Вышка

l. Товарищ Йети.

Переступая очередное поваленное бревно, он неуклюже цепляется ногой за сук и летит в сугроб, не успев подставить руки.

Мысленно ругается, не имея сил сделать это вслух, когда снег опаляет красную кожу лица — единственный участок тела, не защищенный одеждой. Холодно. Тяжело. Таких колоссальных усилий требует взять себя в руки, подняться и вновь продолжить тяжёлый путь, что он, расслабившись, остаётся неподвижным. Спустя время привыкаешь, окутанный мягким снегом, веришь мнимому ощущению тепла, потакаешь ноющим мышцам и ломающим костям, даёшь им передышку. Не хочется подниматься, не хочется вновь взваливать на свои плечи тяжеленный рюкзак и чувствовать колющую в ногах и желудке боль.

Не бывает безвыходных ситуаций. Даже держа эту мысль в голове как самое ценное, что у тебя есть, цепляясь за неё, как за последнюю надежду, вера постепенно угасает, меркнет с каждым новым сделанным шагом.

Он устал. Но, не имея другого варианта, медленно поднимается и продолжает, пошатываясь, продвигаться вперёд, ворошить ногами ровную поверхность снега, доселе не тронутую ни одной живой душой, и тяжело дышать, кутая щиплющее лицо в шарф. Он уже несколько сотен раз пожалел о том, что вообще посмел сунуться в лес. Но оставаться здесь с концами он не имеет права. И желания в том числе.

Наручные часы показывают без пятнадцати шесть, как и вчера и позавчера. Привычка. Но, если поднять взгляд и осмотреться вокруг, верится в это с трудом — солнце, затянутое тучами пыли, совсем не пробивается на землю, не давая тепла и едва освещая округу. И пейзаж этот, погруженный в сумрачную дымку, такой красивый и завораживающий в первые несколько часов, теперь осточертел настолько, что становилось тошно от этой однообразной белизны, выедающей глаза. Лишь тишина и шорох собственных шагов по снегу. Тишина. Она выворачивает наизнанку своим молчанием, своей непредсказуемостью, своей всеобъемлемостью, непробиваемостью и нерушимостью. От неё не избавиться, не спрятаться, не убежать, когда она ходит по пятам и неслышно насмехается над твоей никчемностью, прячась в ветвях и за кривыми сырыми стволами. Когда-то она была раем, доступным не всегда и не везде. Теперь же она гнетёт, звенит и давит.

Вокруг абсолютное ничего, кроме пустых полян или поваленных деревьев, за которыми, неожиданно, вырастают точно такие же пустые поляны и поваленные деревья. Главное не наткнуться на собственные следы, подумал бы он, если бы не поднялась здесь совсем недавно снежная буря, что смела и разровняла подчистую всё оставленное человеком. В том числе и следы, ведущие на волю. Тело и разум в упадке, желудок опустел ещё десяток часов назад. Двигаться заставляет чудом не рассыпавшаяся слабая надежда на счастливую случайность. Надежда, что за следующим поворотом его будет ждать выход на дорогу, ведущую хоть куда-нибудь, лишь бы подальше от этого въевшегося в мозги одинакового леса. Он уверен, что даже выбравшись на волю, эти заснеженные лабиринты не оставят его, придут в кошмарах…

Показалось, что где-то вдали хрустнула ветка.

Парень насторожился, встал на месте и прислушался. Тихо. Находясь в очень невыгодном положении, ослабленный и сбитый с толку среди безлюдного леса, он не решился игнорировать это щекочущее нервы ужасное ощущение чужого присутствия, которое, возможно, на самом деле всего лишь является игрой его уставшего разума, изголодавшегося по чему-то, кроме тишины.

Слабый ветер всё ещё гуляет меж стволов и поднимает снежную пыль. Ничего, что вызывало бы подозрение. Осторожно, чтобы не создавать много шума курткой, оглядывается по сторонам, всматривается в каждое дерево и пространство за ним. Чем дальше вглядываешься, тем мутнее и смазаннее становится картинка, стволы объединяются в одну целую стену, а порошащий с неба снег только ухудшает видимость.

В секунду его прошибает холодный пот, раскрывшиеся глаза терзает мороз. Небыстрое слегка пошатывающееся движение далеко впереди не даёт спустить с себя взгляда. Что-то или кто-то направляется в его сторону и черным размытым пятном почти сливается с окружающей средой.

Он резко падает в снег и ползет за дерево — бежать в противоположную сторону себе дороже. Ружье, висевшее за плечами, быстро оказывается в ослабевших руках. Он старается выровнять сбитое дыхание и взять под контроль душащий страх, не дать панике охватить всё тело и свести мышцы, но ружье никак не хочет раскладываться, патроны никак не попадают в стволы. Сердце стучит в ушах, в горле, в голове. Он уверен, что ему не показалось. Это точно не животное: слишком высокая вытянутая вверх фигура. Было уже такое. Идя по лесу, закрываясь от снежного ветра, заметил он тогда вдали странную шатающуюся тень. Такой ужас он испытал впервые. Тень плелась впереди, металась, словно пьяная, из стороны в строну, а он, трясущийся и застывший, сидел и следил за ней мушкой со сбитым дыханием, щурился и жмурился из-за метущего снега. И фигура скрылась, юркнула за дерево и исчезла, как не бывало. И следов никаких. Ничего.

И снова. Тот же ужас, но нет того оцепенения. Палец ложится на спусковой крючок. Нужно выждать. Выждать. Хочется выстрелить, затеряться в стволах самому, избавиться от напряжения, натянувшего каждую мышцу в теле, и противного пота, стекающего по спине литрами.

Эта фигура идёт, ссутулившись, по диагонали. Обходит его, затаившегося. Плохая видимость и не посветлевшие ни на тон сумерки больше не помеха — из-за деревьев виднеется человек в пушистой черной шубе со светлым мехом у ворота, испачканном в чем-то темном и липком, в тяжелых черных сапогах. Руки в карманах, такое же красное молодое лицо, шапка-ушанка, чёрная челка, падающая на глаза. Никакого крупного оружия не разглядеть. Он ли ходил тогда в чаще? Как тогда вышло что они, разминувшись тогда, встретились снова? Невозможно. Краем глаза, по-видимому, идущий в шубе замечает контрастное темное пятно в снегу, поворачивается и отшатывается, увидев наконец торчащее из снега направленное на себя дуло, неподвижно замирает и вскидывает руки вверх. Наверняка также понимает, что теперь сбежать не выйдет.

Несколько жалких секунд они, замерев, смотрят друг на друга, ожидая, что второй предпримет хоть что-нибудь. Стрелок всматривается ему в лицо, которое испуганным называть язык не повернётся — даже если в первую секунду в глазах проскочила растерянность, которая больше походила на замешательство, то сейчас от неё не осталось и следа.

Человек в шубе сдаётся первым:

— Надо же, ты застал меня врасплох, — одна из поднятых рук тянется, чтобы почесать затылок.

— Руки, — отрезает стрелок хриплым от долгих дней молчания голосом, с трудом удержав палец на курке от нажатия. Тот не стал перечить и принял прежнее положение. — Сбрось всё оружие, что у тебя есть.

Незнакомец на прицеле одной рукой достал из кармана причудливый складной нож, бросил его в снег перед собой и глупо добродушно заулыбался. Парень с ружьём опешил.

— Это всё? — Спрашивает со сквозящим в голосе недоверием, и со стороны выглядит действительно сурово. Но глаза-то горят.

— Точно.

— Серьёзно? И ничего более? — Крутилось у него в голове и случайно вырвалось вслух. Слишком обескуражен он был сложившейся ситуацией.

— Именно, так что, может, уберёшь ружьё?

Точно отвлекающий манёвр. Не может же быть всё так просто.

— Не волнуйся, у меня не припасено с собой ничего опаснее ножа, — улыбается. Теперь хочется выстрелить ему в ногу для устрашения. А может назло, чтобы стереть дурацкую ухмылку с лица. — А ещё у меня нет намерений тебе вредить.

Стрелок поднимается из снега. Не отрывая взгляда от загадочного молодого человека, нехотя сводит ружьё с прицела и опускает. Кто знает, что на самом деле он может иметь при себе и о чём думать. Лучше держать его на расстоянии, а родное ружьё, спасавшее не раз − наготове.

— И какие же, в таком случае, у тебя намерения? — Специально цепляется за его фразу. Если этот в шубе сейчас скажет, что заблудился и ищет выход — он ни за что не поверит.

— Не поверишь, — прищуривается. — Я хочу выбраться из леса.

Парень с ружьём смерил его особенно красноречивым взглядом.

— Так ты, получается, местный охотник? — Продолжает незнакомый, опустив руки по швам.

— Нет.

— А ружьё-то у тебя что надо, добротная двустволка. Тогда, получается, тоже заблудился, что ли? Или у тебя берлога здесь?

“Что за идиот…” — думает парень с ружьём, вновь ощущая отошедшую на второй план ужасную усталость и головную боль. Адреналин, бушевавший в крови, сходит на нет, слабеет зашкаливающий пульс и остывает тело. Теперь он вспоминает, что по-прежнему находится где-то в густом лесу, не знает, куда идти и как не упасть с концами. Эта встреча отлично отвлекла его от намного более важных проблем и прибитого состояния собственного тела.

— Заблудился, — в конце концов выдыхает и подтверждает его предположение.

— Тогда, может, поищем направление вместе? — дружелюбный и безоружный сунет руки по карманам, ловя на себе неодобрительный взгляд. — Вдвоём быстрее, легче и веселее. Ты вот, например, откуда шёл?

— Если бы я знал, уже давно выбрался отсюда, — и достал из кармана пуховика маленький, что с легкостью можно было бы спрятать в своей ладони, компас.

— О. И как ты с компасом-то заблудиться умудрился, приятель?

Стрелок только в недовольстве закатил глаза, указал пальцем в потресканной кожаной перчатке на стрелку и сказал:

— Я шёл на Север, не сворачивая. — Отнял глаза от компаса, посмотрел в направлении стрелки. — И теперь направляюсь туда же. — И указал пальцем. — Север.

Человек в шубе уставился на компас, потом на указывающую руку, после на стрелка. С пару секунд помолчал, словно осмысляя что-то, после оглянулся по сторонам, сделал чрезвычайно задумчивое лицо и покивал головой.

— Действительно.

— А ты откуда шёл? — Стрелок спрашивает, опустив плечи и поправив сползшую шлейку тяжелого рюкзака, совершенно ни на что не надеясь. И почти сдаётся, когда слышит в ответ то, чего так не хотел бы услышать:

— Если быть честным, я вообще без понятия, где мы сейчас с тобой находимся.

— Северная тайга, — отвечает на выдохе, прячет компас обратно и поплотнее закутывается в шарф.

— Я вижу. — Он слегка, почти незаметно, пожал плечами и сунул руки в карманы. — К несчастью она огромна. — продолжал парень в шубе. — Если пойдём дальше, к Северу, людей, может, встретим. Оттуда попроще будет.

— Если встретятся люди, сумеющие направить, будет очень хорошо. — И вздохнул. То, что по пути ему уже дважды встречается другой человек, живой, готовый пойти на контакт, удивляет и заставляет подумать о небесной благосклонности к себе. Однако и этот, к сожалению, указать дороги не сможет. — Только вот все люди давно по убежищам сидят, от фона прячутся.

Парень в шубе вновь пожал плечами и сказал:

— И правильно делают. Я, конечно, очевидцем не был, но даже до той глуши, где я время коротал, слухи доходили о страхах в центре. Мол рвануло там не по-детски, с землёй сравняло на десяток километров. Пусто и мертво всё.

— Приуменьшают. — Поёжился от кольнувшей в памяти картины и задувшего под пуховик и режущего по щекам ветра. — Вместо снега там пепел с неба сыплется. Ветром разносится ещё на невесть какое расстояние. По всему шару Земному разойдётся, как пророчат. Пророчили… Теперь уж не знаю. Связь давно потерял с человечеством.

— Очередное и такое неожиданное совпадение! — Хохотнул в шубе. Безоружный и дружелюбный. От глаз его не укрылось, как стрелок передергивал руками и топтался ногами на месте. Он обратился снова: — Чего ж ты колотишься, на месте стоишь? Нам в одну сторону, так, может, выдвинемся? Пока будем стоять, только закоченеем и заразой напитаемся.

Бдительность — та черта, которая не раз спасала людям их жизни в сомнительных ситуациях с сомнительными личностями. Возможно, это станет роковой ошибкой, ведь неизвестно, что этот парень из себя представляет, может ли он быть опасен, что у него на уме. Только вот пусть он и ведет себя подозрительно, он всё ещё может что-то знать. Или быть хоть немного полезен. Он ведь совсем не выглядит бедным заблудившимся: на вид бодрый и полный сил, без тени беспокойства, улыбчивое лицо, меховая, защищающая от ветра и снега шуба, теплая шапка. Ещё меньше он был похож на кого-то, кто особо голодает, бедствует или тяжело переживает последствия катастрофы, его совершенно не страшит, или он не хочет этого показывать, встреча с другим потерявшимся в лесу. Единственное, что указывало на его потрёпанность, это безобразно торчащая во все стороны щетина, судя по всему давненько не бритая; почти полное отсутствие всяких вещей также не вселяло уверенности. Доверия этот парень точно не вызывает.

— Пошли. — Перекинув ружье за спину, он наконец начинает двигаться в прежнем направлении: вперёд, и только вперёд.

Тот, долго не подумав, поднимает нож из сугроба, прячет его в меховом кармане и следует за новым знакомым, быстро нагоняя. Теперь они двигаются плечом к плечу, недолго идут в тишине, хрустят снегом. Парень с ружьем смотрит вдаль и прислушивается к чужим, почти ничем не отличающимся от своих, шагам. Кругом безветренная и чистая погода, морозный свежий воздух. Щеки розовые, ноги подмерзают. В конце концов, между заблудившимися неизбежно завязывается разговор:

— Я уж думал, пристрелишь меня без всяких объяснений, — в голосе слышатся весёлые нотки. — Ружьё держишь уверенно, выглядишь грозно. И правда как охотник, который бывает здесь каждый сезон и знает местность наизусть.

— Очень хотелось. — Почему-то так хочется обрубить этот его весёлый настрой. Чего он лыбится? Что его так веселит? Ведь у самого едва сил хватает ногами двигать.

— Но пощадил.

— Патроны не бесконечные. Пригодятся ещё.

— И то верно. Хе-хе.... Не думал, что встречу кого-то в самой чаще. Уже было отчаялся, что вынужден вечно идти по лесу в одиночестве.

— Поэтому ты такой активный?

— Ну конечно! — Сказал он с такой весёлой интонацией, будто это само собой разумеющееся. —Теперь есть с кем поболтать. По лесу идти скукотища: тут деревья, там деревья, тишина. Язык примораживается к нёбу. Однообразие!

Названный охотник только мычит в ответ. Будто это единственное, о чем стоит волноваться. Но всё-таки в этом он был прав. Теперь этот парень в шубе шумит рядом, пытаясь развести нового спутника на не совсем уместный сейчас светский разговор. Правда, что ли, язык примёрз?

— Сам посуди, насколько мала была вероятность встретиться двум заблудившимся в этом лесу? А тут прям предо мной неожиданно вырастаешь ты. Ещё и с ружьём. Но чего без защиты? Одним шарфом последствий не избежишь.

— Пыль давно осела, смысла нет. И его наличия тоже.

— Я бы на твоём месте не рисковал.

— Я заметил. — Заметил стрелок без улыбки. На лице парня в шубе тоже не было никакой защиты. — Как долго ты в лесу? — Хватит вести эти бессмысленную беседу, пора переходить к сути.

— С сегодняшнего утра. А ты?

— Со вчера.

— Да уж... Теперь понятно, почему ты такой нервный и дёрганный. Зовут-то тебя, кстати, как?

— Это ещё зачем? — Кажется, он сбивается с намеченного плана диалога. Этот парень точно знает, как правильно и, главное, незаметно заговаривать зубы.

— Нужно же знать, как мне обращаться к новому приятелю по несчастью, пока мы не выберемся отсюда, – с этими словами он развеселился ещё больше. То ли всё идёт по его плану, то ли он идиот, которого так забавляет чужая реакция и попытки держать разумную дистанцию. — Я Хасан, приятно познакомиться. Даже если при нашей встрече ты был готов всадить в меня пулю!

"Новый приятель" скорчил самую кислую мину, какую только умел. Этот Хасан и правда слишком много разговаривает. Никакой экономии сил.

— Валентин, — сдаётся он.

Иссяк диалог, и парни продолжили двигаться в наступившей наконец между ними тишине. Завывал ветер где-то сверху над голыми деревьями, сыпалась с веток снежная пыль. Поваленные сосны всё возникали то тут, то там, заставляя напрягаться и поднимать ноги выше. Таким образом долгое время, которое не представлялось возможным определить по одинаковому небу и отсутствию солнца, они продвигались по заснеженной чаще, обступали сломленные ветки, пока что-то, лежащее на снегу ровной темной полосой вдалеке между стеной из черных стволов, то возникающее, то скрывающееся за сугробами, не привлекло их внимание. Деревьев там тоже не виднелось. Валентин открыл было рот, однако его компаньон был быстрее:

— О! Да там, кажется, рельсы!

Они подобрались ближе, вышли наконец из-под соснового навеса и упёрлись в бесконечные железные рельсы посреди густого труднопроходимого леса. А сверху — теперь ничего не преграждало его обзор — белёсо-белое небо, полностью затянутое облаками. Такое небо, которое лицезреть возможно лишь снежной зимой.

— Рельсы всегда куда-то ведут, — рассуждал вслух Хасан, — а эти, кажется, как раз и должны нас к городу вывести. — Он повеселел, снова заулыбался. — Несказанно повезло наткнуться на них.

— Не то слово… — Хоть какое-то, да ещё и такое приятное разнообразие. Удивительно, только появился Хасан, как вечные скитания по одной и той же местности привели к первым результатам. — Везение.

Они взобрались по сугробам, что были им обоим почти по колено, на насыпь, где снега было ощутимо меньше. В спину сразу же ударило ветром, по щекам захлестали его рваные потоки − здесь, на открытой возвышенности, больше ничего не преграждало его движению. Но и идти было проще, даже если несколько дольше. Сверились с шатающейся стрелкой на компасе и поплелись по щебёнке вдоль рельсов.

— Интересно, ходят ли вообще сейчас поезда? — Хасан осматривал рельсы под ногами с лежащим на них чистым и ничем не тронутым снегом. Из-за ветра, то стихающего, то вновь поднимающегося и шумящего, слышать друг друга становилось намного труднее, потому приходилось повышать голос. Это знатно истрачивало силы.

— Должны. Не могли же они всё население только автобусами да грузовиками эвакуировать. Только если… — Задумался, прежде чем высказать свою догадку вслух. Нет, слишком мало информации о внешнем мире.

Его спутник не обратил на эту заминку внимания, продолжая рассуждать.

— Ты бы услышал шум состава даже в чаще, находишься уже ведь больше суток здесь. А они… — Хасан раскидал носком сапога снег, и взглянул на шпалы. Валентин обернулся к нему. — В общем-то, не выглядят, будто по ним в последнее время что-то ходило.

— Замело? Тут всё замело. — Жмурится и пытается шарфом укрыть лицо от летящего в него снега.

— На заброшенные похожи. Уж больно ржавые. — Он вновь оглядывается, помолчав, и продолжает задумчиво: — То-то я думаю бурелом кругом, плачевненько всё. Осталось надеяться, что действительно выведут хоть куда, к человечеству. Не хотелось бы снова по сугробам плыть.

Валентин промолчал, думая только о том, как его угораздило в такой глуши оказаться, если рельсы действительно заброшены. Будто вьюга забралась в голову, перемешала и перекрутила всё, что там было, запуталась в ногах и застлала глаза, оставив только один путь — вперёд, и только вперёд. А маленький человек, ослеплённый и утонувший в переживаниях, не способный противостоять сметающей всё на своём пути стихии, полностью оказался в её власти.

— Пойдём дальше. Немногое потеряем, если не выйдем. — Ветер со снегом забился меж складок шарфа, залетает под капюшон и режет щёки, из-за него, шумящего, пришлось повысить голос и почувствовать напряжение связок.

— Может привал сделаем? Передохнём, уже невесть сколько тащимся, — Хасан тоже едва не кричал. Безветренная погода была так прекрасна, а из-за ветра температура, по ощущениям, упала ещё на десять градусов.

— Сделаем, — неожиданно собственный голос прохрипел. Валентин прочистил горло, закрыв рот шарфом. И продолжил, когда они спустились с насыпи и пробрались чуть глубже обратно в чащу, где не так зверствовало. Даже сквозь перчатки промораживало, под куртку забиралось. — Ненадолго. Терять время нельзя.

— Может и поутихнет.

В чаще вновь пришлось окунуться в сугробы. Пренеприятное испытание в пути.

Они расположились под сосной, скинув сумку и рюкзак с плеч. Привалы для перевода духа неизбежны в течении такой длительной и утомляющей дороги. Задержаться надолго не позволял мороз: приходилось подниматься и продолжать движение, пока не отморозились и ноги, и задница, и мозги. Хотя, впрочем, без ветра и в окружении снежных стен создавалась иллюзия тепла.

Хасан, кажется, заметил, что новый товарищ поник и сделался совсем бессильным. И быстро нашёлся с вопросом:

— Не скучаешь по солнцу? Или привык уже?

— Привык. — Валентин смотрит в снег и понимает, как же он уже надоел. И раньше не любящий зиму, морозы и сугробы, теперь он оказался в своём кошмаре, который и не думает заканчиваться. И сколько ещё придётся пережить… — Что уж тут сделаешь. Уныло, правда. Не хватает.

— Это точно. — Хасан, напротив, поднял голову к верху, ища глазами верхушки деревьев. — Ну, хотя во тьме не так уж и плохо, если есть, чем обогреться и чем подсветить. Всё-таки человек — существо, способное адаптироваться к чему угодно. — Говорил просто, без какой-либо ноткуи задумчивости. Будто всё это уже давным-давно было им обдумано. — Слишком уж замысловато мы устроены.

Валентин тоже оторвал взгляд от сугроба, на который не мог больше смотреть, глянул в чащу, которая бы так преобразилась, выгляни и освети её солнечный луч, и, помолчав какое-то время, с досадой добавил:

— Каждый день просыпаюсь с надеждой увидеть солнце.

— Рано или поздно вылезет, — Хасан пожал плечами. К вечной серости и сумеркам, на самом-то деле, было не так уж и сложно приноровиться. Теперь они такая же обыденность, как метущий всё сильнее с каждым днём снег или жгучий мороз. — В сущности, думаю, всё окружающее во многом зависит от восприятия самого человека. Если не думать о том, что не знаешь, куда идёшь и выберешься ли ты отсюда, то дорога и настрой приобретает совершенно другой окрас. Не думая о том, что это твой последний поход, он таковым и не станет. А если станет, что ж, тут уж не подумаешь более. Разве не интересно, куда тебя всё это приведёт?

— Действительно, — скептический тон Валентина говорил сам за себя. — Подумаешь только, что вскоре без пищи или замёрзнешь насмерть, или с голоду спухнешь.

— Ты проголодался? У меня есть сухари.

— Нет, — прозвучало с лёгким удивлением. То, что у него есть хоть что-то съестное, не могло не обрадовать. Однако едва ли одними сухарями возможно наестся. — Оставь.

— Как хочешь. — И с места не двинулся. — Хм, к слову, ты вот, например, хоть одну зверушку встретил-то по пути?

Валентин отрицательно покачал головой, немного приспустил шарф с лица, чтобы Хасан его слышал, и добавил, стряхивая засыпанный снегом рюкзак и доставая наконец старый термос с подстывшей водой — до этого руки совсем не слушались, теперь немного отогрелись:

— Пока шёл, смотрел, выжидал, даже было. Вроде даже следы заячьи заметил, ещё какие-то четвероногие вроде лисьих были, я выслеживать стал, по пятам шёл, пока ветер не поднялся. Вот и оказался в чаще без ориентиров. Свернул не туда и всё.

Вода не замёрзла, казалась даже едва тёплой. Хорошие термосы раньше делали.

— Охотник-таки. — Улыбнулся Хасан чему-то в своих мыслях. А после продолжил чуть более серьёзно: — Вот и я тоже нет. Будто они вымерли все. Ну, или прячутся по норам в неспокойные времена и такие дикие морозы. В лесу-то холоднее. Поговаривали, что и мутаций не избежать. Но пока только поговаривали.

Валентин в хмурой задумчивости отвёл глаза в сторону. Ещё в то время, как он только выбрался из города и пустился в свой пеший поход, повсеместно люди говорили о скорой адаптации не только их самих как вида, но и животного мира. Зверьё или повымирает, или, кто более к тому предрасположен, приспособится к жизни в суровых морозах и сможет разорвать на части даже подготовленного человека, если не повезёт наткнуться на особо крупного представителя. Шкура их становится всё более жесткой и упругой, добраться до мяса становится труднее, мех всё гуще и длиннее, когти крепче, клыки острее. Это совсем не утешало, хоть и было лишь теоретическими рассуждениями. Однако и численность их, судя даже по собственному опыту, резко сократилась, превратив лес в почти безжизненный лабиринт. Но всё-таки особо внимательным быть не повредит.

— Я всё-таки буду надеяться, что никакая мутация нас не потревожит. И сейчас, и впредь.

— Это, наверное, вряд ли. До конца не ясно, что конкретно происходит с миром и с живностью в том числе. Это только предстоит выяснить оставшемуся в живых человечеству. И не умереть в процессе, желательно. С передачей информации сейчас ой какие проблемы. То не ловит, то нет связи. Радио — вот, что действительно ценно сегодня. Вернулись словно на пару веков назад, хе-хе.

“Это точно”, — подумал Валентин безрадостно. Столько бед свалилось как снег на голову, столько жизней погубили. Предаться унынию не позволяет нарастающее покалывание в ногах, и он решает подняться.

— Пошли, — тяжело вздыхает он, завернув горящие щеки и нос в шарф. — Вроде поспокойнее стало. А идти ещё невесть сколько…

К счастью, в постоянном движении ужасный мороз почти не досаждал, а тело всё ещё могло вырабатывать тепло. Что будет после, когда на чистую белизну с мутного неба спустятся сумерки, которые уже потихоньку давали о себе знать, думать не хотелось. Рельсы по-прежнему нескончаемо тянулись вперёд.

Во время пути они так же обнаружили голые столбы линии электропередач, у которых оборванны с двух сторон провода. О напряжении не шло и речи. Когда-то вырубленный участок леса специально для этих станций зарос вновь, и расчищать его нет смысла. Теперь чисты от древесной растительности здесь только насыпь и заснеженные рельсы.

— Будь они целы, они с большей вероятностью вывели бы нас куда-нибудь. Может привели бы к станции… А так я всё больше убеждаюсь, что мы находимся в совершенно заброшенной всеми местности.

— Рельсы тоже с немалой вероятностью могут куда-нибудь нас привести, пусть даже заброшены, — Валентин пожал бы плечами, не будь на них тяжеленного рюкзака, набитого всеми возможными вещами, и ружья. Кажется, в одном они с Хасаном бесспорно похожи — абсолютное спокойствие в ситуации, подобно нынешней. Паника лишь растратит силы, тревога утомит. Оба знают это, вот и встретились теперь: один, что шутки шутит, не меняясь в лице, и второй, что суров и совсем капельку подозрителен.

Всё-таки это какое-никакое везение наткнуться на себе подобного без всякого явного злого умысла: вдвоём действительно становится легче. Одиночество запросто может свести с ума любого и в менее экстремальных условиях, а быть одному в сотнях квадратных километров непроходимого зимнего леса, значит легко лишиться всякой надежды на спасение и, быть может, и собственной жизни. Чудодейственно, по-настоящему удивительно влияет общество на человека, и так гадко становится от мысли, что без него человек едва ли сможет существовать. Даже простое нахождение другого рядом, пусть и с минимальным взаимодействием или отсутствием такового вовсе, может выручить, избавить от гнусного чувства, придать сил или вытянуть с самого дна.

Сколько часов, которых не счесть, они шли, а пейзаж кругом и не думал меняться. Со временем даже Хасан затих и стал молча шагать рядом. За всё это время по рельсам не прошло ни одного поезда, подозрения укрепились. Облака сгустились, ветер вновь стал больнее резать по щекам, снег теперь большими клубами поднимается с земли и летит прямо в лицо, мешая, усугубляя и без того не лучший обзор. Становилось темнее. Ещё около двух часов, если Валентин не ошибается в своих расчётах, — и рук своих видно не будет. Они оба станут прекрасной беспомощной добычей.

Хасан вновь решил первым разбавить молчание, которое, по ощущениям, начинало приобретать совсем безрадостный окрас:

— Кажется, метель собирается, — задумчиво протянул он, повернувшись к товарищу и прикрыв лицо ладонью с той стороны, откуда мело. Валентин сделал то же самое. — В такую погоду лучше не высовываться. И не оставаться на открытой местности.

— И что ты предлагаешь?

— Спуститься в чащу? Валить деревья и делать навес из брёвен? Разводить костёр у упавшей сосны? Может, зароемся в снег и сделаем берлогу? Говорят, в таких сооружениях из снега очень тепло и ветра не будет. Думаю, нам стоит попробовать. Или у тебя есть тент? Твой багажник выглядит так, будто оттуда можно достать что угодно.

— Пойдем дальше, — твердость в голосе Валентина была непробиваема, хотя лицо его выглядело совсем осунувшимся, а напрягаемое горло слегка хрипело.

— Логичнее будет остановиться здесь и, пока ещё хоть что-то видно, соорудить ночлег. Хотя бы костёрчик развести, приятель. Целее будем.

— Не нужно, — он указал вперёд, и Хасан послушно перевел взгляд, поморщившись. — Кажется, там что-то есть. Вернее, нет, там леса нет. Заканчивается?

Они оба стали всматриваться вдаль, пока ещё не стемнело настолько, что не будет видно и лиц друг друга.

— Действительно, заканчивается. Погоди, — Хасан замер в недолгом ошеломлении, когда они, пройдя ещё некоторое расстояние, вновь уставились вперёд. — Что это?

Там, сквозь редеющие деревья, вьюгу и спускающуюся темноту, начинал виднеться пустырь, а среди сереющего снега, задираясь аж под верхушки деревьев, но не превышая их, показалось нечто чёрным плотным силуэтом.

Парни переглянулись. Валентин сморгнул с ресниц налипший снег и сумеречную пелену, чтобы точно быть уверенным в том, что он видит, не начать сомневался в своих глазах. Поверить в то, что это иллюзия или игра воображения намного проще, чем в то, что там действительно есть что-то, кроме снега, деревьев и пустоты. Но, к огромному счастью, Хасан тоже это видит.

— Не знаю, но, пока ещё хоть что-то видно, можно узнать. Пойдём.

И они двинулись из последних сил, стараясь перегнать время. Нечто впереди дало надежду, заставило сердце работать усерднее, а ноги, не чувствуя боли — нести уставшие тела вперёд.

Деревья поредели, но пустырем на самом деле оказался большой свободный от деревьев участок, удивительно не заросший, а поодаль вновь возвышались сосны непроходимой стеной. Там же находились остатки разрушенных станций линии электропередач и пара-тройка давно неработающих фонарей.

— Так это сторожевая вышка! — Хасан засверкал. Теперь-то им с большей вероятностью не придётся ночевать под открытым небом. — Думаешь, там есть кто-то?

Валентин вгляделся в маленькие издали окна. В них было темно.

— Осторожно подойдем поближе и разузнаем. Смотри по сторонам.

— Посмотришь тут, — незлой сарказм, склоняющийся к поднимающемуся и метущему снегу, был очевиден. — Кажется, в такую вьюгу тот, кто жил бы тут, сидел бы сверху и не высовывался.

— И всё-таки будь внимателен.

Хасан показал ему красный большой палец в ответ и ослепительно улыбнулся зубами. И натянул капюшон пониже, вырвавшись вперёд — в лицо попало.

Быстро они преодолели расстояние и оказались вблизи. Под ногами широкая бетонная плита, вероятно когда-то бывшая перроном, торчит из железных прутьев покосившееся ограждение, какой-то знак, на котором не различить сейчас ни надписи, ни рисунка. И, если повернуться к рельсам спиной, перед носом разворачивается свободное пространство, посреди которого возвышается черная бездушная вышка.

— Безлюдно и пусто, — подытожил Хасан их общие мысли, наклонившись к товарищу, тоненькие щёлочки глаз которого также прикованы к черным вертикалям, к пересечению железных балок, к не кажущейся надёжной лестнице.

Как заброшено все остальное, так и вышка выглядит потрёпанной, шаткой, словно стоит на спичках, хотя конструкция для таких сооружений классическая, с металлическим каркасом. Валентин махнул рукой, они спустились с перрона и стали пробираться к ней сквозь толщенный снежный слой.

— Так она ещё и тренога! — Хасан воскликнул, и указал на один из четырёх столбов, что погнут у самой земли. — Не очень-то безопасно, ну, впрочем, жаловаться не на что.

— Следов нет, — пробивающим шум ветра криком ответил ему Валентин, в это время осматривающий округу настолько внимательно, насколько это позволяла заставшая их метель. И после добавил уже тише, скорее для себя, чем для другого: — Даже намёка на них нет. Либо замело, что менее вероятно, либо она и правда пуста.

До Хасана едва достигли его слова, заглушаемые тканью и ветром. Отвечать он не стал, обошёл вышку и остановился у лестницы. Несколько первых железных ступенек словно оплавлены, какие-то вовсе отсутствуют, искривлённые перила, вмятины. Валентин догнал его и остановился рядом, также изучая хлипкую конструкцию. Интересно, что там сверху?

— Досталось же ей… — Хасан снимает рюкзак, недолго роется в нем, достает фонарик на батарейках, проверяет, работает ли он — на удивление самого Хасана заработал. И как только батарейки выжили? — и вновь забрасывает рюкзак на плечи. — Поможешь?

— Как ты...

— Давай, подсади меня. Быстренько сгоняю на разведку.

Рта Валентина не видно, но Хасан уверен, что он сейчас открыт. И не дожидаясь, пока он что-нибудь возразит, продолжает сам, улыбнувшись ему:

— Будто бы у нас есть другой вариант.

Валентин смиренно выставил сцепленные в замок ладони вперёд и Хасан, одной ногой встав чужие руки в перчатках, ухватившись за кривые поручни, не без толчка от товарища взлетел по заснеженной лестнице, цепляясь за все подряд. Чуть не слетел вниз, проехавшись по скользкой ступеньке подошвой. Что-то страшно заскрежетало. Товарищ снизу настороженно прищурился, но особо переживающем не выглядел.

— Убейся ещё на этой лестнице, — только крикнул Хасану он и почувствовал неприятное першение в пересохшем горле.

— Ни за что. Так скучно я точно не умру. — Он помахал рукой с фонариком. — Я мигом, а ты постой на шухере, — и стал стремительно, но осторожно взбираться наверх.

Пару пролётов и ступеньки закончились, а под ногами теперь квадратная платформа, окружённая простым железным ограждением, таким же, как и на перроне, в метре от стен для предотвращения случайных падений с высоты. Можно обойти кругом и посмотреть во все стороны, насладиться одинаковым лесом, просмотреть не скрытые за стволами пути, издали заметить приближающийся поезд. Удобно. Металлическая дверь, хоть в ней и был установлен замок, открылась без особых усилий, так что он направил фонарь внутрь и принялся осматриваться. Со внутренней стороны на двери есть щеколда и небольшая сломанный крючок. Помещение очень компактное, даже тесное, раз одному Хасану в ней достаточно мало места, низкий потолок, в который, будь он ещё на сантиметров двадцать выше ростом, упёрся бы головой. Такие вышки, площадью около три на три метра, на одного человека обычно и рассчитаны. Слегка подгнивший деревянный стол, какие-то коробки под ним, оставленные кем-то дрова? Это им только на руку. Совсем небольшая горстка... О!

— Вот это да... — тихо проговаривает Хасан себе под нос, видя старую буржуйку. Даже для трубы в крыше место есть. Кто-то не поленился обеспечить себе комфорт. И не забрал ведь это чудо с собой.

Он высовывается из дверей с улыбкой до ушей, уверенно спускается подаёт трудно различимому в сумерках товарищу руку, сообщая:

— Да мы с тобой везунчики! Забирайся, приятель, ночлег со всеми удобствами найден. Почти что пятизвёздочный отель. С отоплением!

Валентин одаряет его недоверчивым взглядом. Но молча взбирается следом, схватившись за протянутую руку в перчатке — Хасан втащил его наверх.

— И правда, везунчики... — И ведь не обманул. Оказавшись наконец в спокойном, скрытом от смертельно холодного ветра помещении и закрыв за собой дверь, удаётся слышать друг друга без проблем. Щёки красные и болят, рукам того хуже. Валентин замечает и сразу же трогает выключатель у двери — света, ожидаемо, нет. Лампочка перегорела, или на самом деле под ногами хрустят её осколки. Тесновато, привлекает глаз немытый плешивый квадратный коврик у двери, а вокруг него железный промёрзший пол. Вся обстановка эта никак не указывала на пребывание в недалёком прошлом здесь хоть кого-то: ни одной личной вещи, ничего полезного, оставленного второпях, если бы здесь кто-то проживал и лишь отлучился на время. Даже оставленная жалкая кучка дров под столом выглядела совсем старой и не тронутой многие недели, месяцы. Наверняка Хасан тоже обратил на это внимание. По крайней мере Валентин надеется, что обратил. Может ли сюда совершенно вернуться кто-то? Вероятно, что нет.

Скинуть тяжеленный рюкзак, тянущий вниз своим весом и удваивая нагрузку на колени, с плеч — настоящее блаженство. Размять суставы, пошевелить затёкшей шеей и почувствовать расслабление в вечно напряженных мышцах, наконец почувствовать ничем не отягощаемую лёгкость своего тела и прямоту спины…

В свете фонарика Хасана стоит лишь буржуйка, приковавшая его внимание, так что Валентин снимает с рюкзака привязанную к нему керосиновую лампу. И достает огниво, с первого раза выпуская искры и поджигая фитиль. Похуже электрического, зато надёжно. И прослужит дольше, и теплом одарит. Хасан, заметив огненный отблеск на металле, обернулся.

— Можешь выключать, лучше экономить заряд. — Посоветовал Валентин, и оставил лампу на столе.

Хасан не смог удержаться от комментария:

— Уютнейшая вещь, керосиновая лампа, но я за электричество! — И отвернулся, продолжая разбираться с печкой.

— С полом нужно что-то придумать, — озвучил свои мысли Валентин, разматывая шарф и оставляя его на столе. Весь во льду и снегу. — Он ледяной.

— Вроде визуально целая, к низким температурам устойчивая, к высоким и подавно, чугунная. Понятно теперь, почему не забрали, — Хасан стучит по покрытию, прислушиваясь к звуку внутри. — Вытащить с собой такую тяжесть даже втроём нелегко, учитывая эту лестницу. А она, кажется, довольно качественная. Интересно, какого года, сколько стоит тут, как часто пользовались… Сейчас как запалим! Тут всё просто — вниз уголь или дрова, вот на это, — указал пальцем на круглый диск со сквозными щелями, — для посуды. Крышка тоже ничего. А с полом… Растопим буржуйку, нагреем, и будет он теплым. Для ночёвки сойдет. Давай сначала перекусим. По-моему, самое время.

Валентин противиться не стал. Пусть Хасан занимается розжигом, а он осмотрит тут всё и позаботится о перекусе. Первым делом он из интереса полез под стол за коробками.

В них оказалась целая гора бумаги. Газеты самой разной давности, документы, исписанные от руки листы, связанные ниткой, блокноты, как пустые, так и наполовину заполненные записями, бумажная папка... Для розжига, наверное.

— Здесь есть газеты.

— Газеты! Это просто клад! — Возрадовался Хасан, кое-как оторвавшись от объекта своего интереса. — Их можно и на пол, и в печь их можно, для растопки, — одна из них уже была свёрнута и заброшена в топку.

—И противогаз… — протянул Валентин, продолжая копаться в коробке.

— Теперь ты в защите будешь, повезло! — Даже не оторвался от своего занятия.

— Я бы не рисковал… — Оценил его взглядом, но прикасаться не решился. Противогаз выглядел потрепанным, кем-то использованным и не вызывал желания вдевать в него свое собственное лицо.

Хасан поджигает край газеты от пламени керосинки и забрасывает к дровам. Медленно, но уверенно огонь распространяется по щепкам, затрагивает заготовленные кем-то бревна и разгорается в полную силу.

— Вот тебе и электричество. Нет огня, что ли?

Хасан только пожимает плечами и многозначительно глуповато улыбается, расстегивает шубу.

— Что у тебя из пищи? — Не добившись ответа, задаёт следующий вопрос.

— Сухари.

— Я помню. И всё?

— Сухпай.

Валентин качает головой.

— Этого должно хватить, чтобы вскипятить воду, — отойдя кратковременного замешательства, он приглядывается к горящим в буржуйке веткам и пристраивает кастрюльку с водой из фляги, кипячёной и очищенной ранее, сверху. — А вот с поддержанием тепла на ночь встаёт вопрос.

— После еды станет теплее. С утра пораньше сходим за дровами.

— Главное не замёрзнуть насмерть за ночь.

— Раньше ляжем — раньше встанем. Погоди, а откуда у тебя кастрюля? Ещё и флягу где-то раздобыл!

— С собой ношу, — парень недоверчиво прищуривается, держа в руках маленькую, почти крохотную алюминиевую кастрюльку, которая запросто помещается в любой походной сумке. — Полезные вещи в подобное время и в подобных условиях. У тебя что, и посуды никакой с собой нет?

Хасан снова пожал плечами с не читаемой улыбкой.

— Она бы мне не пригодилась. Наверное.

— А пил откуда?

— С ладошек, конечно. А что варить будешь?

Валентин покачал головой. Но всё-таки ответил:

— У меня есть тушёнка, пару картошин… Крупа должна была заваляться. Сейчас разберёмся. С голода не умрём. Не должны.

— Надо же. На самый последний момент, что ль, хранил?

— Всегда про запас имею. Чтобы сушками не давиться.

— Зато у меня ноги не подворачиваются, и спина пополам не гнётся по дороге. А сухарей и пайка мне вполне хватило бы.

— Сомневаюсь. Никакой предусмотрительности.

— Никакого отягощения по дороге!

Валентин нахмурился. Своими идиотскими ответами Хасан заставляет его чувствовать себя тупее. Изначально кажущийся подозрительным, теперь он предстал перед ним совершенно несамостоятельным и беспечным молодым человеком, не видящим дальше своего носа и не думающим о завтрашнем дне. Как он до сегодняшнего-то дожил? С таким-то набором вещей. И всё-таки, откуда он здесь взялся? Не выглядит как кто-то, способный на коварный план. Абсолютный дурак.

Держа свои мысли при себе, Валентин лишь вздыхает и, взвесив все плюсы и минусы, говорит:

— Поделим припасы. Показывай свой паёк.

Хасан протянул ему запечатанный герметичный пакет.

В железной комнате ощутимо потеплело, но все ещё недостаточно, чтобы полностью снимать верхнюю одежду и разуваться. Зато можно расстегнуться, не прибегать к перчаткам — наконец удалось отогреть чёрствые руки.

— Что это такое? — Валентиновы брови сошлись на переносице.

— Паёк, — как ни в чем не бывало отвечает Хасан.

— Я понял. — Он опускает руку в распечатанный паёк, наполненный разными сухими перекусами и прочим, и вытаскивает оттуда один прямоугольный батончик, завёрнутый в пергамент и на вид сделанный из обыкновенного сена. Непонятное наполнение, рыхлая структура, ничем не пахнет, слегка липнет к рукам. — А это что?

— Батон, — тот всё так же немногословен. Улыбается в ответ на рвущий на куски взгляд и всё-таки поясняет: — Это питательный батончик, в котором содержится необходимая треть от суточной нормы требуемых для организма компонентов. Ешь такой три раза в день — останешься сыт и здоров. Ну, по крайней мере в теории.

— Это выглядит, как спрессованные деревянные отходы или корм для скота. — Валентин был скептичен. — Откуда он у тебя? Никогда прежде не встречал.

— Слышал, недавно изобрели с целью борьбы с надвигающимся голодом. Весьма удобно. И компактно. — Вновь мастерски избежал ответа. Ему не повезло, что Валентин не из тех, кого это остановит.

— Кто изобрёл? У тебя-то он как оказался?

— Судя по всему, люди неравнодушные. И головастые. Эта партия — экспериментальный продукт, потому и за качество или действие я не ручаюсь. А мне, считай, по случайности достался. Я так же, как и ты, считай, впервые держу в своих руках и сам ещё не пробовал. И хотел бы знать состав. Ты выглядишь, словно надзиратель на допросе.

Тот быстро опомнился и покачал головой. И правда, хватит вопросов. Он растерял весь энтузиазм после этого замечания, но о самом главном ещё успеет спросить.

— Я бы и не решился. Выглядит неубедительно. — Сказал он.

Хасан заулыбался и развёл руками:

— Голод, Валька, не тётка!

Валентин не ответил и стал выкладывать батоны на стол под счёт. Как Хасану верить, если по ощущениям он несёт полную ахинею? И всё-таки не похож он на простака, даже если и ведёт себя соответствующе. Откуда-то у него взялся паёк с новой странной и невиданной ранее заменой полноценного питания. Если он один из тех, кто приложил руку к разработке, что, конечно, вряд ли, но и исключать нельзя, то что он вообще забыл в лесу?

Пока грелась вода, парни разрезали одну из коробок на картонные прямоугольные пластины, свалив всю макулатуру из неё под стол, и застелили пол напротив буржуйки в дальнем углу. В бумажках они пороются после еды и восстановления сил. Валентин пороется. Он открепил от рюкзака спальник, который ещё в лесу вызвал неподдельно яркие эмоции и кучу вопросов у Хасана, и уложил его на картон — мягкое место для ужина.

— Гниловат картофель. Да и подморозило. — Хасан, одолживший свой складной нож, с видом знатока наблюдал за тем, как Валентин очищает корнеплод от кожуры.

— Поэтому первым и съедим. И тушёнки добавим полбанки. Остальное на потом.

— Давненько я мяса не ел…

И ели прямо с кастрюли. “Ну что за сказка!” — приговаривал Хасан, жуя превкусную варёную картошку железной походной и любезно ему предоставленной вилкой из комплекта товарища. Сам Валентин пользовался ложкой. Заедали хлебцами с пайка. Теплая вода, оставшаяся в термосе, служила питьём, а мягкий спальник под задницей — отличной периной. Остальные составляющие сухого и довольно нестандартного по своему содержанию пайка, в том числе и новые “батоны”, были распределены Валентином на следующие дни так, чтобы не приходилось подолгу голодать и было чем пополнить силы в течении их похода. Хасан не возражал. Кажется, он насовсем отдал контроль над ситуацией в руки товарища по несчастью, плывя по течению. Какая неосмотрительность.

После еды заработал желудок, тепло разогналось по телу. А из-за нагретой буржуйки стало совсем горячо, так что верхняя одежда наконец могла быть снята. Чувство наполненности внутри прекрасно. И чувство это особенно ценится, когда пища и количество её приёмов строго ограничены. Валентин поставил кипятиться остатки воды из термоса.

Какое-то время они сидят в тишине и раздумывают. За окнами бушует вьюга, ветер бьет по металлу, воет, что-то скрипит, ломаются ветви где-то в лесу, а рядом уютно трещит огонь, перенимая на себя всё внимание, завораживая и успокаивая. Вся эта буря там, за стенами, а они в кои-то веки в безопасности, сыты и так ужасно вымотаны.

С тонкого запястья соскользнули наручные часы. Хасан моментально за них зацепился:

— Я думал, у тебя побольше мышечной массы будет. А ты, приятель, оказывается, совсем дрыщ! Часы не держатся, и три кофты твоих на тебе как на вешалке висят.

Валентин дёргается от внезапности, с которой Хасан вновь встрял в убаюкивающую тишину и так нещадно её разорвал. И протыкает его взглядом, ведь возразить нечего: под его огромным пуховиком на самом деле оказалось хрупкое костлявое и постоянно мерзнущее тело, пусть спрятанное под утеплённой водолазкой и двумя меховыми кофтами. Острые локти и подбородок, тонкие кривоватые ноги, которые действительно чуть ли не подворачивались, когда приходится перетаскивать на себе тяжести, сухие тонкие, как сучки, пальцы, вытянутое лицо с чётко выраженными скулы, тонкая шея и общий несколько болезненный вид.

— Совсем не ешь, что ль? — Взгляд Валентина стал ещё более суровым, но высказаться вслух Хасан не дал. — Согласен, по тебе и так всё видно. Так, значит, который сейчас час?

— Они стоят. — Валентин вздохнул. Сам ещё не привык, что находится в безвременном пространстве с явно удлинившемся из-за затянутого тучами неба тёмным временем суток.

— Тогда зачем носишь? — Он хмыкнул. Наверняка это дополнительный груз для такой незавидной ширины запястья.

— Подарок, — отвечает, только чтобы тот отцепился от часов. И одним глазом мимолётно оглядывает улыбчивую физиономию, которая ранее схомячила двойную порцию от его обычной. И нагло потребовала добавки. Ведь он сам, сняв с себя пушистый свитер, одетый теперь в одну облегающую утеплённую кофту, перестёгнутую ремнями, которая будто была ему мала, выглядел намного более живым: румяные щёки, блестящие глаза, вытянутые в улыбке губы, широкие плечи, большие крепкие мозолистые руки, хорошая, но явно уменьшившаяся от недостаточного питания мышечная масса, длинные ноги. Видать, не просто безалаберный бездельник, за которого себя выдаёт. Может ли он быть опасным? Может ли ударить в спину? Можно ли ему доверять? И ведь по виду совсем не определить его возраста. И тридцать не дашь, и на два десятка не похож. — Сам-то немногим отличился. А в шубе побольше казался.

— Я хотя бы без мышц не остался!

— И ешь за троих.

— Нужно же поддерживать себя в форме. А ещё лучше вернуть свою прежнюю. Не то стану как ты. Костлявый и тонкий, как лист осиновый на холоде дрожать буду. Какой тогда от меня прок будет?

Валентин не ответил, лишь вздохнул, поразмыслил пару секунд, отвернулся, оставив посуду около буржуйки, поднялся и принялся осматривать висящие на добром слове подвесные ящики. Хасан продолжал:

— Особенно зимой. Когда сохранение тепла очень важно для выживания. А где тепло у дрыщей хранится? Правильно, нет его вовсе. Кожа да кости ведь.

— О, да тебе повезло, — он поворачивается к Хасану, легко проигнорировав всё бесполезное, сказанное болтливым товарищем и обнаружив в ящике аптечку и железную кружку. — Не придется с ладошек лакать. Прокипятить и будет как новая. Благо снега кругом навалом. Сходи, набери как раз. И в кастрюлю заодно. Профильтруем.

— Давай. А вообще, я считаю, что стоит оставить все дела на завтра, лечь спать и набраться сил. Как говорится: поели, можно и поспать.

— После того, как снег притащишь — пожалуйста.

Хасан больше не возражал, лишь накинул шубу, спрятался в капюшоне и шагнул за дверь.

Валентин, на самом деле, тоже очень хотел бы лечь и уснуть беспробудным сном ещё после ужина.

— Ты для питьевой воды тоже снег топишь? — Спрашивал быстро вернувшийся Хасан, когда вернулся, держа в руках две ёмкости, доверху наполненные снегом. После еды и недолгого выхода на мороз он порозовел, похорошел и стал ещё веселее, несмотря на то, что действительно следовало бы успокаиваться и ложиться. Он закрыл дверь на щеколду и потянулся, скинув шубу.

— И фильтрую.

— Надо же. Мы знакомы всего полдня, а я даже не сомневался, что ты позаботился и об этом. Ещё и фильтр с собой?

— Самодельный. Из марли.

— Как всё продумано…

Пока кипятилась вода, Валентин лазил в аптечке. В ней не оказалось почти ничего полезного, исключая старый бинт, баночку перекиси водорода, несколько пустых и одну бутылочку почти полностью использованного йода. Лучше, чем ничего. Разведя пару капель в свежекипяченой и остуженной на морозе до прохладной температуры воде, они выпили йодный раствор пополам.

— Нужно будет ещё здесь полазить… Вдруг найдется что ценное. — Валентин сидел на спальнике, прислонившись спиной к слегка прохладной стене и совершенно не выглядел желающим заниматься чем-то ещё.

— А вот это точно может подождать до завтра. Вода есть, кружка тоже. Так что гасим свет, время баиньки.

— Дай угадаю, у тебя не на чём спать? — Он поднял абсолютно уверенный в своей правоте взгляд на Хасана.

— Кто ж знал, что мне придется ночевать в лесу?

— Как вообще может идти в лес, не имея при себе всего необходимого? На что ты рассчитывал?

— На то, что не задержусь здесь надолго. Ну и совсем капельку на свою удачу. — Ни капли стыда, ни капли раскаяния. Лишь широкая сытая улыбка и расслабленное лицо. — Которая, кстати, меня не подвела.

Да уж, с Хасаном не соскучишься. Валентин складывает руки на груди. На мгновение он вновь чувствует себя старшим братом, присматривающим за несостоятельным младшим. Но из-за отяжелевшего от этой мысли сердца вновь возвращается к Хасану:

— У буржуйки завернёшься. Расскажешь потом, какого в шубе на картоне и газетах спать.

— Главное, что не на рельсах в сугробе. А шубе просохнуть нужно, мокрая до нитки. — Хасан садится на картон спиной к буржуйке и скрещивает ноги под собой. — Если потеснишься, под прямым углом как-нибудь уляжемся. Главное, что б поближе к печке.

Точно, как с младшим братом.

— Чтобы мозги не отморозить, на ноги мне голову уложишь. — Око за око. Хотя вполне можно было бы оставить спать его на картоне, бревно под затылок подложив.

— Вот это уже разговор! Договорились. — Хасан явно добился того, чего и ожидал. — Так, и какой на завтра план?

— Проснуться, поесть, посмотреть, что ещё полезного здесь мы сможем найти, решить, в какую сторону идти, и выдвинуться, как метель утихнет. Оставаться здесь надолго нет смысла. И ресурсов.

— Мы долго и не протянем, — Хасан прищурился, но улыбки не спрятал. — Паёк, пусть и с некоторыми добавками, рассчитан на одного. Даже если мы будем есть по одному батону в день пополам, мы наверняка очень быстро ослабеем. Тогда нам точно кранты.

— И крупы надолго не хватит. — Валентин протирает слипающиеся глаза пальцами, подтаскивает спальник поближе к теплу, снимает обувь и залазит в него, укрываясь по нос. От мыслей начинает пухнуть голова.

Хасан ещё чем-то шуршал, что-то перетаскивал, и только через время затих. Он устроился, как Валентин и сказал. Другого варианта и не было.

— Нормально, почти как дома. Не перина, конечно, но всяко лучше, чем на голом железе спать. — протягивал он, откуда-то снизу. Ну и тяжёлый же. — И ноги в тепле, и голове мягко.

— И не под ёлкой в снегу. — Ответил Валентин из полудрёмы.

Долго они укладывались, но, когда наконец улеглись, наступила тишина. Угомонился и огонь, бесшумно теперь обогревая парней; ружьё покоится неподалёку. В спальном мешке удобно до невозможности: тело быстро привыкает к кажущейся роскошью мягкости, глаза закрываются сами, сутками напряжённые мышцы постепенно ослабевают. Однако в измождённую голову под вой ветра и шумящий за окнами лес лезут тревоги, что в гуще событий временно отошли на второй план. Валентин силой старается гнать их от себя, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, заставляет тело расслабиться. У него совершенно точно нет оснований не доверять и остерегаться Хасана, однако мозг не позволяет сознанию заглушить все тревожные мысли. Часто говорят, что наше тело лучше всего чувствует, что нам действительно нужно, а что может навредить, и подсознание содействует ему в этом, подавая знаки и сигналы. Поведение нового приятеля заставляет подсознание сигналить об опасности.

Только он почувствовал, как наконец мысли отошли на второй план, и с огромным трудом сознание накрывает сон, с другого конца приглушённо заговорили:

— Как думаешь, в этом лесу водится Йети?

Валентин открыл красные глаза, замер и опешил, когда смысл вопроса до него дошёл. За секунду треснули и рассыпались все его прежние переживания.

— Ты сдурел? — Его голос, сонный и уставший, не может передать всего того негодования, что теперь он испытывает. Стукнуть по его головешке пяткой, может, и идеи бредовые мучить не будут. — Какой Йети? Откуда ему здесь взяться?

— Ну, знаешь, пустой участок, окружённый лесом, пустая сторожевая вышка с нетронутой буржуйкой и фонарями, пусть они и не светят. Кому как не Йети жить неподалёку? Мутировавшему Йети.

Валентин зажмурил глаза и отвернулся на другой бок.

— Если это правда, возможно, мы завтра не проснёмся. — Довёл до конца Хасан.

— Мы завтра не проснёмся, если сейчас не уснём и не сходим с утра за дровами. Умолкни.

Валентин закрыл глаза, собравшись игнорировать все прочие попытки сожителя завести глупейший диалог, и только неслышно обессиленно вздохнул. Перед сном он мысленно и весьма наивно пожелал, чтобы Хасан наутро не проснулся.

II. Дрова, бревно и пень.

Не чувствовались отмершие ноги, воздух не шёл через горло. Складной нож воткнулся в тонкую шею, и брызнула фонтаном кровь. Два глаза-стёклышка насмехались, смотря с потолка.

Валентин вскочил, чувствуя, насколько сильно вспотел, как одежда неприятно налипла к телу и насколько здесь душно и тяжело дышать. Отвратительный и мерзкий кошмар выдернул его, не понимающего, где он находится, в суровую реальность. Отодвинул рукав и из старой привычки, до сих пор его не оставившей, взглянул на старые механические часы на руках — стрелки всё также стоят на без пятнадцати минут шести часах вечера. Биологические часы подсказывают, что проспал он немного. Щеколда тоже на прежнем месте, ничего не тронуто, Хасан неподвижно лежит в той же позе на спине, скрестив руки на груди, и ровно дышит.

Следующая попытка отдохнуть во сне закончилась тем же результатом. В какой-то момент ему даже показалось, что за окном засветились два ярко-красные зрачка-точки, смотрящие прямо в душу, и чёрный необъяснимый силуэт. После болючего щипка за тыльную сторону ладони видение рассеялось. Хасан перевернулся на бок, когда Валентин вызволил из-под его головы свои затёкшие ноги.

Вымотанный, парень сидит на спальнике, прислонившись к прохладной стене, и считает секунды до того, как вновь провалится в хрупкую дремоту. Взгляд на часы — без пятнадцати шесть. Спина, конечности и шея затекают, глаза слезятся и слипаются, рот рвется от непреодолимой зевоты, однако встать будет большим испытанием — ломает кости, тянет мышцы. Угли почти не дают света — остывают, как вскоре остынет и буржуйка, и вышка, и, в завершение, их тела. Зажжённая лампа помогает бороться с всплывающими в темноте образами, собирающимися из частичек в единое целое и пляшущими перед глазами. В тусклом желтом свете видно расслабленное лицо спящего соседа.

Укутанный остаточным теплом, пока ещё не рассеявшимся, и чернотой за окнами, будто вышка парит в открытом космосе, он проваливается в ещё один сон, забравший из реальности на неопределённое, но наверняка очень недолгое время, и трескающийся по швам, как набитый доверху трухлявый мешок. Но ещё одно вздернувшее видение — и он поднимается, держась за стену. Как не кстати потемнело в глазах. И ощутимо похолодало. С него хватит этих отвратительных попыток поспать. Да и после всех этих ночных аттракционов сон как рукой сняло, пусть и не восстановившееся тело всё также неприятно тянет вниз.

Потухшее пламя в очаге — плохая примета. Особенно в такой мороз.

— Хасан. — Позвал Валентин, натягивая ботинки и надевая пуховик.

Тот слишком неохотно, однако достаточно быстро, разлепляет глаза и с трудом фокусирует его на товарище над собой.

— Ну чего там? Йети всё-таки пришёл? Сам не справишься с ним? — Голос хриплый, низкий, заспанный. Не выспавшийся.

— Хуже. У нас нет дров.

— Я сон не досмотрел. Там... Горы из жареных куриных грудок... и реки... из говяжьего бульона... — Он, прилагая невероятные усилия, открывает один глаз и тут же его закрывает. — Ещё слишком темно, какие дрова? Разве мы все спалили? Который вообще час? Ах, точно, часы стоят…

— Уже должно было рассвести. — Сказал Валентин в чрезвычайной задумчивости. А после выдохнул. Ни то, сколько он поспал, ни то, который сейчас час ему неизвестно.

— Ух, холодрыга какая… Подай мне шубу, будь добр.

— Поднимайся, — Валентин снял с крючка Хасанову шубу и скинул её на скрутившуюся тушу. — Пойдём за дровами.

— Тысяча благодарностей, приятель! — Негромкое восклицание прозвучало скомкано, прерванное зевотой. Хасан накинул её на себя, подсел ближе к буржуйке, отдающей последнее тепло, и как-то странно затих.

Нет, так не пойдёт. Он в трёх кофтах и стольких же штанах, и всё равно ощущает прохладу, выйдя из зоны досягаемости остывающей буржуйки. Прекрасно чувствуется, как настигает мороз, пробирается по полу и ползёт по ногам. Дров нет. Буржуйка продолжает остывать, и вскоре они и правда заледенеют вместе с вышкой. Сосед не подаёт каких-либо признаков жизни из-под шубы, а Валентин всё не может успокоиться. Стоит, в непроглядную темень за окном всматриваясь, и думает. Там действительно хоть глаз выколи, но метель, вроде бы, улеглась. Только ветер, слышно, гуляет по безлюдной снежной глади. Вспоминая отмёрзшие и едва отогревшиеся пальцы, будто промороженные насквозь щёки и скулы, хочется поморщится и ни за что не соваться за дверь. Он сам не в восторге от сложившихся обстоятельств. По расчётам дров должно было хватить до рассвета. И теперь остаётся гадать: то ли рассвет задерживается, то ли дрова кончились слишком быстро.

— Хасан.

Тот или не хочет отвечать, или действительно не слышит, задремав.

— Хасан.

— Догоню… Я догоню…

В конечном счёте Валентин застёгивает куртку, заматывается в шарф, утепляется шапкой, вешает ружье на плечо на всякий случай, без спроса заимствует у Хасана верёвку, что висит на его полупустой сморщенной сумке, и находит на столе оставленный со вчера складной нож. Топор бы сейчас не помешал, думает он, захватывает керосинку, прикрепляет её к рюкзаку и выходит за дверь на моментально опаляющий щёки мороз. Не так уж и холодно было внутри вышки, понимает теперь. Всё познаётся в сравнении, как говорится.

Маленький безопасный островок, сейчас продуваемый бешеным ветром, сушащим глаза и щиплющим ноздри, и освещаемый теплой керосиновой лампой. А вокруг чёрное ничего. Лестничные ступени тонут и исчезают во тьме. Не видно земли, укрытой снегом, не различить леса. Опасно. Неизвестно, кто ещё там, в чаще, может ходить…

Медлить не хочется, и Валентин начинает спускаться, осторожно прощупывая ботинком вновь занесённую снегом ступеньку. И вздрагивает, когда за спиной слышится хлопок двери настолько сильный, что задрожала под ним не только неубедительная лестница, но полностью и вся вышка.

— Упс, — произносит за секунду взбодрившийся ледяным ветром Хасан и тут же накидывает капюшон, застёгивает ушаночные уши под подбородком. — Ну и ветрище тут, из рук железку эту вырвало.

— Следующий такой хлопок она точно не переживёт. Вместе с нами сложится, — Валентин обернулся, ожидая, пока соратник его догонит. Тот совсем не боялся случайного падения — во тьме шагал по ступеням так уверенно, будто живёт здесь по меньшей мере пару месяцев.

— Это всё ладно, но ты что, правда один за дровами бы пошёл? В такую темень? Никогда бы не подумал. — Хасан, нагнав товарища, ненадолго задержался, задавая вопросы в лицо. — Мы ж без вышки останемся, если куда-то не туда забредём. И Йети не найдём… — Интересовался он продрогшим голосом без намёка на улыбку, но Валентин всё равно распознал в этом очевидную шутку.

— А я не подумал бы, что ты проснёшься, — хрипит в ответ Валентин также без улыбки, но Хасана это почему-то развеселило. Уловил ответную забаву, возможно. — А что остаётся делать? Ждать, пока рассветет, и мы закоченеем с концами? И что ты привязался к этому Йети?

Хасан обогнул его на узкой лестнице и пошёл вперёд уверенными шагами. Он что-то ответил, но Валентин не смог разобрать, что тот сказал: ветер смёл собой и унёс звуки и его голос прочь. Увидеть его спину значило ощутить появившуюся в груди частичку облегчения. Идти позади в разы спокойнее, чем открывать перед ним свой собственный затылок. Переспрашивать, что он там буркнул, он не стал: пора сводить разговоры в непогоду к минимуму, иначе так недалеко и до полной потери голоса.

Ветром задувало в спину, и они оба застыли, пряча лица — единственные открытые участки тел. Хочется поскорее вернуться обратно в помещение и укутаться в спальник прямо в куртке. Но, вопреки своему желанию, Валентин спрыгивает с последних доступных ступеней прямо в сугроб вслед за Хасаном. Там всё ещё остался разворошённый вчера ими самими же снег, немного припорошённый и заметённый. Нужно придумать что-то с лестницей.

Чисто, пусто, как и вчера. Ни души, ни единого нового следа на снегу, даже их собственных кое-где уже не видать, а кое-где всё ещё остались намёки. Словно здесь совсем никого нет, абсолютно никакой живности. Мертвая территория.

Они направились в ту сторону, где лесные заросли были ближе, тоньше и реже всего.

— Зачем тебе ружьё? — Спрашивал Хасан, когда, войдя в лес, ветер запутался в стволах и перестал так досаждать.

— На всякий случай. — В чуть более светлое время суток лес пусть и действовал на нервы, но кажется менее угрожающим, чем если стоять прямо напротив него двумя маленькими букашками. Кто знает, кто или что может скрываться его тени. А в тени они всего лишь два беспомощных создания, вынужденные вылезть из укрытия раньше положенного.

К счастью, совсем поблизости повстречалась огромная сломанная пополам сосна, широко раскинувшаяся ветвями по снегу. Снова, подумал Валентин и огляделся, подсвечивая лампой. Здесь их куда больше, чем вдоль путей. Одни совсем повалены, другие переломлены и наклонены, уперевшись друг в друга, цепляясь ветками и иголками. Шаткая конструкция. То, что надо для дров.

— Хорошенькая лесина! — Хасану тоже понравилась сваленная сосна.

— У тебя есть чем пилить? — Спрашивает Валентин без особых надежд, бесповоротно уверенный в отрицательном ответе.

— Ножовка. — И достал из кармана узенькую металлическое приспособление. — Правда она по металлу. Сойдёт?

— Ножовка? И ты молчал? — Его лицо, пусть и было по обычаю нахмуренным, в совокупности с мёрзлым негодующим тоном красочнее любых словесных описаний отражало его отношение к такой новости.

— Если сразу раскрыть все свои секреты, уже будет не интересно, — Хасан мило улыбнулся. И всё-таки, как Валентин всё ещё его не убил?

Они занялись ветвями. Хасан резал, Валентин ломал то, что мог сломать, ёжился от пробирающего холода и подбирал шишки поблизости и поодаль, распихивал по карманам, если ломать больше было нечего. В движении не так трясёт. Керосинка лежала в снегу подле Хасана, чтоб тому виднее было, а Валентин в этот момент пользовался всё ещё чудом работающим фонариком.

Отойдя, и набрав полные карманы шишек, он стал возвращаться к огоньку и Хасану, как наткнулся на что-то в снегу, чуть было не рухнув от неожиданности лицом вниз. Чудом устоял на ногах. От резкого движения Хасан вскинул голову.

— Что, совсем ноги не держат? Я подумаю над тем, чтобы отдать тебе половину своей порции, это же совсем не дело…

— Уймись, — прошипел он в ответ и принялся раскидывать снег.

Пень. Странно. В округе куча сваленных деревьев, куча обрушенных сломленных ветвей. Заметив теперь неподалёку ещё что-то, торчащее, копается и там. И тоже пень. Валентин возвращается к их сосне.

— Чего застрял там? Нашёл что-то?

— А тебе не кажется, — Валентин направил свет и присмотрелся к месту перелома. Раньше не обратил внимания. — Что она повалена не ветром? Смотри, здесь щепки торчат. Засечка. Топор?

Хасан отвлёкся от своего дела и взглянул.

Валентин следом указал фонариком в недалёкую чащу, подсветил раскиданные собой снежные клочья.

— И там тоже. Рубленные пни.

— Похоже на то. Здорово!

Валентин не понял.

— Что “здорово”? — Он нахмурился и подтянул шарф повыше. — Они явно срублены не так давно. Мы шли по путям и видели заросшие деревьями электровышки. Хотя там не должно быть деревьев. Тогда, выходит, здесь рубили деревья намного позже. Здесь кто-то был. Или есть. И у него топор. Или у них.

— Совершенно верно. Это и здорово. — Ветер начал доставать и здесь, потому Хасан вновь принялся пилить то, что осталось не допиленным. — Надеюсь, он оставил свой топор где-нибудь неподалёку. Он бы пришёлся очень кстати! Бревно-то распилить не сумею. Не сейчас точно.

— В лесу небезопасно, — сказал Валентин, потёр замёрзший нос и потоптался на месте. Пальцы начинало покалывать.

— У тебя ружьё. Отобьёмся. Хотя уверен, что до этого не дойдёт.

— На вышке обсудим. И в бумагах пороемся.

— Мне кажется, вряд ли найдёшь что-то дельное. — Однако против возвращения в тепло не возражал. Пальцы начинало покалывать.

Небольшая горстка напиленного была собрана.

— Да уж, здесь хватит от силы на пару часов. И то в лучшем случае. — Хасан поднялся, отряхивая перчатки от опилок и осматривая объём. — Не особо-то толстые. Сейчас в печку загрузим, ну и за новенькими можно спуститься, как угомонится, допилим эту лежащую, чтобы сразу и надолго. Без ветра потеплее будет. — Хасан скрепил её верёвкой, взвалил на плечи, и они по своим же следам они двинулись обратно. — И лачуга наша как раз нагреется, пока управимся.

Пока они возились с дровами, успело совсем каплю посветлеть: на фоне неба нечётко стала виднеться их родная вышка, лес отделился, не сливаясь теперь с ним верхушками. Но ветер не стих, напротив стал только сильнее, хлопья снега забивались под шапку, под шарф. Снести заблудившихся с ног не позволяли только сугробы, что кое-где уже выросли выше колена.

У вышки Хасан подаёт приятелю руку, помогая взобраться на лестницу. Всё-таки Валентину ещё очень далеко до ловкости Хасана, который даже в совсем не легкой шубе может вытворять что-то немыслимое. Никто бы не удивился, если бы он вскарабкался в ней на верхушку пятиметровой сосны.

— Надо придумать что-то с лестницей, — говорит Валентин, когда они наконец укрылись от снежного ветра и отряхивали теперь одежду, не спеша раздеваться. Даже на остывшей вышке стало так тепло, по сравнению с не щадящей лесной непогодой.

— Надо, иначе в следующий раз, когда меня вдруг не окажется рядом, ты можешь остаться жить снизу. — Хасан закинул к тлеющим углям парочку новых ветвей. Остальные не помешало бы просушить. Когда огонь вновь был раздобыт, он выпрямился: — Да… Кажется, мы вновь застрянем здесь, пока не утихнет. Мне даже здесь задувает.

Валентин тоже присел и сказал с усталью в голосе:

— Хорошо хоть сейчас сходили. Иначе и без дров бы остались…. Переждать хватит. И воду прокипятить.

Глаза непроизвольно закрылись, но тут же в панике он их распахнул. Стало теплее.

— Сколько прошло? — Снимая куртку спрашивает Валентин у Хасана, смотрящего на огонь. На крышке буржуйки греется его кастрюлька с водой. И взглянул в небо через окно: стало ещё светлее, но обзор преграждала метель. Всё ещё не выйти. Бросил взгляд на дрова: ещё достаточно.

— Минут пятнадцать, наверное. Чего ж ты такой дёрганый?

Валентин не стал отвечать. Лучше бы не спал вовсе, подумалось ему, ведь самочувствие лучше не стало, всё также усталостью колотит. Но вопреки этому он всё-таки поднимается и выворачивает на стол карманы с шишками.

— Ты там, кажется, интересовался, почему меня так привлекает Йети? — Любящий почесать языком не унимался.

— Не то что бы.

— А это, я так понимаю, наш завтрак? Мы уже начали экономить? — Оторвался от дергающегося пламени.

Не выспавшийся и усталый Валентин прерывается, чтобы взглянуть Хасану, неуместно вставляющего свои шутейки, в лицо, и с самым утомлённым видом отвечает:

— Это для чая. Завтрак ещё не заслужили. — И, потеряв всякий к тому интерес, возвращается к сортировке шишек. — Их только прокипятить, и в теории они даже безопасны для употребления будут… Потом настоять, веточек сосновых, и должно получиться ароматно.

— Я бы, честно, не удивился, если бы мы стали шишки варить. Наверное, в глубоком отчаянии и голоде и они в пищу сойдут. У тебя, правда, крупа ещё, вроде как, есть…

— Крупа на потом. Да и лучше уж смолу жевать, чем шишки.

— Резонно. Хотя, знаешь, какое-нибудь шишковое варенье звучит привлекательно…

— Для варенья сахар нужен, — раздосадованно разбил его фантазии товарищ.

Они оба недолго помолчали.

Вода вскипела, Валентин забросил туда несколько самых хорошеньких шишечек.

— Так вот, Йети, — начал Хасан, придвинувшись к буржуйке почти вплотную, наблюдая снизу за Валентином. — Там, откуда я родом, ровно половину года идёт снег, растёт очень много густых лесов и неровных гор. И когда мы, маленькие озорные дети, не хотели ложиться спать, или убегали из дому, с надеждой поиграть у леса чуть дольше, нас всегда запугивали: "Играйте, детки, играйте! Вот выйдет на вас Снежный человек, примет вас за свою добычу, расчленит, пожарит на костре и съест. От вас даже косточек не останется”.

— Что, прям так и говорили?

— А-то. Хотя я, если честно, всегда был уверен, что Йети — это всего лишь человек, почему-то застрявший в лесу и одичавший в трудных условиях, потому и жрёт всех и всё подряд. Хотя и то, чем он питается, впрочем, неизвестно. Думаю, брехня всё это, что человечину ест. И что мифическое существо под два метра, и что обитает где-то в северной тайге…

— Да и его существование, наверное, тоже. — По его виду Хасан не сказал, бы, что тому особо интересна эта тема. Валентин, слушая вполуха, вернулся к оставшимся шишкам.

— И то верно. Но знаешь, если раньше и возникали вопросы, откуда такому зверю-то взяться, то теперь для этого возможностей куда больше. Поживёшь в радиоактивном лесу месяцок, так у любого тело шерстью обрастёт, и ладошки в длину по метру станут. А это уже, считай, превратился. Когда поспокойнее было, по слухам объявляли, что за обнаружение его самого или весомых доказательств нормальные деньги назначили. Так началось: кто следы видел, кто фигуру мохнатую замечал. Кто не желает обогатиться? Разве что теперь деньги-то эти ни к чему.

Валентин подумал, что Хасан в своей ушанке и шубе, когда меж деревьев бродит, сам за мифического Йети легко сойдёт. Но сдержал свои мысли при себе. И тут его посетило другое: неужто он тоже встречал в лесу что-то странное, что можно было бы принять за мифическое существо? Иного объяснения его постоянной о нём болтовне Валентин найти не может. Не обнадёживает. Настораживает. Но, вероятно, ему действительно просто нечем больше заняться и не о чем думать. Хасан тем временем продолжал:

— И разве нет желания попытать удачу? Может сейчас повылазят из берлог, как худо в мире стало. Ну или медведя мутировавшего за Йети примут.

— У тебя, я смотрю, весьма грандиозные планы на жизнь.

— Всякая цель лучше бессмысленности. — Пожал плечами. — А так с детства помышляю, как по лесу бродил. Интересный зверь, крайне интересный.

— Мне кажется, даже если они как вид существуют, то вымерли уже все. Что им есть-то?

— Кто знает. — Хасан прищуривается и не по-доброму улыбается приятелю, вскользь бросившему на него взгляд. — Может, поищем его по дороге?

— Конечно, — он закончил, полностью повернулся к Хасану лицом и опёрся о стол бедром. — Сейчас как раз кипятка выпьем, дождёмся, как распогодится, и можем идти. Переловим хоть всех Йети в этом лесу.

Хасан не меняет выражения, хотя явно считал сарказм в его голосе, ведь улыбка того стала ещё более глупой. Валентин смирился и вернулся к делу.

Терпения этому парню не занимать, подумалось Хасану.

До полного рассвета и чистого неба, если оценивать обстановку снаружи, оставалась ещё уйма времени. На что ещё его тратить в тёмной тесной комнатушке двум молодым парням, как не на задушевные разговоры?

— А ты откуда шёл? — Вновь расчехлил свою шарманку Хасан.

— Недалеко от леса, в километрах десяти, было небольшое поселение. Оттуда.

— Понятно. А цель? Ты, вроде, на Север курс держишь, в столицу?

— Да. Я кое-кого ищу.

— Какое совпадение. — Чёрный улыбнулся. — Я тоже.

— А также в поисках хоть какого убежища. И что-то мне подсказывает, что в Северной столице найти его будет в разы проще.

— Да нам совершенно по пути!

Валентин отчего-то напрягся.

— И ты точно знаешь, куда нужно идти?

— Только отчасти. Перехватил информацию, что где-то на северо-западе за лесом есть бункер. Вот я и отправился. И заплутал. А если выйдем хоть куда, думаю, сориентируюсь.

— Почти без вещей? — Кажется, он что-то недоговаривает. С самого начала.

— Что мне бесполезный хлам на себе тащить?

— Даже не знаю. — Он нахмурился. Недостаток информации сбивал с толку. Не мог же он говорить правду? Не может же всё быть так просто.

— Я слышал, что сейчас активно идет строительство и создание нужных условий в новых бункерах. Говорят, для них используются металлы, не пропускающие через себя ионизирующие частицы, а также генераторы электроэнергии на основе движения воды. Как интересно, правда? Просчитались с навороченной атомной энергетикой, так возвратились к старым добрым ГЭС-ам, ТЭС-ам и прочему.

— Действительно. Жаль, что солнечные батареи сейчас бесполезны.

— Может через год-другой и распогодиться. Тогда заживём, как прежде. А пока как есть. По-моему, не всё так плохо.

Валентин неопределённо покачал головой в ответ.

— Мне даже кажется, что люди, не без труда, конечно, даже из этого выкарабкаются или приспособятся, не вымерев как вид.

— Кажется, они уже начали, — Валентин прищурил глаза и поймал на себе заинтересованный взгляд соседа. — Учитывая, что у тебя в пайке какой-то доселе никому неизвестный и на словах очень питательный батон.

Хасан улыбнулся.

— А ты мне ещё с первого взгляда понравился. Только вряд ли успех человеческого выживания будет зависеть лишь от этого батона.

— Что верно, то верно. Чай, наверное, заварился.

Валентин, захватив кружки, сел на спальник, также подвигаясь поближе к теплу.

— Вскоре догорит и остывать начнёт. — Хасан кивнул в сторону печки, принимая от Валентина кипяток со слабым сосновым ароматом в железной кружке. Себе же он сделал целый термос.

— Если не прекратится, так пойдём. Иначе тут и останемся. — Валентин сделал глоток. Лицо его не изменилось. — Ну, в целом, обычная вода. Чуть более приятная. Надо будет ещё со смолой попробовать, если отыщем. И с иголками…

— Как по мне горчит. Сахару бы… И подкрепиться не помешало.

— После дров и перед выходом.

— Н-да. Так и ноги протянуть недолго. — Хасан оставляет чашку с кипятком на пол, упирается локтем в колено и утыкает в ладонь свой подбородок. — И всё-таки, жаль, что от Йети никаких следов. Представь, сколько мяса с него вышло бы.

— Так ты сожрать его хочешь?

— Суровые условия требуют суровых решений. Ужасно чувство постоянного голода! А тело важно поддерживать в хорошей форме, если хочешь выжить. Для этого как раз необходимо правильное трехразовое питание, хороший сон и регулярные физические нагрузки.

— Звучит как нечто несбыточное.

Хасан лишь загадочно улыбнулся.

— Нам не стоит задерживаться здесь надолго, — продолжил Валентин, задумавшись. — Лучше решить, в какую сторону направиться, и выбраться как можно скорее. Осмотримся потом. У меня нехорошее предчувствие.

— То-то я думаю, что ты какой-то слишком нервный. Вскочил не спавши, меня поднял. Я ж говорю, что сон не менее важен, чем питание. Да и с ним тоже проблемки. Долго мы тут всё равно не протянем.

— Да. Сейчас доедим тушёнку, останется половина пустой крупы. Дальше уже в лесу будем чай хлебать. Завтра, если позавтракаем и пообедаем крупой, в ход пойдёт твой паёк с батонами, и то нам на двоих его едва ли хватит, и останутся сухари. И всё. На дорогу, которая ещё невесть сколько продлится, не хватит. — Он в каком-то тоскливом смирении взглянул в окно, за которым по-прежнему мело, и опустил голову.

— Да уж… Самая ужасная смерть — голод в несовместимый с ним мороз!

— Именно, — Валентин не изменился в лице, но в глазах, обратившимся к товарищу, появилась серьёзность. — Нам остаётся либо выбираться как можно скорее, либо искать пищу про запас поблизости. Первый вариант мне нравится намного больше.

— Не смотри на меня таким взглядом, будто в случае чего ты зарежешь меня ночью и на буржуйке приготовишь. Я так просто не дамся. Я буду бороться!

Валентин отвернулся. Идиотом был, идиотом остался.

— Хотя смысла, наверное, в этом немного. — Хасан призадумался. — У тебя ведь и мяса никакого нет. И дня протянуть не выйдет, если встанет вопрос о выживании одного из нас за счёт другого.

Огромных трудов стоило сдерживаться, чтобы не врезать в эту нахальную рожу. Известно же, голодный человек — страшный человек. И без Хасана знает, что выглядит паршиво. Решив занять себя чем-то другим от греха подальше, он подставил керосинку поближе к себе и стал копаться в стопке бумажной всячины, рыться в документах, бегло просматривал отчёты, какие-то блокноты… Пойдёт в печь. Или, на худой конец, пожевать, голод утоляя. Говорят, в военные годы, мучаясь от нестерпимого голода, в пищу не только ремни кожаные пускали, но и обои, и клей, и картофельные очистки. Всё, чтобы не чувствовать этой раздирающей изнутри боли, всё, чтобы не окоченеть наутро. Не хотелось бы оказаться в подобной ситуации. В записях не было ничего полезного.

— Может обыкновенная вышка пограничника, — предполагает вслух Хасан, заметив, чем занялся его соратник.

— Может. Тогда что он сторожил? Рельсы? Или платформу? Среди леса?

Хасан развёл руками.

— Может, раньше здесь что-то было. Это и сторожили. А после или разбомбили, как и половину остального мира, или бросили и сбежали. И сторожить больше не пришлось.

— Именно это я и хочу узнать. Может быть, там будет указатель или хоть что-то съестное. Может хоть примерно знать будем, в какую сторону идти. Если мы пойдём дальше прямо, не обязательно придём куда-то, где сможем укрыться. У нас нет достатка в еде, значит, нет достатка в энергии и силах. Лучше не тратить их за зря, а отдохнуть и сразу в путь пуститься… И не высовываться на радиоактивный фон лишний раз.

— Хуже уже точно не будет. — Хасан широко зевнул. — Ну, почитай. Просто получше осмотримся, как полностью посветлеет и уляжется.

Во вручную собранных бумажных папках все записи сделаны от руки, однако чего-то по делу там нет. Вероятно, это тоже являлось лишь макулатурой для розжига, потому и ценности никакой не представляет. В небольшом блокнотике, что полностью помещался в раскрытой ладони, обнаружились некоторые записи, достаточно давние даты, потрепанные временем и руками человека листы.

— Кажется, писал здесь далеко не один человек.

— И что они пишут?

— Пишут, что здесь полно еды: консервы, замерзшая бутилированная вода, а также есть буржуйка и небольшой запас дров. Здесь написан только год. Время войны.

— О-о! — Просиял Хасан, бросая взгляд на буржуйку. — Я сразу понял, она не так проста, как кажется. Пашет здесь наверняка уже не первый год, да не теряет своей мощи. Неясно, правда, чего тут устроились, а не в окопах или в землянке какой.

— Это да. А может и окопы неподалёку, и землянку найдём… — Валентин перелистнул пару страниц, вернулся в начало и пробежался по строкам там, — Тут заметки всякие, учёт этой еды и воды, коды какие-то. И только ближе к середине всё это сходит на нет. А после меняется почерк, коды исчезают. Просто перечень. Пишут, что консервов осталось не так много, дров нет, но осталась вода. Буржуйка тоже на месте.

— Ха! Какой-то бедняга забыл свой отчётный блокнот, получается. А теперь он стал журналом с отметками для выживших? Отмечаются, мол, не умерли, консерву съели, воду выпили, дальше пошли. Средство связи без мобильников. Все хорошее — это забытое старое…

— Здесь не так уж и много записей за столько лет. Где-то ручкой, где-то карандашом написаны. И всё то, что дожило до нашего времени, у нас перед глазами.

Хасан оглянулся вокруг:

— Ни консервов, ни воды. Не позаботились о будущих поколениях. Прямо как ты не любишь.

— Возможно, это некий переконтовочный пункт. — Валентин запросто игнорирует все комментарии сожителя, а того это нисколько не расстраивает. — Военная точка.

— Потрепало её, конечно, изрядно. Окна вон по ощущениям еле держатся. Такое чувство, что ещё одну метель они не переживут. Да и всего три ноги осталось.

— Последняя запись без даты. Не узнаем, как давно был кто-то перед нами, есть ли кто-то теперь. Никаких сведений о том, что было вокруг или есть сегодня поблизости. Здесь только упоминания баз есть. Но, как известно, никакого точного местоположения. — Вздыхает, закрывая блокнотик и отправляя его в кучу всей остальной бумажной стопки, не давшей ничего полезного. — Никакой информации. Может ещё где-то что-то есть…

— Как-то же они выбирались отсюда, — Хасан был расслаблен и весел. — Либо умирали по дороге.

Валентин нахмурился в задумчивости, листая записи уже в других тетрадях, блокнотах. Большая часть страниц были либо пустыми, либо заполнены чем-то, совершенно не относящимся к делу. В остальных бумажках тоже не нашлось чего-то особо полезного. Удручало.

— Когда мы сюда забрались, дверь была открыта. — Стал рассуждать он. — К счастью не настежь, но всё-таки. Мы решили, что здесь никого нет, иначе дверь была бы заперта или хотя бы заделана. У лестницы также не было ничего, хотя с подъёмом проблемы. Здесь не было ни одного признака человека, но мы нашли срубленные пни неподалёку и блокнот, в котором ведется подсчет ресурсов…

— Ну-ну, не все, как ты, не могут взобраться по этой избитой жизнью или ещё чем похуже лестнице без внешней помощи. Либо человек ненадолго вышел, убрав пень, чтобы такие как мы сюда не залезли, но просчитался. Хотя я уверен, что это последний из возможных вариантов. Иначе он давно вернулся бы и поколотил нас, — Хасан вновь пожал плечами и усмехнулся своим же мыслям. — Ну или мы его. Так что не думай об этом слишком много. Не трать энергию.

— Как будто чего-то не хватает.

— Ха, ну да. Трупа неподалёку, — Хасан дёрнул бровями, шутя без улыбки. — Пошли поищем, заодно в лес сходим пока светло, может удастся поймать кого покрупнее. Я не готов вновь без мяса остаться. К хорошему слишком быстро привыкаешь... — Вздохнул, но не слишком тяжело, чтобы можно было поверить в его искренность. Хасан продолжил: — Осмотримся заодно. Думаю, это должно дать чуточку больше информации, чем все эти бесполезные бумажки. Может найдем как раз то, что наш предполагаемый пограничник сторожил. Развалины какие. Успокоим твоё любопытство. — Он выпрямился, потянулся, но после снова уткнул подбородок в ладонь. — Чем меньше знаешь, тем крепче спишь, слыхал? У тебя как раз с этим проблемы.

Валентин внимательно вчитался во что-то на бумаге, замерев в одной позе и склонив голову. В ней ничего полезного, но и думал он не о том. И всё Хасан замечает, и всё озвучивает. Каков простак? Валентин сам ещё не привык к тому, что теперь находится не один, что с ним незнакомый человек, у которого в голове может быть всё что угодно. И предугадать чужие мысли едва ли возможно, а быть всегда начеку стоит больших сил. Даже во сне преследуют тревоги, снятся ужасы, имеющие вероятность стать вещими. А Хасану всё равно? Простой души человек?

— Я бы лучше на вышке посидел и газеты полистал. Особенно сейчас… там все минус пятьдесят по ощущениям.

— Это просто растопка. — Хасан пожимает плечами. — Ещё бы время тратить. Ты просто голодный. Вот поешь, и тебе теплее станет. И сил прибавится.

Валентин в ответ только вздыхает, несколько утомившийся всем этим. Так не хочется оставлять нагретую комнатку, вновь высовываться на мороз, не чувствовать после пальцев. У буржуйки так и клонит в сон. Урчит живот.

Продолжат идти в том же направлении, куда и шли — не факт, что выйдут в цивилизацию, а не упрутся, голодные и без крошки в кармане, в тупик. Пойдут в обратную — всё то же самое. Чувство собственной обречённости ещё никогда так сильно не стискивало виски и не давило на глаза.

— Смирение со своей судьбой — всё равно, что опущенные руки. — Бросил Хасан в ответ на его молчание. Валентин не понял, как тот пришёл к такому выводу, но не стал оспаривать. Всё-таки, каким бы раздражающим придурком временами тот не был, он прав. Даже если на улицу не сунуться, поесть не помешало бы. — Так что ставь кастрюлю, время обедать!

Подкинули дров, сварилась крупа. Позавтракали.

Невесть сколько времени прошло, как перестали колотиться окна от бьющего в них ветра, успокоились снежные вихри. Ничего не изменилось, наполнился лишь желудок, но переживания и тревоги померкли, словно задутое пламя свечи. Удивительно, как пища действует на человеческий организм и как питает рассудок.

— Вот это я понимаю, подкрепились! — Хасан тоже был доволен. — Теперь хоть на край света.

Валентин не ответил, в неутешительной задумчивости возя железной ложкой по дну кастрюли. Но, в конце концов, когда и его тощее тело мало-помалу стало наполняться энергией, выдохнул и сказал:

— Одевайся.

Хасан прав, сидеть без дела на вышке успехом не обернётся, даже если окружающая среда может убить их не хуже голода.

— А ты всё-таки бери своё ружьё.

III. Разведка

Выйдя с нагретой комнаты, мороз ощущался особо сильно. Валентин бросил взгляд на непутёвого товарища, а после приблизился к перилам, осматривая округу свысока. Видимость отвратительная, как и прежде, но всё-таки лучше, чем ночью и почти вслепую. Лишь благодаря снегу, что отлично отражает свет, и открытой местности, не загороженной верхушками деревьев, утро стало ненамного более ясным, чем вчерашний сумрачный день. Глаза слезятся.

— Ну и намело… — Сказал Валентин себе под нос. — Так и вышку скоро доверху засыплет.

Хасан вышел, накинув пушистый капюшон поверх ушанки, и ловит на своих руках мимолётный взгляд товарища.

— Не так уж и холодно без перчаток. Видимо, сегодня потеплее. Закал!

— Я просто похлопаю, — Валентин отвернулся, не оценив шутку и ступив следом за товарищем на железную лестницу. И неожиданно для себя так скоро шморгает примёрзшим носом.

Серая погода и всё ещё сыплющий, но менее яростно, снег не располагали к весёлым мыслям. Единственное, что могло радовать — всё-таки ветер успокоился, распогодилось, а вместо непроглядной тьмы теперь тень, словно плотные грозовые тучи сгустились, чтобы обрушиться на землю стену дождя. Разве что в нынешних реалиях вместо дождя, ожидаемо, нескончаемо валит снег. Такая погода уже успела стать привычной.

Они спрыгнули с лестницы, окунулись в сугроб и поплелись в лес. Было бы сейчас солнце, эти миллиарды кристаллических снежинок сверкали бы ярче звёзд, которых, впрочем, также, как и солнца, давным-давно уж не видать.

Хасан где-то застрял позади, что-то высматривал. Валентин, глянув на того, не стал тратить на него время и пошел вперёд. Шаги сзади возобновились. И не обратил внимания, когда они снова прекратились, и утих шелест рассыпающегося под ногами снега. Однако неожиданно какое-то гнетущее и неспокойное чувство всё-таки заставило его обернуться.

Ему в лицо прилетел кривой снежок. И тут же послышался разрезающий лесную тишь звонкий надрывистый смех.

— Видел бы ты сейчас своё лицо! Застали врасплох! Впервые!

Пока негодяй пытался не умереть от смеха, Валентин быстро отряхнулся от рассыпчатого снега, — как он слепил-то этот косой снаряд? — сжал челюсти и руки в перчатках в кулак. Знал же, что нельзя доверить спину! И действовал так неосмотрительно. Устал! От злости хотелось взять нахала за шкирку врезать со всей силы. Сдержавшись, он выкрикнул:

— Он радиоактивный, от него фонит! Ты хочешь, чтобы я сдох!?

— Знаю, — отвечает он с улыбкой и собирает снег в голые красные руки. — Ну и что? Всё равно мы с тобой рано или поздно умрём, от ещё одной небольшой дозы хуже, чем есть, не станет. Не такой уж и большой от него фон. И вообще, я не целился тебе в лицо, ты сам не вовремя обернулся, — ещё один сухой снежок, рассыпающийся в полёте, прилетел тому в грудь. Злое выражение его лица не пропало.

— Гад, — Валентин направился к нему, чтобы опустить подонка лицом в сугроб. Но тот предугадал этот манёвр и ретировался подальше. В перчатках снег лепится до ужаса плохо, поэтому он зачерпывает ладонью и швыряет в товарища жменю, до которого не долетело и третьей её части, лишь припорошило безобидной снежной пылью — не повезло ему стоять против ветра.

Жертвовать ради Хасана своими руками Валентин не готов. Когда-нибудь потом отомстит. На самом деле он совсем не мстительный и никому никогда не пожелал бы смерти. Хасан единственное исключение.

Хасан отряхнул шубу. Наклонился снова и хохотнул. Что смешного? Валентину не весело — лицо, после попавшего на щёки снега, неприятно горит, дыхание и силы заканчиваются. А они от вышки даже на метр не отошли.

— Хватит дурью маяться. Мы по делам вышли. — Подтягивает шарф и утирает лицо от растаявших снежных частичек и выползшей из носа сопли. Заболеть в таких условиях было бы равносильно смерти. Доза, конечно, не такая большая, какой была ещё месяц назад, однако радиоактивные облака продолжают затягивать небо, препятствовать солнцу и давать такие же токсичные осадки. Лучший вариант сидеть на вышке или, что ещё лучше, в бункере и не высовываться на улицу. Хасан снова прав. Они умрут. И он знал это с самого начала, как только понял, что лес одинаков, выхода не отыскать. — Сколько тебе лет?

— Двадцать три! — он прищурился, согревая в руках снежок. Валентин взглянул на это угрожающим взглядом. Хасан мило улыбнулся и скинул снаряд на землю.

— Да уж, — развернулся и махнул на него рукой. — Пошли, хватит терять время. Нынче светлое время суток ограничено.

Не успел он сделать и пары шагов, как его схватили за плечи и опрокинули в ближайший сугроб.

— На войне все средства хороши!

— Хасан!

Но Хасан только смеялся, отбиваясь от летящих в него кулаков и клоков снега. Он ловко останавливал резкие выпады и не давал зарядить себе по челюсти, по почкам или в живот. Их борьба продолжалась ещё какое-то время, пока Валентин не растерял последние силы и, поняв, что сражаться с ним бесполезно, особенно в снегу, не опустил руки, замерев в сугробе и подняв глаза к облачному небу. Сопротивляться бесполезно. Неизбежное всё равно рано или поздно случилось бы.

— Прекрасная погода. Кто-то принимает солнечные ванны, но что эти неженки смыслят в оздоровлении? Вот она: настоящая закаливающая ванна развернулась на километры!

— Тебе повезло, что я разумен и не стану тратить патроны на такое редкостное животное, как ты. — Валентин не оценил его шутку. Он ощущал, как стали замораживаться кости где-то под кожей.

— Я сразу это понял. Ну что ты опять серьезную мину состроил?

— Ходить по фонящему снегу и обваляться в нём с ног до головы в мороз — разные вещи.

Хасан пожал плечами.

— Не такой уж и большой фон. Мы этот снег внутрь принимаем, пусть и фильтрованный. От пары снежков хуже не станет. Сегодня, кстати, потеплее.

Они оба поднялись, очистили одежду и двинулись вперёд. Если этот в шубе ещё хоть что-то устроит, он точно свернет ему шею во сне. Или размозжит череп прикладом. Или всё-таки выстрелит в ногу для устрашения, о чем думал даже в первую встречу. Никогда ещё Валентин не чувствовал в себе такую жажду чужой крови. С начала военных действий и всемирной катастрофы он вообще мало что чувствовал, если не считать почти постоянный голод, упадок сил, зловещее чувство полного отчаяния и одиночества, потерю надежды в лучшее и тупое смирение. И всё-таки встреча с этим нахалом его здорово расшевелила.

Парни направились по своим же чуть более ранним следам в направлении прямо противоположному вышке. Нужно было обследовать лес в её округе на наличие строений, целых или разрушенных, заметённых троп, столбов электроэнергии, хоть каких-нибудь указателей на то, где они находятся и что может быть поблизости. Допилить сосну. Возможно встретить небольшую зверушку и подстрелить её. Дополнительное питание никогда не помешает.

— Ты тоже смирился с тем, что умрёшь здесь? — Выглядел Валентин совсем безрадостно. Похолодало.

— Я не смирялся. — Просто ответил он.

Молчание затянулось, но в нём ощущался не озвученный вопрос. Хасан, кажется, этого и вовсе не замечал. Или не хотел замечать.

— Тогда?

— Мы всё умрём, — у Хасана был беззаботный вид, но голос приобрёл неожиданно железные нотки. — Так смысл так об этом переживать? Что толку думать и гадать, когда она настанет? Раньше или позже. Жизнь дана, чтобы прожить её на максимум, создать моменты, из которых она и состоит, и чувствовать удовлетворение от каждой прожитой секунды. На наш век выпала не совместимая с жизнью катастрофа. И что теперь? Сложить руки и ждать своей кончины? Смириться с тем, что ты ничего не можешь изменить? Или умереть в трауре, со страхом встречая каждый новый день? Если мне дано — выберусь и переживу, нет — сгину.

— Дано? Кем? Богом? Или ты веришь в судьбу?

— Я верю в собственные силы, изворотливость и совсем немного в удачливость. А ещё во время.

Валентин хмыкнул:

— Потому ты решил поиграть в радиоактивные снежки среди дикого леса? Чтобы его скоротать?

Хасан совсем не обиделся, лишь ухмыльнулся.

— Смерть — это просто конец временного отрезка для твоих земных, осознанных удовольствий и радостей. Веселись, пока жив, пока можешь и пока свободен. Киснуть в могиле будешь.

Отчего-то Валентину захотелось улыбнуться. Но он сдержал этот порыв.

— Я пока туда не собираюсь, — в конце ответил он на выдохе. У него нет права умереть.

Словно Хасан не тот, кто должен его поучать, пусть он и оказался старшим из них двоих. Однако в его словах есть смысл, они определённо заставили Валентина задуматься и вспомнить о том, сколько уже он пережил, скитаясь, сколькое и скольких потерял. Мёртвые окоченевшие тела всё ещё всплывают в разуме яркими картинками с отвратительными подробностями, вспоминается разрывающее желудок страшное чувство голода и великий соблазн покуситься на замороженные холодом тела себе подобных. Его высокие моральные принципы всегда были первостепенными, потому он, в надежде на лучшее, из последних сил на тонких костлявых ногах двинулся в путь, не притронувшись к падшим. И пусть Валентин соврал бы, если бы сказал, что за всё время своего пути ни разу не задумался о своей возможной смерти, однако оставить всё как есть, опустить руки и отдаться морозу или голоду не на секунду не возникало в избитом и почти обезумевшем в одиночестве сознании. Да, он шёл, уверенный, что останется в этом лесу с концами, шёл, не надеясь найти выход, но и умереть цели не имел. А забрать свою жизнь собственноручно означает сдаться, поддаться искушению и идее о бесконечном спокойствии, обесценить муки матери, подарившей тебе единственное и самое ценное, что может подарить мать. Боги, — подумал Валентин и ощутил горечь на языке, вспомнив грустные глаза своей матушки, найденной в сугробе недалеко от дома с простреленной головой, — женщины точно Боги. И отнимать у Богов и их созданий жизнь может лишь время. Никак не другой человек или собственные руки, движимые страдающим сознанием. Это — путь против мира, задуманного самой природой. Человек не принуждён к межвидовой битве за место под солнцем, он — вершина пищевой цепочки. И по-прежнему люди воюют, выдумав и возведя в абсолют для того свои собственные призрачные и в сущности совершенно пустые, жалкие причины, наделённые сверхважным значением лишь для них самих. Творят геноцид, уменьшая свою собственную численность. Как и праздники, что представляют из себя критически прозрачное “ничего”, сакральное или символическое, социальное явление, разбавляющее цикличную серость. Хотя сегодня, прожив в действительной серости уже с несколько месяцев, отмечает, что прежняя серость была очень даже не серой. Всё познаётся в сравнении. Но явление это окрашивается и приобретает важность и необходимость лишь благодаря людской нужде в периодичной праздности, в наслаждении, в удовольствии. Только вот если праздник — явление совершенно безобидное, по крайней мере в теории, но всё-таки безобидность его прямо зависит от менталитета людей его справляющих, сплочающее людей, создающее не всегда уловимое чувство единства собственной отрешённой души с десятком или десятком тысяч таких же отрешённых душ, то война — вещь разрушительной силы. Хотя, впрочем, склеивает всё те же отрешённые души воедино ещё более прочно. Жадность, удовольствие и одиночество — столпы современного мира, циклично омывающиеся кровью и становящиеся в итоге всё тем же одиночеством, но безнадёжностью и бессилием.

Бесполезные рассуждения. Совершенно бесполезные.

Верить времени. Что-то неосязаемое и далёкое, вера без гарантий, без надежд и прошений. Его течение и события им влекомые невозможно предугадать, лишь дождаться и пережить. Или нет. Людям даётся только те испытания, которые они горазды преодолеть. В иной раз эти испытания для себя создают они сами.

Валентин вырвался из мыслей, когда заметил, что Хасан, идущий теперь впереди, вертит во все стороны головой. Он спросил:

— Следы высматриваешь? — И правильно делал. Ему бы тоже не помешало повнимательнее следить за окружающей обстановкой. Расслабился.

— Да. Ни одной зацепки. А вдруг!

— Говорил же, не обитает тут Йети. — Он прикрыл глаза и тяжело вздохнул, придерживая шарф у носа, чтобы мороз не разъел слизистую. А после открыл их вновь и сам стал сосредоточенно смотреть по сторонам. — И, как мы не раз убеждались, вообще никакой живности. И те зверушки, что я видел, видимо, тоже дух испустили. Возможно, будут мигрировать.

— Не испустили, попросту не высовывается и на глаза не попадаются. И следы и вчерашний, и сегодняшний снег замёл.

— Очень здорово. Было бы круто неожиданно наткнуться на медведя.

— Ты с ружья, я ножом, и завалим! Отпилим голову и будет ещё и трофей помимо мяса, шкуры и всего прочего. И тебе шубу добротную склеим, что б как лист осиновый от холода не трясся. Словом, одни плюсы.

— Слишком оптимистично.

— Это ты слишком пессимистичен.

Небо за всё то время, что они провели за работой, больше не изменилось. Всё такое же темно-серое.

Обращая внимание на снег — чистый, гладкий, ни единого следа. Снова ни намёка ни на животного, ни на человека. Словно тут совсем никого не обитает. Казалось бы — безопасность. Валентин поднял голову и всмотрелся в ветки сверху: ни единой птицы. Ни вороны, ни дрозда. Пустырь. Судя по зловещей тишине, они две единственные живые души в сотнях квадратных километрах глухого леса.

В лесу всё было одинаково. Они углубились в него, держа в кармане сбитый компас и оставляя широкие следы. Наткнулись на небольшой беглый ручей, через который удобно свалилась сосна. После осмотра выяснилось, что и здесь без воздействия человека не обошлось.

— Не замёрз, получается, это родник! Вот и питьё, прекрасная находка. Профильтровать и в десятки раз полезнее снега топлёного будет. Он так и просится, чтобы мы через него перебрались и посмотрели ещё и там. Хоть что-то отличное! Дальше — лучше.

Валентин не был так энергичен. Перебираться по скользкой сосне, чтобы съехать и шлёпнуться прямиком в ледяную воду последнее, чего бы он сейчас пожелал. Только вот Хасан уже махнул ему с того берега. И поскользнулся, когда хотел двинуться дальше. Его нога во что-то уткнулась и он, не сумев высвободить её вовремя, почти свалился на бок. Но устоял, выпрямился снова, вытащил ногу. Забавное зрелище.

— Какие-то проблемы? — Валентин кое-как сполз с сосны, перебравшись по ней с исключительной осторожностью. Был бы он Хасаном, обязательно пошутил бы о его неуклюжести.

— Скользко у воды. На глыбу, наверное, наткнулся. Ничего необычного, — он раскидывает сапогом снег, чтобы убедиться и убедить Валентина. И никто из них не успевает больше проронить ни слова: показалась ветхая порванная ткань, вмёрзшая в ледяную корку.

Хасан продолжил раскапывать, но перестал, когда оттуда показалась разодранная в лоскуты куртка. Быстро сметя остатки снега, он выпрямился и свел густые брови к переносице. Валентин стоял напротив и не знал, плакать ему или смеяться.

Перед ними замерзшее наполовину обглоданное животными тело. Совсем рядом с ним обнаружился полупустой порванный рюкзак. На лице противогаз, заплывшие глаза смотрят сквозь покрытые мелким льдом стёкла. Бедняга убегал, и, видимо, ступил ногой в ручей, когда на него напал голодный хищник, сбил с ног и стал кромсать плоть, не позволяя отбиться. Из-под тряпок где-то выглядывали покрытые изморосью и налипшим снегом красные кости конечностей. Недалеко от его головы из снега выглянула деревянная вымазанная в чем-то черном ручка.

— О, — порвал Хасан нагнетающую и глухую лесную тишину. — Топор. То, что мы искали.

Он согнулся и подобрал вещицу, взвесил в руке, выпрямился, обернулся, и словил одновременно ошарашенный и настороженный взгляд Валентина. А тот и сам не знает, осознание какого факта прибивает его больше всего: то, что они всё-таки нашли порванный в клочья и мало чем похожий на человека труп неподалёку, или то, что каждое чертово слово Хасана материализуется.

— Пренеприятное известие, — прокомментировал он выражение лица товарища. И, закинув топор на плечо, как ни в чем не бывало продолжил: — Ну, куда мы там направлялись?

— Мы это так и оставим? — Валентин нахмурился. Эта находка явно не сулит ничего хорошего, из-за неё притупилась и радость от найденного топора.

— А что делать? Подумаешь, трупяк нашли, ну и что? Тут таких сотни, уверен. Просто под снегом ты всего этого не видишь. Главное в окопы не свалиться — это точно будет неудача! Пойдём, пока не закоченели на месте и пока светло.

Валентин бросил на бедолагу последний взгляд и последовал за Хасаном, вскоре его нагоняя.

— Что-то же его убило, — сказал он, когда они протопали пару метров в тишине. — И оно, возможно, до сих пор где-то прячется.

“Твари-твари…” — Вспоминаются слова, заставив невольно напрячь плечи и сжать челюсти.

— Животным разорван. — Хасан был беззаботен, будто это не представляет для него совершенно никакой опасности. — Представь, реально Йети? Тогда нам это только на руку. Да даже если и нет — у тебя ружье. Хорошо, что взяли. Теперь ещё и топорик добротный есть, можно вообще ничего не бояться.

— Не хотелось бы отбиваться…

Пройдя ещё некоторое расстояние вперед, лес вновь поредел, а сквозь стволы стал виднеться ещё один пустырь. Парни переглянулись. Они вышли на чистое снежное поле, что из-за серого задымленного неба едва отличалось по тону от горизонта, который тянулся вдалеке непрерывной прямой линией, не нарушенной чем бы то ни было вертикальным. Ни единого дерева. Сплошные горизонтали, нетронутый простор.

— И края не видно…

— По открытой местности двигаться ещё сложнее и опаснее, чем по лесу. — Валентин нахмурился. — Если метель снова — нам крышка. И если не успеем добраться до противоположного края до темноты тоже. Лучше уж вдоль рельсов, целее будем.

— Точно, — Хоть где-то Хасан был без пререканий солидарен. — Иначе вместо мутировавшего Йети будем мы с тобой. Хотя на другой стороне этого пустыря вполне может быть тот самый бункер.

— Я бы не хотел это проверить ценой своей жизни.

— Знаешь, кажется остаться жить на вышке не такой уж и плохой вариант.

— Рано ещё сдаваться. А вообще, — сказал Валентин, оборачиваясь, находя глазами вдалеке родник, — обычно люди селятся у воды. У ручьёв, у озёр, у рек. А здесь как раз вышка недалеко.

И всё-таки что-то в этом пустыре привлекло внимание. Уж слишком большие сугробы возвысились где-то левее, скрывающие под собой что-то крупное. Они подошли поближе и встали как вкопанные: дома, засыпанные и заметённые, сожженные разваленные, разрушенные, уничтоженные. Поселение среди покосившихся сосенок. Выглядящий целым домишко не давал и малейшей вероятности обнаружить там выживших: всё укрыто, заморожено, забито. Обвалившаяся крыша, сломленный и похороненный под тощей снега забор. Промёрзшие насквозь окна: не разглядеть, что внутри.

— Не думаю, что там будет что-то полезное, — Валентин посмотрел на всё это, посмотрел, и отвернулся к лесу. Если какое-то снесённое поселение есть и здесь, то сколько же он прошёл? Насколько глубоко в лесу? Только сейчас он понял, что совершенно потерял какой бы то ни было ориентир. Огромен мир, и так мал человек. Столько пустых и безлюдных мест…

— А вдруг заколотились? — Хмыкнул Хасан, хотя сам не горел желанием вламываться в пустующую хату. Валентин к нему даже не обернулся. — Ждут, пока расколотят и помогут выбраться.

— Жгли бы что тогда. — Сказал он, хотя мыслями был уже далеко от этих домов, от Хасана и леса. — По опыту говорю.

Хасан тоже оставил сломанные хатки в покое, и отвернулся от леса и Валентина, лицом к заснеженному полю.

И вновь ничего полезного. Их настроение, пусть и никто из заблудившихся не подавал виду, несколько снизилось. Осматривались и шагали дальше они без прежнего энтузиазма. Вернулись в итоге к сосне, набрав в термос и флягу воды с родника. Осталось последнее дело.

— И как ты только в лесу выживал без ножовки? — У Хасана красный нос и щёки, побелевший от выдыхаемого и тут же леденеющего пара мех шубы и концы короткой небрежной челки.

— Нормально. Допилим эту, и там ещё мы видели неподалёку обломанную верхушку, — указывает Валентин на сосну, что уже приметил сегодня. Он не стоит на месте, переминается с ноги на ногу, ходит туда-сюда, пускает пар, дыша носом. Нос забился, а зубы сводит. — С запасом.

И Хасан тут же старательно принялся за работу, будто всю жизнь только этим и занимался. Без лишних слов, препираний и шуток. Умеет удивлять.

— От, хорошо пошла! — Слышалось только от него и летели во все стороны опилки, топор ходил, стучал по дереву. С ним работа пошла куда быстрее.

Хасан сильно вспотел: волосы липли ко лбу из-под шапки и сразу же обрастали кристалликами льда, шуба расстёгнута, изо рта валит густой белый пар. Зато в лице его читалось лишь удовольствие. Бревна связаны верёвкой, а те, что не уместились, оставлены на второй заход.

— Так приятно снова хорошенько размять тело! — И взвалил на плечи связку.

Валентин так же взял столько брёвен, сколько ему удалось унести, в руки.

— Возвращаемся, — сказал он. — Горячего выпьем. — И это лишь одна из причин, почему ему скорее хотелось вернуться в стены. Ощущение нависающей над ними угрозы, пока они находятся среди глухого непредсказуемого пространства, сгущалось внутри, и усмирять его становилось всё сложнее.

— Горячего бы точно не помешало, — только поддакнул товарищ, шагая спереди.

Передвигаться по непроходимым сугробам, да ещё и с дровами в руках, невозможно. Однако они упорно сносят всё наверх, подбрасывают несколько в огонь, что ещё не успел погаснуть, а остальные укладывают стопочкой под стол поближе к печке для просушки. Валентин, закутанный во все слои одежды, с краснющим носом и такими же щеками, в шарфе по нос, с ветками под мышкой. А Хасан — высокие ботинки, не дающие попасть снегу внутрь и кожаные перчатки, не пропускающие наверняка холод.

Несколько отойдя от пути, по которому они вышли к нескончаемому полю, возвращаться пришлось по памяти. Благо с ориентацией в пространстве по каким-то более вещественным и информативным признакам, в отличие от неотличимых друг от друга деревьев, у Валентина было получше. Так и вернулись к вышке, оставив под лестницей пень — импровизированные недостающие пару ступеней. Незаметно для них на лес начала спускаться сумеречная тень.

— Не думаю, что это он выбрался с хатки, заколотил двери и пустился наутёк, а потом стал питанием для зверушки. — Хасан, скинув шубу и повесив её сушиться поближе к буржуйке, упал на спальник.

— Я тоже, — Валентин поморщился, когда снял ботинки, освободил ступни от повязок и двух пар носков и увидел свои белёсые пальцы, не чувствующие прикосновений. Попытка пошевелить, и тут же стало тошно. Так и без ног остаться недолго. На вышке очень тепло, благодаря дровам, что они притащили, значит, отогреются. Он спрятал ноги подальше от своих глаз, укутал в ткань, подсунул к огню и постарался забыть о доставляемом ими дискомфорте.

— Бежал по направлению к дому, значит, возвращался? Но это настолько минимальная вероятность, что я даже не буду брать её во внимание. Скорее всего он вовсе не местный, да и лежит, судя по состоянию тела, уже давненько. В любом случае, это ничего нам не даёт.

Валентин продолжил свою мысль:

— Это огромное поле скорее всего плантации. Что-то растили. И где-то там должны быть ещё люди, или по крайней мере то, что от них осталось: жильё, инструменты, возможно какое-то питание…

— В слепую идти себе дороже. — Хасан развёл руками.

— Поставь воду.

Хасан поставил кастрюлю с водой из термоса на печь.

— Мог ли он рубить здесь деревья до нас, оставить те дрова, что мы спалили вчера? — Продолжал рассуждать Валентин. — Отчего тогда он убегал, если сидел до нас на вышке?

То, что человек был растерзан зверями, не обнадёживало. То ли им слишком везло доселе, что на них всё ещё никто не выпрыгнул, то ли оно уже умерло. В любом случае они получили самое явное подтверждение того, что вне стен вышки они не в безопасности. А ведь они по кромешной тьме ходили за дровами с утра. Напади животное на них тогда, никакое оружие бы не спасло.

Интереснее то, сколько ещё таких тел сокрыто под сугробами? Сколько ещё жертв принесут беспощадные морозы и озверевшие хищники? Как скоро люди погубят друг друга с концами?

— Ну, и что делать будем? Еды едва ли хватит на завтра. — Спрашивал Хасан с неподдельным интересом, хотя сам явно уже имел какие-то планы.

— Значит, нам нужно выбираться. Просто пойдем вперёд по рельсам, — Валентин поежился от холода и поднёс крышечку с горячей водой поближе к лицу. После похода и движения должно быть теплее, но отчего-то его тело знобило и терзало изнутри. Органы будто переворачивались, ощущения зазора где-то в груди, куда входит и откуда выходит воздух, поднимая лёгкие, щекоча сердце.

— Если мы пойдём так, то, вероятно, никуда не дойдём. А может окажемся на месте того парня. Может быть он и вовсе от голода сгинул.

— И что ты предлагаешь?

— Можно выждать зверя. И замочить его, — Хасан размял спину, уселся на другой край спальника, скрестил ноги под собой и взял железную кружку с кипятком.

— Неужели тебе так неймётся кого-то пришибить? — Странные ощущения в теле отдавали в голову, и в неё, как не убиваемые тараканы, пробирались такие же странные и чуждые мысли.

— Я разбаловался твоей консервой, хороша была. Не лучший, конечно, вариант есть наверняка заражённое дикое мясо. Но и иссохнуть по дороге в сугробе тоже не великолепный. А так подкрепимся и поползём. Ну, если этот вариант тебя не устраивает, можно вернуться и сожрать того бедолагу. Вернее, то, что от него осталось, хотя и есть там, в общем-то, и нечего…

Ирония была очевидна, но всё-таки Валентин очертил собственные рамки дозволенного:

— Я до такого не опущусь.

— Голод, Валька, штука серьёзная.

Валентин нахмурился. От всего этого у него вновь ужасно разболелась голова.

— А голод в мороз — смертельная, — продолжил Хасан со смешком в голосе.

— Забрось ещё дров, — решил перевести тему. Теплее не становилось, ноги так и не отошли. Тело колотило, будто оно это только кости, обтянутые кожей. — Там угли тлеют.

Хасан, который, в отличие от приятеля, не чувствовал особых изменений в температуре, послушался и придвинулся к столу. Засунул в печь пару кривеньких нарубленных новым топором дров и взялся за газету. Но перед тем, как бросить её в топку, что-то привлекло его внимание.

— Ха! Слушай анекдот. Приходит пациент к врачу и говорит: “Доктор, меня мучает тревога. Подскажите, что добавить в ванну, чтобы расслабиться и забыться?” А доктор, недолго подумав, отвечает: “Фен”. — Хасан засмеялся. Неизвестно, насмешил его глупейший анекдот или особо красноречивое лицо товарища.

— Какой ужас.

— Слушай ещё. — Читать под светом одной лишь керосиновой лампы было затруднительно, но он не сдавался, поднося газету чуть ли не вплотную к лицу. — “ Англичанин идет в гости с чувством собственного достоинства. Француз идет в гости со своей женой. Русский идет в гости с бутылкой водки. Еврей идет в гости с тортиком.

Из гостей англичанин выходит с чувством собственного достоинства. Француз уходит с брюнеткой. Русский уходит из гостей с подбитым глазом. Еврей уходит с тортиком.

Англичанин наутро думает: “Хорошо, что у меня есть чувство собственного достоинства”.

Француз: “С кем это ушла моя жена?”

Русский: "Где это я так нажрался?"

Еврей же думает: "К кому бы еще в гости сходить с этим тортиком?”

— Ха! Хаа! — Не дождавшись ответа, продолжил Хасан. — Сейчас тебя тоже тронет. “Молодая пара в кабинете УЗИ. Беременная лежит на кушетке, муж держит ее за руку.

— Ну как там, доктор? Кто там? Девочка или мальчик? Мы уже все извелись!

Врач, улыбнувшись, отвечает:

— Мои поздравления! — И радостный жмёт обоим руки. — У вас бычий цепень”.

“Ну что за ерунда,” — подумал Валентин. Но уголок губы предательски взметнулся вверх.

Хасан скомкал газету и бросил в огонь. И взялся за следующую.

— Прекрати, они отвратительны.

— “Заблудились как-то трое в лесу. Сутки бродят, вторые, третьи, шестые… Еды нет, надежды на спасение тоже. В конце концов они садятся вокруг костра и думают, как им быть. Один предлагает: “Нужно дождаться медведя и зарезать его!” Два других поддакнули. Один остался у костра, остальные пошли на охоту. Через время возвращается только один и тащит за собой мешок мяса. Садятся у костра, жарят. Тот, что оставался, говорит:

— Второго медведь сожрал? Вот и славно. Он мне с самого начала не нравился.

А первый, уже жуя шашлык, невозмутимо отвечает:

— Не нравится — не ешь”.

Хасан широчайше заулыбался.

Его товарищ не нашёлся, что ответить, но также не смог заставить своё лицо сделаться ровным. Ему и так дурно, а эти отвратительные анекдоты делают только хуже, заставляя улыбаться.

И эта газета полетела в печь. Всё равно лежат без дела.

Хасан развернул следующую, однако оттуда неожиданно что-то выпало, глухо стукнулось о картон, расстеленный по полу, и моментально привлекло внимание обоих.

— О-ого! Это же верх везения! Моя счастливая рука ещё никогда не подводила!

Перед ними лежала карта, свёрнутая в несколько раз.

Даже Валентин раскрыл глаза от удивления. Немного воды пролилось ему на штанину.

— Ну что, приятель, считай, мы выбрались.

— Никогда бы не поверил, что несмешные анекдоты однажды спасут мне жизнь…

— А ты ещё и отпирался. Нормальные анекдоты были, — Хасан оживился. — Запрятал ведь в газету, да ещё в самую глубину. От кого только, спрашивается? Хотя, возможно, он её и не нашёл, потому и побежал наугад. Вот неудачник.

Эта находка определённо скрасила их вечер.

Они подсели поближе, подсветили керосинкой и стали рассматривать находку. Карта, как и прочая макулатура, выглядела потрёпанной и местами была порвана, желтые разводы и метки карандашом, оставленные у краёв. Их взгляды сразу же пали на огромный лесной участок и на отмеченные на карте железные пути, проходящие через него. Нашлась речушка. Примерное положение сторожевой вышки было несложно отыскать. Недалеко и огромный пустырь, а также странные отметки и неразборчивая надпись карандашом. Пытаться разгадать их смысла нет.

— Мы верно сделали, что решили идти по путям, — Хасан ткнул пальцем и провел по линии, обозначающей железную дорогу. — Если пойдем дальше, на развилке свернув налево, и пройдем по пустырю, должны выйти в город, а там уже будет попроще сориентироваться. Можно ещё и по лесу срезать, чтобы быстрее было. Там уже не должны заблудиться.

— У нас не было другого выбора, — Валентин тяжело вздохнул, терпя приливы головной боли. Но, как показалось его товарищу, это был вздох облегчения. — Долго идти придётся. Угораздило ж так заплутать. Срезать я бы не решался. Где примерно тот твой бункер, о котором ты говорил?

— Где-то на северо-западе.

Валентин приподнял одну бровь. Хасан пожал плечами и глуповато улыбнулся.

— Его нет на карте, а точное местоположение мне неизвестно.

— И как ты собираешься туда попасть?

— Увидишь. Для начала нужно добраться до города.

Есть ли гарантия, что, пойдя с Хасаном, его примут в убежище вместе с ним? О каком таком бункере он говорит? Валентин уже бежал из одного убежища, заблудившись и понятия потом не имея, в какую сторону свернуть, чтобы возвратиться туда, откуда он начал свой путь. Быть может, его место и вовсе занял кто-то другой, ведь пострадавших и желающих выжить нынче немало. Теперь, когда у него в руках карта, он видит, как далеко зашёл. Столица огромна, имея несколько округов и областей. Почти что отдельное государство, что теперь все силы бросила на сохранение жизней, несмотря на разрушенную экономику и, в конце концов, почти что пав. Разлад в правительстве — дело серьёзное.

Валентин выдохнул, выпуская вместе с воздухом все тревоги, и сосредоточился на настоящем, в котором у них появились шансы выбраться живыми. Впервые за их недолгое путешествие его взгляд прояснился. Он, недолго посидев с закрытыми глазами, сказал:

— Стоит запастись водой, к реке сходим потом, хорошенько подкрепиться и выдвигаться, как я и предлагал. Завтра съедим по последнему батону, сухари оставим в дорогу. Судя по расстоянию пройти придётся немало. Но если не будем медлить, должны добраться и с такими ресурсами. А также нужно следить за погодой, пусть завтра будет не так холодно. Было бы очень неприятно, поднимись завтра ветер…

— А ты здорово приободрился, — Хасан улыбнулся и похлопал приятеля по плечу. — Аж дышать проще стало. Туча висит над тобой с момента, как мы встретились, сегодня вообще прибитый какой-то был.

— Не обязательно было высказывать это вслух, — он оттолкнул его руку, прислонился к стене и вновь прикрыл глаза. Теперь можно дать себе отдохнуть. Наверняка сегодня он будет спать как убитый, учитывая предыдущие бессонные ночи, проведённые на ногах, и головную боль. Он уже и сейчас чуть ли не засыпал сидя, когда наконец удалось отогреться и расслабиться. Глаза закрывались, тело так и хотело завалиться на бок.

— Это чтоб ты знал, что у тебя всё на лице написано.

Чувство, что это всё скоро закончится, накрыло Валентина с головой. Он не мог точно сказать, чувствует ли то же самое Хасан, ведь по его лицу никогда нельзя было сказать точно, о чем он думает. О нем в принципе мало что можно было сказать, опираясь лишь на его внешний вид, поведение и манеру вести себя в разных ситуациях. И сейчас совершенно неожиданно Валентин получил несильный толчок в плечо, а когда раскрыл глаза, заметил в руке у Хасана нечто немыслимое для условий, в которых они находятся.

— Ну что, может, скрасим вечерок перед сном?

Колода игральных карт.

Вопросы застряли в глотке. А картёжник, сочтя молчание и полную обескураженность, застывшую на лице, за знак согласия, уже принялся перемешивать и раскладывать карты. В неярком свете было весьма затруднительно рассматривать знаки, но всё-таки это было возможно: чёрные масти оставались чёрными, а красные — также были черными, потому различать оставалось лишь по форме, что была нечёткой и слегка плыла. Хасан, не спрашивая, начал первым, выбросив перед собой две карты одинаково небольшого достоинства.

— Интересный у тебя, конечно, наборчик для выживания в лесу, — прокомментировал Валентин, перебивая его карты. От одной игры ничего страшного не случится.

— И не говори. Зато никогда скучно не будет.

— Как ты вообще додумался взять их с собой? Зачем?

— Чтобы играть, очевидно, — Хасан ухмыльнулся, когда подкинул козырь, который Валентин не нашёлся, чем отбить, и с нечитаемым лицом сгреб и его, и все остальные карты в свой арсенал. Хасан добрал недостающие из колоды и вновь начал ход самой мелкой, что у него была. — Будь уверен, во всех этих убежищах такая же скука смертная, как и у нас здесь с тобой. Особенно, если ты обычный смертный. Потому хоть что-то, что поможет совсем с катушек не полететь, должно быть. — Он засмеялся, когда товарищ бросил на него странный взгляд, и указал на очевидно не действительную в данном ходе карту с кратким “шулер” и бросил негодяю его карту обратно. — Ладно! Уличил. Они мне просто под руку удачно подвернулись.

— То-то, — наконец, отбившись от всех нечестных нападок соседа — видать, вот отчего была эта недобрая ухмылка в самом начале, — он сам мог начать ход и избавиться от всего того багажа, что Хасан ему всучил. — Слишком увлёкся в придумывании ложных показаний.

— Не полностью ложных, прошу заметить. Играем на вопрос.

“Ха,” — подумал Валентин и выбросил ему три карты одного достоинства, от которых Хасан успешно отбился и остался с одной на руках. Однако либо шулер и здесь использовал свои шулерские трюки, либо удача была сегодня не на его стороне, партия кончилась проигрышем, когда, вновь сидя с одной картой и опустевшей колодой для набора, Хасан выбросил не козырный туз. Валентин откинул своих немногочисленных королей и дам, потянулся и стал укладываться в спальник. Поиграли и хватит. Азартные игры никогда не были его страстью.

— Чтобы не оставаться в дураках, Валька, нужно следить за картами и за их количеством в колоде. Особенно легко это делается, когда нас только двое, — он собирал карты и сложил обратно во внутренний карман шубы. А после накинул её себе на плечи, вновь заняв место совсем недалеко от буржуйки.

— Мне не интересно. Предпочитаю судоку или кроссворды. — Тот и сам стал укладываться, залазить в спальник и кутаться потеплее. Удобно устроил голову в сгибе локтя и повернулся к Хасану лицом. Глаза так и норовили закрыться. — Ну?

— А вот мне ещё с первого взгляда на тебя стало интересно, откуда у тебя ружье?

— От деда досталось. Охотником был.

— А я-то думаю, выглядит древним, хорошая модель. С ним любой простак за охотника сойдёт, — Хасан уже ожидал, что товарищ пошутит или скажет что-нибудь в ответ, но тот не повел ни единой мышцей. Просто продолжал смотреть прямо перед собой и ровно дышать. — Был бы я на месте твоего деда, с собой в могилу такое сокровище забрал.

— Он с ним и не расставался, а потом с него же и застрелился. Зрелище было так себе. Осталось ничьим. Мне и перешло.

— Ты, я смотрю, охотничьим делом не очень горишь. Стрелять-то умеешь? Или ты не пробовал?

— Ты так хочешь это проверить?

Хасан только слегка усмехнулся в ответ. Его товарищ тихо лежал и говорил так медленно, словно он спит с открытыми глазами. Хасан было подумал, что он уснул, потому и сам устроился поудобнее и прикрыл глаза, как вдруг Валентин спросил тем же усталым приглушённым голосом:

— А у тебя откуда ножовка? Карты, загрызи меня Йети. И почти ничего, что помогло бы в борьбе с озверевшим волком или людоедом, ножик какой-то жалкий. Еды едва хватило бы на два дня. Батоны какие-то. — Хотя кто знает, что у него ещё припасено в мехе шубы и складках потрёпанной лёгкой сумки? Он не решился бы предполагать. И проверять, наверное, тоже. — Откуда ты шёл?

— Любезно позаимствовал, — кратко ответил, не без лёгкости в голосе.

— Да ладно? — Парень аж слегка взбодрился, открыл глаза и вгляделся в насмехающееся лицо снизу вверх. — И шуба твоя, которая вроде и огромная, но выглядит, словно женская. Кофта тебе явно жмёт, штаны не по размеру. И как тебя от мороза с такими одеждами не колотит? Где ты всё это взял?

— Одолжили, — почти смеясь.

— Любезно одолжили шубу в черт знает какого градуса мороз?

— Так и было! Она была совсем не против и даже не сопротивлялась. А шуба добротная, хорошо сохранилась, так чего добру пропадать? Было бы с ней то же самое, что и с одеждой того окоченелого паренька. Подумаешь, испачкалась немного.

Валентин без слов проткнул его серьёзным недоверчивым взглядом. Хасан, выходит, тот человек, который без зазрения совести заберёт у неимущего то, что ему потребуется. Разденет труп. И хорошо, если труп, а не всё ещё дышащего и замерзающего заживо человека.

— Суровые времена требуют суровых решений, — повторил он свою фразу и пожал плечами, с лёгкостью перенося рвущий взгляд товарища. Это не было похоже ни на оправдание, ни на принятие вины. Сухая констатация фактов и демонстрация своей позиции. Был ли он таким подонком всегда, или стал в последствии перенесённых трудностей? Зная его всего пару дней, Валентин смеет предположить и почти быть уверенным в первом. Или всё-таки простой души человек?

— Где твоя семья? — Внезапно, неожиданно даже для самого себя, стало интересно Валентину, хотя вероятность, что семья Хасана мертва, как и его собственная, всё-таки перевешивает.

— Между прочим, ты проиграл и профукал свой вопрос. Может, всё-таки, ещё партейку? Я не наигрался. И спать не охота.

— Спокойной ночи, — сказал Валентин и отвернулся. Пусть ему и было интересно узнать хотя бы что-то из загадочной биографии Хасана, поддаваться его воле он больше не намерен. А тот, видимо, и не очень-то желает делиться. Или лишь пытается интригой развести на ещё несколько карточных игр. Во всяком случае, сейчас думать об этом совершенно не хотелось. Хотелось лишь разомлеть в спальнике и провалиться в глубокий восстанавливающий и тело, и разум сон.

Хасан тоже улёгся, подложив под голову руки и засматриваясь на скачущие по полу и стенам тени от огня за дверцей буржуйки. Он не ошибся насчёт этого грозного на вид Валентина с ружьём: ещё с первого взгляда понял, что тот не глуп, потому и не пристрелил, хотя любой другой, вероятно, сделал бы это в первую очередь; держится осторожно, поступает разумно, не лезет на рожон, надеется на лучшее, предполагает худшее. Достаточно шатается уже, небось натерпелся.

С другого края вышки послышалось глухое прерывистое сопение, будто что-то преграждает движению воздуха в его дыхательных путях.

IV. На выход

Валентин открыл глаза, в которых плясали искры, и понял, что облажался. Его тело, которое, спустя настолько долгое время функционирующее, подкрепляемое лишь достаточно редкими и не всегда очень питательными обедами, сдало позиции, ослабло, хотя за время сна наоборот должно было отдохнуть и прийти в норму, голова трещала ещё хуже прежнего, ноги и ладони по температуре напоминали лёд. Дышать трудно, глаза щиплет, нос забит. Рано или поздно, это должно было случиться.

Он взглянул за окно: по-прежнему тихая безветренная ночь. Сколько он спал остаётся загадкой, но, если судить по буржуйке, не больше пары часов. Аккуратно, чтобы не усиливать одним неверным движением и без того разрывающую черепушку боль, и чтобы не споткнуться случайно о тушу соседа, он приподнялся и запустил руку в свой огромный, до верху набитый рюкзак. Нашарив шуршащие блистеры в темноте, а также захватив термос с водой, за уровнем которой он всегда очень тщательно следит, возвращается в спальник. Только укутавшись почти с головой, разрывает упаковку и закидывает в рот несколько таблеток в оболочках и без, запивает и с некоторыми трудностями глотает, ощущая, как слизистую раздирает от любого внешнего воздействия — горло наверняка красное, как пальцы после пяти минут на жгучем морозе. Опустевшие пластинки полетели в печь, мгновенно воспламеняясь. При случайном взгляде на лицо спящего рядом Валентину померещилось, что его черные глаза блестят, не прикрытые веками, и смотрят прямо в душу, что там плещется рыжий блеск от пламени, что Хасан не спит. Выяснять это он не стал, дернувшись от неожиданности, улёгся следом на своё место и отвернулся к стене, скрутившись в клубок.

От нехватки воздуха пришлось вынырнуть из жаркого спальника, вдохнуть и разлепить глаза, чтобы проверить обстановку. Борясь с отголосками головной боли, Валентин сел, жмурясь спросонья, и сразу же повернулся к окну. Там неудивительно темно, однако мрак не кромешный и даже не прибегая к керосинке есть возможность различить нечёткий силуэт Хасановой спины. Такое случается перед рассветом. Огонь всё ещё полыхает в печи, значит проснувшийся раньше Хасан позаботился об этом. И радостный на шуршание позади себя обернулся и сказал:

— Эй, Валентин, ты как раз вовремя! Ну, как спалось? — Тот ещё не успел прийти в себя и тем более найти, что ему ответить, как он продолжил повышенным от возбуждения голосом: — Удивительно! Ты и спал без задних ног, и на шорохи мои ноль реакции, хотя до этого вскакивал чуть что, чуть я ногой шаркну или бревно в печь суну. Почти что умер там в своём спальнике.

К его удивлению, товарищ вылез из спальника не хмурый и озлобленный, когда на его лице написано, как и с какой жестокостью будет растерзан раздражитель, а весьма спокойный, пусть и меж бровей всё-таки виднеется небольшая складочка, волосы растрёпаны, а большущие темные синяки под глазами и общий болезненный вид так никуда и не делись. Выглядел он отвратительно, потому лицо так выделялось ровной бледностью, светящейся даже во мраке, и темными контрастными зрачками на фоне остального визуального безобразия.

— Нормально, — ответил Валентин, пытаясь прийти в себя и оправиться от легкого головокружения и тошноты. Воротило так, будто он сожрал целый лоток протухших зелёных яиц. Опрометчиво было пить все медикаменты без разбору, удивительно, что он вовсе проснулся, а не охладел калачиком. Когда что-то болит, первостепенно хочется это заглушить. Неважно, как и чем. Он вздыхает и в который раз отдаёт дань своему телу, пережившему столько всего и продолжающему служить своему владельцу верой и правдой.

Валентин посидел так некоторое время, опустив голову, а после выдохнул и поднялся, преодолевая огромное желание лечь обратно, укрыться с головой и проспать ещё несколько часов. Глаза по-прежнему слипались, зевота не оставляла, из носу вытекла жидкая, похожая на кровь сопля, которую он тут же подтёр рукавом. “Мне лучше”, — подумал он, ставя греться кастрюльку с водой. Вновь он не выспался, вновь был вынужден просыпаться по несколько раз за ночь, чтобы развеять кошмары, однако головная боль больше не мучила. Видимо, после таблеток его сморило на несколько беспробудных часов. Тем же лучше. Сил должно хватить. Он слабо улыбается сам себе, спасение уже совсем близко.

— Сыграем? — Пользуясь случаем, когда у приятеля хорошее настроение с утра пораньше, спрашивает Хасан. И сразу же начинает раскладывать перед ними карты, не дожидаясь ответа. — На вопрос.

Валентин не отказывается, безмолвно принимает розданные и также без слов начинает, выбросив червовую двойку, что в свете керосинки по-прежнему выглядит чернильной. Видимо настроен выиграть, и выглядит при этом радостным и даже несколько счастливым, когда подкидывает ещё парочку, а в следующем раунде полностью отбивается от нападения.

— С тобой так приятно иметь дело, когда ты добрый. Неужели тебе приснилось что-то хорошее?

— Хорошее самочувствие, — сказал Валентин на выдохе, но прозвучало это так легко, как солнце выходит из-за туч после непрерывного недельного ливня, хотя вид у него был прямо противоположный сказанному. И с хорошими снами Хасан тоже не угадал.

— Ну конечно! Выспался ведь. Хороший сон и сытная еда делают свое дело, друг. Это важнее, чем кажется.

— И у нас есть все шансы выбраться, — продолжил свою мысль Валентин, не поднимая головы. Но воздух втягивался в ноздри по-прежнему не без препятствий. Осталось лишь дотянуть до города.

— Ну не сказка ли? — Его взгляд скосил в карты приятеля, когда он забирал шулерскую подачу Хасана. Разговоры прекрасно его отвлекают.

Смысла играть на что-то, тем более на вопросы, которые они и без игр безлимитно задают друг другу и также отвечают, с большего, нет. Они оба это понимают, но продолжают придерживаться глупых правил. В настоящее время деньги потеряли всякую ценность, экономика и торговля рухнула, а первостепенная задача каждого — дожить до следующего утра и не дать замёрзнуть и себе, и своим близким. Играть на инвентарь так же бессмысленно, как пытаться наестся снегом или водой: им двоим предстоит ещё немалый путь вместе до цивилизации. Если, конечно, в порыве голода или безумия один второго не завалит, что достаточно маловероятно. Насколько легко, оказывается, поверить в лучшее, когда рядом кто-то есть. Валентин всегда это знал, но всегда отгораживался. И знает, что, пойди он с кем-то или останься в укрытии, ничего этого бы не произошло. Не было бы ломающего тела, сгибающегося от ветра и тяжёлых сумок, пустого желудка и болтающего под ухом о всякой ерунде Хасана.

— А ещё сказочнее то, — Хасан не отрывается от карт, но каким-то образом считывает направленность мыслей товарища, — как люди, став жертвами обстоятельств, от них не зависящих, объединяются, доверяются и работают сообща. А ведь никогда не знаешь, кем на самом деле может оказаться твой соратник, верно? — И выбросил козырную даму.

— Ты идиот? — Прокомментировал он опасный Хасанов ход. И забрал даму, не имея ничего сильнее. Хасан добрал из колоды и выдал две девятки. — К чему ты клонишь?

— Я — нет! — Посмеялся в ответ, но после успокоился и продолжил не без улыбки: — К тому, что в экстремальных условиях у людей зачастую стираются всякие предрассудки, и они, какими бы на самом деле подонками ни были, объединяются перед лицом общего врага. Как мило, правда? Достаточно одной лишь угрозы привычному, одного лишь намёка на что-то из ряда вон. Не первый раз такое вижу, а всегда и все действуют по одному сценарию.

Валентин пожал плечами, отбился от нападения, набрал из колоды карт и даже бровью не повёл, заметив среди них козырный туз. Хоть однажды повезло. Он ответил:

— Люди существа социальные, а в группе быть намного проще и безопаснее, чем одному. Это заложено в каждом. А общий враг, как и общая цель, сближает. Стае кабанов медведь не страшен. Вот и человечество, попавшие в страшные обстоятельства, чтобы выжить следуют своей природе. — Сказал он, выбросил валета и невозмутимо продолжил: — Я тоже думал, что одному намного проще и безопаснее, пока один и не остался. В лесу. Без пищи и сил. А потом встретил тебя. — Ему стало как-то грустно при мысли, что он, совершенно не стойкий, вечно мёрзнущий и худой стольких пережил. И что загнулся бы следом под какой-нибудь ёлкой пару дней назад, в край ослабевший, не переполоши его из ниоткуда выросший Хасан. — Всё познаётся в сравнении, к сожалению. Думаю, один до вышки я бы точно не добрёл.

— Ха, да, это точно. — Тому почему-то было весело. — Ты ужасно выглядел, уж прости за откровение, — но на раскаявшегося Хасан точно не походил. — Особенно когда на прицеле держал. Видел бы себя! Выпучился и ждёшь, что напрыгнут сейчас со всех сторон.

— И разве я был не прав? — Приподнял одну бровь и зыркнул на того с подозрение: — Разве я должен был сразу же встать, сказать: “О, привет” и просто пойти с тобой рука об руку? Разве ты не насторожился, встретив человека с ружьём за деревом?

— Не особо, — Хасан с легкостью отбился, набрал последние карты из колоды и перешёл в победное наступление. — Я знал, что ты не выстрелишь.

— С чего такая уверенность?

Хасан захохотал.

— Да у тебя, Валька, глаза-то как тогда загорелись! И хочется, и колется, как говорится. На прицеле держишь с таким враждебным лицом, брови сведены, ты перепуганный и сбитый с толку, но каков интерес, какая надежда, какой скепсис и какое недоверие!

Валентин невозмутимо пялился в свои карты. Размышлял, наверное, чем отбиться.

— А если и выстрелил бы, я бы не обиделся, — закончил Хасан.

— Тебе, что ли, совсем нечего терять?

— Можно считать, что так, — заулыбался Хасан, когда сбросил последнюю карту козырного короля и смог лицезреть негодующее лицо проигрывающего Валентина, рассматривающего свой козырный туз. Несложно угадать. — Кроме своей свободы и жизни. Общий враг повержен своими собственными же руками, теперь нам остается лишь пережить последствия его слабоумия. И желательно приложить руку к их расхлёбыванию. Как говорится: “хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам”.

— Свободы? — Валентин вздохнул. — Что это в твоём понимании?

— Ты ещё ни разу не выиграл, но я отвечу. То, благодаря чему открываются скрытые внутри желания и вырывается наружу жажда их исполнения. И свобода — это также возможность их исполнить.

— Не очень-то полна возможностями в наше время свобода. Не свобода, а наказание.

— Узко мыслишь, — отмахнулся от него Хасан. — Наказания не существует для того, кто не застрял в рамках своей головешки.

— Соизмеримое наказание виноватого должно принести очищение. Провести через тернии, рушить прежнее. Наказания без преступления не случается. Сегодняшнее наше, человечества, наказание принесёт нам смерть. И плевать всем, виноваты мы или нет, оно настигло, и мы несём его на своём горбу. Человечество виновато, иначе всё это не произошло бы.

— Наказание ничего не приносит. Это мера контроля. А чья? Вот уж думай сам. Подсказка: правильных ответов несколько.

— Не всяк человек наделён разумом осознать свою вину. Особенно когда она действительно есть. — Если бы так не тянуло мышцы у шеи, Валентин развёл бы руками. — И отрефлексировать её.

Хасан только хмыкнул, смекая, к чему тот ведёт.

— Существует только преступление. И существует оно только потому, что человек наделён способностью мыслить и претворять мысли в жизнь. Наделён этим самым разумом. Он имеет свободу. И разум, чтобы не осознавать вины. Всё просто.

Валентин сделался каким-то прибитым, тело скрючилось, взгляд пробил насквозь карты, и морщинка залегла между бровями. Ему ведь также больше нечего терять, кроме своей жизни. У него есть лишь призрачная цель, которая меркнет на фоне того, что завтра вновь будет нечего есть и негде спать. Если у человека нечего терять — это наказание или благословение? Причина лететь вперёд, не оглядываясь, или скорбеть о своей неприкаянности и утраченном? Когда мучает голод, скорбеть не приходится. Едва на то находятся силы.

Бросившись в морозы в пеший небезопасный поход с одной лишь только целью: убедиться, что с матушкой, с сестрицей и братьями всё в порядке, Валентин ожидал, что едва ли катастрофа обойдёт их стороной, но теплил внутри себя надежду на их сохранившиеся жизни. Но, когда добрался наконец до мест, где вырос, понял, что всё тщетно: уцелевшие домики по пальцам пересчитать, пусто и тихо, ни дыма из труб, ни отблесков света в окнах, деревянные заметённые обломки повсюду. Их тесный для семерых домишко, прежде уютный и всегда тёплый, пустует, крыша обвалена. Что здесь произошло можно было только догадываться, но и то не составляло труда, только заставляло замедлятся сердце. Аккуратно и с замиранием сердце спустился в старый погреб, спрятанный в заснеженных теперь зарослях. Тут-то и обнаружились его свёрнутые в клубок остывшие младшие с остекленевшими глазами, прижавшиеся друг к другу, чтобы согреться при жизни, дождаться, пока вернётся уже давным-давно погибшая матушка. Валентин стоял тогда, поджав губы, едва вдыхал тяжёлый воздух и не находил в себе силы сделать шаг, двинуться, терпел мёртвый холод и дрожь из-за него возникшую. А когда словно в беспамятстве выбрался, замёрзший и едва стоящий на ногах, стало смеркаться. Сам не свой и какой-то потерянный он вернулся в промороженный дом, в котором во всю ходили сквозняки, развёл в их старой печи слабый огонёк с оставшихся дров, сел подле тепла и взялся за голову. В ней было пусто и глухо.

Что теперь делать? Мимолётнейшая пролетела мысль, что было бы счастьем оказаться среди них всех. Но среди них не было ещё кое-кого. И он прошерстил тогда всю округу, перевернул все возвышающиеся над в то время ещё ровным слоем снега сугробы, но так и не нашёл тела. Значит ли это, что она жива? Что она где-то прячется, или её нашли, спасли и забрали в безопасное место? Где она, знает ли она, что он сам жив? Всё самое нужное собрано, багаж пополнен новыми полезными вещами и инструментами. Тогда и новая цель, вселившая жизнь в почти выдохшегося одинокого путника, придала новых сил, уверенности в том, что он выберется из этой глуши, после из чёртова леса, найдёт её. Уверенность в том, что он не один в павшем мире, не один под черным небом, среди снегов. И сгорела надежда тогда, когда сгорели последние клеточки запасённого телом жира, когда следом сгорать стали мышцы. И воспламенилась вновь со встречей себе подобного, держащего путь в том же направлении, что и он сам.

Человек, каким бы разумным, осознанным не был, каким бы достатком, душевным или материальным, не обладал, по-прежнему без другого человека одинок. Будучи одним на планете, одним среди мертвого леса, уже не нужны никакие деньги, что сами по себе бесполезны и совершенно бессмысленны без людей, отчаянно хочется услышать чужой голос и почувствовать, пусть они не различимы нами, колебания пространства от находящегося по близости другого человека. Живого, с бьющимся сердцем, направляющим куда-то свой взгляд, дышащим и глотающем слюну. И человек меняется, трансформируется, и становится уже не таким, каким является в полном одиночестве. Эффект наблюдателя. Непроизвольно, нехотя, не понимая, что же с ним происходит и отчего он это не контролирует, а нередко и вовсе не замечая разницы, но всегда, абсолютно всегда она есть, и несёт в себе свой результат.

Отвлекаясь от своих нерадостных дум, он отбился и сменил тему на ещё чуть более его интересующую, вспомнив одну из фраз, что Хасан бросил ранее:

— Руку приложить? Ты думаешь, мы и наши жизни чего-то стоят? Что мы что-то сможем с этим сделать?

— Если не мы, то кто? — Хасан совсем незаметно нахмурился, и голос почти что не изменился, но Валентин-таки уловил сменившийся тон. — Или ты собрался сидеть на заднице ровно, пока не подохнешь? Стоят и ещё как. Без наших жизней весь этот поганый мир ничего не стоит, и то только потому, что мы сами ему смысл и придаём. Есть он или нет его, никого глобально не волнует, пока нет тех, кто его населяет.

— И ты собираешься в одиночку остановить апокалипсис? Думаешь, всё так просто? Что простой смертный может повлиять на дела государства? — Тяжесть в голове не отступила, пусть таблетки и заглушили в ней боль. Но слушать его рассуждения было крайне занятно. Неужели он кем-то себя возомнил?

— Нет. — Хасан вздохнул и забросал товарища аж тремя картами, переведя его атаку не него же самого. Валентин цыкнул. — Мы крошечные шестерёнки в одном большом глобальном механизме, если тебе так яснее. И да, мы ничего глобально не изменим, можно подумать. Только вот если перестанет крутиться одна маленькая шестерёночка, рано или поздно ляснет и весь остальной механизм. Что мы, собственно, и наблюдаем сейчас, пусть сошла с петель крупная деталь. Но посыпались и мелкие. Сколько там уже народу полегло? А кто, если не народ завалы разгребать будет и себе подобных вызволять? Кто города восстановит? Вот сиди и думай, кто. Только почему-то все всё равно тихо сидят, сложа руки.

С этими словами Хасан скинул последние карты и вновь оказался победителем. Валентин почесал голову и тоже отложил свои.

— Шулер, — констатировал Валентин, вскрыв наконец свою последнюю карту и убрав лезущие в глаза лохматые и немытые пряди за ухо.

— Всего лишь наблюдательность и миллион партий за плечами, — развёл руками Хасан, собрал все карты и принялся вновь их тасовать. В этой игре он действительно лишь воспользовался разговорами и невнимательностью соперника. — А ещё козырь не гарантирует тебе победу, если ты не воспользуешься им в нужный момент.

— Я не знаток.

— Не знаток! Тут и знать-то нечего, — сказал, щёлкнул пальцами, подмигнул и перетасовал карты. — Как тебе повезло, что мы играем на что-то столь незначительное!

Валентин только вздыхает и, пока Хасан раздаёт для новой игры, поднимается, чтобы разлить закипевшую воду по ёмкостям, приготовиться к последнему на вышке завтраку. В этот раз ему не посчастливилось иметь неблагоприятный набор карт и не иметь достаточной мотивации к победе.

Пока товарищ копошился у буржуйки, Хасан поднял глаза в потолок и затих на пару секунд, будто перебирал несколько одинаково интересующих его вариантов, а после направил взгляд Валентину в спину:

— Ты из города?

— Нет. Но жил там последние несколько лет.

— И как там обстановка на сегодняшний день?

— Пустынно. Разруха. — Он садится обратно с железной кружкой, что отдал Хасану в руки, и доверху наполненным кипятком термосом, кладёт оставшееся питание между ними, поднимает свои карты и опускает глаза. — Как и везде.

— Совсем люди не встречались?

— Нечасто. Встретить кого-то было бы чистым везением. Либо по подвалам, бункерам, уцелевшим домам сидят, либо давно уже под снегом заледенели или от голода ноги протянули. За всё время, что я пробыл снаружи, другого человека, не считая тебя, я встретил лишь единожды. И он также, к счастью, оказался доброжелательно ко мне настроенным.

— От него крупа и консерва?

— Только консерва. И картошка. — Валентин с недоверием скосил на него глаза, но Хасан этого не заметил, начиная вторую игру первой парой карт. — Крупа у меня была.

— Хе-хе, судя по всему ты долго голодал, оставляя это "на потом"?

— А ты не из города? — Лишних сил ответить на явную провокацию как-то не нашлось. Вместо этого он отбивается, делает ход и, пока товарищ выбирает, чем отбиться, разворачивает один из спрессованных батончиков и, глотая слюни, откусывает. Назвать полноценным приёмом пищи эти жалкие почти безвкусные половинки батонов, одновременно крошащиеся и тянущиеся во рту, и парочку сухарей язык не повернётся. Надолго не насытит, однако всяко лучше, чем ничего.

— Из города, — его товарищ потупил идентично, отбившись, и отвечал в промежутки между жеванием. — Но как раз последние несколько лет там не бывал. Не терпится взглянуть, что с ним стало.

— Не думаю, что это зрелище тебя обрадует.

— Как знать.

Приём пищи и ещё одна игра закончилась проигрышем Валентина.

— Да уж, дружище. До меня тебе, конечно, ещё очень далеко. Смотри так как-нибудь всё своё имущество не проиграй!

— Я не падок на азартные игры, к счастью. Спрашивай.

— Хм-м. — У Хасана в голове промелькнул вчерашний разговор. Он озвучил: — Говоришь, не привлекает охота. Тогда чем ты занимался, что нравилось?

— У тебя вопросы закончились? — Не без скептицизма спросил Валентин. Если бы Хасан спросил, не задумывался ли когда-нибудь Валентин о том, чтобы застрелиться как дед, он удивился бы меньше.

Хасана это развеселило. Он заулыбался тому, что товарищ всё ещё находит силы на шутки.

— Просто интересно. — Легко пожал плечами. — У тебя лицо ровное, как бревно, ничего сказать нельзя. Так что?

Валентин вздыхает. Уж очень давно он не вёл ни с кем такие простые непринуждённые беседы о чем-то столь неважном, что и забыл об их существовании. Как и о существовании чего-либо, что он любил или что когда-то приносило удовольствие, что не было бы связано с каждодневными заботами о своём выживании. Возможно, просто поболтать не будет лишним или чем-то утомительным, как беседы о странности мира и устройства человеческого общества. Неужели Хасан такого же мнения? Или ему настолько скучно?

Он закрутил термос и сунул в рюкзак.

— Я брёвна в детстве стругал, бывало. — Валентин смотрел в сторону, вспоминая подробности и беззаботность тех дней, когда волновало лишь одно: зашиться подальше и заняться чем-то, приносящим удовольствие, в одиночестве. — Ещё мне нравилось шить. Пороть, сшивать, штопать одежду. Чуть что порвётся у кого, так сразу ко мне. — Валентин вздохнул и вспомнил, как всегда от младшего звучало: “Валька, зашей. Мама к тебе отправила”. Конечно, ведь он старший. Часто именно в это всё и упиралось. — Узоры нравилось вышивать на рукавах или штанинах. Сорочку свою расшил как-то… — Расшил и постеснялся надевать. Занятие это нравилось, занимало, скрашивало скучнейшие бессонные ночи или вытаскивало из-под одеяла при лихорадке, когда не встать, ни выйти, но надеть то, что вышло в итоге, не решался. Так и лежала она в стопке с остальной одеждой, удавалось полюбоваться ей только утром и сложить обратно. Стыдно ведь. Какой парень на людях в сорочке с цветочными узорами появится? Разнесётся по всему посёлку. Сестрица уже успела похохотать. Вслух упоминать этого, конечно, он не стал. — Потом уехал, забыл обо всём этом почти. В городе некогда было, да и негде.

Словно это всё было только вчера, словно солнце никуда и не пряталось, и вот-вот выйдет из-за леса, осветит промёрзшую насквозь землю, и однотонный траурный снежный покров превратится в горы сверкающих блёсток. Сегодня же Валентин чувствует, как очерствел, что скорее было свойственно его немногословной и избирательно вдумчивой натуре, чем стало следствием каких-либо жизненных трудностей, и крепко держится за собственные принципы. В последние годы его жизнь была так скучна, что он с головой уходил в работу и проекты, даже вновь вернулся к чтению, которое когда-то откладывал и не признавал. А когда впервые спустя долгое время вновь погрузился в текст с головой, словно видал все похождения героев собственными глазами, сидел с ними за одним столом или разгадывал одну тайну, не смог забыть и время от времени возвращался к этому вновь и вновь. Не склонный к повышенной эмоциональности, ему удавалось забыться и понаблюдать за несуществующими и такими разными людьми, заглянуть в чужую, пусть и выдуманную голову.

— А по тебе и не скажешь! —Хасан засмеялся — У тебя ж лицо законченного аскета. Никогда бы не подумал.

— По тебе тоже много чего не скажешь, — ответил Валентин с безобидным раздражением, промелькнувшем в интонации. — А ты что делал? Что тебе что нравится?

— Мне? — Тот так удивился, словно ответ должен быть очевиден. — Физическая нагрузка, хороший сон и вкусный обед.

У Валентина на лице отобразилось неподдающееся описанию выражение, словно он был разочарован его ответом и доволен одновременно. Это ещё “лучше”, чем то, что Валентину нравилось шить!

— И это всё?

— Первое, что вспомнилось, — он пожал плечами. — Должно быть что-то ещё?

— Ну, скажем, читать?

— Надолго не занимало.

— Как ты тогда проводил свой досуг?

— Мне было чем заняться. Хорошая компания, диалог и общее дело прекрасно красят время. Неужели в твоём понимании досуг это только книги, узорчики или что-то подобное? Книга это просто буквы, знания и информация, которую намного эффективнее можно получить другими путями, рукоделие или творчество — трата времени. Хотя согласен, когда времени слишком много и его некуда девать, то и книга сойдёт.

— Ясно... — Валентин не стал признаваться, что такого человека, как Хасан, он встречает впервые и что он слегка поражён. Вместо этого он поднялся, расправил складки на одежде, вновь заправил мешающие и торчащие во все стороны пряди за уши, потянулся, стал сворачивать спальник и собирать посуду. — Думаю, самое время сворачиваться и выдвигаться, — он указал на окно, Хасан проследил за его пальцем и отметил ещё ненамного посветлевшее небо. — Раньше выйдем, раньше придём.

Перед глазами неожиданно завертело и закрутилось, но Валентин, схватившись за стол, упорно стерпел головокружение, тяжело выдохнул и вновь выпрямился.

Товарищ также стал собирать свои немногочисленные пожитки в потрёпанную тряпичную сумку.

Они дождались, пока догорят угли и двинулись в путь. Спальник за спиной, горящая керосинка в руках, ножовка, топор, ружье, верёвка и всё остальное, что может понадобиться в лесу. Хотя Хасан, по обычаю, протестовал против "ненужных тяжёлых вещей, что будут нас только тормозить", имея ввиду спальник, ведь в убежище наверняка будут спальные места, некоторые другие пожитки Валентина и небольшое количество высушенных веток, что тот связал и сунул в свой рюкзак. Хотя сам всё так же был почти налегке.

— В убежище, может, и будет, а в лесу ты на чём ютиться будешь? — Зыркнул на него Валентин и передал спальник. — Любишь кататься, люби и саночки возить.

— Как обычно! Под ёлкой, в сугробе…

Хасан взвесил его в руках и подцепил на сумку.

— Не очень-то удобно. Что, думаешь, справимся на своих двоих с таким багажом и без достойного запаса пищи?

— Вряд ли мы успеем пройти чуть больше чем половину маршрута за день. — Валентин, свел брови. — Особенно, если вновь ветер или сугробы. В любом случае придётся делать привалы и, возможно, ночевать, хотя этого хотелось бы избежать. Правда и в темноте идти не лучший вариант.

— Без буржуйки худо будет... — Слишком печально для желающего выбраться вздыхает Хасан, когда Валентин прикрывает дверь вышки и железная нагретая комната скрывается за ней. Ощутимый перепад температур бьёт по щекам, глазам и рукам, замораживает ноздри. Начинаешь задыхаться, не сделав и шагу вперёд. — Я бы всё-таки подумал о том, чтобы остаться здесь, будь в запасе чуть больше еды и возможность достать ещё. Или чтобы срезать по лесу, да даже по полю, будь оно проклято, так в два раза быстрее доберёмся. А с компасом и картой не заблудимся.

— Тяжело расстаться — оставайся, — бесстрастно бросает на ветер товарищ, хотя прекрасно знает, что его слова лишь бессмысленная болтовня. — По лесу тяжело идти будет. И по полю тоже, обсуждали же.

Находясь на высоте, они оба ещё раз внимательно оглядели округу, не замечая в сумерках ничего необычного, и стали спускаться по небезопасной лестнице. Снег по-прежнему был по колено, где-то доходил до бёдер, ноги увязали в нём, как в болоте, а уже через пару минут дыхание сбилось, устали плечи, заныла спина.

— Иди вперёд, — Валентин, зажимая рот шарфом, чтобы при глубоких вдохах не заморозить и без того страдающее горло, передал Хасану керосинку и пропустил. Тот перенял её и действительно стал прокладывать дорогу в своих тяжёлых ботинках на подошве. — К рельсам.

— Мы только вышли, а ты уже почти умер, — подколол Хасан, подавая запыхавшемуся приятелю руку, подхватывая его за локоть, и помог взобраться по рыхлым сугробам на возвышение.

Валентин упёрся ладонями в колени, чтобы отдышаться, когда почувствовал под ногами конструкцию рельсов. Они оба, не сговариваясь, обернулись: Хасан на задыхающегося товарища, Валентин на оставшуюся позади вышку.

Так непривычно было осознавать, что они оставляют эту треногую железяку, ставшую спасительным убежищем всего долгих два дня назад, и отправляются в колючую неизвестность. Будь Валентин также свободен и не обременён чем-то внешним, не будь у него, что терять, он, вероятно, тоже допустил бы мысль о доживании своих дней на вышке. О такой жизни, признаться, он всегда и мечтал: спокойный и уже налаженный с годами быт, тихие вечера и ни звука внешнего мира. "Бойся своих желаний, — ходит пословица в народе, — они имеют свойство сбываться".

В конце концов он отдышался, выпрямился и сравнялся с Хасаном, когда они двинулись вперёд.

Лес почти никак не изменился, однако было в его тишине нечто зловещее и настораживающее, выл ветер где-то внизу средь стволов, хрустел и рассыпался под ногами снег. Всё-таки вышка прекрасно вселяла чувство временной безопасности с её замкнутыми четырьмя стенами и железной дверью на щеколде. Теперь же их спины были открыты.

Вскоре день вновь стал привычным серым однообразием с ужасной видимостью и недостатком света, но теперь керосинка была без надобности. Они подцепили её на рюкзак и продолжили путь.

— А керосинка у тебя откуда? — Спрашивал явно заскучавший Хасан. Но понять его скуку легко: смотреть-то не на что, с одной стороны рельсов лес, с другой тоже лес, впереди лес, сзади лес. И снег. Или он также пытался забить зловещую тишину?

— В старом доме нашёл. Оттуда же и ружьё, и компас, и большая часть всех моих вещей. Прям как карты твои, судя по всему.

— Точно. Когда я собирался, заметил никому не нужную колоду. Вот и прихватил. Как знал, что пригодится!

— В растопку самое то, когда сухого хвороста нет. Я так понимаю, все остальное было взято с собой таким же способом?

— Как ты догадался?

— А вообще, думаю, карты — прекрасный предмет для обмена, — Хасан подумал бы, что это очередной забавный сарказм, но голос был совершенно серьёзным. И запыхавшимся.

— Что, встречались желающие обменять что-то съестное на пачку картишек или бесполезную железяку?

— Пока что нет, но, думаю, в долгосрочной перспективе они могут быть полезны...

— Так вот почему у тебя столько хлама за спиной. Не завидую. Ты кстати знал, что по наручным часам тоже можно ориентироваться, как по компасу?

— Да? — Валентин и правда удивился.

— Конечно. Только без солнца ничего не выйдет.

— Всё равно рассказывай, раз уж начал умничать. Пригодится.

— У тебя часы, кстати, стоят, — съехидничал Хасан. Любит же Валентин складировать и забивать свободное пространство всякой бесполезной ерундой. — Бросил бы их.

— Не тебе же нести, — отвечает, поникнув и сухо закашлявшись.

Дальше они шли молча. Неизвестность, затянутая сумеречной дымкой и снежной пылью. Всегда легче остаться там, где безопасно, чем двинуться навстречу страху и возможной смерти. Единственное, что радовало — он теперь, неожиданно для себя, не один. Не один, потому что где-то там, возможно, жива его родная кровь, если вообще жива, а потому, что рядом с ним есть другая живая душа с бьющимся сердцем и незакрывающимся ртом. И пусть по началу Хасан страшно его раздражал, пусть он и сейчас не особо ему приятен, но то, что он просто шатается где-то рядом, также раскидывает снег и укрывает лицо от летящих в него незримых льдинок, неся сущую околесицу, стало якорем, заземляющим и вырывающим из безрадостных сценариев завтрашнего дня.

Без привалов их путь был бы настолько же успешен, как если бы они остались считать свои дни на вышке. Неизбежно пришлось остановиться, спуститься с рельсов обратно в лес, приземлиться и перевести дух. Пальцы ног уже едва чувствовались в сапогах.

— Сделаем привал, — сообщил другому Валентин. — По крышке кипятка.

— Я не устал, — отчего-то Хасан был весел.

— Очень рад за тебя, — Валентин направился к одной из пышных средних размеров ёлок окруженной высотными соснами, остановился, чтобы перевести дух от внезапно схватившей его одышки, и, когда снова шагнул, ступил на что-то замороженное. Натыкаться на невидимые препятствия, чуть ли не валиться из-за них в снег, раскапывать и обследовать найденное стало едва ли не рутиной. И, наткнувшись на окоченевшие ноги в высоких сапогах ещё одного умершего, ни один из них не удивился.

Раскопали. Целое, замёрзшее, зверями не обглоданное. Странно. Валентин спустился на колено и раскидал снег от лица бедолаги, которое было замотано в шарф. Глаза так и застыли, но смотрели перед собой, заглядывали глаза в глаза. Валентин нахмурился и застыл, всматриваясь в мертвецкое лицо.

— Что там? — Хасан выпустил пар и хотел тоже наклониться, чтобы взглянуть, на чём застрял товарищ, но Валентин схватился за ружье, одним движением снял его с затвора и снёс и без того мёртвому бедняге голову, поднялся и стал рвано дышать. Заледенелые внутренности разлетелись по снегу.

— Зачем? — Хасан бы ошарашен. Его приятель стоял и пилил взглядом безликий теперь труп, после перевесил ружьё через спину. — Что с ним было?

— Зрачки, — отвечал он каким-то продрогшим голосом, и с бегающими туда-сюда прищуренными настороженными глазами. “Вот оно…? — думал, озираясь по сторонам, будто сумасшедший. — То, о чем он и говорил? Ерунда! Не может!” Но свои-то глаза не обманешь. Он стал отступать, двигаясь к другой ели и отвечая нахмурившись. — Он двинул ими. В глаза мне посмотрел.

— Бред! — Хасан схватил его за плечо и заставил остановиться. — Только если он не был жив.

— Он не дышал, окоченел. — Валентин обернулся и зло нахмурился. — Он засыпан минимум сутки, если не больше. Он бы не выжил. Задохнулся.

— Мёртвые глазами не шевелят. Если у тебя, конечно, не галлюцинации на голодной почве. — Хасан нахмурился следом. — А теперь он точно дохлый.

— Он и был мёртв. И посмотрел. — Валентин стоял на своём.

— Так не стрелять же сразу! — Хасан отпустил товарища, растёр свои холодные щёки руками и протёр глаза. Щипало. Валентина, видимо, и правда глючит. От прежнего веселья Хасана не осталось и следа, так что он повернулся и продолжил путь вперёд, бросив: — Сделаем всё-таки привал.

Остановились у другой подобной ёлки, у которой, вроде бы, никаких сюрпризов не обнаружилось. Валентин развернул спальник, уселся, потрясся от сковывающего холода, достал из рюкзака любимый термос, открутил крышку и наполовину заполнил её кипятком. От горячего пара, который на морозе был ещё более плотным и белым, замерший и колющий изнутри нос слегка отошёл, и как следствие пришлось втянуть обратно выползшую из ноздри соплю. Удалось согреть руки, а кипяток, проходя по глотке, согревал и тело. И всё равно пришлось сжаться, обнять колени. Хасан так и не сел, ходя туда-сюда по протоптанной им же дорожке и засматриваясь временами вдаль.

— Затаимся и понаблюдаем. — Сказал он и остановился перед спальником.

— Не теряешь надежды поохотиться?

— Вроде. Не от голода же дохнуть.

— Похоже, будто всё зверьё вымерло.

— Не должно было, — сказал и снова стал мерно шагать. — По крайней мере не сейчас. И не всё.

Перед тем, как вновь глотнуть кипятка, Валентин откашлялся, приспустил шарф, отодвинул капюшон и сплюнул в снег. Хасан бросил на него мимолётный взгляд, и ему показалось, что на ровной поверхности остались красные вкрапления, а на чужой губе расползся кровавый развод, который быстро был убран рукавом.

— Вероятно питаются оставшимися под снегом замёрзшими растениями, если докапываются, конечно, — продолжил Хасан. — Должно хватить ещё на год-другой, ну или на пару месяцев. Ну, если не все, так парочка видов точно выживет. Приспособятся. — И тут же засмеялся почему-то, хотя тема совсем не веселая: — Хищники-то точно выживут! Сколько питания для них под снегом осталось. Подмёрзло, конечно, не повезло. — И, быстро вернувшись в спокойное состояние, обратился к товарищу. — Ты бы не сидел на месте, так закоченеешь быстрее.

— Знаю. — Но кости требовали отдыха, даже если плоть уже потихоньку теряла чувствительность. — Будешь? — Валентин кивнул на крышку термоса в своих руках, пока Хасан стоял и не успел отойти далеко.

— Нет. Осмотрюсь, — и двинулся прочь. Вскоре его силуэт стал сливаться с окружающей средой. Валентин только кинул взгляд ему вслед и наполнил ещё одну крышку водой. Страшно клонило в сон.

И вновь он один в чаще, как и тогда. Хасан долго не возвращался. Кругом стояла непробиваемая ни единым шорохом и даже ветром тишина. Только с верхушек сыпалось, сметаемое ветром там, наверху. Когда передвигаешься, под ногами, оглушая, хрустит снег, что, конечно, тоже хорошенько действует на мозги спустя даже четверть часа пути, но не так, как полнейшая беззвучие. Уши краснели, холод проникал под пуховик и морозил вспотевшее тело. Местность вокруг по ощущениям была ещё гуще и глубже, чем та, откуда они пришли и где находилась вышка. Заломленные ветви, стволы, хорошо если в метре друг от друга. Теперь даже шелеста голых веток не слышно, ветра почти нет.

Живой мертвец? Или он действительно умер не так давно, и это лишь побочное действие трупного окоченения, смерти мозга? Он знает, что даже после смерти, если и дёргаются конечности, то никак не глазные яблоки. И знает, что поступил правильно, снеся ему голову. Что-то странное происходит с миром, с ним самим, со всеми. Его не было в городе около месяца, интересно, насколько всё изменилось там. Так ли там людно? Есть ли там вообще хоть кто-то?

— Отдохнул? — Сперва спросил внезапно вынырнувший из-за дерева Хасан, а после замер, когда увидел картину: Валентин, обнявшийся с ружьём и прислонившийся спиной к дереву, сложивший под собой ноги в позу лотоса, укутан в шарф, что полностью скрыл его лицо, и капюшон. Голова вот-вот упадёт на грудь, но пар поднимается, он дышит. — А ты, дружище, совсем хватку растерял. Не боишься помереть вот так просто, мозги себе отморозив? Куда подевалась вся твоя подозрительность?

Хасан потряс приятеля за плечо и тот встрепенулся, пришёл в ужас от своего же положения и также успокоился, когда увидел, что перед ним всего лишь его товарищ. Он протёр глаза, расправил звенья вязаного шарфа, которые покрылись легкой ледяной коркой от его дыхания, и пропустил удар сердца, когда понял, что едва чувствует свои конечности. Ноги, словно два кирпича, одетые в ботинки, болят и не слушаются, твёрдые, пальцы в карманах не разгибаются, кожа сморщилась. Крышка кипятка лишь слегка улучшила ситуацию, разогнав тепло по желудку и глотке. Действительно, потерял хватку: стоило только прикрыть глаза, как он моментально задремал, не помня, как и сколько времени так просидел. Найди его кто-то ещё, либо обнаружь его дикий зверь, либо задержись Хасан не ещё десяток минут, он бы уже был мёртв. Легчайше в сон клонило его и у огня на вышке, а в холоде и тишине сонливость множилась в десяток раз.

Тугими пальцами он закручивает крышку и убирает термос в рюкзак, на ногах, словно выточенных из камня, поднимается, изворачиваясь всем телом. От мороза, стократно усилившегося после короткой сладкой дрёмы, всё тело слегка потряхивало.

Хасан даже немного взгрустнул, когда не встретил ответной реакции. Валентин был совсем вял.

— Не поверишь. Я видел следы.

Валентин напрягся от одного только слова о следах. Но Хасан, не заметивший этого, договорил:

— Возможно заяц или лисица. Достань-ка карту.

— Да ладно? — Валентин с трудом достал её, свернутую и засунутую меж вещей, передал Хасану и стал сворачивать спальник, когда остатки дремоты окончательно растворились паром в морозе. Телу холоднее. Хотелось бы зарыться в этот же сугроб, свернуться калачиком, согреться... Всё что угодно, чтобы не чувствовать себя ледяной статуей с едва бьющимся сердцем и почти замороженной кровью. И всё-таки, обдумав, осторожно спросил: — Человеческие были?

— Не было. — Валентин неслышно выдохнул. Но не расслабился. Хасан продолжил: — И под снегом тоже никого не находил. Я бы выждал и подстрелил. Зайца, лису, да хоть кого. Желательно медведя. А-то не дело это, совсем не дело.

— Ты рассчитываешь на ночёвку? — Валентин хмуро и медленно, насколько позволяли ему замороженные конечности, складывал вещи. И голос его был такой же сдавленно унылый. — Нам надо шевелить ногами быстрее.

— В ночи зверушку не поймаешь. — Недолго Хасан изучал карту, после поднял глаза и недолго всматривался приятелю в лицо, о чем-то размышлял, потом снова осмотрелся, свернул её, сунул в карман и подал товарищу руку. Валентин от неё отмахнулся.

— Дойдём — поедим.

Вновь вышли. Валентин понуро опустил голову и смотрел себе под ноги, не различая дороги, ступал, сжавшись всем телом от холода, по следам Хасана, что уверенно шёл вперёд. За ним идти было легче. Валентин чувствовал себя, словно он лишь картонка, а не живой человек.

***

Завыл ветер, пришлось спуститься с рельс, окунуться в сугробы. Воздух здесь стал гуще. Валентин незаметно и совсем потихоньку отставал от достаточно скорого темпа и широких шагов товарища впереди. Его сутулые плечи и подворачивающиеся колени подрагивают, на лице отражена гримаса полного сосредоточения на чем-то, что происходит внутри него — тонкие брови не расходятся, а глаза почти не двигаются, взирая через едва заметную щёлочку между ресницами.

Уже долгое время он просто шёл, не смотря вокруг, видя лишь чёрные подошвы Хасановских ботинок, ныряющих и выныривающих из снега. Иногда поднимал голову, видя, что они вновь забрели в какую-то чащу.

— Правильно идём? — Спрашивал тогда недоверчиво, но каждый вопрос требовал усилия.

— Правильно. У меня карта и твой компас.

Точно. Валентин совсем забыл, что отдал ему ещё и компас. Потому, чтобы не напрягаться более разговорами, снова опустил голову и просто шёл следом, поправляя тянущий к земле рюкзак. В груди что-то давило, в желудке мутило, и в голове тоже было понамешано, неспокойно.

— Привал? — Спрашивает в какой-то момент Хасан, обернувшись.

— Мы только вышли. Не дойдём, — отвечает он хрипло, уже без неконтролируемой тяги взглянуть на замершие стрелки на часах. И поднимает голову вновь.

Что правда, то правда, с прошлого инцидента под ёлкой, если верить биологическим часам, прошло не более получаса. Может, и полный час, а может, не прошло и пятнадцати минут… Когда о времени гадаешь, когда считаешь каждую минуту, оно словно нарочно течёт медленно, не двигается, как его не подгоняй. И время было чрезвычайно важно тогда, в прежнем мире, где не терпят опозданий, где время так тесно сплетено с обыкновенностью, с каждодневной жизнью. Непривыкшему Валентину было трудно, сложно и тревожно не знать, который сейчас час, сколько он шёл и сколько он спал.

— И как ты только до сегодняшнего дня дожил? — Остановился, подождав, пока Валентин догонит, и взял его под руку. — Так быстрее будет. Иначе и вправду заночевать придётся

Но Валентин только скривился и выпутался из чужой хватки.

— Не инвалид. Сам дойду. Догоню.

— Оу, ну как скажешь.

Идти стали ещё медленнее. Время от времени Хасан оборачивался и сводил брови, видя с трудом плетущегося за спиной Валентина, а в следующий раз, как хотел начать разговор, услыхал глухой удар о снег. Хруст стих.

Темным пятном на белом полотне головой вниз лежал Валентин, не слышно было его дыхания, лишь слегка подрагивали синюшные пальцы.

— Эй! — Хасан присел, рывком перевернул товарища на спину, и только тогда тот начал судорожно дышать. Ещё минута, лёжа лицом вниз — задохнулся бы. Скорее всего, как и тот парень под ёлкой. Его лицо было зелено, нос и щёки покрылись красными пятнами, темнели синяки под глазами. Словно прозрачная кожа, впалые щёки, под пальцами не ощущается ни грамма мяса, чётко прощупывается скуловая кость, будто в руках он держит голый череп. Живой труп. Который, возможно, из-за контраста со страшным морозом по температуре был близок раскалённой буржуйке. Поблёкшие, воспалённые полуприкрытые карие глаза смотрят, но не видят. Хасан пощёлкал у того перед носом, позвал по имени, но веки упавшего смежились.

Хасан отпустил его, и тело вновь шмякнулось в снег.

Он стоял и смотрел на него прищуренными глазами. На шубе оседали хлопья снега, залетали совсем слабые ветряные потоки, но слышно было, как там, на насыпи, где нет плотных древесных зарослей, он воет, метет и бьет ветви друг о друга. В чаще же были только они двое. Знание, что нужно делать, было выжжено на подкорке мозга ещё с младенчества, но теперь он лишь стоял и смотрел, выдыхая пар. Руки в карманах, как и ноги в сапогах, почти отмёрзли. Улыбка выросла сама собой.

Снять с него ружьё и пойти дальше. Хасан развернулся.

Пришедший в сознание Валентин услышал только шелест карты и удаляющиеся хрустящие шаги. Он напрягся, силой пытался направить последние свою мощь в конечности, только бы оттолкнуться, оторваться от земли, приподняться, встать. Небо потемнело, потянуло в глазах, дрогнули руки, и настрадавшаяся щека вновь встретилась со снегом.

Не имея больше сил дать о себе знать, подняться, он замер в уютном сугробе, выдохнул в последний раз и закрыл глаза. Смирение.

V. Триумфальное возвращение

Телу было до ужаса тепло, жарко. Пекло, словно, зарывшись в прогретый песок, лежишь под палящим солнцем, грезишь о капле воды, пока сгорает лицо и сохнет глотка.

Когда замерзаешь насмерть, в последние секунды чувствуешь нестерпимый жар — это мышцы бросили последние силы, чтобы согреть умирающее тело. Иллюзия спасения.

С большим усилием удаётся приподнять веки. Никакого солнца и никакого бескрайнего белого неба, перетянутого паутиной кривых веток, никаких стволов, никаких мирно кружащих снежных хлопьев. Никакого сугроба, в котором он уснул. Черный железный потолок с отблесками пламени, словно затянутый серым грязным туманом — на самом деле туман стоял в заплывших глазах. Под головой удаётся угадать свой мягкий вязаный шарф, а руки, ноги, грудь горят изнутри, завёрнутое в спальник прямо в куртке и сапогах. От чувства безысходности, которое в тот же миг надавило на плечи и прибило к полу, что не подняться, а также от стягивающей головной боли Валентин не сдержался и тихо простонал, выпутывая руку и хватаясь ею за трещащий лоб. Из красного глаза медленно сползла единственная горячая слеза, в которой смешалось и горчащее на языке чувство собственной обречённости, никчёмности и почти неощутимое облегчение. Только вот если бы он проснулся в аду, был бы более счастливым, чем вновь лежать на вышке в четырёх стенах в нескольких метрах от земли.

От отчаянного выдоха Хасан, сидящий у буржуйки и скрестивший ноги под собой, а руки на груди, открыл глаза. Кажется, до этого он дремал, тихо посапывая. Валентин тяжело приподнял голову, и они встретились взглядами.

— Лучше? — Рыжий огненный свет прыгал по его лицу, с которого невозможно было счесть эмоцию, нос, рот и всё остальное — парень просто расплывался, смазывался и никак не хотел становиться чётче. Глазные яблоки стреляло при малейшем их движении.

— Воды, — лишь хрипло просипел больной. Каждый клочок его бренного тела горел, а горло драло так, что кроме сдавленный звуков произнести что-то ещё не представлялось возможным. Пока Хасан стал копошиться где-то рядом, он прикрыл глаза и подумал о том, как замечательно было бы уснуть и проснуться уже тогда, когда всё снова будет хорошо, тело будет готово к длительному пешему походу по сугробам, лёгкие не будут так страшно хрипеть, а разговор не будет отнимать столько сил…

— Держи.

Стиснув зубы приподнимается, чтобы дрожащей ослабевшей рукой с пальцами-костями взяться за ручку железной кружки, более чем наполовину наполненной водой. Она прохладой льется по горлу и ещё сильнее раздражает его слизистую. Приходится останавливаться, чтобы отдышаться, перетерпеть неприятные ощущения и вновь начать осторожно глотать и терпеть боль.

— Ещё. — И Хасан долил ещё столько же. — Ещё.

А после он откидывается на спину, роняя голову обратно на шарф и мгновенно жалея о резком движении, закрывает глаза и, не сдерживаясь, со стоном выдыхает. Суставы ноют, мышцы с болью тянутся. Уснуть. Просто уснуть и проснуться через сутки. Из-за общего ужасного состояния голод совсем не ощущается, его наоборот тошнит даже на совсем пустой желудок. У них ведь почти совсем не осталось еды. Плохо дело.

Лёжа на полу он слышит, как о стены вышки вновь лупит ветер, как за окнами бушует вьюга. Через треск в собственной голове он, собравшись с силами, спрашивает:

— Как далеко мы зашли?

— Рукой подать. — Голос Хасана был спокоен, будто его совсем это не беспокоило.

На лице больного отразилась гримаса непосильного страдания.

— Ну и зачем всё это? — Теперь уже шептал — сдавило горло.

— Ради выживания. — Сказал он легко. И подбросил бревно в огонь. — Хорошо, что мы с запасом нарубили и оставили. Пригодилось!

От его восклицания в голове зашумело. Валентин зажмурился и замер. Лишь бы боль утихла, лишь бы улеглось.

— Зачем мы здесь? — Даже шёпот давался с трудом.

Хасан хмурится.

— Ты же первый рвался в город, — говорит он нечитаемым тоном. — Переспишь, подкрепимся, как рассветёт дальше почешем. Всё идёт по плану.

— По плану? — Не понял, открыл глаза и даже приподнялся сквозь изнеможение, чтобы взглянуть Хасану в глаза. Зря старался, ведь его лицо плыло, и кроме пятен он ничего больше не разглядел.

— Точно. Если бы ты был чуть внимательнее, заприметил бы, что мы обратно к вышке и шли последний час. Не случайно.

Если бы Валентин мог, он бы поднялся и врезал тому по челюсти. Но даже на злость сил не хватает, он может только молча лежать, подавляя свои кровожадные желания, еле как дышать заложенным носом и сдавленно глотать густую слюну, отдающую железом.

Хасан развёл руками.

— Ты упёртый, как баран. Ко всему и всем нужен подход. И трезвая голова.

— Подонок… — Сипит.

Оба замолчали. Но Хасан легко считывает по сморщенному лицу и сухих глазах товарища желание что-то сказать или что-то услышать.

— Гибнет воля — гибнет и человек.

Не находясь с ответом, Валентин просто лежит, глядя в потолок. Глаза закрываются, а когда он просыпается вновь, кругом стоит тишина. Боль в голове лишь слегка поутихла, тело больше не так сильно ноет, ветер больше не шумит, огонь всё так же жарит.

С ледяным порывом, от которого пришлось поморщиться, открывается, слепя льющимся оттуда даже слабым серым светом воспалённые глаза, и закрывается дверь. Хасан бросает на пол пару брёвен и туда же швыряет топор. От него веет морозом, и стружкой сыпется налипший на шубу снег.

— Проснулся. Ну что?

— Сойдет, — закашливается, сплёвывая на газеты тёмную от крови мокроту. Хрипота из голоса никуда не ушла, но он приподнимается на локтях в доказательство своим словам, терпя головокружение и потемнение в глазах.

— В термосе кипяток, — указывает кивком головы, который едва удаётся различить из-за смазанности видимой картинки. Валентин и правда находит стоящий подле себя термос, откручивает крышку и глотает опаляющую язык, нёбо и горло воду. Глазом замечает набранную в кастрюлю воду из родника, наверное.

— Спасибо, — звучит глухо. То ли из-за нагретого воздуха стало трудно дышать, то ли нос забит, то ли в дыхательных путях что-то препятствует связкам. После сна живот скрутило и перевернуло несколько раз в болезненном приступе голода, к которому просто невозможно привыкнуть. Потому он выпил ещё воды, стараясь заполнить разнывшийся желудок.

— Я возьму ружье, — говорит Хасан, оставляя железную чашку на столе и беря оружие в руки. Он не спрашивает, утверждает. Раскрывает патронник, проверяет, закрывает со звонким щёлком. Шероховатая рукоять, где-то поцарапанная, приятно лежит в руке, приятно ощущается прохладный металлический ствол.

Валентин замечает, что за окном посветлело и метель, вроде бы, успокоилась. Кружит лишь малый снег. Наверняка он без задних ног проспал более двенадцати часов.

— Я с тобой, — раскрывается, готовый, пусть даже и шатаясь, со слезящимися глазами и сбитым дыханием, присоединиться, не лежать пластом и без дела, без которого на стену лезть хочется, да и на то не хватило бы сил. Он тяжело приподнимается на дрожащих руках, останавливаясь, чтобы прошли вращающиеся круги в голове, смаргивает с ресниц пелену и, сбитый с толку, замирает, когда дуло собственного же ружья направлено ему прямо лоб. Глаза Хасана опасно поблёскивают холодом, пусть в них и плещутся блики от теплого пламени, палец угрожающе лежит на спусковом крючке. Валентин знает, что ружьё заряжено, и Хасан тоже. Он наверняка не дрогнул бы, снося приятелю голову, как не дрожит, а режет сталью воздух его приказной тон.

— Лежи и не рыпайся. И достань патроны.

Ранее не позволяющий Хасану оказаться за спиной, теперь Валентин, с дулом у лба, прямо смотрит на товарища слезящимися от тупой боли глазами, хмурится и хватается за ствол, отводя его от своего лица. Поднимается, расправляя ноги и задействуя ноющие суставы, плетётся к своему рюкзаку, начиная копаться в нём, шебуршать, и в конечном счёте вытаскивает достаточно тяжёлую коробочку из специального толстого картона. От мысли, что он бесполезен, беспомощен, физически не смог бы побороться за свою жизнь, если бы пришлось, становится паршиво, что к горлу вновь подступает тошнота, хотя желудок пуст уже более суток. Он так это не оставит. Болит — терпи, вертись, коль хочешь жить. Слабые не выживают.

Он снова поднимается на ноги, выдыхает, когда смог почувствовать себя более-менее устойчиво, убрал пряди за уши и поднял на Хасана взгляд. Тот пристально за ним наблюдал.

— Вместе пойдём. — Сказал Валентин твёрдо, сжимая в руках коробочку с патронами. — Я ещё не настолько слаб…

“Твари…” — только и было у него в голове. Если выскочат? Если вновь наткнётся на что-то? На Йети своего в конце-то концов наткнётся. Он об этом даже не узнает.

Хасан быстро приблизился, больно ухватил за плечо, всунул в руки ружьё, что тот было не выронил коробочку, и злостно заглянул в глаза.

— Уже раз на морозе свалился, всё мало?— Говорит он, а глаза так и сверкают. Синяки останутся, настолько Хасановы крепкие пальцы сжали худое плечо, точно он хотел его сломать, раздавить… — Если так хочешь сдохнуть, то, может, сам тогда застрелишься? — Валентин смотрел ему в глаза несгибаемо, сдерживаясь, чтобы не моргнуть, но и без того воспалённые глаза потекли, будто это были слёзы. Он не плакал, намерение его было твёрдо, и Хасан явно это считал, хоть и выглядел так, будто сам снесёт тому голову, если он будет медлить. Стоит, выпытывающе смотрит и ждёт. Нет, Хасан не убьёт его. Если бы хотел — оставил бы в сугробе. Но для чего-то не оставил, спас... Для чего? — Что, не будешь? — Возвращает из мыслей к своим суровым глазам. — Тогда ляг и жди, как было велено, — и, забрав коробочку с патронами, толкнул Валентина в сторону спальника, что тот пошатнулся, почти потеряв равновесие. И всё-таки приземлился обратно, утирая нос и втягивая сопли. Совсем плохо дышится, оттого и мутит, наверное. Но ответного сердитого взгляда не отвёл, пристально следя теперь снизу вверх за Хасаном, который вскрыл коробочку, пересчитал, спрятал в карман, запахнул поплотнее шубу и перевесил ружье через плечо.

— Поспи нормально, может отпустит тебя. — Сказал он, готовый выйти за дверь.

Валентин проглотил колючий комок беспокойства и тревоги.

— По сторонам смотри. Внимательно.

Хасан даже не обернулся, когда взял со стола керосинку.

— Стрелять-то умеешь? — С прежним прищуром спросил Валентин напоследок.

— Не умел — не взялся бы, — без улыбки и как-то злостно усмехнулся, накинул капюшон, взял керосинку и вышел.

Ледяной ветер долетел и до Валентина, заставив сжаться всем телом от холода, прикрыть нос и рот рукой, и сухо закашляться. Да, на улицу страшно не хотелось, но и слабеть с каждой проведённой на вышке минутой — тоже. Прошло некоторое время в тишине, прежде чем он протёр рукавом лицо, сдался и лёг на спину, укрывшись спальником до подбородка. И подумалось “странный какой-то стал этот Хасан…” Проверял будто, убеждался в чём-то. И какова выгода от спасения утопающего? Ни о каком доверии речи и не шло.

Вспомнилась встреча с другим человеком, произошедшая до того, как случилось сунуться в лес и заблудиться. Бакст, так он назвался, был совершенно другим: иссохшим, перемотанным во всё что только можно, что Валентин так ни разу и не увидел его лица полностью, скомканный и будто несуществующий, чьё присутствие незаметно. Только светлые глаза, которые смотрят сквозь, морщинки у глаз, навсегда въевшиеся в переносицу следы от очков… Он сидел и грелся у костра, разведённого прямо на полу в какой-то более-менее целой хатке, стоящей в паре километров от леса рядом с другими покосившимися заметёнными хатками. Туда же ввалился и заметённый снегом Валентин, едва стоящий на ногах и не чувствующий ног, рук, носа. Замерли тогда оба, таращились друг на друга, только сидевший Бакст смотрел как-то совсем безучастно, но с прищуром покрасневших глаз — у ворвавшегося за спиной висело ружьё. Валентин напрягся тогда, стоял и думал, что сказать. Налипший на одежду снег уже начал таять и капать водой на пол, как Валентин услышал брошенное “присаживайся” хриплым и низким голосом и свалился на пол с другой стороны огня, скинул промокшие перчатки и тоже подставил руки. Они колотились, не сжимались, болели. Не стой перед ним угроза смерти, когда твои руки неспособны развести огонь, да даже ружьё снять со спины и перезарядить были бы не в силах, он бы, наверное, никогда сам не ступил в дом к чужому человеку. Терзали сомнения перед самой дверью, а вьюга так и заметала, валила с ног бешеным ветром, носящимся по открытой местности. Умереть или греться у костра — выбор сделан, и тогда, у огня, он понял, что выбор был верным.

В образовавшейся тишине Валентин вновь пригляделся к незнакомому. Он, умотанный в какие-то тряпки, больше на него не смотрел, опустив глаза в пламя; пальцы у него были облезлыми, сухими, будто у старика, слева от него валялся раскрытый рюкзак, с которого вываливались ещё какие-то тряпки, торчал корешок книги, тесёмки мешочка разметались… Его аура была другой, теперь Валентин это понял. Они практически не говорили, сидели, грелись, после Бакст отклонился к стене, прикрыл глаза и задремал. Валентин тогда устроился поудобнее на спальнике, расставил ноги, снял ботинки, прогрел конечности и просушил вымокшую с метели одежду. Он был страшно голодный, и от бессилия провалился в недолгий сон сам, обняв свой толстый рюкзак и уложив на нём подбородок. Засыпать в тепле у огня не так тревожно, как на морозе, но когда встрепенулся, выпрямляясь, Бакст уже не спал, подкидывая в костёр какие-то обломки, мебель и ветки.

— Голодный? — Спросил Бакст.

— Да, — честно и почти без сил ответил Валентин.

— Есть что с собой?

— Крупа, хлеб чёрствый.

Бакст задумчиво помычал, и достал из своей сумки пару консервов. Потом поднялся, отошёл в сторону, потянул за колечко на полу, поднял люк и нагнулся, доставая банку с закатанными овощами, мешок с картофелем… От этого зрелища у Валентина зажурчал живот, глаза округлились, пальцы на руках сами собой сжались.

— Своё себе оставишь, — сказал Бакст, потом вернулся с этим всем к огню, оставил поблизости, взял и протянул Валентину две консервы. — А это в дорогу. Идёшь ведь куда-то?

— Иду, — Валентин принял, посмотрел на них некоторое время, и сунул в рюкзак. — Спасибо, — выдохнул.

Только когда перед ним была вскрытая банка и пожаренный на палке картофель с консервой, и он нервно сглотнул, не решаясь притронуться и, не зная, как к незнакомому стоит обратиться, всё-таки спросил: — А вы чем питаться будете?

— Ты за меня не переживай, — отмахнулся и стал откупоривать банку ножом, который достал из своего рюкзака. — Здесь есть ещё маленько. Мне одному хватит. Ешь.

Валентина и не нужно было упрашивать. Подкрепившись, словно и силы появились, и вновь живым себя почувствовал, и огонь теперь грел не только снаружи, но и изнутри. Бакст всё не заговаривал, будто это и не нужно тому было вовсе. Валентин сидел, опустив голову, и думал, что делать дальше. Идти в прежнем направлении? Огибать лес по кругу?

— Знаете, как до Севера добраться? — Спросил, опустив голову, смотря в огонь и особо ни на что не надеясь.

— Куда-то в сторону севера идти надобно, очевидно, — ответил Бакст, также не отрывая взгляда от огня.

Валентин вздохнул.

— Через лес не советую. — Продолжил Бакст. — Так короче всего, но звери там одичавшие ходят. Хотя, гляди, ты с ружьём и прибьёшь кого. Главное, чтобы тебя не прибили, ха-ха.

Казалось, он посмеялся, но на смех это не было похоже совсем. Валентину смешно не было. Он нахмурился.

— Да и не только звери. И другие твари, говорят, заводятся.

— Твари? — Подал Валентин голос.

— Твари-твари. Сам не видел, не знаю. Но не советую с ними встречаться. И через лес идти тоже.

Валентин и сам знает, что через лес трудно идти, и вновь вздыхает. Тяжело всё это…

— А вы чего ждёте? — Спрашивает.

— Пока непогода сляжет.

— А после?

— А после поглядим.

Валентина не убедило. На улице, на просторе в отдалении от хаткок, на снегу остался большой черный угольный след и какие-то недогоревшие щепки, ветки, что-то валялось, будто раньше там было огромное кострище.

— Вы здесь один? — Подняв взгляд на сидящего напротив человека, вновь спросил Валентин. Хатка здесь была не одна, значит, где-то ещё должны быть люди. Может, они подскажут дорогу…

— Кто знает? — Загадочно ответил человек, не меняясь во взгляде. — Были здесь люди, собрались, да вот через лес идти и решили. Вестей больше не было, не вернулись. Дошли? Не дошли? Уж не узнаю, наверное, никогда.

— А вы чего с ними не ушли?

— Я дурак, что ли?

Валентин промолчал. Что тут отвечать?

— А другие, — продолжил Бакст, — вон, можешь поглядеть на улице, что от них осталось. Косточки да пепел. И того скоро не будет — снегом покроет. Хоронить-то не похоронишь. Да и складировать их так себе.

Валентину не понравилось, что самая его мрачная догадка, которую он оттолкнул, оказалась верной. Он снова опустил измученный всем этим взгляд в пол. За окнами мело и уже стемнело. Больше они не говорили. Бакст, кажется, вновь задремал, а Валентин лежал, смотрел в огонь и думал…

И когда уходил, Бакст лишь похлопал его по плечу, пожелал ему удачи, и не выразил ни малейшего желания присоединиться в дороге. Валентин даже и не подумал предложить.

“Может быть, ещё встретимся. Запомни старину Бакста”, — последнее, что Валентин от него услышал, прежде чем вновь двинуться в путь, когда снег улёгся, а небо посветлело. И, идя вдоль лесной полосы, искушение его перебороло: обходя кругом, он имел вероятность вновь быть заметённым, не дойти... Только в этот раз без укрытия и без доброго Бакста, удачно встретившегося. И свернул-таки в лес.

Хасан был другим. Вряд ли бы кто-то стал тащить на себе захворавшего товарища, с которым его не связывает ничего, кроме обстоятельств. Вероятно, сам Валентин бы не стал. Уже думал об этом: что, если бы в снег упал не он, а Хасан? Стал бы он ему помогать? Дотащил бы до вышки? Помог бы прийти в себя? Протянул бы ему стакан с водой? И сдался, тяжело выдыхая в потолок и потерев глаза руками. Но, несмотря на это, он может вспомнить, как безвольно скользил по неровным сугробам, когда Хасан тащил его за собой, в одной своей ладони сжав два тощих костлявых запястья. Что за план он преследует? Неужели он представляет какую-то пользу? Хасан решил всё за него, не спрашивая, не интересуясь. А он и не успел возразить и не смог бы, даже попытайся. Самовольность — преобладающая его черта, и это Валентин может сказать с точностью, пусть и знакомы они едва ли несколько суток.

Лежать на боку было тяжело, затекал бок и не дышал нос. А перевернуться на спину стоило таких усилий… Когда тело в упадке, последнее, чего хочется, это думать о будущем. Тело никогда не пойдет наперекор разуму, никогда не пойдет против тебя самого. Когда дух и тело работают слаженно, сообща — есть счастье, есть достаток и есть благополучие. Пребывая, однако, в благополучии, когда открыты все дороги и доступны любые свершения, его не замечаешь. А придя в разлад вспоминаешь, как прелестно было двигаться без боли, свободно дышать! Не чувствовать на языке кровавую слизь. Так вот, о чём говорил Хасан: свобода, незримая и неощущаемая, пока не осознаешь, что она — ключ к чему-то большему, который хранится не где-то там, не у кого-то уполномоченного, а у каждого человека в груди.

И всё-таки покоя не давала эта беспомощность, ощущаемая с каждым новым вдохом всё сильнее, и чувство, что ты — ветхий мешок с костями, который разойдётся по швам от случайного неосторожного движения при попытке перевернуться. Усиливалось это тем, что Хасан списал его со счетов.

Превозмогая головокружение, Валентин приподнимается на локтях, ждёт, пока перед глазами всё уляжется. Садится, вновь ждёт. Когда темнота, отдающая мерзким шумом в голову, рассеивается, в тусклом свете из окна он видит их обжитую за такой, казалось бы, непродолжительный срок вышку, нарубленные под столом дрова, цепляется глазом за топор, прислонённый к стене у двери. Встаёт на колени, упираясь в пол рукой, медленно поднимается на ноги. Да, далось непросто, но ведь далось, и это успокаивает. Мешок с костями на ногах не стоит, не ходит — его волочат за собой, тянут по земле и пыли и скидывают при первой же возможности. Подойдя к столу, опирается на него рукой и наклоняется, чтобы ухватиться за рукоять топора. Но только он попытался разогнуться, рукоять легко выскользнула. Валентин с ужасом понял, что, кажется, не может оторвать его от пола так же легко, как делал это раньше. И попробовал вновь, взявшись уже покрепче, поднял-таки, встал прямо, переложил в одну руку и напряг все мышцы предплечья, чтобы просто его удержать. Взгляд на дрова был излишен, ведь вряд лит бы ему удалось сделать что-то большее, чем замахнуться и не свалиться при этом от закружившейся головы.

И стало грустно. Ещё не так давно ему, как старшему, нередко приходилось заниматься дровами, колоть, таскать на себе и складывать. Иногда младшие помогали, когда удавалось их поймать и пресечь, но чаще делал всё один, пока мама занята всем остальным. А когда-то делал это с отцом, управляясь быстро и без такого ужаснейшего напряжения. Когда-то и жили они меньшим составом: дед, мама, Валентин и отец, но было это так давно, что и верится с трудом. Валентин помнит, что его, первенца, гоняли, растили как будущую опору, воспитывали ответственным и сдержанным, запрещали всякую слабость и стыдили за слёзы. Он должен быть чуток и уступить, когда чего-то требует один из его младших. Должен ли? Сидя в траве в отдалении ото всех, стругая одно из хорошеньких брёвнышек отцовским охотничьим ножом, что остался ему в наследство, как и многие из других его вещей, когда тот ушёл на фронт, размышлял: важнее ли собственное желание желания твоих близких? Должен ли ты, будучи старшим или не являясь им, отдать последний кусок хлеба другому, если сам находишься на грани голодной смерти? А если не находишься? Должен ли пожертвовать собой и своей жизнью ради выживания не только твоих близких, но и многих других людей? Вывод назрел сам собой, единственный и совершенно точно верный.

Ранее он выделывал ножом кривенькие и неаккуратные деревянные фигурки, выделывал нечто похожее на их покосившиеся хатки, пробовал выточить ровную геометрическую фигуру, и нравилось ему это так же сильно, как и вышивка сегодня. Бесполезное занятие, но до чего увлекательно копаться в деревянной стружке, летящей во все стороны и в глаза, царапать контур и терпеть занозы в пальцах и под ногтями, потому что невозможно оторваться, прекратить. Валентин выдыхает, отводит глаза от лежащих дров и опускает топор на место, садится на спальник. Терпит одышку, прикрыв глаза. Вряд ли сегодня и впредь удастся вернуться к тому, что было раньше.

***

Когда Хасан возвращается, держа за лапы тушку животного, с болтающимся за плечом ружьём и красными носом, щеками и пальцами, на которых вот-вот появятся волдыри, Валентин вновь дремал, свернувшись в клубок, но проснулся, как только хлопнула железная дверь. Он продрал глаза, прочистил горло, сел на спальнике, переждал, зажмурившись, пока поутихнет голова, и проследил, как Хасан раздевался и закатывал рукава.

— Оправился? — Спросил он, не глядя в его сторону.

Валентин вдохнув пробившимися ноздрями, не сдержался от недоброго замечания:

— А я-то думал, ты сейчас за пятки целого Йети притащишь. Покажешь, наконец, свои навыки с детства, как ты говоришь, полируемые.

— Вижу, что оправился. — Тушка брошена на стол, ружьё оставлено на прежнем месте. — Заяц не Йети, конечно, но в голодуху и он сойдёт.

Валентин откашливается, вновь чувствуя на языке железо, шморгает носом, вытирая его о рукав, и подсаживается к печке. Тут теплее, и пусть в голове стреляет, тело скрючивает и ломит, у огня становится полегче. Не мороз и не метель снаружи, так мороз и метель внутри. Хасан тоже будто несколько нервный. Заморозился там пока шатался, наверное.

Пристроившись на спальнике, обняв колени и накинув на плечи широкий шарф, Валентин спрашивает:

— Долго выжидал?

— Прилично, — Хасан тоже садится подле буржуйки и подставляет к пламени замёрзшие пальцы, нос. — Если бы не заметил тогда следы, не сидел бы до талого, ушёл бы ни с чем. Он и без меня полудохлый был. И как его только не замело?

— Ничего странного больше не было? Никого?

— Никого. — Он тоже шморгает. Размораживаться начал. — Тишь да гладь. Исчезли, как и не бывало. Следов тоже больше никаких. — Хасан сжал и разжал пальцы, смотря на них будто в первый раз. Не чувствует всё ещё, наверное. — С этим товарищем повезло, едва заметил. У него, конечно, мяса столько же, сколько и у тебя, но бульон хоть какой выйти должен.

— Заяц самый пресный, самый жесткий и самый вонючий в пищу… — Задумчиво сообщил ему Валентин.

Хасан вздохнул.

— Эх-х. — И снова сжал разжал, подумал, и продолжил: — А ведь если зайцы бегают на последнем издыхании, значит, и покрупнее кто-то холит.

Валентин тоже об этом подумал. И мысли эти ему не нравились. Только вот Хасан, наверное, опечалился не потому, что кто-то ходит, а потому, что не смог его уложить.

— Заражённые, наверное. И заяц тоже, — Валентин тоже вздыхает и, смирившись с тем, что поглощение тяжелых частиц уже давно стало неизбежным. И каково их количество в его собственном организме, к счастью или сожалению, остаётся неизвестным.

— Раз уж он без третьей ноги, значит, всё не так уж и плохо, — Хасан наконец улыбается, а у Валентина словно от души отлегло. Видеть его серьёзным, угнетающим тяжёлым молчанием, переносить пропитанный откровенной злобой взгляд хуже, чем когда он дурачится и несёт околесицу. Так хоть один из них поддерживает общий позитивный настрой. — Не переживай, хуже, чем есть, уже не станет. Наверное.

— Я бы не был в этом так уверен…

— Ха, — кажется, он наконец отогрелся. Раззадорился весь. — Представляю, что будет, когда проснусь я следующим утром, а у тебя, например, третий глаз откроется. На лбу.

— И как тебе это помешает? — Голос вновь прохрипел, скрывая облегчение его наполняющее. Но всё же пришлось тяжело и с болью в лёгких закашляться, чтобы избавиться от чего-то, засевшего в самой груди и мешающему хождению воздуха.

— И, скажем, два лишних пальца вырастут?

— Всё-таки?

— И рука…

— Представь лучше, — говорит Валентин, подняв на него слипающиеся глаза. — У тебя рот на утро зарастёт. Совсем. Что ж ты будешь делать тогда?

Хасан не сдержался от усмешки, поднялся и нашёл топор. Пальцы всё ещё тянуло и покалывало, но теперь он хотя бы мог почти беспрепятственно ими шевелить.

— Я-то переживу. А вот как ты справишься, предполагать не решусь. Я ещё шишек насобирал. — Достал из кармана шубы охапку и вывалил их на стол. Также достал и парочку еловых веточек и бросил туда же. — На чай.

Валентин, пусть и не выразил этого внешне, подумал, что Хасан, всё-таки, слишком хорошо примечает детали.

— После того, как поешь, должен хоть немного восстановиться. После еды хоть горы сворачивать можно, все удастся. — Говорил Хасан. — Что делать-то с ним? Как его резать?

Валентин скованными движениями, будто только вчера научился ходить, поднялся следом.

— Сперва голову отсечь, шкуру снять, потом ножом по брюху, органы прочь. — Стал он объяснять совершенно спокойно, опустив взгляд. — Печень можно съесть, сердце и почки тоже.

— Знаток? — Усмехнулся Хасан.

— Видал, — ответил с таким же равнодушием. — Отруби голову, я сделаю. И достань свой нож.

— Жалко бедолагу, конечно, — Хасан вытащил нож из кармана шубы, положил на стол и взялся за топор. — Но что поделать? Нынче все кушать хотят, брат. — Обратился он к мёртвому зайцу и, выдохнув, замахнулся и отсёк животному голову.

Зрелище не из приятных. Будучи мальчиком, Валентин никогда не мог смотреть, как дед, который часто притаскивал после охоты разнообразную дичь, от зайцев и лис до уток, резал потом на куски. И теперь самому хоть и было в силу возраста менее отвратительно, чем тогда, но всё-таки стоило некоторых волевых усилий, чтобы вспороть брюхо острым Хасановым ножом, копаться внутри, достать органы, не отдёргивая руку каждый раз, когда пальцы касаются чего-то прохладного и склизского.

— А ты хорош, — комментировал его действия Хасан, внимательно наблюдая рядом.

— Займись водой. — Вспомнил Валентин и поручил ему. Его руки уже были измазаны в крови и заняты отделением передних лап по лопатке. Резалось легко, но, когда дело подошло к надрезу вдоль хребта, и лезвие нужно было прогнать сквозь тазовые кости и рёбра, пришлось поднапрячься. Кажется, он даже вспотел.

— Ни слова больше, — так его воодушевил, видимо, совсем скорый мясной приём пищи.

Занимаясь кастрюлькой, Хасан стал рассуждать вслух:

— Сейчас как поедим, отдохнём хорошенько, дождёмся завтрашнего рассвета, снова поедим и отправимся по тому же маршруту. Немного срежем. На развилке свернём в лес, так мы выйдем прямиком в город. Ибо, если верить карте, идя по рельсам, мы придём в поселения, где не факт, что окажутся люди. Здесь оставаться больше нет резона.

— Да, — сухо отвечает и затихает, когда они оба, занятые каждый своим делом, вновь стоят у стола. Ещё один такой кошмар он точно не переживёт. На вышке, конечно, лучше, чем под открытым небом на морозе, но нынешнее положение вещей только угнетает, сбивает моральный настрой. Второй раз поймать хоть какую-то зверушку или пережить истощённый обморок может не удастся.

И судя по тому, какими кусками стал теперь заяц, Хасан в этом деле совершенно не смыслил.

— Сколько мяса! — Он аж оживился, с удовольствием наблюдая ту гору, что образовалась на столе. — Ну всё, теперь мы гарантировано не умрём от голода. Я считаю, это успех! Не зря я старался и почти окоченел в том сугробе. Это того стоило.

— Только что жалел его, а теперь над останками пляшешь. — Вновь Валентин на спальнике, умотанный в шарф, держит кружку с залитыми кипятком шишками и веточками, утирает сопли и выделяющиеся из-за температуры и пара солёные слезинки. Разделывание туши ещё больше его утомило, вогнало в какую-то тоску и задумчивость.

— Он уже умер и послужит на благо людям. А-то ты, скажи ещё, есть не хочешь? — Взглянул на товарища, совсем худого. — Можешь не отвечать. Сейчас как наварим, натушим, да побольше! Наедимся до отвала. Считай, сегодня праздник.

Хасан закинул в кастрюльку с новой закипевшей водой самые большие куски мякоти без костей и добавил пару бёдер для жирности.

— Тушёное заячье мясо с гарниром в виде варёной заячьей голени, — он утер руки о кофту на своих боках. — Деликатес.

Остатки заячьего мяса, не поместившиеся в кастрюльке, завернули в его же собственную шкуру и в ткань, добытую из рюкзака Валентина, и вынесли на мороз на следующие дни.

— Ну, всё, — Хасан вернулся, отряхнул руки, помешал мясо на огне и достал карты. — Пока сготовится, можно и поиграть.

И, по обычаю опустившись на другой конец спальника, стал тасовать.

Валентин остановился взглядом на его руках и мелькающих картах, но был будто не здесь. За то время, что они разбирались с зайцем и всем остальным, уже успело потемнеть. С приходом ночи и телу, и сознанию становилось будто тяжелее, лезли и одолевали разум разное и часто неприятное. И с каждой отрубленной лапой он будто забивал себе в голову железные гвозди. Хотя вероятнее всего это всё влияние нехватки витаминов, свежего не сухого и не морозного воздуха и солнечного света.

Всё-таки Валентин не выдерживает. Ощущение, что он должен спросить сейчас, не отпускало, томилось в груди и давило на лёгкие, на сердце. Ощущение, что такой возможности больше не представится. Он поднимает затуманенный взгляд, смаргивает и спрашивает:

— Почему ты не оставил меня там?

Хасан прищурился, не переставая тасовать, и недолго помолчал, не бросив и мимолётного взгляда на товарища. Его голос был ровным, когда он заговорил:

— Потому что я не оставляю тех, кем движет цель. Пока у тебя есть цель, к которой ты стремишься, ты человек, и ты живёшь. А людей, товарищей, я не убиваю, и не оставляю, то есть не способствую их смерти.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — сощурился Валентин, шморгнув забитым носом.

— Я тебя и не спасал, — просто ответил Хасан, быстро поняв, к чему тот ведёт, и потянулся куда-то в сторону. — Ты всё ещё тонешь. А я подал тебе соломинку. — Он раздал по семь карт каждому и вытащил козырь.

Совсем скоро подойдёт и бульон.

К моменту, как они управились, поиграли и поели, небо вновь потемнело, серость сгустилась и стала теменью. Главное, чтобы не намело сугробов по нос.

— Так себе, — без эмоций комментировал их ужин Хасан, какой-то щепкой ковыряясь в зубах.

— Да. — Валентин вновь лежал в спальнике, укутанный во все, что только можно было. Горячий чай, горячий бульон и горячее жесткое безвкусное мясо, попав в организм спустя такое количество голодных часов, запустили в организме процессы, стало только жарче, сопли потекли водой. Полный желудок слегка тянул и побаливал, глаза закрылись сами собой.

Хасан не стал больше трогать хворающего товарища, собрав карты, перетасовав и разложив партию на одного. Деревянная щепка так и осталась зажатой в зубах, пока он раздумывал, перекладывал карты, собирал масти и подкидывал в буржуйку нарубленные дрова. Исход парии и так давным-давно ясен, есть ли смысл доводить её до конца? Только тогда, когда эта игра имеет хоть какое, пусть даже самое меньшее значение.

Ещё неизвестно которое время, но бесконечно долго тянувшееся, Валентин провёл в почти бессознательном состоянии, укрытый всем, чем только можно было. Казалось, его кофта полностью промокла от пота, а под ним самим натекло целое озеро. Но озера не было, как и сил. Когда он открывал глаза, было то темно, то светло. Хасан то сидел где-то в другой части вышки, то его не было вовсе. Было то жарко, то холодно, будто он всё-таки остался там, в сугробе, а все произошедшее после — яркая вспышка мозга, смягчающая отход в иной мир. В какой-то момент лежать неподвижно стало тяжело: затекло и ломилось от всего тело, горло першило ужасно… Он поднял руку с часами и поднёс её к глазам, едва разглядел на циферблате стрелки, указывающие на без пятнадцати шесть. И обречённо уронил её себе на грудь. Совершенно запамятовал…

— Ну как там, — не открывая глаз тихо, что его голос почти тонет в мерном треске огня, бормочет Валентин перед тем, как его грудь взрывается от приступа сильнейшего кашля. — Светло?

Но ответ звучит где-то далеко, будто бы Хасан находится снизу, за пределами стен. Его перебивает вьюга.

— Темно.

Валентин закрывает глаза.

Шумит приближающийся поезд. Закладывает уши, бросает голову туда-сюда, из стороны в сторону, колотит его тело по полу. Он лежит в старом вагоне и спиной ощущает, как большие стальные колёса несутся по рельсам, скрипят, шумят, как поднимается пылью снег.

Уехали? Они уехали?

Он стал подниматься, но, ослабленный, от лёгкого колыхания вагона падает обратно на спину. На потолке блики скачут и меняются местами углы, стены плывут волнами, развевается штора, унеслись куда-то за пределы видимости окна... Нагретый воздух едва идёт, с большим трудом проходит по горлу, вдыхается маленькими краткими порциями. В голову словно стреляли и тем продырявили её насквозь.

Успокоенный мыслью, что они на пути в город, слабо выдыхает и прикрывает глаза, засыпая под скрежет металла и мерный, словно пульсация, стук. И открывает их вновь, когда его поколотило, будто поезд встал. Приехали. Он приподнялся на локтях, слипшимися корочкой глазами попытался найти фигуру Хасана, отчего-то уверенный, что тот где-то неподалёку. Но видел лишь яркие пятна на стенах, будто свет от мерцающего фонаря.

— Как-кая станция? Как добрались? — Задаёт вопрос и чувствует, что что-то горчит на языке. И слышит какой-то шум.

— Воды тебе подать, что ли?

Валентин замер, словно не понимая, что ему говорят. Разлепил глаза и пощурился чему-то в темноте, освещаемую неяркой керосинкой. И вздрагивает, когда словно через стену вагона проходит и появляется перед ним большая тень.

— Пей.

Вода, частично стекая по воспалённому горлу, температуру которой он не в силах различить, льется мимо, мочит кофту на груди. Сыплются песчинки, засыпая тело, солнце в глаза, ноги увязли. Не ухватиться. Не вздохнуть. Закрыть глаза, чтобы песок не заполз под веки.

И лежит так, показалось, всего пару минут. Но когда вновь приподнялся проверить, отчего их поезд всё ещё не тронулся, зацепился взглядом за буржуйку. Вышка…

Вчерашнее улучшение было лишь затишьем перед бурей. После сна легчает, но в ином случае становится так плохо, что проще было бы умереть, чтобы не биться в агонии. Смирение со своей судьбой ничего не стоит, когда всё, что внутри, рвётся наружу, выворачивается наизнанку, когда мысли бьются о череп изнутри, когда расцветают в глазах режущие хрусталик бутоны…

Он лежал, тяжело дышал ртом с потрескавшимися сухими губами и страдал, мучаясь. Не подняться: cуставы и кости болят так, будто по ним состав проехался. Ни вдохнуть, ни слова сказать. Лежать и стонать, хрипеть и страдать — всё, что было доступно, всё, чем ограничивалось его существование в этот момент. Там за окнами сугробы, мороз и снег… Даже думать о них холодно, от одной мысли зазнобило, заколотило сильнее. Если приходится так страдать здесь, в тепле и лёжа на полу, то что будет там? Он поморщился, не решаясь представлять…

Перед глазами возникает её расплывающееся лицо, что потихоньку стало стираться, плыть в памяти. Нет, его никак не удалось бы забыть: вытянутое в удивлении, а после пришедшее в крайнюю злобу, ставшее хмурым и темным. Расстались на нехорошей ноте… А ведь было оно когда-то нежное, словно в бледном рассвете, когда солнце ещё не взошло, крася небо в сумеречный голубой, но резкое в своих чертах. И чуть ли не скулит, когда понимает, насколько она далека. Скучать по мертвым можно с тяжелым сердцем, ведь знаешь — никогда уже не повидаешься, никогда не глянешь в глаза и никогда не услышишь и слова. Но скучать по вероятно живому и не знать, где искать встречи — невыносимая пытка. И стираются все обиды, лишь бы вновь увидеть её хмурое лицо. Он не показывал мягкости, не был уступчив, но всё-таки любил и её, и всех остальных. Любил и скорбел. А сейчас протянуть руку — сон растворится вместе с видением их последней встречи, как звёзды растворяются по утру. Рука неподвижно лежит на полу, глаза слезятся, видение пропадает само собой, когда разум укрывает чернотой вновь настигшая дремота.

И всё же долго гадать, как он будет чувствовать себя на воздухе, не пришлось: его, перевесившегося через перила вышки, рвёт кровью и съеденным ранее зайцем. Только тогда сознание возвращается в вибрирующую от боли голову и позволяет найти себя, стоящим под кружащим снегом и ледяным, но таким приятным ветром, обдувающим вспотевший лоб, подсушивающим мешки под глазами, где скопилась влага. Он вытягивает шею, чтобы похолодило ещё и её, не замечает мёрзнувших пальцев и совершенно не помнит, как здесь оказался. Жжётся и саднит левая рука, словно от ожога, но взглянуть на неё невозможно — чёрная ночь; куртка распахнута, шапка и шарф, вероятно, остались у спальника.

Мнимая цель, к которой он стремился всё это время, теперь недостижима. Она рушится на глазах. Вероятно, она была мертва с самого начала и её поиски лишь жалкая мотивация, чтобы жить дальше. К чёрту жизнь, в которой нет смысла. К чёрту такую отягощённую всеми обстоятельствами жизнь. Собственная неспособность к существованию ставит крест на всех попытках выживанию в прошлом, перечёркивает все его настолько отчаянные усилия и всё, что он до этого момента прошёл.

Он хочет жить. Но воздух со свистом входит и с тяжёлыми хрипами выходит из лёгких. Он хочет добраться до города, хочет отыскать последнего оставшегося в живых (или уже давным-давно мёртвого?) родственника, дать знать, что он справился, что выжил сам. Но в глазах темнеет, немеют ноги. Он хочет вновь съесть горячую свежеиспеченную булочку и выпить сладкого-пресладкого чая, хочет задать Хасану тысячу и один вопрос. Но голова тяжела, вертится и кружится перед глазами бездонная пропасть за перилами, снежинки оседают на волосах, рот снова наполняется мерзкой кровью. От её вкуса тошнит. Страдать и мучиться? Мучить других?

Темно. Ориентир — хрустящий под ногами едва заметный такой же черный снег и мигающие слабым рыжим светом окна вышки высоко под небом, оставленные позади. Ледяной ветер колет уши, щиплет заспанные, слезящиеся глаза, щёки, болят пальцы от соприкосновения с морозящим металлом. Куда идёт − не разбирает дороги, потроша ногами сугробы и оставляя за собой рыхлую тропу. Держится за ствол и опирается на ружье словно на трость, проталкивая ее в снег перед собой. Будто оказался в собственном недавнем кошмаре, в кромешной тьме, с увязшими ногами и не дышащим забитым замороженными соплями носом. Видел и переживал, как его рвет на части попавшаяся под ногу мина, как засыпает сугробом, как отрывает конечности встретившийся в лесу медведь, как Хасан, стоя перед ним с тем самым жутким выражением, легко стреляет прямо в лоб. Сейчас же было тихо. И как-то подозрительно спокойно.

Утомившись останавливается, чтобы перевести дух. Глотка от вдыхания мороза потеряла чувствительность, как теряют ее отмороженные конечности. Подмёрзли волосы у корней, корочка образовалась у глаз. Кончик носа неестественно белый, словно бумажный. Ветер задул в уши и разбавил собой съедающую тишину.

Решиться на отчаянный шаг побега легко, прийти к этому ещё проще. И почти невозможно перебороть себя и заставить руки повиноваться отравленному бредом сознанию. Нет потенциала — нет возможности. Нет возможности — нет смысла. Нет смысла — нет продолжения.

Ружьё сведено с затвора простым движением большого пальца. Он знает, что оно заряжено. Лоб упирается дуло. Горячо кровит и тут же стынет прокушенная губа.

— Валентин? — Послышалось откуда-то издали. Краем глаза Валентин замечает смазанный, блёклый и часто мерцающий свет керосинки. Он жмурит глаза, чтобы не слышать его голоса. Не отвлекаться. Как же не вовремя. Но сил двигаться дальше не отыскать.

— Эй, ты что там делаешь? Что ты себе вздумал? Эй!

Если бы металл не отблеснул, Хасан ничего бы не понял.

— Не смей! Я сказал не смей! — Ветки и шишки падают в снег черной россыпью, а сам он резво и широченными шагами пролазит сквозь сугробы. — Опусти ружьё! Оставил, значит, одного без присмотра на две минуты!

Слабый палец не жмёт до упора, не хватает. Курок всё никак не спускается.

Глаза слезятся и болят, на языке приевшаяся мерзкая кровь. Он отшатывается, когда разгневанный крик прям под ухом бьёт по ушам, стреляет по мозгам и лопает что-то в голове.

— Я же сказал, опусти ружьё, ублюдок! — Хасан хватает раскрасневшейся рукой за металлический ходящий туда-сюда ствол и силой вырывает оружие из чужих рук. Сделать это оказалось легко — Валентин совсем его не держал, как не держали его собственные дрожащие ноги. Тело колотило, под кофтой и курткой пот стекал струями. И, на продрогших ногах, он не удерживается более, но, схваченный за ворот капюшона, зависает в сантиметрах от снега, оставив на нём пятнышки свежей крови.

VI. В путь

Хасан вновь затаскивает его, растерявшего все силы и решительность, видимо, смирившись с неудачей, на вышку. Пока Валентин отлёживался, борясь с потемнением в глазах и пляшущими сквозь темноту искрами, тяжело дышал и хрипел, Хасан, усевшись в другом конце вышки на шубе, раздумывал, скрестив руки на груди. И что он творит? Нехватка сна и пищи, видимо, стала сказываться и на нём. Валентин всё равно рано или поздно умрёт. И Хасан, будь он сытым, выспавшимся, в душевном здравии и без задних мыслей, оставил бы его ещё там, в сугробе, когда болезнь скосила его в первый раз. Во всяком случае, так он бы поступил раньше. Он сам — вот, что его волнует. Собственная шкура, собственное выживание и собственная жизнь. Только за себя он в ответе. Но, сидя в бессонном полубессознательном состоянии под бьющую в железные стены метель, мысли о товариществе заполонили голову. Было такое ранее. Плечом к плечу, спина к спине. Общий враг, — куда уж без него? — и крепкие узы. Никто не сможет помочь людям так, как другие люди. И ничто так по-зверски и бесчеловечно не убьет людей, если не другие люди. Люди без людей невозможны.

Чужая не смывшаяся с годами кровь на его собственных руках все ещё осталось ярким красным воспоминанием. И она, и те чувства, что он испытал в тот момент, никогда не угаснут: подпрыгнувшее в груди сердце, тяжёлое частое дыхание, расширенные ноздри и суженные до едва заметных точечек зрачки, бросающее то в жар, то в холод тело, капающая на пол с указательного пальца жидкая алая кровь, хладеющая с каждой каплей. Тот звук входящего в ещё живую плоть и выходящего из нее ножа, словно протыкаешь налитое соком алое яблоко, проигрывается перед сном, хрипы и стоны растерзанного умирающего приходят в тишине, воспоминание отражения своего полного довольного безумия лица на кровавом лезвии все ещё настигает, заставляет прикусить губу и сжать руки в кулак. Ни капли сожаления о содеянном, это лишь плата за совершенное преступление. Преступление и плата, предъявленная каждому, кто присутствовал тогда в той сцене. Каждый сыграл свою роль и получил заслуженную развязку. И спасение Валентина теперь — опрометчивое решение человека, решившего вновь вмешаться в естественный ход причинно-следственных связей, вновь свершить “благое” деяние своими руками. И вмешался он ещё тогда, в лесной чаще, вскинув руки и бросив свое единственное оружие в снег.

Ненавистная роль бога, позволяющая решать, кому жить, а кому умереть. Человек несёт последствия своих свершений на своем горбу, платит за них своей кровью, своим телом или отведённым ему временем. Перебирать их часть на свои плечи — такое же расточительство собственной жизни и сил, как принесение себя в жертву самоубийцей. Собственная жертва никем и никогда не будет оценена так, как жертвующему человеку бы этого хотелось. Жертва ли во благо другого, отказ от борьбы ли. Всё одно.

И ведь Хасан знал, что Валентин не останется на месте, даже если каждый шаг даётся ему непозволительно тяжело, сбивает дыхание, провоцирует тяжелейшую одышку, кровохарканье, знал, что пойдёт дальше, продираясь через ветви и сугробы; знал, что неизбежно погибнет если не сейчас, то в ближайшем будущем. И всё равно не смог оставить, не смог дать тому уйти, кончив земные муки. Спланировал и подстроил всё под характер, зная его всего пару жалких дней, ткнул носом в его собственное же бессилие, довёл, заставил коснуться дна и подойти грани безумия, окунул в агонию. И вытащил обратно.

Благой поступок или нет, страдание предписано каждому живущему человеку, один из которых им без конца упивается, другой переживает и идёт дальше, а третий сводит с ним и с собой счёты.

Его спасение бессмысленно, как бессмысленны теперь эти рассуждения. Валентин не проснётся, а если проснётся, наверняка рад не будет. Решивший умереть опечалится, найдя себя вновь живым? Звучит как бред. Решивший умереть, найдя себя живым, должно быть, будет счастлив знать, что ничего не вышло, что он себя, вытерпевшего за всю свою прожитую жизнью, недооценил, что получил второй шанс. Не благой поступок, но по-прежнему поступок. Жестокий пинок под зад. С этой мыслью он бросил взгляд на отощавшее страданиями лицо товарища. Мышление самоубийц для Хасана чуждо.

Или же это спасение — простая человеческая симпатия? Отплата добром, в узком его понимании отдельной личности, на добро, взаимовыручка в трудную минуту душевного упадка?

Не бывает безвыходных ситуаций. Никогда прежде за жизнь Хасан не оказывался в ситу­ации, из которой не мог бы найти выхода, в которой пришёл бы к мысли о лишении себя жизни. Так к чему драма, к чему жертвы, если все, абсолютно всё можно решить, сев и подумав, пока бьётся сердце и течёт по венам кровь, питая мозг, питая мысли? Каждый выб­ор и каждый поступок несёт последствия, точно так же как каж­дый шаг и каждая мыс­ль, приведённая в де­йствие, ведёт к реше­нию.

Хасан, не обладая красочной фантазией, сидит и прокручивает в голове, как развернулись бы события, не поступи он так необдуманно, будь он рационален и расчётлив. Как дуло сорвалось бы с влажного лба, как соскользнул бы палец, как оглушающе прогремело бы на всю округу, как с мерзким звуком выплеснулось что-то, ошмётки разлетелись по гладкой нетронутой поверхности. И он знает, какими бы глазами смотрел на падшего: ни сочувствия, ни сострадания, лишь не то тлеющая колючая жалость, не то ворочающееся омерзительное отвращение. Загорелось бы в груди желание пнуть со всей дури хладеющее мёртвое тело. Застрелись Валентин, Хасан забрался бы в спальник, скинув шубу на пол и разведя пламя вновь. Проснулся бы, не увидев ни единого сна, как только через окна пробился слабый свет, и повеяло холодком из щели под дверью. Без зазрения совести порылся бы в чужих вещах, распотрошил рюкзак и, он уверен, нашёл бы там огромную гора самой разной всячины, которая, возможно, никогда бы и не пустилась в ход. Собрался бы, забрав спальник, керосинку и другие полезные ныне вещи. И ушёл бы, закрывая дверь, спускаясь по лестнице и обходя мимо кровавое пятно на снегу и никем нетронутое лежащее на прежнем месте тело. Сгрызли бы. Подобрал ружьё, так и брошенное вчера на снегу, и повесил бы на спину. Вышел бы на насыпь, где всё ещё были не полностью заметены следы их вчерашней тщетной попытки к спасению, и двинулся вперёд, не оглядываясь и стремительно преодолевая снежные препятствия.

Спасение Валентина это его, Хасана, выбор. И он, выбор, привёл их обоих, усилиями Хасана, в теперешний момент, когда он, сидя на картоне подле буржуйки и взявшись за голову, давит себя ненужными мыслями, а его товарищ, почти потерявший свою жизнь, неслышно дышит в спальнике. Не видно даже, как вздымается его грудь. Хасан подбирается ближе, прислушивается. Всё-таки дышит. В неуверенности касается вспотевшего раскалённого как буржуйка лба и садится на прежнее место. Теперешний момент длится, а когда наступит следующий и каков он будет — определят они сами.

"Подонок ты, Хасан," — слышал он от некоторых. "Хороший парень, смышлёный добряк. Далеко пойдешь," — шло от других. И с первым Хасан соглашался намного охотнее, чем если приходилось думать о втором.

Отчего людей тянет совершать добро? Валентин, хранивший все свои пожитки на потом, оставляющий всю свою пищу на то же "потом", исхудавший из-за этого так, что шея кажется молодым стволом, который сломается от любого касания, что вся кожа кажется прозрачной, что венки и капиллярчики на щеках проступают, поделился, принял. Самопожертвование не ценится, ведь жертва бессмысленна. Валентин силён духом. Когда трезв. И здоров.

С такими мыслями предстояло пережить ночь, дождаться тусклого рассвета, перетерпеть голод… И желательно поспать, чтобы так сильно не болела голова. Он прилёг, поворачиваясь головой и спиной к печке. Что-то он и сам стал чувствовать, как похолодало вокруг и замерзает он сам.

Только звон в ушах стих, а Валентин смог отдышаться, отойти и отогреться, приподнимается на спальнике, сплёвывает кровавую мокроту на давным-давно полностью побагровевшие газеты, задерживает на них свой взгляд. То секундное видение своей смерти от собственных рук было настолько реальным, будто он прожил это на себе где-то в другой реальности и чудом перенёсся в эту, где всё-таки выжил. Тело бьёт ознобом осознание, что он уже мог лежать там, в снегу, такой же ледяной, как и задувающий под куртку ветер или промёрзшая насквозь земля, кривится, когда представляет своё разнесённое на куски и без того изуродованное голодовками и стрессом лицо. И прерывисто выдыхает, когда находит себя, сидящим на спальнике, во влажном от сотни потов с него сошедших свитере, под железной крышей. Как хорошо вновь оказаться под этой крышей! И больше нет того отчаяния, что скосило его прежде. Вытекло наружу и испарилось вместе с потом ощущение, что он — абсолютное ничтожество, пока не может двигать своим телом и ровно стоять на ногах. Видать, температура начала спадать и отпустило бредовое состояние, раз уж вернулась способность мыслить и рассуждать немного более здраво, либо так подействовал ледяной ветер, остудивший голову, в отличие от душного и спёртого воздуха на вышке.

Перед глазами возникает та железная кружка, что он отыскал в первый день, как они поднялись сюда, наполненная темной жидкостью. Движения Хасана резкие и словно сдерживающие что-то, бушующее в внутри него. Валентин перенимает её в свои руки, принюхивается, что, в общем-то, было совершенно бесполезно с не дышащим носом, и начинает осторожно глотать шишковый кипяток. Закашливается от резкой смены температуры, сплёвывает кровавую мокроту на давным-давно полностью побагровевшие газеты, смотрит на трепыхающуюся в своих руках воду. Дрожь не унимается.

— Под моим надзором ещё никто не умирал. И не умрёт. — Первым начинает насупленный Хасан. И тут же добавляет раздражённо: — Вот так люли и кончают. Так и гибнет вид. Своими же руками уничтожается! Абсурд.

— Я... — И замолкает, не находя слов. Похуже повышенного тона соседа размазывает по стенке осознание своего принятого, пусть и в лихорадочном бреду, решения. Голос сдавленный, тихий и грубый не то от болезни, не то от переживаемой внутри войны себя прежнего, своего разума и своего тела. Прочистить горло надрывным кашлем было бы слишком больно. Потому он продолжает чужим голосом: — Я и правда готов был застрелиться. Палец не жался.

— Не мне тебя, приятель, нравоучать, конечно, но лишать себя жизни — самое настоящее расточительство. — Даже если в первую встречу Хасан выглядел достаточно бодрым и весёлым, то сейчас Валентин подметил, подняв на него заплывший взгляд, что щёки его, подобно собственным, впали, кожа вплотную облепила квадратные скулы, пролегли синяки под глазами, прибавилось в щетине. Ещё неделя на вышке, и у него образуется полноценная борода.

— Так почему не оставил?

— Потому что умереть любой горазд. — Голос стал твёрже и будто более раздражённым. — А ты возьми и выживи. На силе духа проживи.

— Мне явно недолго осталось.

— Я ненавижу вмешиваться в чужие жизни. — Хасан сложил руки на груди и сам закашлялся. — И ровно настолько же ненавижу видеть подле себя сдавшихся. И вмешался, потому что мог. Подарил второй шанс, потому что мог его подарить. Побежишь на повтор — не шелохнусь.

— Эгоист, — хрипло и низко отозвался, не выдерживая более и, оглушая самого себя мокрым кашлем, очистил дыхательные пути.

— Живи и пой. Или скули. Харкайся кровью. Самоубийца чёртов.

— Спасибо, — прозвучало мягко, насколько позволит сломленный голос, и без тени сарказма.

Хасан хочет волосы на себе рвать, до боли кулаками стену колотить, насколько он зол на себя, на Валентина, на свой поступок. За шкирку вытащил из уже схвативших товарища кривых пальцев смерти, подарил второй шанс на жизнь, принял на себя ненавистную роль бога, вмешивающегося в ход событий. "Вмешался, потому что мог" — крутится в голове брошенная фраза, заглушает тишину и трещащее дерево в огне. Не дал умереть, потому что мог. Не дал сделать выбор, потому что мог. Хочется дать себе пощёчину.

Каждый выбор несёт последствия, и каждый выбор весом. Единственный выбор, за который человек не способен ответить — смерть. Цена, которую он не в силах заплатить — потенциал, заложенный в самом факте жизни, функционировании, существующий просто потому, что он, человек, дышит, существует. Выбор самоубийцы заведомо ошибочен. На коленях перед смертью страдает один, повернувшись спиной к тысячам, сидящих с ним в одной лодке. Заключённый в своей голове не видит света ровно до того момента, пока его не тычут в свет лицом. Пока в голове не щёлкнет то, что всегда там было.

— Не хочешь ведь сдохнуть, — говорит Хасан, когда почувствовал, что тело затекло от неизменной позы, а руки слишком зачесались.

— Не хочу. — Взгляд вновь тонет в кажущейся бездонной в темноте кружке. — А ещё не хочу доживать свои последние дни в муках.

Хасан сводит брови, сжимает челюсти и чувствует хруст костяшек своих пальцев. Муки предписаны каждому, мук не избежать. На сегодняшний день всё человечество пребывает в муках.

— Тебя напичкают. Или прооперируют. Проживёшь ещё пару годиков.

— Это не лечится.

— Если не лечится, то сдохнешь.

— Кто будет лечить одного умирающего, когда таких, как я, тысячи? Единственное желание ─ сдохнуть безболезненно, что вряд ли выйдет в моем нынешнем положении.

— Отказ от борьбы. — Проконстатировал Хасан твёрдо и слишком непробиваемо, нахмуренный, с ровным, как скала, лицом.

— Это не отказ, а её результат. — Но, тем не менее, сожаления о своём выживании не имел. Редко случается, когда импульсивные поступки доводят до добра. Подтянул к себе колени, обнял их и уложил подбородок. Говорить было тяжело, и тратило по ощущениям даже больше усилий, чем проход по сугробам увязающими в них ногами. Но выговориться хотелось так, будто он целую вечность ни с кем не разговаривал, будто и вправду вернулся из далёкого мира мёртвых на землю в более-менее здравом уме. — И согласен, не самый удачный. Раньше я никогда не думал о таком исходе своей жизни. А в нынешней ситуации промелькнуло мимолётное... И потом случилось, что случилось. — Вздохнул и прикрыл отяжелевшие веки. — Мол, зачем страдать самому и нести страдание окружающим?

— Меньше бы думал о всякой ерундистике, больше бы шансов выжить имел. Понаберут в голову, потом сами же и мучаются. — Тяжело вдохнул и с шумом выдохнул, зажмурив на некоторое время глаза, словно в раздумье, а после открыл, вновь поднял на товарища твёрдый взгляд и уже более спокойно добавил: — Кто не ждёт и не страшится беды, того она и не настигнет. А настигнет, так не сломает. Как и заведено: чем проще к беде отнесешься, тем незначительнее она покажется. Вот и всё.

— Сказал тот, у кого лёгкие не сворачиваются в хрипящую свистульку при каждой попытке вдохнуть.

— И то верно. Ха! Пока дышишь, всё в порядке. — Призадумался, пошарив глазами по полу, и высказал мысль, уже давно крутившуюся в голове: — Легко убить человека, и сам он всего на свете легко умирает. Как спичку сломить, но всё равно борется, всё равно движется, жить пытается. Так и надо. И с подбитыми ногами, и даже без них.

Валентин закашлялся в руку, оставив на ней кровавую слизь. И улыбнулся. Натянулась кожа на подбородке и скулах, разошлась маленькими морщинками. Это заставило Хасана прищуриться, приподнять бровь и задержать на приятеле мрачный взор. Валентин прохрипел:

— Сыграем?

Хасан не изменил ни положения, ни выражения лица, но взгляд его остыл, стал заметно легче. Брови разошлись, сведённые до этого к переносице.

— Хочешь что-то спросить? Спрашивай.

— Хочу сыграть в карты.

— А я — закурить. — И с тяжестью выдохнул, наконец расслабляясь.

Валентин подтянул к себе рюкзак, запустил в него руку и бросил Хасану запечатанную пачку сигарет.

— Да ну! Вот это да, — сдаётся он, распечатывая целлофан и бросая его в печь. Достал одну сигарету, зажёг от буржуйки и глубоко, медленно и неспешно затянулся, выдыхая только тогда, когда горечь стала неприятно разъедать мягкие ткани рта. — Удивил!

— Приятно слышать, — и протянул руку. Хасан вложил в нее пачку.

— Вот так исполнение желаний. Как я и говорил: главное знать, чего хочешь, и не трястись от страха перед трудностями, и жить проще станет. Подумал о сигаретке, и вот она!

Валентин закурил следом. И сразу же тяжело закашлялся, когда дым попал в и без того страдающие лёгкие, забил пути, заставил скрутиться и надрывно закашлять.

— Почти лёгкие свои вы...харкал... — Когда слегка отпустило, выдавливая из себя слова проговорил он. Говорить было тяжело.

— Коротаешь свой и без того недолгий жизненный срок? — Хасан не сдержался, без намёка на смех припомнил их ожесточенную игру в снежки, не сводя взгляда с окна. За ним вновь порошил снег.

— Днём больше — днём меньше. — Перевёл дух. — Верно? Я словно заново родился, ей-богу. — От такой же долгой затяжки закружилась голова, заслезились глаза от дыма, здорово ударило по мозгам. Во рту стало так горько и мерзко, зачесалось и задрало пуще горло. Глаза прослезились, но он быстро убрал капельки, собравшиеся в уголках век, рукавом. И проговорил сипло: — Да и... Всё равно уже распаковали.

— А для чего хранил?

— Для обмена.

— Да ладно? — Хасан наконец возвращается из плена черного неба за мутным стеклом, полностью выныривает из своих мыслей и смотрит на товарища. И спрашивает насмешливо, скорее желая убедиться в устойчивости его идей, чем поспорить: он-то знает, что товарищ глаголит чистейшую правду. — Правда думаешь, кто-то стал бы менять, скажем, мешок картошки на пачку сигарет? Или, например, радио?

— Вполне, — Валентин поднимает слезящиеся и наверняка красные глаза кверху. Дым скапливается пол потолком. Нужно будет проветрить. — Слышал, курильщики тяжело переживают ломку.

— Понаслышке знаешь?

— И только. Это моя первая.

Хасан со свистом засмеялся так, что истлевший кончик сигареты сорвался и упал на картон. И тут же погас.

— Ради первой в жизни сигареты и правда стоило пережить попытку суицида! Ради этого и жить стоило! Ну насмешил, ну даёшь!

Валентин поморщился от резкой громкости, но тоже не смог сдержать вымученной улыбки. От чего-то словно огромная глыба свалилась с плеч, а температура уже не так била по психике, хотя после нахождения на морозе уши горели, нос всё ещё не ощущается частью тела, даже если к нему прикоснутся, а шею теперь тянет, ужасной болью разрываются застуженные в ней мышцы.

— Ну и гадость. А пачка очень даже привлекательная, — говорит Хасан, прекращая рассматривать коричнево-серебряную сигаретную упаковку, закрывает её и оставляет на столе.

—Согла..сен. — Кашель прервал его на полуслове. Он бросил недокуренную сигарету в огонь, аккуратно, чтобы минимизировать боль, улёгся, сделав последний глоток тёплого "чая", укрылся и тяжело выдохнул: — Отвратительно.

Вновь железный потолок, вновь вышка, вновь печка, вновь подкатывает тошнота, и теперь, вдобавок к металлическому привкусу крови, горчит на языке осевший сигаретный дым.

— Бывали сигареты и получше. Ну, выбирать не из чего. — Вновь вдохнул и выдохнул. И потянулся за картами.

Желание Валентина выполнено: они, сидя в тишине, играют в карты. Пусть руки и подрагивают, масти и цифры смазываются, но впервые он чувствует, что наслаждается игрой. Легко отбивается, не думает более, и не столько потому, что голова раскалывается от любой мысли в неё пришедшей, сколько потому, что не хочет больше ни о чём думать, не пытается просчитать ход оппонента наперед, не запоминает сброшенные карты, не видит ничего, кроме текущей цели — отбиться от червового и пикового вольта. Хасан, выбросивший окурок в огонь и без малейших усилий пришедший к победе, говорит:

— Кажется ты вошёл во вкус.

— Игра ради игры. — Пожал плечами и утёр скопившуюся влагу у глаз. И с треском в голове зевнул.

— Это тебя впервые так штормит? — Следом спрашивает Хасан, пользуясь выигрышем, кивнув в его сторону и намекнув на состояние. — Или ты и раньше страдал?

— Бывало. Однажды я вышел без кофты на улицу, поздняя осень тогда была. — Шморгнул носом. — Продуло. Воспаление лёгких с осложнениями. Едва выжил, ещё месяц отлеживался. — Вновь пришлось втянуть внутрь вытекающие из ноздрей сопли. — Да и после... Как скосит, так не встанешь. Руки ноги сводит. Лето на дворе, а я в постели сгораю. И солнце глаза ужасно слепит, выедает.

— Как ты, приятель, до сегодняшних дней-то дожил?

— Без понятия, — Валентин опустил голову.

— Зато честно, — усмехнулся Хасан, собирая карты.

— Я и не служил. По здоровью не прошёл. Потому и на войну не сунулся.

Хасан вновь звонко захохотал, будто его тоже отпустило после всего пережитого.

— Конечно не сунулся! Тебя же, как палка тощего, ветер пополам ломает, рюкзак к земле тянет! А на войне! Куда уж там, на войне тебе.

Валентин выдохнул и улёгся. Поднёс руку ко лбу, но не смог разобрать, насколько он горячий. Лёжа не так саднит голова, и не стремятся коснуться пола сопли.

— До рассвета переспим. Дальше посмотрим, — сказал Хасан и устроился ко сну на прежнем своем месте.

Валентин ещё долго ворочался, пытался игнорировать бьющие во всю силу колокола в своем черепе и шкалящее давление в глазах. Терзающие в прошлые ночи кошмары отступили и позволили глубже упасть в бессознательное, восстановить частичку сил, разгрузить от всего произошедшего мозги, и всё равно проснуться пару раз от тошноты, ноющих суставов или перекрывающей горло боли. Он не удивится, если этой ночью умрёт от свернувшихся в организме белков. Ну и пусть. Умрёт поборовшись, и останется, теперь точно брошенный Хасаном, в сугробе под вышкой навеки.

На утро, в которое за окнами по-прежнему было черно, он долго раскачивался, долго сидел, укутанный в спальник, легонько покачивался и ждал, пока голова хоть немного поутихнет. Грудь распирало изнутри, желудок будто сжался до размеров горошины или вовсе исчез, уже долгое время никак о себе не напоминая. Он сидит, обхватив себя за колени, и ждёт. Ждёт, пока отойдёт голова, пока отомлеет рука и бок, на которых он пролежал последние часы сна, скрючившись в странной позе, пока наконец-то пробьётся нос.

Хасан вернулся с новой охапкой дров, скинул шубу, бросил зажатый в зубах окурок в огонь и уселся на картоне. Сигареты прекрасно глушат ненавистное и отягощающее чувство голода, занимают и руки, и время, лишний раз дают повод выйти на мороз прохладить мозги.

— Самое время для партейки, — Хасан достал, перетасовал и раздал карты.

В его зубах вновь тлеет сигарета, пока он выбирает, чем начать свой ход.

— Гадость же, — обращает на это внимание Валентин и кивает головой в его сторону, чтобы и Хасан понял, что он имеет ввиду.

— Гадость, ─ подтверждает, как ни в чем не бывало, и достает валета. — Но я так давно ничего курительного в рот не брал, что аж соскучился по этому дерьму. В голодное время и гадость в пищу роскошью покажется. А она, гадость, между прочим, шикарно глушит голод, руки занимают, время. Лишний раз повод дают на мороз высунуться, мозги проветрить, лёгкие почисить... А то с тобой-то и самому чахоточным стать недолго. Сочувствую, что тебе этим не воспользоваться.

— Я ещё не выиграл, но снова спрошу. Откуда ты всё-таки шел?

— Откуда, хочешь знать? — Затянулся, достал сигарку изо рта двумя пальцами, выдохнул, прищурился, словно что-то взвешивая в голове, и поднял взгляд. — Я срок мотал.

Молчание между ними зазвенело, а лицо Валентина стоило того, чтобы быть запечатлённым художником на холсте: хмурое, недоверчиво-скептичное и одновременно заинтересованное. Хасан даже стал ощущать, как его не озвученные догадки и размышления пытаются залезть ему в голову, чтобы получить своё подтверждение, и улыбнулся, вернув сигарету в зубы и добрав карты. Со смехом он разбил все приятельские надежды:

— Хочешь спросить — обыграй!

Валентин опустил взгляд в свои карта и, кажется, смирился, что чего-то большего он сегодня не узнает, учитывая, как Хасан играет. И был прав, ведь победа вновь была не за ним.

Хасан ликовал, слыша тяжёлый вздох и видя упёртое в ладонь смирившееся лицо. И стал тасовать колоду.

— Чем ты занимался в городе? До конца света.

— Учился. — Желания отвечать на его вопросы нет, пока он не узнает то, что теперь будет терзать его каждую минуту нахождения с Хасаном поблизости и даже порознь.

— На кого?

— Раздавай.

Хасан ухмылялся. Кажется, он подсадил Валентина на азартные игры, вкусившего это саднящее где-то в груди чувство, что победа близка как никогда. Стоит ли поддаться и дать обнадёженному помечтать о выигрыше хотя бы пару мгновений?

Поражение.

— На кого?

— Архитектор. Раздавай.

— Вот так новость! — Хасан и сам вошёл в раж. Рядом с ним архитектор! Которые, вероятно, вымрут самыми первыми без должной организации процесса. Кто будет работать за бесплатно? Кому пригодятся собственные навыки, когда в рот класть нечего?

Ещё один проигрыш.

Валентин вздыхает, хмурится и вытягивает руку.

— Что? — Не понял Хасан.

— Раздавать буду.

— Не в этом беда. — Хохотнул, но карты передал. — Сколько отучился?

— Пять лет. К диплому готовился.

Даже с розданными Валентином карты, он все равно умудрился проиграть.

— Кажется мне, ты ни разу не выиграл за все то время, что мы играли, — глумился Хасан, перемешивая свою колоду. — Да уж, приятель, так нещадно сливать ещё нужно уметь.

— Мне надоело. Сворачивай.

— По глазам же вижу, не наигрался! Твоя импульсивность — твой враг! Неужели обиделся? — Хасан забавлялся от души, пока Валентин с тяжелой одышкой поднялся, отказываясь играть.

— Бесит твоя нахальная рожа, — сказал, и сразу же стал глотать воду. Передышка и правда не помешает. Накинул куртку, шапку, капюшон, замотался шарфом и, шатаясь, словно с похмелья, вышел за дверь, оставляя за спиной Хасана с его шутками.

— Смотри снова горячку не слови, умирать же ночью будешь! — Донеслось до его ушей в последний момент перед тем, как хлопнула дверь, и теперь с ним осталась лишь ночная тишина и ветер в ушах.

Разум прояснился. После всего пережитого стало легче дышаться, пусть нос по-прежнему был полон непробиваемых густых соплей, а на по горлу стекало что-то кроваво-склизкое. Пришлось хрипло закашляться и сплюнуть за перила красный сгусток. На морозе свое положение он не улучшит, но и находиться в прокуренной душной комнате больше не может. Кажется, будто свежий воздух исцеляет. Тело охлаждается, очищаются лёгкие. Он упирается спиной в железную ледяную стену, холод от которой доходит то тощего тела даже через три слоя одежды, сползает по ней на снег и прикрывает нос шарфом, чтобы не разъедало образовывающимся инеем. Костлявая задница сразу же чувствует мороз, что держит в реальности и не даёт глубоко провалиться в свои мысли.

Жизнь перевернулась с ног на голову. Стремление к жизни призрачно, как и разбившаяся цель. Даже доберись они всё-таки до города, вероятность найти её критически мала. Как и выжить в его нынешнем состоянии, улучшения которого не наблюдается. Измерить температуру не удастся, но Валентин уверен, что шкалит она не по-детски, вспоминая накативший бред неизвестное количество часов назад. Умереть где-то в лесу от голода по-прежнему выглядит как наиболее вероятный вариант, но теперь приближать свой конец не хочется. Хасан звучал убедительно, и Валентина начало преследовать ощущение, что, держись он поблизости, всё и вправду будет хорошо. Даже просто нахождение с ним в одной комнате расщепляет ту гору сомнений, что преследовала и давила, когда он передвигался один.

Своевольный, он решил, что Валентин хочет жить, словно Бог принял решение и заставил действовать согласно собственной воле. Расщепил его смирение с собственной судьбой, за шкирку вытащил из когтей у смерти, к которой он сам же и прыгнул.

Кажется, Валентин видит звёзды, что завораживают и не дают оторвать от себя взгляда. Мираж или галлюцинация, или падающий на лицо снег, ведь звезд на небе, с которого не падают солнечные лучи, быть не может. Жить ради самого факта жизни? Отражающийся от снега свет из мутных окон вышки освещает ладонь, в которую он, щурясь, чтобы изображение стало чётче, всматривается. Глаза - зеркало души, как говорят, однако и ладони говорят о человеке не меньше. Подрагивающие длинные пальцы, обтянутые иссохшей покрасневшей кожей, сухожилия, кости, как на оголённом скелете, ни капли мяса, отросшие, где-то сломанные неровные ногти, один почерневший из-за скопившейся под ним крови. Откуда взялось - не вспомнить.

Рука запущена в карман, когда выносить низкую температуру более стало невозможным, затылок прислонён к стене, лицо подставлено ветру и снежинкам. Он не удивится, если этой ночью умрёт от лихорадки.

Только почувствовав, как он вновь начинает клевать носом и не может свободно двигать пальцами, тяжело поднимается, держась за перила, борется с потемнением в глазах и резко отяжелевшим телом, вот-вот готовящимся перевалиться за перила, отряхивается, когда приходит в норму, и распахивает дверь на вышку.

— Думал ты замёрз там насмерть, даже волноваться начал. — Хасан занят партией в карты. Неудивительно.

— И с места не шелохнулся. — Голос так и не восстановился, хрипел и срывался, заставляя переходить на шепот.

— Эй, приятель, ты случайно не в сарае рождён? — Хасан поднял голову, когда Валентин, не раздеваясь и не закрывая до конца дверь, сел на картон у буржуйки, выставил перед ней руки, ноги и лицо и стал греться.

— Пусть проветрится две минуты. Здесь дышать нечем.

— Конечно! С радостью разделю потом с тобой твоё кровохарканье. О, победа, — его пасьянс сложился удачно. А когда карты, которые он с задумчивым видом перекладывал, смело и раскинуло по всему полу ворвавшимся через щель ветром, Хасан поднялся и закрыл её. — Подышали и хватит. Всё тепло выйдет.

Валентин размотал шарф и уложил у печки сушиться, снял ботинки и подобрал карты у ног, которые долетели даже до него. Недолго задумчиво смотрел на клетчатые рубашки, на масти и цифры, протянул их Хасану, когда тот потребовал.

— Партейку? — Спросил картёжник, сел рядом и стал тасовать карты.

— Что для тебя смысл? И есть ли он в твоей жизни? — Вместо ответа спросил Валентин.

Хасан ни взгляда не оторвал, ни головы не поднял, не прекращая заниматься картами.

— Предпочитаю не забивать голову тем, что не несёт в себе никакой пользы. — По затухшему голосу слышится, что такие вопросы его совсем не веселят и не радуют.

— Неужели и правда никогда об этом не думал?

— Мне ещё никогда не было настолько скучно.

— А если порассуждать?

Хасан чешет голову с недовольным видом. И затяжно молчит, будто эти мысли отягощают его обычно пустую голову.

— Смысл есть то, что осязаемо. Либо нематериально, но определено. Цель это смысл. А смысл цели не так уж и важен. — Говорит в итоге Хасан больше для того, чтобы его приятель от него отцепился.

— В жизни?

— А смысл жизни в том, Валентин, чтобы не задавать себе глупых вопросов, тормозящих или препятствующих получению наслаждения от процесса. И приводящих к попыткам самоубийства.

— Я хотел бы услышать твоё мнение.

— Я ответил.

— И какова тогда цель?

Хасан нервно вытащил из пачки сигарету, зажёг и, сжав её меж зубов, также нервно ответил:

— Не сдохнуть раньше времени.

— И только... — Валентин покачал бы головой, если бы это не значило ощутить новую волну пульсирующей боли в висках.

— К тому же у меня ещё есть незавершённые дела, — он сплюнул горечь на те же газеты, куда плевался кровью Валентин. И его словно отпустило. Уже спокойнее он продолжил: — А ещё интерес. Разве не любопытно? Как дальше развернутся события? Как выкарабкаться люди? Смогут ли государства вернуть свою былую мощь и население? Как выкрутятся? Кто выживет, а кто загнётся, как трава под слоем снега? Не интересно ли, куда тебя приведут собственные выборы? Если это только не могила, как в твоём случае. Что ты там говорил? В наше время нет свободы, только наказание? Так вот твоё наказание — это твои мозги. Потому что внешнего наказания, как я уже говорил, не существует.

— То, что меня снова скосило, не моё наказание, по-твоему?

— А по-твоему это наказание? — Он достал сигарету изо рта и покрутил её в пальцах. — Это просто болезнь! А болезнь — это ослабший организм. Это просто эпизод. И последствия выбора. Сидел бы в бункере — был бы здоров.

— Никто из нас не святой. — Вздохнул он и втянул вытекшую соплю. Под носом остался кровавый развод, о котором он узнал только после того, как Хасан ему на это указал. — За что-то воздалось. Я никогда не был физически хорош.

— Потому что не хотел!

— Потому что не уродился, — он ответил на порядок тише, нахмурился и зажмурил глаза не то от звона в ушах, не то от нежелания с ним спорить. — Раньше я покрепче был. Бегал, отжимался, подтягивался. Но только подуло — я при смерти. Вот и теперь.

— Я бы взглянул на твои отжимания. — Сказал и не по-доброму улыбнулся, вернул почти дотлевший до фильтра окурок обратно в губы. — Как с полом на первом же поцелуешься!

Валентин промолчал. Хасан поумерил свой злостный юмор, и продолжил ровным, но чуть смягчившимся голосом:

— Если воспринимать всё в этом мире как твоё наказание, то и жизнь сущим адом будет. Брось ты о всяком разочаровывающем думать. Это просто жизнь. Покурил бы ты, всё как рукой снимает. Особенно, когда сам не справляешься. А жаль, что тебе не удастся, тогда точно без дыхалки останешься!

Валентин устало вздохнул, лёг, желая согреться и избавиться от противной дрожи, вновь охватившей после нахождения на морозе, и отвернулся зубами к стенке.

— Вот и иди кури свою дрянь на морозе. Мне и без тебя дышать тяжело, — сказал он, спрятав забитый нос в спальнике. — Поделился из добрых намерений, называется,

Хасан не возразил, поднялся, оделся и хлопнул тяжёлой дверью.

В тишине Валентин прикрыл глаза и выдохнул через рот. С Хасаном порассуждать о насущном не выйдет, как и взглянуть на мир под другим углом или покопаться в его голове. За что-то же сидел. Что-то совершил, в чём-то провинился, попался и отсидел за решёткой, но свято верит в свою безнаказанность. Все эти рассуждения о преступлении и несуществующем наказании, всплывающие вновь и вновь, ясности не придают, путают и заставляют и так тяжёлую от скопившейся в ней боли голову становиться словно каменной. Ничего не проходит, ничего не формируется, ничего не выходит.

Всё то, во что он вляпался, не наказание? Не благословение, но, может, испытание? “Это просто жизнь”. Глупейший ответ. Но бьёт в самое темечко остриём правды, так внезапно его настигшей. Чистейшей воды обесценивание всех тех мук, что переносит человек в свой часто неполный век, обесценивание самой его сути, ведь без страданий и переживаний человек — не человек. Гнусное его наполнение. Хасан, Валентин догадывается, исходя из его философии, сказал бы что-то вроде: “Так искорени это наполнение и залей чего получше”. У него всё слишком просто, прозрачно, доступно и позволительно. Судьбоносный урождённый счастливчик или в самом деле обрётший душевную свободу простак? Простак ли?

Вернулся Хасан, впуская вместе с собой свежий воздух и прохладу, прошедшую по полу. Валентин повернулся на спину, силой разлепил веки, поймал его взгляд снизу вверх. Некоторое время просто лежал и дышал, собираясь с силами для нового вопроса и разговора. И всё-таи приподнялся и спросил, обняв колени, даже не надеется услышать ответ:

— Ты один? Или ищешь кого-то из родни?

Хасан разделся и сел у печки, отогревая замёрзшую руку, пахнущую теперь сигаретным дымом.

— Нет, старого знакомого. — В его голосе скука сквозит. — Батька инвалидом после войны остался, так его от дел отстранили. И задушили незадолго до взрыва. А мамаши своей с рождения не знал.

Валентин не удивился, лишь высморкался в рукав кофты и вытер глаза. А после слабо и тяжело улыбнулся.

— И ты говоришь, срок мотал?

— Ты всё ещё меня не обыграл, к слову.

— И пытаться больше не буду. Ну? Так за что сидел?

Хасан, не долго подумав, с задорным оскалом улыбнулся ему в ответ и сказал:

— За убийство.

Надо же, подумалось Валентину, но и в этот раз удивление его не настигло. Разве что улыбка бесследно сползла с лица. Он приписывал в своих догадках менее серьёзные проступки, за которые можно было бы отсидеть. Преследующий цель готов пойти по головам? Отобрать чужую жизнь? Человек человеку друг. И только человек способен уничтожить человека. Способен заставить его пройти через все круги ада похлеще дьявола.

— Случайное? Сомневаюсь. Преднамеренное? — Валентин закашливается, поникнув, и вопрос получается сдавленным, но всё-таки достигает ушей Хасана.

— Как же.

— И наказания не существует, говоришь?

— Точно. И слов назад не беру.

О чём он говорит? У Валентина в голове не складывалось, только трещало и перемешивалось.

— Думаешь, человек — чудовище? — Продолжал Хасан, комментируя его задумчивость. — Правильно думаешь. Только вот он чудовище, способное к здравому мышлению. Это и делает его чудовищем. — Добавил и умолк.

Утомившись, выдержал паузу и Валентин. Как бы не было тяжело осмыслять сказанное, интерес брал верх. Он, переведя дух, всё-таки спрашивает:

— И как она, зона? — И сразу же, подумав, добавляет, не без усилий передвигая губами: — Хотя, судя по твоим рассуждениям, она прошла совершенно бесследно.

— Что, хочешь добрую зековскую сказку на ночь? — Валентин вновь не ответил, только зажмурился, взявшись рукой за голову. Хасан расценил это по-своему: — Пожалуйста! Тихо-мирно было у нас в блоке. Все своим чередом шло: подъем, завтрак, работы, обед, отдых, ужин, свободное время, всё по расписанию. А потом нас всех сгребают, крепят друг к другу, сажают по машинам толпами и везут невесть куда. Как оказалось — моим товарищам удалось подслушать разговор надзорщиков, — ядерный удар, рук не хватает. А мы идеальное послушное стадо для ликвидации последствий. Всё, что было первостепенно, уже было сделано — всех, кого могли спасти, спасли, кого не успели — сгребали в одну большую кучу мы. Много разной расчленёнки повидали. И руки облезлые, головы без кожи, прожжённое мясо, безрукие, безногие, раздавленные. Ну, ты, наверное, представляешь. Прошло не много не мало месяц, а выглядело все так, будто вчера рвануло. Заметать начало, холодало, а мы все сгребали, разгребали, лес рубили, завалы расчищали. Кого-то на поля отправляли, на заводы, везде, где не хватало рук. Под надзором. Кому-то повезло меньше, те уже под землёй с остальными покоятся, кому-то больше: отправили подальше от заразы.

— А ты что?

— А я заблудился, — Хасан заулыбался.

Валентин прикрыл глаза.

— Оттуда все такими бодрыми выходят? — Сказал на выдохе.

— Кто знает. А чего ходить как в воду опущенным, если всё уже случилось?

— И то верно… Всем бы твой оптимизм. — Ожидая, что диалог исчерпан, Валентин вновь сполз и улёгся на спину. Хорошенько выспаться бы не помешало, чтобы точно отпустило.

Хасан пожал плечами.

— Не даром даётся. Знаешь, всяких повидал, пока отбывал. Отбросы общества, средний и самый многочисленный класс, местные авторитеты. И от чего зависит, думаешь? Как себя ценишь, чем себя наполняешь, за кого держишь и как подаёшь. Да и то со временем прозрачно становится, если строишь что-то, городишь ересь. Ибо если в голове у тебя дерьмо, душа твоя дерьмом заполнена, то и находиться ты будешь в дерьме. Так заведено. Из отбросов в элиту путь заказан. Настолько редки случаи, что, считай, их и нет вовсе. Да и наоборот, как понимаешь, тоже. Дерьмо элитой не станет, так и падать ему неоткуда. А вот так называемый средний класс, ровные, это контингент… да полный разброс. Кто куда: один, преисполнившись, видимо, к чему-то пришёл, достиг какого-никакого уважения; другой, в голову свою окунувшись, скатился, уродцем стал, хотя казалось, адекватный человек был. А вот оптимистичные самыми приятными мужиками были. На всех зона по-разному влияет. А вот как повлияет, это уж от мозгов твоих зависит! — Хасан нашёл кружку со своей недопитой водой, опрокинул ее в себя одним движением, смочив горло, и, видя, что товарищ лежит, прикрыв глаза, и грудь его спокойно приподнимается от неглубоких вдохов, продолжил рассказ:

— Был у нас паренёк один по соседству. Года на четыре меня младше, наверное. Поступил за кражу на пару месяцев. Угрюмый ходил, глаз не поднимал, молчал, слова не вытащить, покладистый, безвольный. Отбыл своё, ну и вышел. А уже через два месяца загремел снова! Знакомое лицо, и снова кража! Другой мужик тогда хохотал, всё о нём и говорил. “Гляди, — говорит мне, — теперь вон снова на работах, печи топит, полы драит. Снова выйдет, а в следующий раз сядет за убийство, к нам попадет. Гляди, так и будет!” В другой раз мы сидим, он снова начинает: “Я к нему как-то подходил, заговорить пытался. Спросить хотел, мол, как поживает, что, ничему решётка не учит? Так он развернулся и ушёл в другую сторону! И слова не сказал. Не понять нам, старикам, вас, молодёжь”. Я тогда и задумался. Не существует для него наказания. Решётка — это то самое последствие. Ничего более.

Пока он говорил, Валентин, пребывая в темноте закрытых век, которая слегка облегчала головную боль, допустил мысль, что, вероятно, Хасан тоже немало оттуда почерпнул. Но спросить, что именно, не позволила тяжесть, сковавшая даже лицо. Он просто лежал и слушал, ещё не спал, но и не мыслил, как при полном бодрствовании. Хасан продолжал, словно вошёл в поток:

— Так вот кого-то, единиц, это последствие подобьёт, заставит задуматься, встать на пусть истинный. А для других — не преграда. “Однажды начал — уже не остановишься. И никакое наказание не поможет”— как сказал тот мужик. И тех, кого это самое “наказание” сдерживает, веришь ты мне или нет, единицы. Кого ого заставит задуматься и встать на путь истинный. Кто отойдет от своей привычной картины мира, если он убеждён, что она единственно верная? Мужик мне говорит: “Убийство, дружище, страшный грех. Кража кражей, а убийство — это серьёзно. — И спрашивает: — Раскаялся?”. А я ему: “Не за что”, улыбаюсь и развожу руками. Он головой покачал, по плечу меня похлопал. “Молодёжь, — говорит. — Поймёте потом. Зона бесследно не проходит”. Прав он конечно, чёрт старый, не проходит. Но едва ли кого-то меняет. — Хасан взглянул на приятеля, который вот-вот провалится в сон, подумал чуть-чуть и пустился в какие-то свои дальние мысли, рассуждения, о которых давно мыслил и также давно молчал. — Я-то юнцом буйным был. Не сдерживался, вот и тогда не сдержался. Убил в порыве справедливости, и не раскаялся. Не за что. Но то, что меняет она, зона, это бесспорно. Пока работаешь, лежишь ночами в темноте, в потолок смотришь, о разном думаешь. Вот и я думал. Сдался добровольно, не пытался скосить. Да и не вышло бы ничего: на месте застали, руки в кровищи, я в кровищи, ножище в руках. Нечего доказывать. Мне повезло ещё: крыс перерезал, а мёртвые не говорят, иначе, если б менты копать под меня стали, в два раза больше срок влепили.

— За что? — Только и смог поинтересоваться Валентин.

— Запрещёнкой маялся, был грешок, — быстро ответил Хасан в сторону. Взгляд был не здесь, а обращён внутрь своих воспоминаний. — Тяжёлое послевоенное время, сам наверняка знаешь. Разруха городская, полки полупустые. Тяжело было всем.

— Это точно… — Голод сейчас так же страшен, как и голод тогда. Во все времена один из самых страшных кошмаров.

— Но, знаешь, считаю, что на кого на кого, а на меня зона благоприятно повлияла. Тяжко было первое время, спору нет, зато втянулся — и как по маслу. Ну и какое, скажи, это наказание? Нет его! И не было никогда. Всё, что уже пожинал и пожинаю сейчас, я посадил загодя. И то, что я это собрал, тоже моих рук дело.

Хасанов бесконечный бубнёж смешался с подкрадывающимся сном, и Валентин уснул, ничего больше не слыша из рассказа соседа.

А когда открыл глаза, почувствовав, что рот пересох, за окном разворачивался сумрачный рассвет. Поспал. И всё ещё жив. Давным-давно вернулся Хасан и копошился сейчас где-то у буржуйки.

Парни сели пить шишковый чай.

— Мне приснилось, что мы почти дошли до города, но нас смело метелью. Я задыхался, пока выбирался из сугроба. И пришлось снова днями и ночами шататься по лесу... В конце я умер, но умер спокойно.

— Да? Как неожиданно. Полегчало? Будешь играть?

— В голове стреляет. Не буду.

Из развлечений только и есть что карты, сон, взаимные вопросы и разговоры ни о чём. Скоро это всё закончится. Горячий чай заставил глаза слезиться, а горло и внутренности гореть. Дыхание ртом выходило шумное, а в груди что-то свистело. Биение сердца раздавалось в висках.

— Почти рассвело. Ещё подождём и выдвигаемся, пока в край не ослабли. — Хасан упёр подбородок в ладонь и выглядел скучающим. — Я чувствую, как сжигаются все мои мышцы.

Тяжело было даже полулежать, прислонившись к стене, а одни только мысли о предстоящей дороге утомляли и заставляли трещать голову сильнее прежнего.

— У тебя глаза закрываются, кажется, пора в путь-дорогу. Уснёшь, и мы пропали с концами. — И поднялся, шаря в кармане за сигаретой. — Как раз в буржуйке угли догорают.

— Я каждый раз засыпаю с мыслью, что могу не проснуться… — Сказал Валентин сдавленно, взялся за стену и напряг все свои мышцы, чтобы подняться. — Что задохнусь во сне из-за носа проклятого, что температура под сорок один прыгнет, что кровью захлебнусь...

— Тяжело, — Протянул Хасан, пакуя вещи и накидывая на плечи шубу. Валентин медленно занялся тем же. — Не завидую.

Настало время оставлять вышку позади и двигаться дальше.

***

Тащиться по снегу стало тяжелее. Дойдут ли, сгинут по дороге — время, которому не подчинено их сознание, покажет. Потерянность в нём расковывает и освобождает. Знание — сила, а незнание сохраняет рассудок.

— Закурить бы.

— Дойдём — закуришь, — прохрипел ему на ухо Валентин. Теперь они шли, закинув по руке друг другу на плечи, разделяя нагрузку поровну. Замедляло, но не так тяготило. Одышка не так сковывала лёгкие, а Хасан, поддерживающий, не позволил бы вновь упасть лицом в снег. Поделили даже пожитки. — Цель тебе на ближайшее будущее.

— Неплохо. И поесть бы не помешало.

К темноте поднялась метель. Среди деревьев заметало не так страшно, как на рельсах, потому пришлось ютиться под ёлкой в вырытом в сугробе кармане. Костёр, собранный из захваченных с вышки высушенных не крупно наколотых дровишек, долго не мог возгореть наперекор морозу, и когда парни уже отчаялись, искра зажгла пламя. Засыпая плечом к плечу, сидя всего в десятке сантиметров от огня, каждый из них неозвученно думал, что это, возможно, их последний сон. И каждый, только начав дремать, вздрагивал, распахивая глаза.

— Что, не спится? — Хриплым спросонья и заспанным голосом спрашивает Хасан негромко.

— Всё бы отдал, чтобы просто спокойно поспать, — отвечает ему Валентин с вымученным вздохом-стоном. — На вышке хотя бы стены защищали. А здесь как на ладони.

— Ну, под ёлкой — не на рельсах. Всяко лучше.

— Мне уже снилось, как меня растерзали твои медведи. Не хотелось бы пережить и в реальности.

В темноте никак не двинешься дальше, даже держа в руках керосинку. Глаза закрываются, нос сопит, не дышит. Завёрнутая в шарф, голова мягко лежит в мехе Хасаньей шубы. Будь он чуть более здоров и полон сил, ни за что бы не позволил себе оказаться в таком положении. Но даже Хасан, вытащив руки из рукавов и обняв себя под шубой, дремал, опустив голову на грудь.

— А ты кого ищешь? — Спрашивает Хасан в какой-то момент, когда пришлось проснуться, чтобы напилить и подкинуть в кострище дерево. Горело плохо, но главное, что горело. Потерять огонь означало бы замёрзнуть насмерть. В ночной ужасающей своей бескрайней тьмой чаще было тихо, огонь светил только перед глазами, а за ним — черноснежная бездна. Такие же бездны наверняка покоятся под их глазами и, в особенности, в желудках. Потеряв счёт времени в бесконечных засыпаниях-пробуждениях, они переговариваются, когда удаётся застать другого в полубодрствовании.

— Сестрицу. Я не нашёл её тела. — Озвучить наконец тревожащие всё это долгое время мысли было тяжело, как тяжело было двигать потресканными губами и напрягать осипшие связки. Глаза воспалены и сухи, для слёз, характерных для таких откровений, не хватает жизненных ресурсов. Психика заморозилась. Выживание — то, на чём сосредоточен изнеможённый организм. Валентин вновь прикрывает глаза. Ночь никак не заканчивается, вьюга не успокаивается. — Быть может, она жива. А, может, уже давно покоится где-то под снегом. И знаешь... Возможно, будь я с ними в момент удара, им удалось бы выжить. Мне удалось бы помочь, спасти. Но я опоздал.

— Они все мертвы?

— Да. — Паузы между словами становятся всё продолжительнее. — Прижались к друг другу, чтобы теплее было, и будто уснули... Кожа выдавала воздействие фона. Разъело, пальцы облезлые, щёки. Даже не верится. Ещё два месяца назад всё было в порядке.

Им не нужно видеть лиц друг друга, чтобы знать, что они совершенно пусты. Выжаты все соки. Слова — единственное, что осталось, чтобы поддерживать общий моральный дух и давать другому понять, что ты всё ещё жив.

— Наверное, наши внутренности сейчас тоже медленно разлагаются. Долго не проживём. — Последнее, что произнёс Валентин затухающим голосом, прежде чем всё вновь стихло. "И теперь выжившему приходится хуже, чем мёртвому" — кружила и расплывалась в гаснущем сознании единственная мысль.

Сквозь шум в ушах стали пробиваться внешние звуки. Веки плотно сцепились образовавшейся на них корочкой — не разлепить.

— Валентин, ты живой? Валентин! — Доносилось словно сквозь стену.

Хасан встрепенулся, когда, открыв глаза, увидел, что от костра остались лишь черные угли, а тьма в чаще понемногу растворилась. Ноющее плечо и затёкшее тело, замлевшие ноги заставили вырваться из сна и спасли им обоим жизни. Валентин, безвольно облокотившийся во сне на него, всё ещё дышал краткими поверхностными вдохами в покрытый льдом шарф, и редкий пульс едва чувствовался под тонкой кожей его шеи. Горячий, как только что вскипевший чайник. Сильнее, чем кажется, раз всё ещё жив. — Почти насмерть замёрзли. Ты ноги-то свои чувствуешь? Валентин!

Валентин был совсем вял. Едва дотянулся колющими от мороза слабыми пальцами до век, с трудом разорвал их и красными глазами всмотрелся в темное лицо товарища над ним.

— Выжили. — Одними губами, почти без голоса сказал он. С пробуждением на осознание неподъёмным грузом навалилось знание, какой путь им ещё придётся преодолеть. — Думал, умер.

— Кипяток заледенел. — Хасан стал рыться в сумках, убедившись в бьющимся сердце и сознательности товарища, оставив его приходить в себя, деревянными движениями двигать конечностями и понимать, что едва не лишился их всех. — Да уж. Хорошо хоть ружьё не понадобилось. Ладно, поднимайся. Отогреемся и поплетёмся дальше.

Та невыносимая усталость, которую Валентин ощущал в самом начале пути по лесу, сейчас казалось ему просто лёгким утомлением на фоне недоедания и душевного упадка. Сейчас он едва разлеплял глаза, чтобы взглянуть, чем занят Хасан, и закрыть их вновь. Не двигаться на морозе означает скорую гибель, но к движению сил не находится. Остаётся удивляться, как Хасан продолжает держать бодрый настрой и подпитывать им ещё и иссохшего товарища, даже если изначально он был в менее плачевном состоянии хотя бы визуально.

Хасан с трудом разводит огонь, далеко не с первого раза выпустив с кресала искру задубевшими пальцами, отогревает руки, лицо, воду, ноги. Валентин тоже у костра, пускает сопли и отмораживает конечности.

Раз уж выбрал бороться — борись до конца. Наверняка Хасан сказал бы что-то такое.

— Прорвёмся. — Говорит Хасан, словно прочитав по убитому состоянию товарища его мысли, и запрокидывает в себя горячую воду. А после достаёт из своей сумки какие-то замёрзшие ошметки, и глаза Валентина, несмотря на боль, расширяются.

— Заяц...?

— Он. — Не имея чего бы то ни было, чтобы облегчить приготовление и без того отвратительной пищи, Хасан сооружает из влажных набранных откуда-то и оструганных как надо веток конструкцию, на которую удаётся поместить Валентинову кастрюльку, наполнить её водой и довести до кипения. — Что, думал, мы и правда тут от голода загнёмся? Утонуть в луже, переплыв океан? Не со мной и не в мою смену.

— Я и забыл о нём, — сказал Валентин задумчиво, но прозвучало это так, будто он на грани изнеможённой смерти.

— Ещё бы не забыл. Хорошо, что ты как зовут тебя не забыл.

Как камень с плеч, как свет в конце туннеля. Окружающее потерялось из виду всё, забылось всё то неважное, что забывается, когда что-то болит, когда что-то тревожит. Держась столбом ранее, будучи отрешённым от всех и доселе разбираясь с проблемами самостоятельно, от знания, что незнакомый человек готов разделить твою ношу и помочь, вытащить с того света, становится тоскливо. Детская вера в добрый мир, умершая со временем, едва слышно пищит где-то внутри, под слоями из разочарований.

Прежде один справлялся, один выворачивался, один заболевал и один выздоравливал, один родился и один умрёт.

Медленно и неуверенно, ослабевшими и подмороженными руками, еле удерживающими железную ложку, удаётся похлебать пресный и с не столь приятным запахом бульон, сгладывать с кости жилистое упругое мясо, что должно было развариться, двигать челюстью Лишь бы не вывернуло вновь.

Ели в тишине. Вдали шумел ветер, он же колыхал ветви над головой, бывало задувал под шарф и студил пальцы. Валентин чувствовал себя словно во сне, как завороженный застопорился на выпавшем из кострища красненьком угольке и не сводил с него полуприкрытых глаз: держать веки открытыми тоже стоило сил. Существовал на подсознании, отвечал как придётся весь тот неопределённый промежуток времени, что они свалились под эту ель. Действие разворачивается перед самым носом, он же его и выполняет, жуя и проглатывая, но ощущается, будто он сам сейчас далеко отсюда, будто не он сидит на холодном промороженном спальнике прямо в сугробе под елью, не он кромсает зубами заячью плоть и не он колотится от холода не столько внешнего, сколько внутреннего. Внешне обогревает костёр, но тепла его не хватает.

Опомнился и обнаружил, что уголёк давным-давно почернел, а кастрюлька пуста. В руках термос. И через мутную пелену он пялит на Хасана, молча стругающего ветки у самого пламени. Завораживающее зрелище для того, кто находится на грани бессознательности. Вдруг захотелось тоже, в руки нож с бревном, чтобы как раньше сидеть и стругать, сидеть и стругать без забот, выделывать кривенькие и неаккуратные деревянные фигурки или нечто похожее на их покосившиеся хатки, пробовал выточить ровную геометрическую форму. Бесполезное занятие, но до чего увлекательно было копаться в деревянной стружке, летящей во все стороны и в глаза, царапать контур и терпеть занозы и в пальцах, и под ногтями, потому что невозможно оторваться, прекратить. Идея пришла так быстро, как и испарилась. На что-то такое он сейчас точно не способен. Разве что сейчас эти компактные деревянные фигурки точно пригодились: горели бы очень хорошо.

Оторвавшись от его рук, взгляд зацепился за лезущие во все стороны Хасановы короткие сильно вьющиеся пряди из-под его ушанки, и, помогая наконец вернуться из забытья и осознать себя в настоящем моменте, вспомнился вопрос, который Валентин точно задал бы ещё на вышке, обыграй его в карты он хотя бы раз. Он просто спрашивает, собравшись с силами и прошипев первые слова еле ворочающимся языком:

— Чего заросший-то? — Сделал передышку, будто камни таскал, а не слова выговаривал. Хотя сейчас затрачиваемые на это силы как раз походили на перетаскивание камней… И продолжил на выдохе: — Не брили вас?

— А кому было? — Несмотря на то, что приятель спрашивал так, будто испустит дух всего через пару мгновений, благодаря вопросу Хасан как-то сразу приободрился, двинув густыми бровями. За разговорами всегда быстрее и веселее время проходит. Но от дела не оторвался. — До нас дело какое, когда кругом страхи? Таких работ, как весь следующий месяц сразу после удара, я ещё не видывал. Никто не видывал. За такой труд должны выпускать в половину срока! А мои состайцы, наверное, до сих пор глыбы рубят, камни таскают и людей в кучи сгребают. Грязная работёнка и выматывающая. — Одним глазом обратился к Валентину. Тот слушал, меланхолично смотря в дрожащий на долетающем даже сюда ветре огонь. В его взгляде не было ничего прежнего. От человека осталась лишь оболочка. Выдохся. Утомился. И глумиться над ним нет причин.

Валентин закашливается, плюётся кровью, утирает губы и принимает прежнее положение. Хасан продолжает:

— Физическая работа — это, конечно, всегда хорошо. Но в меру. Всего должно быть в меру! — Подуспокоился немного, остыл, подставил отмёрзшие пальцы — в перчатках неудобно стругать — к огню и обратил на Валентина взгляд. — Отогрелся?

Его товарищ не сразу понимает обращения, как-то заторможенно передёргивает плечами и поднимает взгляд.

— Нет, — сухо и с огромной паузой. — Колотит.

— Это я вижу, — Хасан хмыкнул, хоть и не до смеха ему было. — Отогреешь — пойдем.

И продолжил говорить… Под его монотонный рассказывающий голос глаза так и закрывались, прыгали разноцветные огни под веками, почти превращающиеся в бессвязный бредовый сон, но меркнувшие, когда Валентин вздрагивал то ли из-за холода, то ли из-за падающей всё время головы, то ли из-за восклицаний рассказчика. Смутно что-то отвечал, скованный и полуживой. Тому и таких ответов хватало: продолжал говорить, но уже тише, медленнее, будто сам устал. И всё дальше, дальше…

Вновь сумерки. Утренние, вероятно.

— Отогрелся?

— Не очень, — отошедший, он отвечает по-прежнему с большой тяжестью. — Пойдём?

— Подсунь к огню. Соберёмся.

— Без него зябко…

Хасан, замолкнувший, собрал с запасом наструганных веток, все их вещицы и поднялся.

— Пойдём.

Последние несколько часов дороги стерлись из памяти, смазались в однотипное серое полотно. Ни одного запоминающегося момента. Бывало, Хасан заговаривал, но вспомнить, о чем и что он сам ему отвечал не выходило, как и напрячь для того извилины. Валентин шёл и хрипел, шёл и хрипел, и всё никак не мог откашлять то, что засело где-то в груди и создавало эти страшные звуки. Снижалась насыпь, равняясь постепенно с окружающим их снегом. Появилась вскоре развилка, на которой они, сверяясь с картой, уверенно свернули направо.

Когда лес закончился, а рельсы завернули в сторону, перед ними вновь открылся пустырь.

— Это не наш пустырь, — оповестил свесившего голову товарища Хасан. Самому идти, подняв голову было сложно, но идти, повесив её и смотря вниз — хуже того. — Вдали столбы. Такие, какие обычно вдоль дорог ставят.

Даже Валентин, собрав все силы, поднял взгляд и убедился: действительно, пустырь, действительно, не их пустырь. Только столбы были заметены почти что на три четверти: а издали казались почти в два раза меньше, чем бывали обычно. Какой слой снега под ними, остаётся только гадать. Как и то, что происходит в других частях света. Но мысли были не о том: думалось только о дороге под снегом, о городе, тепле, о пище наконец, об отдыхе, ведь ноги тянуло и скручивало мышцы с каждым новым тяжёлым шагом.

— Нам недалеко осталось, слышишь? — Хасан потормошил за плечо приятеля, немигающим вопреки холодному сухому воздуху взглядом всматривающегося в снежный пустующий простор с единственным ориентиром. Он, словно завороженный, не сводил со столбиков глаз, цеплялся за них, как за что-то, непременно гарантирующее спасение. — Есть дорога, есть столбы, значит, есть и цивилизация где-то.

И снова путь, и вновь дорога. Опущенная голова, твёрдые, как камень, заледенелые штанины, обувь, будто прибавившая в весе, отмёрзшие носы, побелевшие ресницы и брови, стягивающая кожу лица и слизистые боль. И вновь всё стёрлось.

Из-за горизонта показалось первое разваленное бетонное здание, Валентин поднял голову. Пар повалил из приоткрытого улыбающегося рта, обветренные потресканные губы щипало болью, лопались ранки. Глотка по-прежнему пересохшая, но к сердцу прильнуло приятная волна надежды.

— Да ладно… — Выдохнул он тяжело, покашляв и сплюнув кровь в снег. И повернул голову к Хасану. Тот, с синяками под глазами и отросшей колючей щетиной, выглядел радостным. Глаза смотрели строго в даль, а уголок губы приподнят.

— Рано ещё радоваться, — сказал он, не сбавляя темпа. — Теперь надо дойти до людей. И попасть в убежище.

Валентин его слышал, но начавшиеся развалины впереди затмили его разум. Теперь он примерно знает, куда идти, чтобы попасть в стены, защищающие от ветра, снега и ночи, оттуда-то он и сбежал месяц назад, рвавшись в родные стены к родным людям. Осталось лишь ещё немножечко потерпеть.

— Убежища под площадями, в подвалах… Под старыми домами. — Еле диктовал он Хасану, задыхаясь через слово.

— Отыщем. — Звучит твёрдо, с железной уверенностью. — Разберёмся.

Хасан перенял всё в свои руки, стал вертеть головой по сторонам, высматривать дорогу, следы, людей в окнах, когда начались более целые дома, что угодно, что смогло бы навести на бункер, убежище, крышу над головой. Он вложил все свои оставшиеся на исходе силы в их подходящий к концу изнурительный путь.

Шатаясь, двое заблудившихся скрылись из виду, и вновь загулял ветер по безлюдным просторам средь бетона, заснеженных камней и льда, вновь посыпал снег.