё больше. К тому же тётка масло в огонь вечно подливала, зудела над ухом: “Катя-то наша, какова королевна, уехала в свою Москву, и след уж простыл, родителей и тебя забыла”. А я нет-нет да и прислушивался к её ядовитым речам.

– Да, – она рассмеялась, – эта могла. По-моему, втайне она всю нашу семью ненавидела.

Он вторил её смеху. Потом продолжил:

– Тяжело было их хоронить. С небольшой разницей сразу обоих. Удивительно, но люди так мало знают о похоронных ритуалах, хотя каждый человек хоть раз, но сталкивался со смертью. В эту минуту у тебя словно почва из-под ног уходит и ты стоишь, растерянный, не зная, куда звонить-идти-писать… Всё искал в интернете. Спрашивал по друзьям и их семьям, искал поддержки. А тебя не было. Поэтому и злился.

– Никому не хочется верить в смерть, вот и я не верю, не верила, точнее, – задумчиво произнесла она, тряхнула головой, прогоняя наваждение.

– В войну тоже никто не верил. Однако вот он я, вон мой рюкзак и бушлат, – кивнул он головой в сторону двери, у которой лежало его добро.

– Если я правильно помню тот наш разговор, то ты сам вызвался отправиться на войну. Не страшно было? – поинтересовалась Катя.

– Нет, многих моих друзей призвали, с ними не страшно было, да и хотелось вырваться из деревни, мир посмотреть, – задумчиво ответил Олег. – Забавно было с теми же пацанами, с которыми в казаки-разбойники играли, учебку проходить. Бедовые друзья у меня были. Помнишь, как мы пластиковые кеги с крыши кидали, а они взрывались? – оживился брат.

– Помню. Помню, как вам по ушам надавали за это, но Артёма никто не выдал, – вспомнила женщина.

– Давно это было, а помнится живо…

– Да уж, помню, как вы с ребятами построили халабуду из досок в лесу… – Катя прикрыла рот от смеха.

– О, это была отличная затея, – отозвался он.

– Ровно до тех пор, пока не наступила осень. Ты никак не хотел покидать новый дом, мама носила тебе туда горячий чай с булочками и одеяла.

– Я помню, как отец вернулся из рейса и узнал про халабуду, знатно он тогда ругался, отобрал всё принесённое матерью и строго-настрого запретил ночевать на улице, когда на дворе “мороз жопу щекочет”.

– Ты был упрямым и разбалованным. Ты ж тогда чуть от пневмонии не помер. Мы даже в церковь свечку ходили ставить.

– А та история с холодильниками со свалки… Да ты и не знаешь про неё, наверно. Ты тогда уже уехала в Москву, – начал свой рассказ Олег. – Местный меценат пообещал привезти новенькие холодильники в посёлок, не в каждом доме был и старенький, к слову. У нас так вообще погреб только. Поэтому новость восприняли с энтузиазмом. У кого был свой, вынесли на дальнюю свалку и спрятали там до времени. Ну чтоб потом забрать. Зачем же на свалку сразу? Да кто их знает… А друзья мои, дурни великовозрастные, лет по шестнадцать им было, искали на свалке запчасти для машины, которую мечтали починить и покрасить, да и я с ними. А тут такое богатство как холодильники, да ещё зимой. Идея возникла у Макса: “О, а как вам идея демонтировать дверцы и покататься в холодильниках по просёлочной дороге?” Дорога же обледенелая всю зиму, так что нам всем стало интересно, как далеко сможет унести задняя металлическая поверхность холодильников нашу ораву, – продолжил брат. – И вот мы несёмся, загрузившись в эти холодильники по двое. Орём, сталкиваемся, песни поём. И тут Колька кричит: “Тормозите, тормозите, мы сейчас в грузовик въедем!” Затормозить мы не успели, конечно: холодильники не были укомплектованы тормозами. Сначала в грузовик въехали Колька и Димка, а потом и остальные три холодильника.

Екатерина смеялась так, как не смеялась уже давно, её лицо было красным, глаза слезились.

– Это ещё что! Оказалось, что этот грузовик вёз мецената и подарочные холодильники семьям рыбаков. Так нас ещё ни разу не отчитывали. А отец наш смеялся – редкое зрелище.

– Весело вам было! – сказала Катя, подуспокоившись.

– Ты тоже не отставала! Чего только стоит история твоей первой любви! – вспомнил Олег.

– Да, я и правда его любила, поступать на медицинский с ним хотела, хорошо, что ещё в седьмом классе поняла, какой он бабник, – засмеялась Катя.

Дело было в седьмом классе, Екатерина уже тогда мечтала уехать из Мильково в большой город, и Колька тоже. Он хотел учиться в меде, быть стоматологом. Катерине это в нём жутко нравилось. Как-то раз Колька посетовал, что Лидия Ибрагимовна не даёт получше заспиртованную челюсть рассмотреть, и никак ему это покоя не давало, что он даже пожаловался Катерине, которая влюблена в него была уже по уши к тому моменту.

Вечером, когда учителя уже ушли, она вернулась в школу и попросила техничку дать ей ключи от кабинета биологии, мол, забыла что-то. Та и дала. Лаборантскую пришлось вскрывать шпилькой, как в шпионском боевике, ключа от неё в связке не было. Семиклассница в лаборантской кабинета биологии выглядела как девочка, попавшая в фильм ужасов: её окружали стеллажи с заспиртованными ящерицами, жуками, птицами и даже котом. Челюсть пришлось поискать. Ради любимого чего только не сделаешь... Крепкие нервы будущей выжившей в апокалипсисе сформировались окончательно в ту ночь. Пошарив немного руками по полкам, Катерина к своему ужасу и счастью обнаружила челюсть. Она была в небольшой колбе. Девочка положила её в рюкзак, закрыв двери и вернув всё на свои места, кивнула стоявшему у входа скелету и покинула место преступления. Отдала ключ и отправилась домой ждать завтрашнего утра, чтобы обрадовать Коленьку неожиданным подарком.

Только назавтра обнаружилось, что Коля имел наглость перешёптываться с Поповой на перемене и держаться с ней за руку. Екатерину это не на шутку разозлило, поэтому ею было принято решение незаметно вернуть челюсть на место. Но как на зло Лидия Ибрагимовна всё время вертелась в лаборантской. Чудом не заметила она отсутствие челюсти. Екатерине пришлось вернуться домой с этой добычей во второй раз.

– Куда ты челюсть-то дела? Я подзабыл…

– Ну, в школу я её тащить больше не хотела, поэтому похоронила, – широко улыбаясь, сказала Катя.

– Что? Где? – удивлённо вытаращил на неё глаза брат.

– В огороде, где ж ещё? – ответила та.

– В колбе? – поинтересовался мужчина.

– Да, прям в колбе, но она глубоко, никто так и не откопал, – заметила сестра.

Они смеялись, вспоминая историю за историей. Но в какой-то момент она обернулась и посмотрела на часы. В свете гаснущих углей разглядела, что уже почти пять утра. Замерла. Её хотелось, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, чтобы этот миг длился вечно. Но стрелки неумолимо продолжали движение. Видимо, уловив изменение, Олег притих, она чувствовала его пристальный взгляд. Катя повернулась, взяла со стола пачку, посчитала оставшиеся и выудила следующую сигарету. Закурила. Ветер нещадно бил в стёкла, метель не унималась.

– На Камчатке, как всегда, вроде скоро весна, а снега немеренно, да и за эту ночь выпадет стопудово метра два, – слова давались ей тяжело. И вышла эта фраза корявой, но она всё равно улыбнулась. Брат вторил ей:

– Каждый год одно и то же. Остаётся надеяться на глобальное потепление. Может, и в этих краях когда-нибудь случится полноценная весна.

– Кстати, – сказала она тихо, – весну я смогла полюбить только на материке. Там, как и должно быть, и расцвет, и возрождение, и цвета, и запахи… А у нас, – она обречённо махнула рукой, – из зимы сразу в лето.

Они помолчали. Кате не хотелось продолжать разговор, потому что она знала, что будет дальше. Но выбора не было. Внутри, в груди, стало вдруг очень больно. А он смотрел на неё, ожидая продолжения. Сколько не оттягивай неизбежное, а тиканье часов, как приговор, не мог заглушить даже вой бури.

– Как ты? – начала она нерешительно. Он словно ждал этих слов, приосанился, на щеках выступил румянец.

– Я жив, сестрёнка, как видишь. Ты же знаешь, меня так просто не возьмёшь! Сколько раз чуть по глупости не помер, но я живучий гадёныш, – он улыбался так счастливо. У неё всё внутри похолодело. – Первый раз, представляешь, меня забыли на поле боя. Посчитали мёртвым. Так я сам добрался до места расположения. Вышел на дорогу и машину поймал. Бедный мужик, который был за рулём, думал, что тяжелораненый помощи просит. А тот в машину заскочил, кровь рукавом утёр и погнал на целых сто километров.

Катя смотрела на лицо брата. Счастливый, он мыслями был там, когда ещё не погибли один за другим его друзья, когда бомба, упавшая на их расположение, не разорвала его тело на части.

– Представляешь, я пить совсем бросил. Раньше никак не мог отказаться от этой пагубной привычки. А сейчас уже год как трезвый. И Артём бросил, а, между прочим, из-за этого его брак развалился. А он три месяца как ни капли в рот не брал.

Она не знала, как точно погиб Коля. В тот год уже никто не вдавался особенно в подробности. Просто, как сказали, погиб. Их тела, ни Коли, ни Олега, не нашли. Опознали по обрывкам одежды и остаткам личных вещей. Не похоронили. Они остались лежать там, далеко, где гремела война.

– А ещё не так давно нас взрывом накрыло. Но, слава богу, обошлось. Только контузило сильно. Знаешь, оказывается, об этом мало говорят, в таком состоянии невозможно удерживать в желудке пищу. Меня рвало днями, пока всё не пришло в норму. Зато похудел! – он всё больше и больше распалялся. Махал руками, голос становился громче, речь увереннее.

Она долго не могла прийти в себя, когда пришла похоронка. Рыдала в подушку по ночам. Прокручивала в голове всё, что помнила о дорогом брате. Жалела о невысказанном. Била руками стены от злости на судьбу. Представляла его гибель. Сходила, как тогда казалось, с ума. Это длилось долго. Бесконечная, чёрная тоска и слёзы, сопли, горячее, распухшее, уродливое лицо в зеркалах – всё, что осталось в памяти.

– Сначала на передовой было тяжело, а сейчас стало куда легче. Видимо, научился уже. И окопались мы славно. Вначале были голая земля да ветки. Холодно было жуть, до костей промерзали, – увлечённо рассказывал свою историю брат.

А она застыла, не смея его прервать. Вспоминала свою историю. Как год после его гибели жила словно во сне. Работала, ела, спала. И в своём горе умудрилась пропустить, когда война стала вдруг разрастаться, как раковая опухоль. Очнулась, когда везде люди с серьёзными лицами стали говорить о необходимости ядерных ударов. И практически никто их уже не одёргивал. Так и перешли черту. Так и началась Третья мировая война. Поначалу в Петропавловске-Камчатском началась паника, знакомые Кати вдруг решили рвать когти на материк, в надежде, что там их не достанут обстрелы. Но билетов не было. Аэропорт штурмовали тысячи людей с баулами в надежде убежать. Интернета к тому времени уже не было. И связи с материком тоже. Камчатка оказалась словно в пузыре. Кто-то, по слухам, смог выбраться на кораблях, кто-то под шумок улетел на спец. рейсах. Сейчас уже и не важно, так ли это было, или это досужие домыслы. Катя, онемевшая, не знала, как реагировать на происходящее, знала, что в городе оставаться было нельзя: участились погромы, насилие, напуганные люди сметали всё на своём пути. Надо было бежать. А куда, как ни в богом забытый посёлок, туда, где прошло её проклятое детство…

– Я часто вспоминаю историю нашего деда. Ведь он тоже, как и я, воевал. И вернулся. Смог выбраться из этого ада живым. Жалко, что маленьким был и не помню всего, что он нам рассказывал. Кстати, представляешь, я сейчас бьюсь на том же месте, где и он в сорок втором…

Из Мильково, как ей рассказали, сбежали многие жители. Но никто обратно так и не вернулся. А прошло уже десять лет. Связи не было и нет, на всех радиочастотах – тишина. Никто из выживших не хотел даже произносить страшное: мир мёртв. Многие погибли, сколько осталось на планете – неизвестно. Тех, кто не сгорел в огне, не распался от взрывной волны, не умер от холода в зимы, от голода, жажды, не сошёл с ума, не лишился жизни добровольно. Но в её душе совсем не осталось надежды на счастливый исход. А брат всё ещё там, хоть и под обстрелами, но полный надежды на будущее.

– Правда, вот опять курить начал, – он с тоской посмотрел на пачку сигарет, – хотя держался два года. А как приехал на фронт, так в первый день и скурил пачки две. Лучше б не делал этого. Обидно будет – выжить на войне, а умереть от рака лёгких!

Она больше не могла сдерживаться. Грудь так стеснило, что дышать было сложно, тело одеревенело, замерло. Она разрыдалась, хрипя и сжимая до боли руки. Почувствовала, как тёплое тело брата окутало в утешении. Олег обнимал сестру, видимо, думая, что он виновен в её реакции.

– Не плачь, Катя. Я дурак. Не надо было так говорить, – мужчина ободряюще гладил её по голове. – Всё будет хорошо. Мы победим! Не может быть иначе!

Раз в год её мёртвый брат приходит к ней на порог. В полночь он стучится в дверь, в шесть утра уходит. В это время в Мильково бушует пурга. Это уже четвёртый такой случай. В первый, что интересно, она совсем не испугалась. Сразу пригласила в дом, они говорили-говорили всю ночь напролёт. Она думала, что Олег – вестник её приближающейся гибели, каждое утро вставала с мыслью, что вот сегодня – всё закончится. Но ничего не произошло. Дни тянулись один за другим, не было ничего исключительного, никаких предзнаменований, видений, ничего сверхъестественного. И можно даже было предположить, что та ночь была просто сном, если бы она не повторилась на следующий год, потом ещё раз. В третий раз Катя поняла, что каждая встреча походит одна на другую… Он всегда говорит то же самое, делает то же самое, а потом неизменно уходит. Этот цикл выпивает все соки. Он постоянно приводит их в ту же точку, что и в те три встречи. Она думала, что если сумеет как-то разорвать эту цепочку, он больше не придёт. Не придётся прокручивать всю пережитую боль снова и снова, прощаться и мучительно долго ждать встречи. Или, наоборот, заставить его остаться, чтобы не выть от одиночества. В прошлый раз она пыталась не дать ему уйти. Схватила за руки, всеми своими силами старалась удержать. Но он оттолкнул сестру со всей своей чудовищной силой. Стоял над ней, безразлично смотрел на то, как она барахтается на полу, пытаясь подняться. А потом ушёл. Она проплакала в бессилии весь день, отчаявшись, несколько недель провела в постели, а потом – пришлось вернуться к рутине.

Сегодня ей удалось вытащить из мертвеца больше, чем обычно. Это была победа. Вот только разговор всё равно вернулся в прежнее русло. И снова её мёртвый брат верит, что ничего плохого не случится, он вернётся домой, они победят несмотря ни на что.

Кате казалось, что если она скажет ему правду, то у него не останется причин возвращаться. Как часто, лёжа по ночам в кровати, она прокручивала в голове этот разговор. Подбирала слова, да она практически выучила свой монолог. Только ни разу ей не хватило смелости признаться.

– Не раз такое было же. Ничего! Побеждали! И война с Наполеоном, и Великая Отечественная, и эта – рано или поздно всё закончится. Похороним умерших, отстроимся и жизнь начнётся заново!

Ей хотелось встать, взять его руки в свои и сказать, смотря прямо в глаза:

Нет, дорогой брат, больше нет надежды. Той, что поднимала вас из окопов, вела в изнурительные бои, не давала остановиться. Всё кончено. Больше нет причин терпеть холод, боль и лишения. Вы все мертвы. Человеческий мир в предсмертных судорогах. Именно поэтому ты, разорванный на части бомбой, сидишь здесь. Говоришь эти воодушевляющие слова из раза в раз. А у бабы Ксюши сейчас в доме горит свет, Фёдор Ильич пытается снять верёвку с шеи, дядя Жора стоит, одинокий, у дороги и с тоской смотрит в сторону дома своей невесты. А твоей сестре уже далеко за сорок. Лицо в морщинах, и руки огрубели от тяжёлой работы. И живёт она здесь, в отчем доме, который так ненавидит только потому, что все мечты остались в прошлом.

Посмотри на меня: мне осталось совсем немного. Сколько можно так прожить? Наверное, хватит меня ещё на лет пять. Провожу в мир иной кошку и сама двинусь.

Буря всё не унималась. Расшатанные стёкла подрагивали, их уже давно залепило мокрым снегом почти до самого верха. Белый свет от них падал на Олега, на Катю и на всё вокруг, отчего казалось, что и она сама, и всё это ненастоящее – отголоски, призраки. Лишь мягкий живой свет от печи, сочившийся из щелей, согревал их обоих, не давая раствориться в этой белизне.

– Катенька, Катюша, он положил сигарету в блюдечко, – потянулся к ней, улыбнулся мягко, взял её ладони в свои, – всё скоро закончится. Я вернусь насовсем, печь залатаю. Всё будет хорошо.

Он замолчал, а затем продолжил:

– Ты же мне веришь?

Ответа не последовало, и он заговорил снова:

– Ты даже не представляешь, там столько ребят воюет, их тоже ждут, и ты верь и жди…

Он замялся, лицо его перестало улыбаться, он посмотрел в окно. Белый свет сделал его лицо совсем бледным, серые глаза, такие же, как у Кати, стали блёклыми, безжизненными.

– Катенька, – он повернулся к ней, отпустил её руки. Он больше не брал сигарету, оставив её тлеть на блюдце.

– Всё будет… хорошо. Я вернусь… и залатаю печь, – продолжал он будто нехотя. В лице его не читалось больше ни уверенности, ни участия.

– И ты верь и жди… верь и жди… жди, – как заезженная пластинка, продолжил он.

Казалось, даже печь не могла больше придать его чертам живости. Он ещё что-то говорил, по крайней мере так казалось, потому что он шевелил губами и его кадык ходил вверх вниз. И вот губы его сомкнулись, теперь он просто сидел перед ней, глядя в глаза. Фигура его стала неестественно прямой. Губы побледнели, щёки будто впали, а морщины на лбу разгладились.

Он полностью омертвел. Теперь ничего в этом существе не было от её брата. На часах было ровно шесть утра. Он встал, как робот двинулся к оставленным на полу вещам. Оделся, накинул рюкзак на плечи, зашагал к выходу, открыл дверь и переступил через порог. Катя, взяв со стола пачку, медленно последовала за ним. Выйдя на крыльцо, она увидела, что метель почти прекратилась. Ветер стих, и снег уже не сыпался стеной. Всё было белым-бело. Навалило, наверно, больше полутора метров. С грустью подумалось, как ей придётся всё это расчищать, если она планирует куда-то выйти в ближайшее время. Следов Олега не было. Она прислонилась к двери в истощении. Достала дрожащими руками сигарету, с третьей попытки смогла зажечь. Смотрела, как возвращается к жизни природа: расходятся тучи, пробивается солнышко, деревья выпрямляются, расправляют ветви, сбрасывая оковы сугробов.

Курила и с горечью понимала, что и в следующий раз не сможет сказать Олегу правду. Потому что на самом деле не хочет его лишать надежды. И не хочет остаться совсем одна. Возможно, когда она почувствует, что силы совсем покидают её, что ей осталось на этой земле немного, она отпустит его, даст возможность упокоиться, как и другим. А сейчас нужно возвращаться в дом, выпустить кошку, поспать хотя бы немного и, набравшись сил, расчистить хотя бы узкую тропинку.