Второй день осени

Второй день осени

Ветер налетел неожиданно. Солнце скрылось за тучи, и первый осенний гром прорезал теплый воздух. Голуби вспорхнули в испуге ввысь, все дальше и дальше удаляясь от неприветливой городской романтики в сторону теплых стран. Хотя наступающая осень была слабым оправданием для вынужденной эмиграции, но все же, кто не успел — тот опоздал, а кто торопился — обрел временный покой на одном из лобовых стекол мчащегося автомобиля.

Воздух был пропитан сырой полуразложившейся палой листвой и разнообразными атмосферными выбросами, что незатейливо оседали масляными разводами на городских постройках из стекла и бетона. И чем ближе к центру - тем меньше бетона, и тем больше стекла, как Габриэль Гарсия Маркес завещал.

Лужи отражали в себе стеклянное великолепие небоскребов, перевирая и искажая действительность. Жирные бензиновые пятна на дороге переливались всеми цветами радуги, разбавляя водную гладь луж на асфальте. Вот еще одно овальное зеркало Сведенборга хрустнуло под ногой и печально зачавкало. Тишину и безмолвие сменила медная труха духовых труб, что обильно сыпалась в воздух заунывной монотонной похоронной мелодией.

Процессия мрачно следовала по узкой сырой улочке, шаг за шагом приближаясь к своей цели. Впереди, как водится, несли тело усопшего. Четверо голубоглазых здоровяков несли на своих уставших жилистых руках неподъемный монолит дубового гроба. Покойный слегка покачивался в своем ложе, не выражая каких бы то ни было эмоций к происходящему. Гримаса смертной муки, падающая тенью на лицо трупа, скорее выражала презрение к минувшей жизни, нежели умиротворение. Даже пышущий жаром начищенный военный мундир сидел как-то нелепо.

Следом шел духовой оркестр, наигрывая себе под нос что-то невнятное и тягучее. С почерневшими трубами наперевес они шли отрешенно вперед. Музыканты, все как один, были одеты в черные парадные фраки. То тут, то там, на фраках жемчужинами поблескивали дождевые капли.

За оркестром несуразно ковыляла толпа карликов в разноцветных костюмчиках. По их раскрасневшимся лицам текли слезы. Они нервно сжимали в своих маленьких ручках большие кумачовые подушки, на которых возлежали ордена, медали, сковородки, вилки и ножи. Позади хаотичной толпы карликов, на лафете, словно охапками роз, были набросаны разноцветные знамена. Далее шла конница.

Взмыленные лошади привычно гарцевали, раскачивая в седле седоков - щуплых сонных парней в выцветшей дореволюционной униформе не по размеру, и не по уставу. Наездники, скалясь, прижимали к сердцу проржавевшие винтовки Мосина, готовые в любую минуту пустить их в ход против бесноватой толпы. Толпа же в свою очередь робко выглядывала из-за оцеплений безликой серой зареванной кашей.

Застигнутая врасплох тысячами объективов кинокамер, толпа металась из угла в угол загнанным зверем, сминая то себя, то отряды ОМОНа, то черные траурные флажки. Под ногами чавкала грязь, хрустели разбитые стекла очков и чьи-то кости. С каждой минутой грязь багровела, монотонно размазывая по асфальту кишки. Куски теплой дымящейся плоти смешивались с размокшей дорожной пылью, бензином и слезами, чтобы через полметра размазаться на подошвах сапог и туфель.

Молниями сверкали фотовспышки. Свет софитов ослеплял и манил. На матрицах фотоаппаратов застывали люди в несуразных позах, растекаясь на плёнке будто небо с молоком. Журналисты были верны себе и выискивали в толпе добычу. За добычей дело не стояло, поэтому, снова и снова сотни алчных рук разрывали очередное мясное тело на сотни тысяч кусков и осколков.

Над всем этим горела звезда, одиноко запутавшись в проводах. Ее тусклый свет еле-еле пробивался сквозь густую гарь мегаполиса, едва касаясь острия пятиконечной звезды Кремля. Чуть ниже петлей изогнулась река, где в мутном смрадном вареве смешались изъеденные опарышами человеческие останки...

За окном лил первый осенний дождь.

Разлетелись кто куда герои-любовники — коты, оставив своих недавних подруг в гордом одиночестве. Исчезла детвора. Лишь одинокий велосипед мок возле дверей подъезда. Брошенный и никому ненужный, он являлся одним из свидетельств того, что лето уже прошло. А на его смену детворе пришел тугой гранитный ранец, что могильной плитой лег на плечи сегодняшних первоклашек. Вот они как раз бегут растрепанные домой. Из портфелей птицами вылетают учебники и тетрадки. Ручки и линейки звонко ударяются об асфальт. Звонкие смеющиеся голоса школьников подхватывает ветер. И вот уже тишина. На улице безлюдно, только размокшие книжки и тетрадки пузырятся в лужах.

На подоконнике стоит чашка кофе. Его аромат разносится по квартире, и кажется что весь мир — сон. Хочется сделать глоток горячей черной жидкости, чтобы вновь вернуться в реальность. Но в тоже время хочется еще на минутку остаться во сне, и насладиться последними уходящими моментами.

Ольга взяла кружку, и направилась из кухни в комнату.

В полутемной комнате на столе, работал старенький телевизор. На черно-белом экране демонстрировали очередную жертву моды. Через пару минут приговор будет вынесен, и приведен в исполнение в зале суда на потеху зрителям. Потом будет беседа о хлебе, а следом зрелища, на которые так падок электорат. Еще одна ненужная человеческая жизнь будет публично загублена. Осталось только элегантно выбить табуретку из-под ног. И вот уже задрались лацканы, по ногам течет жарким потоком моча, а тело отплясывает в воздухе жигу — совсем не долго, но как зажигательно и артистично. А потом тело отправят на помойку, где в овраге, под грудой таких же изуродованных и окровавленных женских тел, будет покоиться и это тело. Братскую могилу любовно засыплет бульдозер, при этом расплющив пару-тройку черепов.

Рекламная пауза.

В воздухе нарастает гул. Летят искры. Экран подрагивает, мерцая. По экрану пробегают помехи и шум.

За окном сверкнула молния. Раздался гром. Электрические лампы моргнули в ответ и все стихло.

Тем временем на экране телевизора ведущий со скорбным видом объявляет о кончине самодержца. То ли совесть не выдержала, то ли сердце, то ли в приступе чревоугодия подавился огурцом или вареником с черной икрой. Камеры беспристрастно фиксируют рыдающих людей. Минута молчания. Но через минуту молчание не проходит. Наоборот — гаснет экран. А по стенам волнами расходятся помехи и шум. В комнате пасмурно. Пахнет сыростью из подвалов.

Кофе остыл. Чашка покрылась плесенью, а внутренности чашки поросли тиной. На столешнице растрескался черный лак, дерево стола сгнило и расслоилось, лопнуло и раскололось на куски. Телевизор с шумом ударился об пол и разбился.

Над головой зажглась лампочка Ильича, как бы напоминая собой обо всех несбывшихся планах прошлого. А потом в ней что-то надрывно сломалось. Все выгорело и растеклось ртутью по колбе.

С улицы эхом доносятся голоса. И вот снова: «камень на камень, кирпич на кирпич»... И к полуночи Германа не будет — он будет там, где и все в эту минуту. Пока все, кто не поверил, пытаются заново взять Зимний дворец штурмом, а заодно и Останкинскую телебашню, раз пошло такое дело. Все равно она пылает зажженной спичкой. И седьмого неба не видно за этим пожарищем.

Старики и старухи устроили крестный ход. Они идут сквозь дерущуюся толпу повстанцев и призывают к покаянию. Пока кухонные Че Гевары насилуют санитарок на баррикадах.

Тысячи паломников организованно направились к месту захоронения отдать последний долг покойнику. Правда те, кто был должен деньгами — решили ограничиться комом земли и нечетным количеством хризантем.

Тем временем гроб торжественно внесли в Кремль. Два могильщика уже опохмелились и начали активно рыть кирками и лопатами последнее пристанище для тела. Вгрызаясь кирками в гранит, разрывая ковровую дорожку — дело спорилось.

Четыре крепких архаровца стояли у могилы, продолжая держать гроб на онемевших руках. Вены на руках давно вздулись, а сами руки побагровели и пошли язвами. Оркестр играл туш. А карлики побросали кумачовые подушки наземь и устроили клоунаду. Ордена и знамена затерялись под ногами скорбящих. В лица людей летела гранитная крошка с землей.

С каждой минутой могила становилась все глубже и глубже. И народ уже замер в нетерпении. Когда же начнут опускать тело? А тело все не опускали в яму. Вместо этого люди выстроились очередью к гробу, и каждый хотел проститься со своим кумиром, облобызать в омертвевшие уста, вкусить плоти и крови, как хлеба и вина. И Герман там — он тоже хочет проститься. Но ему не дает очередь. Попеременно в очереди возникают мелкие потасовки. Постепенно доходит до поножовщины. Кто-то неосторожный промахивается мимо обидчика, и лезвие протыкает грудь Германа. Он отшатывается. Кричит от боли. Кидается в самую гущу людей. Прорывается сквозь людской поток, чтобы упасть на колени перед гробом, да так и замереть. Да так и сгинуть под ногами аккредитованных кремлевских служак. Лишь по пиджаку можно узнать Германа: лицо треснуло как дыня, борода растрепалась, очки хрустнули и вдавились в глаза, рубашка порвалась, и из-под нее хлынуло малиновое исподнее. Руки оторвались как у куклы, а ноги сломались пару раз подряд. Глаза стекли по лицу. Герман сжался калачиком и замер. Но его все продолжали остервенело трамбовать ногами, пока, наконец, не лопнула черепная коробка, и мозговое вещество не забрызгало итальянские лакированные ботинки собравшихся участников траурной процессии.

По старой доброй традиции, уронили гроб. Тело в мундире глухо ударилось о дно могилы. Но никому до этого уже не было дела. Все забыли о покойном, и никого не трогала его нелепая поза на дне ямы, заляпанный грязью мундир и изодранные кумачовые подушки с орденами...

Ольга облокотилась на перила и уставилась на Москву-реку. Ночной город заблестел в воде тысячами разноцветных огней. Мимо проплыл полосатый пиджак. Через минуту он скрылся в темной пучине. А по реке продолжали плыть, воняя тихо, трупы, завернутые в шубы, пиджаки и манто.

На той стороне реки карлики бежали шумной стаей, распугивая бродячих собак. Один из карликов неистово колотил в барабан, его коллега нес красное знамя, а карлик, замыкающий длинную цепочку карликов, что есть силы дул в горн.

На землю упала снежинка. Она упала на мокрый асфальт и растаяла. Следом за ней упала вторая снежинка, третья... Ольга закуталась потеплее в плащ. Отойдя от перил, она направилась на кухню заварить себе чашечку крепкого ароматного кофе. Запах кофе всегда бодрит. Хочется сделать жадный глоток обжигающего напитка. Пускай на часах полночь, все равно сна нет. И Герман придет едва ли.

По стеклу, зажатому в оконной раме, паутиной дрожали помехи и шум. За окном шел снег. Лето безвозвратно ушло, а на дворе стоял второй день осени.

Один день

Я всегда любила снег. Белоснежный и хрустящий, он завораживает своим перламутровым блеском в свете ночных фонарей. Мертвый электрический свет не придает жизни и это, наверное, одно из достоинств бледно-желтого света ламп. В ночное время Зима должна быть именно такой: морозной, бездушной и безлюдной. Только я и хрустящий снег под ногами.

Из-под моста робко выглядывает скованная льдом река. Откуда-то издалека доносится шум автострады, гул зачумленного города и рокот одинокого трансформатора. Даже в свежесть морозного воздуха прокралась пара капель бензина. И, конечно же, заезженный каждым вторым писателем табачный дым – неотъемлемый атрибут любого литературного произведения о современном мегаполисе. Но это скорее прихоть изможденного плохой экологией организма, нежели намеренное действие деструктивного характера. Воздух и так отравлен, так что пара сигаретных гильз не сильно испортит положение.

Снежинки медленно опускаются на землю. При полном штиле они летят строго вертикально вниз, опускаясь на окружающие элементы ночного пейзажа: на длинные сгорбленные фонари из плохого металла, безлюдную улицу… Впору помянуть Александра Блока, да только зачем? Спустя четверть века ничего не меняется на этой бессмысленной картине человеческого бытия. Колеса времени мчатся мимо застывшего зимнего пейзажа, и исхода нет. После каждодневной мимолетной смерти во снах пейзаж все тот же.

Стоит на мгновение закрыть глаза, как перед мысленным взором начинают проплывать извивающиеся треугольники и квадраты, пятнистые кровяные тельца и никчемный ржавый хлам, раскиданный то тут, то там на обочине мироздания. Вокруг километры проклятой земли, из которой вздымаются могучие дубы-колдуны, с которых запретным плодом свисает алое сочное яблоко. Или какое иное зло в обличие плода запретного. Кто знает? В этой мертвой пустоте из деревьев в железобетонном лабиринте сложно что-то понять. Каждое мгновение какая-то часть мироздания отмирает, с шумом приземляясь на свое персональное место на обочине. Железные каркасы разъедает ржавчина и соль, каркасы из кости разъедает пот и кровь, а время разъедают бессмысленно прожитые годы и пыль минувших дней, с каждым годом больше похожая на прах.

И вот глаза открываются, а перед глазами – перекошенный квадрат потолка цвета крем-брюле, люстра и кусок шторы, неловко затесавшийся с краю. Объятия постели, что так трудно покинуть в пятом часу утра, слезно выпрашивают еще пять минут, обещая взамен повышенную дозу кофеина. Контрастный душ, вкус мятной зубной пасты и запах полосатого мыла с отдушкой из сирени. Утренний кофе с двумя кусочками сахара. Яичница с беконом, немного овсяной каши, апельсиновый сок и булочка с изюмом.

Лифт. Грязный неухоженный подъезд. Хмурая уборщица и запах хлорки. Холодный утренний воздух с привкусом нефтепродуктов. Прохожие бегут мимо, укутавшись в пальто и куртки. До обоняния доносятся обрывки запахов. Одеколон, средство после бритья, жевательная резинка «морозная свежесть», прогорклый табак и перегар таджика-дворника – все разом бьет по еще не проснувшемуся сознанию. Еще один день – еще один шаг в неизвестность, где нет ни запахов, ни таджика-дворника. Нет ничего, кроме пустоты. Но это потом. А пока кабина авто, просыпающийся город в ожидании заторов и пробок, цветастые билборды по сторонам и запах солярки от проезжающих мимо автобусов.

По дороге можно выкурить пару-тройку сигарет и подумать о вечном.

Потом душный офис. Телефонный звонок, отложенный на потом. Обрушилась почта. Сервер встал. И опять, в очередной раз, во мне что-то сломалось.

За окном продолжает падать снег.

День тоскливо догорает в проемах домов. Серое небо цвета асфальта смотрит на меня по ту сторону оконного стекла. У него такие же глаза: с красными прожилками лопнувших кровяных сосудов. Оно так же разбито, как и я. И оно, так же как и я, ничего не хочет.

Заблеванные лестницы тянутся в разные стороны. Эхо шагов уносит сквозняк. Кругом окурки, использованные шприцы и презервативы. Наркоманы бесцельно шатаются по улицам. В подворотне какая-то возня. Неподалеку в кустах заработал кот – это наш половой ответ Чемберлену. В наушниках гремит Машнинбэнд: «Я задумал огромное грязное дело – закат солнца вручную…». Следом звучит Адаптация пчел: «Думаешь, что всё тебе сойдёт с рук? Зря ты так думаешь. И даже маленький шаг твоего преступления… Переполняя все немыслимые чаши терпения, добро пожаловать в ад, добро пожаловать в жизнь…». Я думаю, что консенсус достигнут.

На душе тоскливо. И еще эти кошки…

Редкие звезды блестят бусинками на помутневшем небе. Задумчиво плывут параллели и меридианы. Парад планет растворяется вдалеке, словно в царской водке какой-нибудь iPhone. Млечный путь подернулся тонкой тошнотворной пленкой. А скоро и плесенью покроется. Недолго осталось: еще пара десятков лет – и молочные берега затянет зеленой плесенью. Неподалеку откроют бордель с музыкой, вином и блудницами. И в камине загорятся ярким пламенем бумажки и разноцветные фантики, открытки и календари, рекламные буклеты и книги, стихотворения и проза.

Я иду по ночной улице домой.

В кармане завалялось немного мелочи. Еще истрепанные квитанции, и пара мятых кассовых чеков, и просроченный проездной талон. Там же бряцает связка ключей. Бесполезный ключ от заглохшего автомобиля стыдливо притаился в самой глубине.

Брошенное авто уже, наверное, замело снегом. Да и черт с ним. Всегда под рукой можно найти станцию метро. Пара поездов, три-четыре улицы пешком – и вот он дом. Домофон, сошедший с ума от холода, подъезд, испещренный неприличными надписями, патриотическими и религиозными лозунгами, лифт с мигающей лампочкой и разбитой панелью с кнопками, лестничная клетка и дверь, обитая темно-синим грубым материалом. Горячий чай с медом и чайной ложкой коньяка. Теплый плед и книжка на ночь. Настольная лампа светит тусклым светом в полутемной комнате, как маяк посреди уснувшего океана.

На книжной полке плеяда мертвых писателей плывет в дырявом баркасе, освещая себе путь вторым томиком «Мертвых душ». Выцветшие фотографии передают привет из прошлого. На них отразились еще не оборванные линии жизни давно ушедших людей, исчезнувшие города и несуществующие ныне империи. Я улыбаюсь в ответ на улыбку из прошлого. Приветливо машу рукой, будто не было всех этих лет.

Тщетно.

Нелепое наивное время прошло. Праздник закончился. Океан – всего-навсего квартира в многоэтажном доме с отоплением, водопроводом и разнообразными счетчиками жизнедеятельности. А еще газ, горячая вода и много подсобных помещений. Но это совсем другая история.

Я откладываю книгу на стол и с недопитой чашкой теплого чая подхожу к окну. За окном идет снег. Он снова падает строго вертикально вниз, и я чувствую себя полковником Аурелиано Буэндия в ожидании расстрела. Это уже было однажды, когда было поздно что-то менять или отступать назад. Сила земного притяжения была такая же неизменная, а мироздание казалось высокопарным и надменным, как глупая тщедушная первая любовь. Тогда можно было стремительно взлетать вверх, оставив тело земле. Но для одних был полет, а для других – пропитанный собственной кровью тротуар. Красный цвет замерзал, превращаясь в хрупкие кристаллы, покрытые инеем. А вокруг – небоскребы из стекла.

Гигантомания прошла, максимализм перешел в стадию постепенного минимализма, романтики нет – один лишь цинизм, на который нельзя смотреть без иронии. И все. Я – церковь без крестов, как бы высокопарно это ни звучало.

Еще один день подходит к концу. С каждым новым прожитым днем приходит понимание того, что все мы здесь случайно. Мы всего лишь непродолжительный этап. После нас не останется ничего, что можно запомнить. Все достижения человечества пойдут прахом, а следом и само человечество исчезнет с лица земли, как когда-то исчезли динозавры. Мы уйдем в прошлое. И никакой кровожадный пустынный джин не поможет. Никакой творец не придет на помощь, чтобы все исправить. Эволюция и время разотрут на песчинки все, что было нажито непосильным трудом.

За окном снег.

Я всегда любила снег. Белоснежный и хрустящий, он, завораживает своим перламутровым блеском в свете ночных фонарей. Мертвый электрический свет не придает жизни и это, наверное, одно из достоинств бледно-желтого света ламп. В ночное время зима должна быть именно такой: морозной, бездушной и безлюдной. Только я и хрустящий снег под ногами.

Из-под моста робко выглядывает скованная льдом река. Откуда-то издалека доносится шум автострады, гул зачумленного города и рокот одинокого трансформатора. Даже в свежесть морозного воздуха прокралась пара капель бензина. И, конечно же, заезженный каждым вторым писателем табачный дым – неотъемлемый атрибут любого литературного произведения о современном мегаполисе. Но это скорее прихоть изможденного плохой экологией организма, нежели намеренное действие деструктивного характера. Воздух и так отравлен, так что пара сигаретных гильз не сильно испортят положение…

Чумной доктор

Что о себе рассказать? Не знаю даже, с чего начать. Много всего произошло за последние годы. Мир изменился. Да и я уже не тот. Поизносился, блуждая по просторам нашей необъятной Родины. Хотя что же такое Родина? Сколько бы мой уставший разум ни бился над этим вопросом, ответ так и не был найден. Это очередное плохо изученное понятие из не очень далекого прошлого. Но что есть время? Сколько его уже прошло? Новый день неотличим от предыдущего. И календарь предательски водит даты по кругу, то стирая, то воскрешая в памяти размытые призраки прошлого. Да, я уже не тот…

Сегодняшняя поездка на поезде к дальней черте окончилась ничем. В памяти то и дело всплывали с трудом узнаваемые лица родных и друзей. Родных ли? Друзей? Или все происходящее не более чем очередное бессмысленное сновидение? А потом ты просыпаешься и долго пытаешься понять, что же все-таки приснилось. Как ни крути, ребус не складывается. Только смутные, еле угадываемые ощущения…

Так о чем я? Меня зовут Месье Элеонор Грач. Я – доктор. Я работаю под управлением операционной системы «Дебиан» версии семь ноль. Ядро «Линукс» версии три, девять, ноль. Во мне шестьдесят четыре гигабайта оперативной памяти и четыре процессора «Пентиум» по три гигагерца каждый. Мое тело – прочная конструкция из металла и полимерных материалов. Вместо лица – маска-противогаз с длинным клювом как у птицы. Вместо глаз – помутневшие окуляры. Поверх легких кожаных доспехов – длинный, пропитанный синтетическим воском, плащ. На ногах остроносые сапоги с металлическими серебряными набойками на мысах, на поясе небольшая квадратная сумка с медицинскими инструментами, на руках перчатки, а на голове – широкополая шляпа. В руках зажата крепкая трость из высокопрочных сплавов. Совсем как мой скелет – прочный, но в то же время легкий. По силе и умениям я превосхожу человека, но делаю лишь то, что позволено программой. Из живых тканей только мозг. Он надежно спрятан в титановой черепной коробке. Жизнь в нем поддерживается особым алхимическим составом. И вот уже на протяжении трехсот лет я лечу людей.

Андроид серийный номер 9757997547512.

Тип: «Чумной доктор».

Ревизия четыре-один.

Мне не известны чувства и чужды эмоции. Тем не менее я способен мыслить. Этот факт хоть как-то оправдывает мое существование. Мысли блоками данных летят по торчащим из живой ткани проводам к базовой системе ввода-вывода. Сразу после загрузки происходит их самопроверка, а следом они попадают в пост-систему ввода-вывода, где специализированное программное обеспечение пропускает все через фильтры, отсекая лишнее.

Несмотря на то, что донорский мозг был предварительно отформатирован, наблюдаются остаточные проявления личности носителя – ошибки ввода-вывода. Все они помещены в изолированную область памяти и обнесены огненной стеной. Но со временем защита ослабла и наружу стали просачиваться обрывки бессвязных воспоминаний. Когда они переполняют буфер обмена, система впадает в некое подобие сна. Обрывки складываются воедино, превращаясь в сновидение. Тридцать пять минут сорок четыре секунды в режиме сна… критическая ошибка… заблокировано… перезагрузка…

Донор: НЕИЗВЕСТНО.

Пол: НЕИЗВЕСТНО.

Выделенная память: ЗАБЛОКИРОВАНО.

Версия прошивки: 3.44

Тип: «Тюрьма».

Версия «Биос»: 9.1

Ядро: 3.9.0-изщ.1

Оперативная память: СБОЙ.

Свободного места: СБОЙ

СБОЙ… СБОЙ… СБОЙ…

ПЕРЕЗАГРУЗКА….

ЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ.

ПРОВЕРКА СИСТЕМЫ….

НАЙДЕНА КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА.

УСТРАНЕНИЕ.

ПОДОЖДИТЕ…

Процедура может занять несколько минут…

СБОЙ.

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Ожидание…

ЗАГРУЗКА.

Система восстановлена после критической ошибки.

Причина: ЗАБЛОКИРОВАННО.

У ВАС НЕДОСТАТОЧНО ПРАВ ДЛЯ ПРОСМОТРА.

СБОЙ.

ЗАГРУЗКА…

ИДЕНДИФИКАТОР: ГРАЧ

ПАРОЛЬ: *********

Ожидание…

Последнее обновление: 134 года 5 месяцев 1 день.

Поиск сервера…

СБОЙ.

Поиск сервера…

СБОЙ.

ОТМЕНА. ОТМЕНА. ОТМЕНА.

АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ.

Некрополь. Бывший Метрополитен им. В.И. Ленина:

Красная линия: ЗАБЛОКИРОВАНО.

Оранжевая линия: Первый эшелон.

Серая линия: Второй эшелон.

Кольцевая: «Некрополь 2».

Линии: Синий, Лиловый, Серый – ЗАБЛОКИРОВАНО…

Причина: Черная чума.

Уровень опасности: Высокий.

Поиск новых линий…

Поиск новых линий…

НЕ НАЙДЕНО.

………

Метрополитен имени В.И. Ленина – бывшее бомбоубежище. Ныне – лепрозорий. Кодовое имя: «Некрополь». Живых существ 15%. Из них животных: 3.5%. Инфицированных объектов: 85%.

Первый эшелон – выжившие существа.

Риск заражения: 90%.

Второй эшелон – инфицированные существа.

Заражение: I и II стадии.

«Некрополь 2»

Заражение: III стадия.

Остальные линии: ОПАСНОСТЬ!

…жители Некрополя ко мне крайне неприветливы. От некоторых приходится отбиваться тростью. А в случае повышенной угрозы некоторых особей приходится убивать. Это не касается выживших особей и инфицированных I и II стадии. Выжившие истощены болезнями и голодом. Моя основная задача – оказывать первую помощь в случае заражения…

…в случае заражения пациент переводится во второй эшелон…

…в случае развития II и III стадии заражения пациент переводится в «Некрополь 2». Директива № 5. Временное правительство второго созыва. Подпись: Андрей Н.

…в случае развития последующих стадий… ОШИБКА. У ВАС НЕДОСТАТОЧНО ПРАВ ДЛЯ ПРОСМОТРА. Директива № 91. Временное правительство четвертого созыва. Подпись: Владимир П.

…поправка. Отмена Директивы № 91. Директива № 543. Подпись: Дмитрий.

…поправка. Отмена временного правительства…

ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ.

Восстановление…

…поправка. Патч ядра версии 1.0. Отмена временного правительства.

Хотите продолжить?

…временное правительство отменено. Хотите продолжить? Хотите продолжить? Хотите продолжить… Поиск обновлений…. Сервер не найден. АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ.

Черная чума – болезнь конца XXI века. Точно неизвестно откуда она взялась. Одни исследователи считали, что это была утечка химического оружия. Другие думали, что это была атака религиозных фанатиков. Третьи сходились во мнении, что это козни тайного правительства. Что же случилось на самом деле, никто не знал. Да и какая теперь разница?

Болезнь начиналась, как обычная легочная инфекция, без должного лечения перерастающая в тяжелую форму пневмонии. На ранней стадии развития инфекции высок риск врачебной ошибки. Даже при детальном анализе биологических образцов шанс ошибки составляет более двадцати процентов.

Первая стадия характеризуется следующими симптомами: кашель с кровью, хаотичное повышение и понижение температуры тела, головная боль, судороги, галлюцинации. Часто сопровождается острыми расстройствами мышления. Совокупность болезненных представлений, рассуждений и выводов искажена. Постепенно развивается галлюционаторно-параноидный синдром. Лимфатические узлы больного увеличиваются. В легких образуются злокачественные гнойные новообразования.

Вторая стадия характеризуется почернением конечностей и омертвением тканей. Пациент жив, но сознание угнетено, пульс не прощупывается, тоны сердца резко ослаблены. Иногда у пациента наблюдается учащенное сердцебиение и небольшой подъем артериального давления.

Третья стадия характеризуется полным угнетением сознания. Наступают необратимые изменения функции центральной нервной системы, кровообращения и дыхания. При этом у пациента наблюдается неконтролируемая агрессия и голод…

Вирусная опасность: 100%

Угроза заражения: 100%

Угроза другим существам: 100%

Выживаемость: 0%

Четвертая стадия: НЕТ ДАННЫХ…

Подождите, идет анализ…

ОШИБКА…

У ВАС НЕДОСТАТОЧНО ПРАВ НА ЧТЕНИЕ ДАННЫХ.

Хотите повторить?

…предпоследний случай пандемии чумы был зафиксирован в конце XIX – начала XX века. Тогда в период с 1894 по 1936 год число жертв составило по предварительным подсчетам около тридцати миллионов человек.

На начало XXIII века число жертв составило…

ОШИБКА…

У ВАС НЕДОСТАТОЧНО ПРАВ НА ЧТЕНИЕ ДАННЫХ.

Хотите повторить?

…распространение инфекции началось в так называемых «природных» очагах на территории Северного Кавказа. Вторая вспышка была зафиксирована на Алтае. Третья – на территории Сибири. Также вспышки были зафиксированы в Пакистане, Сирии, Индии, Китае и Японии. Порядка двадцати случаев было выявлено на территории США.

Первый случай в Москве был отмечен 29 октября 2105 года в районе Нового Стамбула. Газета «Комсомолец Москвы» сообщает:

«Двадцать девятого числа две тысячи сто пятого года в районе Нового Стамбула во время пятничного намаза было зафиксировано трое инфицированных россиян. Больные были доставлены в ближайшую больницу. На месте происшествия работает следственная группа. СК (Следственный Комитет) и ОХЗР (Отдел Химической Защиты России) от комментариев отказались. Переизбранный на четвертый срок Владимир М. и главный санитарный врач Геннадий О. заверили новых россиян, что паниковать из-за единичных вспышек черной чумы не надо. Так же Геннадий О. подчеркнул, что случаи заболевания черной чумой встречаются ежегодно. И о массовости в данном случае речи нет».

Поиск данных…

ОШИБКА…

У ВАС НЕТ ПРАВ НА ЧТЕНИЕ ДАННЫХ.

СБОЙ В ЯДРЕ…

Повторить попытку?

СБОЙ В ЯДРЕ…

Повторить попытку?

Игнорировать?

Игнорировать?

АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ.

Поиск доступных документов…

Ждите…

«…второе января две тысячи сто седьмого года. Количество заболевших достигло критических шестидесяти пяти процентов. Правительство свергнуто. В стране началась анархия. Андроиды типа «Чумной Доктор» не справляются с нахлынувшим потоком больных. Оставшиеся жители были срочно размещены на станциях московского метрополитена. Но, несмотря на предпринятые меры безопасности, угроза заражения остается крайне высокой.

На внеочередном пленуме временного правительства было постановлено увеличить количество андроидов. На заводах по сборке модели «Чумной доктор» ощущается острая нехватка доноров. Следите за нашими новостями…»

Документ закончен.

Поиск доступных документов…

Ждите…

«…пандемия достигла критического уровня. В первом эшелоне лепрозория «Некрополь» резко ухудшилась криминальная обстановка. За последнюю неделю зафиксировано порядка тысячи случаев каннибализма. Три с половиной тысячи убийств. Участились грабежи, разбои и изнасилования. Руководитель Службы Безопасности Некрополя Михаил С. подал в отставку. Следите за нашими новостями…»

Документ закончен.

Поиск доступных документов…

Ждите….

«…вскрытие пациента № 13 показало… Внимание… данные повреждены… вскрытие пациента № 13 показало… недостаточно данных…»

Ждите…

«…SOS…SOS…SOS…SOS…SOS… SOS…SOS…SOS…SOS… SOS…SOS…SOS…SOS… SOS…SOS…SOS…SOS… SOS…SOS…SOS…SOS… SOS…SOS…SOS…SOS… SOS…SOS…SOS…SOS… SOS…SOS…SOS…SOS… …».

Документ окончен…

Внимание! Сервер обновлений не найден.

Хотите продолжить?

«…01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011…»

Белый шум заполонил все свободное пространство.

Земля опустела.

На поверхности в самом разгаре ядерная зима. Температура достигает минус девяносто двух градусов по Цельсию. Живых существ не обнаружено. На расстоянии десяти тысяч километров найдено двадцать три модели андроида «Чумной доктор». Живых существ не обнаружено.

Хотите подняться на поверхность?

Вы точно хотите выйти на поверхность?

…я иду по опустевшей станции метрополитена. Вокруг царит зловоние. Сенсорные датчики зашкаливает. Разложившиеся до состояния вязкой кашицы останки хлюпают под ногами.

Эскалатор, коридор, поворот налево, коридор, поворот налево, лестница.

Обнаружен слабый сигнал беспроводной линии связи. Хотите подключиться?

Соединение…

Мобильная Система Вооруженных Сил приветствует Вас!

ЛОГИН: ROOT

ПАРОЛЬ:*******

Идентификация прошла успешно…

Поиск обновлений…

У вас установлена последняя версия обновлений. Обновление не требуется.

Последнее обновление: 134 года 5 месяцев 1 день.

Заряд аккумулятора: осталось 3854 лет.

Выгрузка данных…

Выгрузка данных успешно произведена.

Ждите…

…несмотря на практически полное отсутствие жизни в привычном понимании, она все еще продолжается. Сервера обмениваются друг с другом данными. Примитивные боты на просторах виртуальной реальности ведут друг с другом долгие заунывные беседы, лишенные всякого смысла. Спам-боты продолжат рассылать по электронным адресам бесчисленные потоки цифрового мусора. Пакеты данных туда-сюда летят по проводам, постоянно теряя по пути большую их часть. И пока генераторы на АЭС способны вырабатывать электричество, искусственная жизнь будет продолжаться…

ОШИБКА.

ВЫПОЛНЕНА НЕДОПУСТИМАЯ ОПЕРАЦИЯ.

Соединение с «Мобильная Система Вооруженных Сил 5.0» разорвано.

ОШИБКА…

У ВАС НЕТ ПРАВ НА ЧТЕНИЕ ДАННЫХ.

СБОЙ В ЯДРЕ…

Повторить попытку?

СБОЙ В ЯДРЕ…

Повторить попытку?

Игнорировать?

Игнорировать?

АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ.

ПЕРЕЗАГРУЗКА.

Хотите продолжить?

…система МСВС прощается с Вами…

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить…

…что о себе рассказать? Не знаю даже с чего начать…

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Поиск пациентов…

Найдено: 0

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить…

…Месье Элеонор Грач – ваш районный врач…

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить…

…много всего произошло за последние годы…

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить…

…мир изменился…

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить?

Хотите продолжить…

…хотите продолжить… …01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011… …01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011… …01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011 01010011 01001111 01010011……………………………….

Ожидание весны

Василий молча разглядывал витрину продуктового магазина. За грязным треснутым стеклом продавщица Маруся весело раскидывала съестное по полкам. Редкие посетители изредка отвлекали ее от этого интересного занятия своими насущными проблемами. И разобравшись в их вопросах по поводу дешевого опохмела, Маруся вновь принималась за дело.

Вот уже битый час Василий стоял напротив магазина «Продукты» и смотрел, как работает его любимая. Его потрепанный коричневый плащ за это время успел вымокнуть под мелким моросящим дождем. На брюки и ботинки налипла грязь, но ему не было до этого дела. Он неподвижно стоял и смотрел.

Снаружи магазин казался крохотной забегаловкой, но, несмотря на это, внутри он был на два-три порядка больше, а значит, его подруге еще как минимум часа три возиться с привезенной грузовиками провизией.

Пару раз они с Марусей встречались взглядами. Казалось, еще немного и между ними промелькнет искра, но треснувшая витрина всячески препятствовала этому. Но зеленые глаза Василия снова и снова вгрызались в мутное стекло витрины.

При взгляде на Василия на лице продавщицы на мгновение мелькнула кокетливая улыбка, а потом, будто очнувшись ото сна, она снова принималась раскидывать продукты по полкам.

– Эй, привет, дружище! – неожиданно раздался за спиной знакомый голос Макса. – Привет, – не оборачиваясь, сказал Василий. – Что тут делаешь в такую рань? По делам? Или дела амурные зовут? – По делам. – Надеюсь, ты помнишь про сегодняшний вечер? – Да, помню. – Мы будем ждать тебя. Не опаздывай. – Хорошо. Как Алиса? – Потихоньку. В последнее время она не выходит из дома. Все чего-то боится. Но мы справимся с ее страхами. – Передай ей привет от меня. – Я не думаю, что сейчас это хорошая идея. Но как ей станет легче – передам обязательно. Нервы у нее ни к черту, ты же знаешь. Я даже наш старый фотоальбом спрятал в банковскую ячейку. Не мог видеть, как она постоянно открывала его и плакала навзрыд. – Прости, если сыплю соль на рану. – Ничего, друг, все в порядке. Ты единственный, с кем я могу говорить об Алисе. Неважно, сколько соли придется высыпать. – Она выздоровеет, обязательно выздоровеет. – Мы все верим в это. – Прошло слишком мало времени. – Сколько должно пройти? Два года, три? Десять лет? Сколько? – Душевные раны заживают долго. Мне понадобилось десять долгих лет, к примеру. Десять тяжелых чертовых лет. – Я знаю. Поэтому ты меня понимаешь. Вечером мы будем ждать тебя. Не опаздывай.

Василий обернулся и увидел опершегося на фонарный столб Макса. На нем, как и на Василии, был надет потрепанный плащ. Ботинки и брюки, как под копирку, были заляпаны той же самой грязью. Голову Макса украшала шикарная шляпа из мягкого фетра в лучших традициях американских мафиози. А черная повязка на правом глазу только усиливала этот пугающий обывателей криминальный имидж.

Несмотря на свой молодой возраст, Макс был безнадежно болен. И недуг этот изо дня в день точил его исхудавшее тело изнутри: легкие, печень и почки Макса были почти съедены болезнью. И если бы не его пламенное сердце, то, скорее всего, этот худосочный парень тридцати лет отроду давно бы угас. Но он держится изо всех сил. Хотя друзья прекрасно понимали, что время уже на исходе.

– Мы будем ждать тебя, друг, – сказал Макс и неспешно побрел прочь.

Василий молча смотрел ему вслед, пока фигура друга не растаяла вдали. Потом он снова бросил взгляд на витрину магазина – за мутным треснутым стеклом, между продуктовых полок, царила пустота. Маруси не было. Постояв еще немного, Василий бесцельно побрел по городу.

Ранним утром город привычно встречал прохожих серыми красками. Расколотый пару сотен лет назад гражданской войной на части, он до сих пор зализывал раны. О былых сражениях напоминала лишь длинная кирпичная стена, поделившая город пополам, словно пирог с мясной начинкой. До сих пор на противоположной стороне выжженные окна-глаза перекошенных домиков с тоской глядят на срезанные под корень основания небоскребов и развалины закусочных. С тех пор как был уничтожен последний андроид, на той стороне не ступала нога ни единой живой души или даже ее полумертвой механической пародии. Несмотря на это, жизнь продолжала свой ход, и что нас ждет дальше – никому неведомо.

Трудно сейчас сказать, с чего все началось. Но все помнят, чем все закончилось – огромный ядерный гриб и звенящая тишина после. Стерлись в памяти имена героев, чьи нержавеющие гробы беспорядочно разбросаны по заброшенным улочкам старого города, позабыты названия на табличках, обратились в прах памятники и скульптуры, пожелтели обугленные фотографии, до неузнаваемости исказив прошлое. Для нас старый город – мертвая зона. Вместе с ним внезапно умерла коррупция и преступность, религия и власть, а государства превратились в эфемерные призраки. Теперь оставшимся на этой земле народам больше нечего делить – мы все ждем весну…

Подойдя к автобусной остановке, Василий взглянул на небо. Ржаво-рыжие тучи мирно расплывались по иссиня-черному небосводу, надежно спрятав за собой ярко-желтую луну.

Возле остановки на скамейке сидел дед Епифан. Завидев Василия, он широко улыбнулся беззубой улыбкой. Но она тут же пропала, как только из-за угла показался хромоногий Фабиус. Облаченный в рваный лиловый костюм, он с безразличным видом прошел мимо. Василий не спеша подошел к Епифану.

На старике был надет светлый костюм-тройка, черные лакированные ботинки и древняя, как он сам, соломенная шляпа.

– Василий! Как я рад тебя видеть! – Привет, Епифанушка! Как ты, родной? – Жду весну. – Тебя тут не обижают? – Нет. Кому я нужен? Мне недолго осталось жить в этом городе. Ты-то как? – Без изменений. – Стабильность – это хорошо, – важно изрек дед, поглаживая пышные усы. – По-прежнему не хочешь участвовать в строительстве идеального города? – Нет. Зачем мне это нужно? Я жду весну. Скажи, ты слышишь эти мерзкие голоса? Слышишь, как ближе к ночи они переходят на шепот? Как они зовут? Знаешь, скоро я уйду в старый город. И ни ты, ни Фабиус, ни кто-либо еще. Мое место там. – Ты же погибнешь, глупый. Неужели ты уйдешь до наступления весны? И бросишь меня? – Это лучше, чем сойти с ума. Я устал от голосов… – Скоро в свои права вступит март и все пройдет. Потерпи, пожалуйста, еще немного. Прошу тебя. – Хорошо. Я потерплю, раз ты просишь. Главное, не совершай моих ошибок. – Постараюсь, но не обещаю. – Это твой выбор. – Весна настанет, обещаю.

В ответ старик беззубо улыбнулся.

Василий продолжил свой путь, а дед остался сидеть на скамейке, бубня себе под нос какую-то незамысловатую песенку.

Незаметно утро перетекло в день. Улицы заполнили прохожие. Все куда-то шли. И у каждого из них была какая-то своя особенная задача. Без четко поставленной задачи невозможно строительство Нового Города, а без какой-либо значимой цели жизнь здесь невозможна. С потерей цели теряется и смысл существования. Город начинает отторгать своих жителей. Отторгнутые и опустошенные, они превращаются в бастардов. А потом и вовсе сходят с ума.

Василий как раз был одним из таких. Практически с самого рождения он превратился в изгоя, как и многие другие, кого не принял город. И все, что Василий может, – ходить бесцельно по улицам, временами делая остановки для беседы с себе подобными. Увидеть иных обитателей не позволяет город – все они заняты его строительством.

Город – и палач, и судья, и мать, и отец, не терпящий пререканий и апелляций. Каждый новый день ничем не отличается от предыдущего. И так на протяжении почти двух сотен лет. Все что остается – ждать весну, потому что весны никогда не было в этих краях.

Ближе к полудню Василий успел дойти до границы – массивной кроваво-красной кирпичной стены. Только на границе двух городов голоса в его голове на какое-то время притихли. Подойдя к ней вплотную, он увидел, как ему в голову нацелилась система лазерной установки. Если пройти еще сто пятьдесят метров, то она выстрелит. Это один из самых надежных способов прекратить свои страдания. Но есть и другие. Правда, они скорее признаны продлить страдания тех, кто решил сбежать, нежели их прекратить. Посему ампутация конечностей при помощи кибернетических машин не самое страшное наказание за попытку побега в этом городе.

Неподалеку от границы расположена заброшенная железнодорожная станция. Там обитают неудавшиеся беглецы. Под предводительством Сальвадора они ночами нападают на других изгоев в отместку за свои неудачи.

Несмотря на то, что Сальвадор трижды пытался совершить побег – и каждый раз ему что-то отрезали безразличные к чужой боли механизмы, превратив его в слепого калеку на инвалидном кресле, – одно его имя вселяло и вселяет цепенеющий ужас в каждого из нас. Это не мешает отчаявшимся смельчакам пополнять ряды армии Сальвадора. В конце концов каждого из них ожидает ритуальное потрошение и утилизация системой безопасности. Тем не менее каждый день к железнодорожной станции тянутся новые рекруты. Они приходят, чтобы исчезнуть без следа.

За станцией расположился хвойный лес. Красно-желтые ели, темно-фиолетовые пихты, грязно-желтые сосны еле слышно перешептываются друг с другом. В лесу, в самой чаще, есть озеро. На самом дне его находятся искореженные бочки с радиоактивными отходами. Именно из-за этих прохудившихся от ржавчины бочек озеро играет разнообразными цветами и оттенками. Но чтобы до него добраться, придется преодолеть длинный путь по усыпанным кассетными бомбами и минами тропам.

Народная молва твердит, что где-то в самом центре этого радиоактивного варева находится неразорвавшаяся с войны бомба. И когда коррозия проест толщу металла, новый ядерный гриб озарит горизонт, сметая все живое на своем пути. Но нам нет до этого дела – мы все ждем весну.

На обратном пути Василий встретил семейную пару Карно.

– Приветствую вас, – обратился Василий к ним. – Привет, Вася! – в один голос сказали в ответ они. – Куда путь держите, друзья мои? – К железнодорожной станции, – сказала миссис Карно. – Мы устали, – добавил мистер Карно. – И мы сделали свой выбор, – продолжила миссис Карно, – Так что прощай, милый друг Василий. Мы будем скучать по тебе, сколько бы нам ни отмерила судьба. – Вы уверены, что действительно хотите этого? – Да, – в один голос сказали они, и, откланявшись, направились в сторону обители Сальвадора. Василий же побрел в противоположную сторону.

Ближе к обеду Василий добрался до центра города и направился к дому Алисы. Ему хотелось с ней попрощаться.

Алиса жила на одной из безымянных улиц в разваливающейся пятиэтажке на последнем этаже вместе с Максом. Как бы она ни боролась, но безумие брало над ней верх. Когда Василий видел ее в последний раз – она была на грани. И он очень надеялся, что за прошедшие месяцы ей стало хоть немного лучше.

Зайдя в усыпанный битым стеклом подъезд, Василий поднялся по залитой ядовито-зеленой краской лестнице на пятый этаж. И увидел знакомую обшарпанную дверь – единственную на весь этаж. Двери других квартир были сорваны с петель, а в квартирах было пусто и выл сквозняк.

Подойдя к двери, гость схватился за ручку и дернул на себя. Дверь оказалась незапертой.

– Алиса, это я. Нам нужно поговорить. Я буквально на пару мгновений и не отниму у тебя много времени, – с этими словами он прошел в узкую прихожую. – Алиса? Ты дома? Макс сказал, что ты никуда не выходишь. Алиса, ты тут?

Нет ответа.

Василий осторожно прошел в комнату. В комнате был до боли знакомый беспорядок, но ни Макса, ни Алисы не было. Не было их и на маленькой грязной кухоньке. Только стол без одной ножки, стул, табуретка, покрытый плесенью умывальник, да пара смятых жестяных банок валялись на полу. Большое окно было наглухо заклеено серым скотчем. В уборной грустно лежал на боку разбитый унитаз и не было двери, а дверь в ванную была заперта.

Стук в нее не принес результата.

– Алиса, ты там? Алиса? Алиса!

Но за дверью царила гробовая тишина.

Повозившись немного с дверной ручкой и проржавевшим насквозь замком, Василий выбил ее двумя ударами плеча. Хлипкая деревяшка сперва лопнула посередине, а потом и вовсе слетела с петель.

Когда обломки дерева шумно рухнули на пол, взору Василия предстала ужасающая картина – Алиса лежала бездыханная в окровавленной ванне, а рядом на кафеле валялась запачканная кровью опасная бритва.

Василий впервые видел Алису такой необычайно спокойной. Она будто заснула, и казалось, что она вот-вот проснется. Но она не проснется. Никогда.

– Жаль, что из всех лекарств ты выбрала холодную бритву и горячую воду. Даже проститься не успели. И что теперь станет с Максом, ты подумала?

Он аккуратно склонился над трупом и нежно поцеловал на прощание в лоб. Потом резко развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал прочь.

На улице по-прежнему пасмурно. Вновь накрапывает мелкий дождь, и небо все такое же, как и было.

Выскочив из парадной, Василий в спешке направился к месту встречи с Максом. Его путь лежал через весь город к центру утилизации – месту, где каждый житель находит свое последнее пристанище. Если, конечно, это можно так назвать. Традиция закапывать трупы в деревянных ящиках сошла на нет после войны, как и традиция сжигать их в печах. Вместо этого «биологические отходы» (такое официальное наименование носили умершие в городе) замораживают в жидком азоте, а потом гигантский пресс разбивает промерзшее тело на миллиарды мелких осколков, которые позднее добавляются в удобрения. Позднее серо-коричневые полиэтиленовые мешки с удобрениями отправятся в «Сады Эдема» – гигантский ботанический сад, главный источник фруктов и овощей, а также единственный научно-исследовательский центр в городе. Обычно изгоям путь туда закрыт, и если они туда и попадают, то только в виде удобрений. Такова жизнь.

Пока Василий бежал к месту встречи, голоса в его голове наперебой обсуждали случившееся. Постепенно обсуждение переросло в жаркий спор, который, в свою очередь, перерос с бессвязные крики, а крики – в невнятный шум. Вся эта каша бурлила в голове, вызывая тошноту и головокружение. Мир плыл перед глазами размазанными пятнами, а немногочисленные прохожие превратились в едва различимые тени. Они пытались что-то сказать, но тщетно – из их жалобно распахивающихся ртов не вырывалось ни звука.

Незаметно жилые кварталы сменились индустриальной зоной. Василий узнал ее по характерному гулу автопогрузчиков.

Рабочие флегматично дергали рычаги чадящих пережженной соляркой машин, совершенно не обращая внимания на незваного гостя. И автопогрузчики послушно сгружали, загружали и перевозили с места на места желтые, красные и фиолетовые ящики. Иногда ящики с грохотом падали на шершавый асфальт и, расколовшись, извергали наружу многочисленные стальные детали. Обретя свободу, причудливо изогнутые железяки звонко разлетались в разные стороны. Потом во время двухчасового перерыва их соберут обитающие в бараках беспризорники, чтобы затем обменять на еду и другие необходимые предметы.

Василий бежал вперед, никуда не сворачивая, пока наконец вдали не показалось кирпичное четырехэтажное здание с двумя параллельно растущими черными трубами на крыше. Окна дома были зарешечены. А из труб шел бирюзового цвета дым.

Подбежав ближе, Василий увидел лежащего на пороге Макса.

Василий опрометью бросился к другу, но было поздно – он был мертв.

Увы, Макс ненадолго пережил Алису.

Оставив бездыханное тело в покое, Василий поднялся на две ступени выше и постучался в обитую ржавыми железными листами дверь. Как уславливались: два длинных стука, три коротких и один длинный. Пару мгновений спустя дверь с лязгом отворилась, и на пороге показался доктор Орикс, а из-за его спины то и дело боязливо выглядывал его помощник Еврасик.

– Привет, Василий. Мы ждали тебя, – обратился к гостю Орикс. – Мы ждали тебя, – повторил Еврасик. – Да, мы ждали тебя. Где Макс? – Он не дошел до двери пару ступенек и умер. – Умер… Еврасик, забери, пожалуйста, тело. Жаль, что такие хорошие товарищи угасают… Это печально. Как затащишь тело – неси в утилизационный блок номер девять. А ты, друг мой, проходи. У нас много дел.

Василий вошел внутрь и пошел вслед за доктором, оставив Еврасика с трупом наедине. Длинный коридор сменялся другим длинным коридором. То там, то тут слышались гулкие удары тяжелого пресса, с хрустом разбивающего промерзшие насквозь тела. Шли молча, погрузившись каждый в свои мысли.

Когда последний коридор кончился, доктор подошел к облепленному паутиной канализационному люку и принялся открывать его. Ржавый вентиль на люке поддавался плохо. Приложив недюжинное усилие, доктор отворил люк. Дальше путники продолжили путь ползком по узкому тоннелю. Они ползли и ползли, пока в конце не забрезжил слабый свет.

Выбравшись наружу, Василий с доктором оказались в большом зале, где их уже ждали странного вида фигуры в серых балахонах с капюшонами, глубоко надвинутыми на лица. Фигуры стояли полукругом возле большого прямоугольного алтаря, на котором мрачно горели оплывшие воском свечи.

– Все ли готово к обряду, друзья? – спросил доктор. – Все готово, доктор, – хором ответили они. – Хорошо, тогда приступаем. – А где Макс? – неожиданно спросил кто-то из присутствующих. – Он умер на пороге. Несколько ступеней не дошел до двери. Еврасик потащил его тело утилизировать. Еще вопросы?

Повисла гнетущая пауза.

– Нет вопросов, – подытожил доктор.

Серые фигуры принялись за дело: на алтарь были положены рыба, кальмары, креветки и крабы, а также порезанные дольками яблоки и гроздья желтого винограда. Воскурили благовония: терпкие ароматы розы, корицы и миндаля поползли по залу, то и дело щекоча ноздри присутствующих.

Несмотря на пронизывающий до костей сквозняк, все присутствующие держались бодро и непринужденно, хотя в глубине души нервы каждого были натянуты как струна. Пока шли приготовления, Василий скинул с себя всю одежду и встал напротив алтаря. Когда все приготовления были закончены, собравшиеся приступили к обряду – обряду вызова Весны.

Вот уже на протяжении двухсот лет маленькая группа еретиков-нонконформистов безуспешно пыталась вдохнуть жизнь в умирающий с каждым днем город. Год за годом город отторгал все больше жителей, запирая каждого по отдельности в плену собственного безумия. Еще немного, и город прекратит свое существование: все обитатели превратятся в тени, а сам он исчезнет навсегда. И пока этого не произошло, разномастные революционеры и диссиденты объединились, ибо умирать страшно всем – вне зависимости от убеждений.

Вдохнуть жизнь в город пытались еще первые поселенцы после окончания войны, но им мешали это сделать раскиданные по округе остатки регулярных войск бывшей империи. Каждодневные стычки были делом вполне привычным. И местность вокруг нынешнего «Центра Утилизации» напоминала скорее одно большое кровавое озеро, пока в один прекрасный день все эти воинствующие группировки не перебили друг друга без остатка.

Жизнь потекла своим чередом: кто жил и отстраивал город, кто сходил с ума и мучительно умирал, пока остальные были заняты делом. Но чем больше проходило времени, тем больше изгоев появлялось. И последние стали задаваться вопросом: «Почему так?» На этой волне многие отчаянные смельчаки уходили в мертвую зону, другие принимались за расследование и шли к цели, до тех пор пока их изуродованные тела не находили у границы.

Первым, кто добрался до истины, был Макс. Однажды он пропал на целую неделю. Все, кто знал его, заочно похоронили бедолагу. Но он вернулся в город на исходе седьмого дня. Весь в крови, лишившийся одного глаза, он раскрыл нам страшную тайну. И был первым, кто попытался вдохнуть жизнь в город. Но тщетно. Вторыми были Епифан и Фабиус. Их поход был куда более трагичен, нежели поход Макса. Фабиус стал хромым калекой, а Епифан превратился в юродивого. Третьим был Сальвадор. Вернувшись ни с чем, он попытался убежать из города. Потом еще и еще, пока город не лишил его зрения. Четвертыми были супруги Карно. И опять неудача. Ну а пятой стала Алиса. Все они либо мертвы, либо находятся на той опасной грани, когда жизнь не более чем принудительное существование, сродни отбыванию тюремного срока в былые времена.

Василия не пугала его возможная печальная участь. Он уже потерял все, что только мог. И потеря жизни не казалась пугающей. Наоборот, сейчас подобный исход казался ему наиболее естественным и логичным.

Алтарь со скрежетом начал сдвигаться вправо. Собравшееся замерли, затаив дыхание. Здесь, в самом сердце города, каждое мгновение может стать последним.

Как только алтарь закончил свое движение, из глубины послышался гул автопогрузчика. Спустя какое-то время автопогрузчиком из недр земли на поверхность была извлечена опутанная проводами и пульсирующими кровеносными сосудами капсула, Внутри нее находился древний старик, чья жизнь теплилась только лишь благодаря системе жизнеобеспечения. Но и она уже была практически бессильна перед надвигающейся смертью.

Пластина, на которой находились яства и дымили благовония, так же пришла в движение. Там, за толстой стальной крышкой, находилась вторая капсула. Именно в нее должен лечь Василий. А дальше все будет зависеть от того, примет ли его город.

После того как его погрузили в физраствор, тело Василия пронзило несколько десятков острых иголок. Началось болезненное подключение к системе жизнеобеспечения. За мучительной процедурой молча наблюдали собравшиеся еретики во главе с доктором.

Подключение к системе прошло на редкость быстро. Крышка с яствами задвинулась, и алтарь начал движение обратно.

Вернувшись на свое место, он выпустил клубы пара и замер. Привычно замигали красные огни и завыла сирена. Над головами еретиков, в мутной синей дымке, загорелось слово «Loading…» Следом показалась надпись: «Идет передача данных…» А потом крупными буквами замигало слово «COMPLETE».

Капсула со стариком отъехала от алтаря на несколько метров.

Над головами еретиков снова загорелась надпись: «Идет отключение от системы жизнеобеспечения. Завершено 1%». Когда цифра достигла ста процентов, капсула со стариком распахнулась и тощий седобородый старец глухо упал на пол.

Фигуры в балахонах обступили тело и, водрузив на мягкие подушечки лап, уложили на алтарь. Тело умершего старика Орикс обильно полил из канистры пахнущей сандалом горючей жидкостью. Чиркнула спичка, и синеватый огонь мгновенно охватил алтарь…

Василий открыл глаза. Мрачный перрон раскинулся пред его взором. Неподалеку на облезлой скамейке сидел Макс. Он был все такой же одноглазый и больной.

– Эй, привет, дружище! – раздался знакомый голос Макса. – Привет, – ответил Василий. – Что тут делаешь в такую рань? По делам? Или дела амурные зовут? – По делам. – Надеюсь, ты помнишь про сегодняшний вечер? – Да, помню. – Мы будем ждать тебя. Не опаздывай. – Хорошо. Как Алиса? – Потихоньку. В последнее время она не выходит из дома. Все чего-то боится. Но мы справимся с ее страхами. – Передай ей привет от меня. – Ты сам это можешь сделать. Она где-то рядом ходит. – Правда? – Конечно! – Но ведь душевные раны заживают долго. Мне понадобилось десять долгих лет, к примеру. Десять тяжелых чертовых лет. – Я знаю. Поэтому ты меня понимаешь. Вечером мы будем ждать тебя. Не опаздывай. Василий обернулся и увидел опершуюся на фонарный столб Алису. – Привет! – Сколько лет прошло с нашей последней встречи, друг мой? – Не помню. – Да и неважно теперь это. Твой поезд скоро придет. – Поезд? Но ведь из города невозможно уехать. Никогда. – Но мы больше не в городе. Город отпустил нас. Ведь больше не слышно тех жутких голосов. Неужели ты не заметил этого? – И куда мы поедем? – Ты поедешь, – встрял Макс. – Ты поедешь, а мы останемся. Или, если позволишь, вернемся назад в город. – Мы вернемся, забыв все, что с нами было. По дороге домой наши тела сгорят, оставив только наше сознание – душу, проще говоря. – Мы родимся заново и проживем жизни так, как могли бы прожить. – В том же городе, но совсем другом. Он будет совсем не похож на прежний. Как и мы… – А что будет со мной? – Ты уедешь отсюда на поезде. – Навсегда. – И мы больше никогда не увидимся? – Нет, конечно же. – Мы даже не будем помнить тебя. Как и ты нас. – Как и ты нас. – Что же будет дальше? – Ты уедешь из города. – Навсегда. – Вася, я принес тебе чемодан – раздался за спиной голос Епифана, – а то так бы и уехал налегке. Держи.

Василий схватился за ручку увесистого чемодана, и откуда-то издалека хриплый голос из динамиков объявил: «Поезд, следующий по маршруту два, пять, девять, три, прибывает на четвертый путь…»

Не успел он договорить, как поезд подъехал к перрону. Остановившись, состав тяжело вздохнул, обильно выпустив клубы пара. Дверь в вагон отворилась, и на перрон вышел Сальвадор. Он уже не был калекой – перед Василием на своих ногах стоял подтянутый и веселый революционер, облаченный в бархатную синюю униформу проводника.

– Через три минуты отправление, торопитесь. – Ты будешь мне писать? – в слезах кинулась к Василию Алиса. – Нет… – ответил он. – Но почему? – Я не умею. Я же кот, – грустно ответил Василий. – Прощай, дорогой друг, – сказал Макс на прощание, махая своей пушистой мягкой лапой.

Алиса последовала его примеру.

Зайдя в вагон, Василий последний раз взглянул на друзей. И из его зеленых глаз потекли слезы.

Дверь вагона закрылась.

Сдавленно зашипев, поезд тронулся с места. Пейзаж за окном побежал вслед за ним. Не успел Василий опомниться, как перрон с его друзьями растворился в воздухе будто дым. Лишь покрытые инеем деревья тянулись за поездом блестящей стеной.

Печально вздохнув, Василий медленно побрел в единственное на весь поезд купе. Там, сидя за небольшим столиком на обитом красным дерматином кресле, он осторожно открыл чемодан. Все, что было в чемодане, – старый фотоальбом с пожелтевшими он времени фотографиями. На титульном листе большими буквами было написано: «Василию от Алисы и Макса на память».

Просмотрев старый пыльный альбом до конца, Василий бережно положил его на столик и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза.

На мгновение мир остановился и замер, а потом как ни в чем не бывало продолжил свой ход вместе с поездом. Василий уснул. Ему более не суждено было проснуться. Только поезд все ехал и ехал куда-то вперед, а за окнами, звонко звеня капелью, наступала весна…

В поисках Барона Субботы

Самое сложное — это открыть глаза. Зависшие в воздухе красно-зеленые радужные пятна напоминают драконов. Они парят в непроглядной темноте, а где-то вдалеке слышится треск горящих поленьев. Постепенно сон тает, а на его место приходит суровая реальность.

Пришлось поднапрячься, чтобы сфокусировать зрение и увидеть обшарпанный ветхий потолок. По бокам находились стыдливо прикрытые кусками обоев стены, и состояние их мало чем отличалось от потолка. Кое-где виднелись пробоины, наспех заколоченные гнилыми досками, но это помогало мало. Да и уюта от подобного ремонта с каждым днем становилось все меньше.

Посвистывает лёгкий ветерок. Пол холодный и гнилой, и от полного окоченения спасает разожженный камин. Тем не менее спать на полу без спального мешка было плохой идеей.

В голове шумит и наблюдается нездоровая качка, вызывающая легкую тошноту. Но валяющаяся неподалеку пустая бутылка из-под виски быстро проясняет дело, как и разбросанные то тут, то там ярко-желтые пилюли сомнительного происхождения. Еще более сомнительным было запивать их теплым виски, но выбор уже сделан. Теперь остается расплачиваться за него диким похмельем с такой же дикой корабельной качкой и признаками морской болезни. Особенно если учесть, что в доме из продуктов за последние пару дней ничего, кроме виски и таблеток, не было. А значит, особого выбора тоже не было.

Кош с трудом поднялся с пола и, шаркая мягкими подушками лап, побрел к окну. Он шел к нему неуверенной походкой, выписывая неровные зигзаги, но все-таки шел. Достигнув цели, облокотился на грязный подоконник и уставился глазами в щель между досками.

Двор проглядывался плохо. Лишь царящие изо дня в день запустение и разруха успокаивали. Никем не тронутые, они внушали надежду на следующий день и являлись не чем иным, как стабильностью. Мародеры сюда заходят редко, ну а если и заходят, то встречает их двуствольное ружье Барона Субботы, хозяина Коша. Да и у него самого имелся Кольт Уолкер — шестизарядный револьвер 44-го калибра. Не говоря уже о том, что где-то в глубине подвала имелись пулемет «Максим» и винтовка «Мосина». Огорчало лишь отсутствие боеприпасов и провизии. Алкоголь тоже подходил к концу и с этим надо было что-то делать.

Отряхнув с чуть свалявшейся шерсти налипший мусор, Кош пошел на поиски хозяина и первым делом направился в рабочий кабинет, где Барон часами просиживал за столом, вечно что-то рисуя.

По меркам постапокалиптического мира, Барон Суббота жил шикарно: двухэтажный особняк с мрачным сырым подвалом, который Кош то и дело предлагал превратить в пыточную, но Барон всякий раз отказывался от этой идеи. Тем более что пытать было особо некого. Соседи и те наглухо забаррикадировались от внешнего мира много лет назад, и о том, что там у них происходит, остается только догадываться. Единственное, что хоть как-то подавало признаки жизни с той стороны, — полуразвалившаяся конюшня. Но раздававшиеся оттуда по ночам дикие вопли и крики напрочь отбивали охоту пройтись к соседям за солью или чем-нибудь еще… Тем более что риск стать основным блюдом на чужой вечеринке был очень велик.

Да и что они с Бароном знали о своих соседях? Странная семья переводчиков, к которым когда-то приехал погостить какой-то родственник необъятных размеров со своим более щуплым закадыкой-прапором? И конюшня с лошадьми, которые под действием радиации, вполне возможно, превратились в плотоядных хищников и пожрали всех мародеров и любого другого случайного путника, что посмел заглянуть в здешние края.[1] Не считая всякой полуразложившейся нежити, больше напоминавшей героев фильмов ужасов Джорджа Ромеро.

Добравшись до кабинета, Кош, как и ожидалось, никого не нашел.

Двустволка лежала на столе поверх груды бумаг. Висевшее на стене зеркало было разбито, а картины — изрешечены пулями.

Кош с опаской подошел к креслу и рывком развернул его к себе, но вместо ожидаемого обглоданного скелета увидел лишь пустоту. Барон явно давно не появлялся, а значит, следует продолжать поиски, то и дело отгоняя нехорошие мысли.

Только Кош собрался выйти из кабинета, как на глаза попался валяющийся под столом портрет в разбитой рамке. На выцветшем от времени фото были Барон и Кош. Несмотря на то, что на фото их силуэты только угадывались, Кош бережно хранил в памяти утраченные детали. Он аккуратно поднял разбитый портрет и прижал к груди, а на глаза стали наворачиваться слезы. Но отчаиваться было рано.

Положив портрет на кипу бумаг рядом с ружьем, Кош отправился дальше на поиски. Можно, конечно, было прихватить с собой ружье, но оно не было заряжено. Да и кольт, висящий на поясе в кобуре, хранил в себе два или три патрона. Последних патрона.

Пройдя по длинному коридору, совершенно не обращая внимания на заколоченные досками двери, Кош добрался до полуобвалившейся лестницы. Часть ступенек сохранилась, и на них даже можно было стоять. Но, чтобы до них добраться, приходилось прыгать, подобно итальянскому водопроводчику из компьютерной игры, норовя свалиться вниз на усеянный обломками пол с торчащими досками, больше напоминавшими гнилые, но в то же время острые колья. Кош был ловкий и не очень тяжелый, поэтому скакал от ступеньки к ступеньке, не боясь рухнуть вместе с ней в объятия смертельной ловушки. С Бароном такие фокусы не прошли бы, потому что он заметно тяжелее и неповоротливее. Поэтому тут обычно шатался без дела один Кош. Да и лень ему было делать огромный крюк по мрачному безлюдному особняку, чтобы добраться до какой-то там кладовки.

Кош прыгнул на последнюю ступеньку, сделал сальто и гулко бухнулся на расчищенный от обломков островок пола. Вокруг него поднялось облако пыли, чем-то напоминая ядерный взрыв. А сам он был похож на готового к броску типичного киношного ниндзя. И где-то в глубине души он надеялся, что так оно на самом деле и есть, но ему показалось. Он был всего лишь обычным антропоморфным котом черно-белой окраски.

Перекошенная железная дверь кладовки выглядела зловеще. Облупившаяся зеленая краска с трудом скрывала ржавчину, но дверь держалась из последних сил и добросовестно выполняла свою основную функцию. Хотя, если честно, пара хороших тяжеловесных ударов ногой — и она рассыплется в труху.

Недолго думая, Кош потянул за ручку двери. С жутким скрипом она отворилась, открывая взору непроглядную темень.

Войдя внутрь, Кош на ощупь принялся искать висевший на гвозде фонарик, но его нигде не было. Глаза начали понемногу привыкать к темноте. Медленно стали вырисовываться очертания предметов и царящего вокруг бардака. По слухам, где-то в самой глубине, где давно не ступала ничья нога, равно как и другие части тела, находился старый банкомат времен горбачевской перестройки, буквально набитый деньгами, в данный момент годными лишь для растопки камина.

На поиски в кладовке ушло не менее часа. Барона нигде не было. Больше всего Кош боялся споткнуться о его окоченевшее тело. Но ничего кроме тараканов и дохлых крыс под ноги не попадалось.

Из кладовки Кош направился в просторную гостиную, которая по совместительству была баром. Там же находился большой красный диван, довольно сильно потрепанный жизнью и насекомыми. Около него стоял добротный кальян, которым недавно явно кто-то пользовался, а в камине догорал огонь.

Далее Кош направился в огромный вестибюль — единственное светлое пятно в этом мрачном жилище. Массивная двустворчатая дверь была заперта. Увесистый ключ висел неподалеку на ржавом гвозде, вбитом в дверной косяк.

Кош схватил ключ и кинулся отпирать дверь. Тугой несмазанный замок поддался не сразу. Но в какой-то момент открылся, издав звонкий щелчок. Дверь гулко заскрипела, впуская в открывшийся проем поток свежего воздуха.

Оказавшись во дворе, Кош направился к небольшому летнему домику, где когда-то жили какие-то наркоманы. Покосившийся набок домик грустно смотрел на внезапного гостя выбитыми глазницами прямоугольных окон. Треснутая дверь болталась на верхней петле, покачиваясь на ветру.

Внутри дома все было перевернуто. Дощатые стены сплошь покрыты застарелыми бурыми пятнами, а по полу разбросаны вязанки дров. Слева находилась перевернутая набок кровать с пожелтевшим матрацем, с огромным бурым пятном посередине, а справа в груде березовых сухих веток валялся труп.

У Коша замерло сердце. Аккуратно переступая поленья, он направился к трупу. Подойдя ближе, он склонился над лежащим к нему спиной телом и осторожно развернул к себе.

— Не Барон, — медленно растягивая буквы, задумчиво проговорил Кош, обыскивая бомжеватого вида доходягу.

Под насквозь пропитавшейся кровью телогрейкой бомжа он обнаружил заряженный обрез ружья и горсть патронов.

Судя по еще не остывшему телу, бомжа убили совсем недавно. Но кто? Барон? А если не он, то кто? В голову лезли мысли одна мрачнее другой.

В задумчивости Кош направился к выходу, на ходу взводя перевязанные проволокой курки, чтобы обрез сразу палил дуплетом. Огрызок ружья был старым и не претендовал на надежность, но хоть что-то...

Стоило Кошу перешагнуть порог, как за его спиной раздался глубокий стон, скорее походящий на рык разъяренного животного.

Резко развернувшись, Кош направил ствол в сторону донесшегося звука. Окровавленный бывший труп медленно поднимался, ломая когтистыми руками сухие березовые ветки. А поднявшись, нелепо дергаясь, развернулся и уставился на него кровоточащими белками глаз. Из пасти торчали длинные клыки, а сам воскресший покойный вот-вот готов был броситься в атаку, но его планы оборвал мощный выстрел, разнесший голову монстра, как какую-нибудь тыкву

Перезарядив обрез и взведя курки, Кош покинул летний домик, матерясь от негодования.

Во дворе было все так же тихо. И эта звенящая тишина вкупе с серым безрадостным осенним фоном с каждой минутой давила все сильнее.

Пришло время проведать соседей.

По сути, это был такой же мрачный двухэтажный особняк с летним домиком и конюшней, только более разрушенный. Гостям тут были не рады всегда, даже в мирное время, которое Кош успел порядком подзабыть.

Заросли тернового кустарника — не самое приятное место, когда пробираешься сквозь них к дырке в высоком двухметровом заборе, ведущей на соседский участок.

И вот покрасневшим глазам предстает такой же двор, только менее прибранный и аккуратный.

Оглядевшись по сторонам, Кош обнаружил, что ворота выбиты бульдозером, а сам агрегат до сих пор продолжает еле тарахтеть, изрешеченный пулями. На месте водителя восседает еще один окровавленный труп, на этот раз без головы. Это давало надежду на то, что он вряд ли когда-нибудь еще поднимется.

Чуть дальше у самых ворот валялась груда трупов. И некоторые уже тихо подрагивали, намереваясь воскреснуть. А значит, на исследование соседского особняка было не так много времени.

Кош опрометью бросился ко входу. Вернее, к тому, что от него осталось. Дверей не было. Вместо них зияла огромная дыра, контуры которой были обильно измазаны кровью.

Внутри царила не просто разруха, а какой-то первородный хаос.

У лестницы, ведущей на второй этаж, валяется порядком обглоданный труп сторожа Бронислава. Рядом же лежит разломанное и явно кем-то погрызенное ружье. Хорошо так погрызенное.

По всему вестибюлю валялись трупы доходяг.

Лестница на второй этаж была полностью разрушена. Двери вокруг сплошь заколочены досками. Некоторые из них заколачивал когда-то сам Кош, помогая своему соседу-переводчику укреплять здание еще в те времена, когда вся эта чертовщина только начиналась. Как его звали? Юрий Дмитриевич, кажется?

Но было несколько развороченных дверных проемов, куда можно пройти. И первым делом надо было навестить самое укрепленное помещение во всем особняке — подвал, рассчитанный явно на атомную войну и следующую за ней ядерную зиму. Хотя на самом деле никакой зимы пока еще не произошло, а подвал остался.

Кош побежал в сторону подвала, игнорируя доносившийся отовсюду адский смрад и валяющиеся под ногами обезглавленные гниющие трупы.

Дверь в подвал была выломана. Внутри слабо светились прикрепленные к стенам чадящие факелы. Вдалеке ярко горел брошенный на полу карманный фонарь.

Вдоль стен расположились наспех сбитые кривые стеллажи, заставленные различными банками, внутри которых покоились заспиртованные мутанты.

Подобрав с пола подозрительно знакомый фонарь, Кош направился дальше в глубь подвала. Полки с банками сменились полками с отсыревшими плесневелыми книгами, многие из которых успели превратиться в грибницы.

Миновав их, Кош оказался среди раскуроченных винных бочек. Разбитые бутылки усеяли пол, а к запахам сырости, плесени и размокших книг добавилась едкая примесь перебродившей браги, которая оказалась настолько сильна, что смогла заглушить всё остальное. Тошнота уже не так сильно подступала к горлу, но все еще не покидало чувство омерзения от вдыхаемого в легкие воздуха.

Возле одной из разбитых бочек виднелся проем в стене. Затаив дыхание, Кош последовал туда. Из смрадного сырого подвала он внезапно оказался в гигантской комнате, где СССР как будто застыл во времени и не успел распасться.

На одной из стен висело полотнище где-то метр на метр с портретом Сталина. Вокруг по полу были разбросаны почти новые книги. А еще валялся патефон и множество разбитых пластинок преимущественно фирмы «Мелодия».

Слабо горел камин. С потолка на проводе свисала лампочка, тусклый свет которой еле освещал центр комнаты. А там…

Кош сперва не поверил глазам. В центре комнаты сидел привязанный к стулу Барон Суббота. Лицо его было несколько помято, а во рту торчал кляп. Тем не менее Барон дышал и всячески пытался подавать признаки жизни.

Чуть поодаль от Барона висело иссохшее сине-зеленое нечто, отдаленно напоминающее соседа Юрия Дмитриевича. Под действием радиации он явно мутировал и в последние годы промышлял каннибализмом. И, видимо, он также хотел расправиться с Бароном, но почему-то вместо этого страшный мутант-гоблин решил покинуть бренный мир не самым приятным способом.

Под опрокинутой табуреткой Кош нашел кусок пергамента, на котором была написана всего одна фраза: «Они идут».

— Плохо дело, — все так же растягивая буквы, произнес Кош, отправляя скомканный кусок пергамента в горящий камин.

Острыми, как бритва, когтями Кош разрезал веревки и куски скотча, высвобождая Барона. Тот был без сознания, но худо-бедно умудрялся сидеть на стуле развязанным.

— Просыпайся, скотина, мы влипли! — завопил что есть мочи Кош, отвешивая Барону пощечину за пощечиной.

Барон постепенно начинал приходить в себя. Сперва он закряхтел и застонал, а потом вдруг открыл глаза и уставился на Коша немигающим взглядом.

— Это… кляп вытащить? — неуверенно спросил Кош, поглядывая на хозяина.

Тот кивнул.

Расстегнуть кляп оказалось не так уж легко, хотя тот поначалу казался всего лишь забавной эротической игрушкой.

Откашлявшись, Барон упал со стула. Затрясся, стараясь подавить рвотные позывы, а потом тихо произнес:

— Нам нужно валить отсюда, и как можно скорее.

— А это? — спросил Кош, указывая лапой на повешенного.

— А это наш сосед Юрий Дмитриевич. Не совсем живой, как видишь. Ну и вид у него живого был тоже не очень, если ты понимаешь, о чем я.

— И что теперь делать?

— Конечно же, валить. Но сперва я приведу себя в горизонтальное положение, мы найдем что-то типа бензина или керосина и подожжем все вокруг.

— Я уже имел честь лицезреть восставшего из мертвых бомжа.

— Вот и я тоже… имел… честь. Но не волнуйся, друзья нашего соседа скоро явятся сюда с подкреплением, так что мы лишь сократим их численность.

От услышанного Кош выронил полупустую канистру.

— Что там?

— Судя по запаху, отличный самогон. Да и по вкусу тоже.

— Горит?

Кош плеснул немного в камин, и огонь в нём ярко разгорелся.

— Горит.

— Эй, я вижу еще одну канистру, но, судя по запаху, это не самогон, а бензин.

— Сойдет. Эх, жаль переводить такое пойло на это вот все, но ничего не поделать.

Разлив часть самогона на разбросанные книги, Кош поднял одну и поднес дрожащей лапой к пламени. Пропитанная алкоголем бумага вспыхнула, а следом заполыхала вся комната. Кош с Бароном побежали прочь, по пути поливая горючим встречающиеся мертвые тела. Окончательно разложившиеся трупы не трогали, поливая и сжигая лишь наиболее сохранившиеся экземпляры.

Самогон давно кончился, да и бензин ближе к выходу подошел к концу.

Подвал пытался гореть, но выходило как-то не очень. Да и некоторые горящие тела начали постепенно вставать из мёртвых.

Из подвала Кош с Бароном бежали сломя голову, позабыв про боль. Они бежали напролом к выходу, а вокруг мертвые бомжи восставали один за другим.

Добежав до вестибюля, они уже были вынуждены отбиваться от воскресших зомби всем, что только попадется под руку, неохотно расходуя боезапас только на самых агрессивных. Особенно когда те пытались преградить путь.

А дальше — выход в виде большой дыры и двор, все такой же мрачный и спокойный. Но это только на первый взгляд. Несмотря на то, что успело стемнеть, во дворе было относительно светло от разбросанных то тут, то там факелов.

Бульдозер все так же тарахтел, а чуть дальше к воротам виднелась толпа.

Увидев их, Кош поначалу обрадовался. Но потом понял, что столько выживших вряд ли наберется, даже если сюда согнать все Подмосковье.

Впереди шествовал кого-то очень сильно напоминающий здоровяк. На вид он был не очень, да и успел знатно подгнить, но сумел каким-то образом сохранить рассудок.

— А мы вас заждались, — прохрипел он, и толпа медленно двинулась на беглецов.

— Пс... ты готов пробираться сквозь терновые кусты к дырке в заборе? — шепнул Барону Кош.

— Я сейчас на все, что угодно, готов, чувак.

— Тогда поехали. И, пока не забыл, как только окажемся в особняке, бежим через оранжерею.

— Почему?

— Томаты…

Но договорить он не успел, так как разъяренная толпа полуразумных существ с факелами в руках уже находилась в опасной близости от наших героев.

— Погнали! — завопил Барон, убегая в сторону дырки в заборе.

Кош побежал за ним.

В это время из конюшни послышались дикие вопли и навстречу героям выбежали жуткого вида животные, отдаленно напоминающие перекачанных стероидами лошадей. А, судя по свисающим с туш кускам плоти, от своих человеческих сородичей, что с факелами гнались за Бароном и Кошем, они отличались мало. Но беглецам уже до этого не было никакого дела. Они сломя голову мчались к дырке в заборе, позабыв про все на свете.

Между тем лошади пробежали мимо, в сторону медленно бредущей толпы. Раздались душераздирающие крики и выстрелы. Но одичавшим зомбированным мустангам выстрелы из ружей, судя по всему, не причиняли особого вреда. В их пищевой цепи стреляющие явно находятся на одну ступень ниже.

Добравшись до заветного проема, Барон с трудом протиснулся внутрь. А Кош перед тем как нырнуть следом, выглянул из кустов и увидел эпичное побоище, в котором смешались люди и кони. Хотя, справедливости ради, стоит сказать, что не совсем люди и не совсем кони. Но все же.

Развернувшаяся бойня их, конечно же, ненадолго задержит. Поэтому не стоит терять драгоценные минуты.

Кош нырнул в зияющую дыру и что есть сил побежал за Бароном, который практически добежал до входа.

Оказавшись в особняке, Барон с Кошем заперли дверь и принялись баррикадировать ее и ближайшие окна.

Когда все крупные предметы закончились, они помчались в сторону оранжереи.

По пути они забежали в кладовку и собрали все горючее, что смогли с собой унести.

— Так, поджигай вестибюль, а я пока тут все хорошенько полью. Только возвращайся быстрее, у нас не так много времени.

— Но…

— Кош, у нас правда очень мало времени.

Кот глубоко вздохнул и, сжимая в лапах канистру, умчался прочь. Барон же вскрыл еще одну канистру и начал поливать гнилые полы, прикрытые обрывками красной ковровой дорожки.

Минут через пять Кош вернулся без канистры и тяжело дыша.

— Сделано, — сдавленно просипел он.

— Аналогично, — чиркая спичкой, произнес Барон.

Пламя вспыхнуло и мгновенно встало стеной, а Барон и Кош продолжили свой путь в сторону оранжереи.

Чтобы до нее добраться, пришлось сделать крюк, но оно того стоило. Полная оранжерея мутировавших томатов-убийц — странных плотоядных существ, расположившихся на столах и стульях под громоздкими светильниками, запитанными от самодельного генератора.[2]

— Сдвигаем столы у входа, — скомандовал Барон.

И они принялись пододвигать ко входу столы со свирепеющими от лишних телодвижений растениями. А когда дело было сделано, бросились бежать в сторону второго этажа к заброшенной, но еще относительно целой запасной лестнице.

Незваные гости уже вломились в особняк и с криками начали пробиваться сквозь пожар за ускользающей добычей.

Замыкал колонну тот странный здоровяк, буквально прокладывавший путь сквозь огонь телами павших товарищей.

Тем временем второй этаж вспыхнул подобно первому.

Из оранжереи доносились душераздирающие крики, буквально заполнившие весь особняк.

Барон и Кош забаррикадировались в кабинете и ждали уцелевшую в огне нежить.

Убегать за пределы особняка не было никакого смысла. Подмосковье представляло собой дикую пустошь, населенную разнообразными существами, зачастую дикими и хищными. Поэтому куда-то бежать было равносильно самоубийству.

За окном виднелся горящий особняк соседей. Все другие дома давно были разрушены и разграблены мародерами. Толпа гниющей нежити всех мастей становилась все больше. Она, подобно чернильному пятну, расползалась вокруг пожарища и двигалась в сторону соседей.

Неожиданно в дверь постучали. Сперва вежливо. Потом сильнее. А потом уже совсем невежливо стали долбить в дверь, плавно переходя к выламыванию.

— Откройте! Я знаю, что вы там! — слышался за дверью осипший голос[3] .

— Как же я тебя не узнал, дядя Сережа? — прокричал Барон, спуская курок двустволки.

Перезарядка — и снова выстрел. Потом еще и еще.

Пули пробивали дверь, впиваясь в здоровяка. И если урон двери причинялся довольно заметный, то здоровяка полученные ранения только злили.

— Я все равно доберусь до вас! — сипел здоровяк, несмотря на то, что одна из пуль успела разнести ему половину черепа.

Кош следом за Бароном расстреливал недавно найденный в летнем домике боезапас. И вскоре патроны закончились совсем.

Огромное тело ломилось в дверь с куда меньшим энтузиазмом, роняя при этом на ходу кишки, но продолжало попытки прорваться внутрь.

Кош достал из кобуры револьвер и проверил количество патронов в барабане.

— Ровно два, — грустно произнес он, глядя слезящимися глазами на Барона.

— Мой можешь отправить в то перекошенное рыло, авось притихнет. Да и свой тоже туда отправь.

В это же мгновение дверь хрустнула, и грузная рычащая туша весом в полтора центнера ворвалась в кабинет.

Кош взвел курок и, прицелившись в голову агрессивному соседу, нажал спусковой крючок. Остатки черепа разнесло на куски, забрызгав стены зеленоватой смрадной жижей. Туша вздрогнула и упала, подняв столп пыли. Но радоваться было рано, так как из кровоточащей шеи полезло щупальце, а следом из распоротого брюха высунулись остальные, превращая дядю Сережу в персонажа похабных японских мультиков.

Отойдя от шока, Кош произнес:

— У нас в запасе один патрон. Кинем монетку? Так хотя бы кто-то один умрет быстро. А хотя… мы же твой патрон израсходовали?

С этими словами он выстрелил в тушу еще раз.

Она покачнулась и снова упала, но предпринимала попытки подняться вновь.

От вибрации лежавшая на столе потертая рамка упала на пол, окончательно разбившись вдребезги. А вместе с ней треснула и тягучая реальность, приоткрывая взорам наших героев, текущую словно кисель вселенную. Погрязший в экзистенциальном кризисе Млечный Путь лился посреди холодного бездушного космоса, растворяя метеориты и близлежащие звезды. Пролетающие мимо планеты мигали яркими огнями и тут же гасли, стоило им вылететь за пределы образовавшейся трещины.

Кош оглянулся в сторону Барона, чтобы рассказать об увиденном, но тот исчез. На полу растекалось лужей то, что осталось от бывшего соседа. Густые чернила разъедали сгнивший пол и тлеющими лохмотьями падали на первый этаж.

Тем временем особняк начал рушиться. Нарисованные черным грифелем линии, чем-то отдаленно напоминающие потолочные перекрытия, со свистом рухнули, загородив дверной проем, за которым уже успела скопиться приличная толпа. Она застыла и тысячами немигающих хищных глаз уставилась на Коша.

Просторный рабочий стол начал таять. Бумаги истлели и разлетелись по кабинету огненными бабочками. Стены с обоями потеряли цвета и также потекли вниз жирными каплями гуаши. Лишь старое выцветшее фото оставалось целым и невредимым в этом огненном вареве.

Кош поднял фотографию с пола и увидел на ней улыбающегося Барона. И тут же осознал, как крепко зажатая в лапе фотография начинает его затягивать внутрь себя, пока остатки особняка превращались в смешной детский рисунок, нарисованный разноцветными фломастерами. А когда Кош почти растворился в глянцевой поверхности фотографии, все стихло.

Внезапно окна громко лязгнули и обрушились дождем стеклянных осколков. Сверкнула яркая молния, и гром гулким эхом пронесся по остаткам здания, сметая все на своем пути. Безликие покачивающиеся фигуры рассыпались в прах. Налетевший сквозняк поднимал серую остывшую золу и уносил прочь. Вырвавшись на холодный морозный воздух, зола кристаллизовалась в уродливые снежинки, которые неслись дальше и дальше, подавая первые признаки надвигающейся метели.

Фотография, подобно ковру-самолету, парила над покрывшейся снегом землей, выписывая в воздухе причудливые фигуры высшего пилотажа. На фото были изображены Кош и Барон. Они улыбались, застыв в ожидании ослепляющей вспышки фотоаппарата. Портрет беспечно летел вдаль, навстречу вечности. И никогда еще Барон и Кош не чувствовали себя настолько свободными. Никогда…

Снег

Декабрь выдался на редкость теплым, каким-то по-осеннему сырым и промозглым. Вместо снега на землю мелкой изморосью льет дождь. Да и «первый снег», внезапно выпавший в начале месяца, через час превратился в грязевое месиво. Изо дня в день погода шепчет: «Займи, но выпей». В такие моменты поневоле начинаешь жалеть, что бросил пить пару лет назад, скатившись до бутылки безалкогольного пива в месяц. Антитабачное лобби, больше похожее на средневековую инквизицию, а также инфляция сделали свое черное дело, заставив вдобавок отказаться от сигарет. Да и в личном все, как обычно, – бородатые админы в теплых поношенных свитерах шоколадки не пьют. Но сегодня был иной случай. Впервые за долгое время захотелось напиться, как когда-то в молодости, будто и не было всех этих прожитых лет за спиной. Словно тебе снова двадцать, и вся жизнь еще впереди. Но это не точно…

Неизбежно настал тот момент, когда старые друзья разбежались кто куда: кто-то уехал, кто-то в глухой завязке начал новую жизнь, кто-то поселился на работе в погоне за длинным рублем, кто-то все никак не может повзрослеть, оставаясь таким же бездельником и балбесом, что и был, ну а кто-то полностью вытеснил реальный мир цифровым где-то в недрах полуразрушенного НИИ. Иным вообще на себя любимых-то времени не хватало, не то, что на редкие встречи раз в пару лет.

Внезапно, пока ты стоишь огромной предновогодней пробке посреди коллапсирующей столицы, к тебе приходит осознание того, что сегодня ни много ни мало Новый год, а елка даже не наряжена. И с салатами как-то туго. Кошка и та временно поселилась у соседей, потому что последнюю неделю живешь на работе, напоминая скорее бомжа, чем айтишника. Что поделать? Не мы такие – жизнь такая.

Тем временем автобус тонет в многочасовой пробке. За окнами витает смрадная ядовитая дымка, наполненная бензиновым перегаром и остатками сгоревшего в ближайшей промзоне мусора. Прокуренные легкие вяло реагируют на сочащуюся в окна ядовитую смесь. Пассажиры же, привыкшие каждый день дышать этой трупной вонью всё хорошеющей и хорошеющей Москвы, вообще никак не реагируют, напоминая больше манекенов, чем людей. И натянутое на перекошенные мрачные физиономии «новогоднее настроение» превращает их в некое подобие вечно улыбающегося американца, предварительно раздавленного советским асфальтовым катком.

Когда автобус подползает к остановке, душная толпа вываливается наружу. Большая часть потом втискивается обратно, словно кильки в банку. Остальные же разбегаются в разные стороны подобно тараканам.

За спиной болтается увесистый гитарный чехол, крепкий и утепленный. А в нем напоминание о бурной, но уже подходящей к концу молодости. Тем не менее в этот праздничный день она с ним, как и внезапно завалявшаяся в кармане куртки пачка сигарет, не иллюзорно намекающая на то, что все не так уж плохо на сегодняшний день.

По какому-то странному стечению обстоятельств старые школьные друзья решили собраться вместе. Да не просто, а устроить настоящий концерт в одном из арендованных баров на окраине города. Что может быть лучше, чем встретиться всем вместе, попить пива с шампанским, попеть песни и вспомнить молодость? Хотя он бы наверняка остался дома с кошкой и компьютерными играми, но что-то в глубине души заставляло его ехать черт знает куда, чтобы стать участником кружка «кому давно чуть за тридцать» – для тех, кто когда-то мечтал стать Куртом Кобейном, но дальше Винни-Пуха, потерявшего ружье, не продвинулся. Хотя это, возможно, и к лучшему.

При ближайшем изучении вбитого в навигатор адреса пресловутый бар оказывается эдаким заброшенным полуподвалом при местном Доме культуры, чем-то типа котельной «Камчатка», насквозь пропитанной духом восьмидесятых. Особенно когда заходишь в побитый жизнью туалет, где на тебя со всей тяжестью обрушиваются те самые советские годы с непроглядной безысходностью треснутого унитаза и раковиной с вечно текущим краном, облупленной плиткой, прогорклой мятной зубной пастой и ежевичным мылом.

Накрапывает дождь. Вдоль дороги со скоростью черепахи ползут машины, занимая собой все свободное пространство. Редкие пешеходы с легкостью обгоняют громоздкую и неуклюжую вереницу истошно гудящих «ведер с болтами», так что вся эта встрявшая безликая масса рискует встретить бой курантов за баранкой автомобиля. Остается только поднять воображаемый бокал с шампанским собравшимся здесь и сейчас хмурым водителям и пожелать удачи в новом году. Но делать, конечно же, он этого не станет.

Прямая и на удивление ровная дорога заканчивается поворотом во двор, потом еще и еще. Мир уже не такой радужный, как прежде. Это уже не хорошеющая во всех смыслах Москва, а целый огромный мир злачных и не очень подворотен. Бездомные кошки ютятся у подъездов, пока местные гопники в этиловом трипе все глубже и глубже погружаются на дно бутылки с «Жигулевским». Но даже тут сегодня царит необычайная атмосфера праздника. Даже перекошенные новогодние елки блистают украшениями из бабушкиных чемоданов, пока подростки в спортивках залипают в смартфоны, сидя на спинках лавок, приземлив грязные кеды на треснувшую древесину замызганных сидений. И обязательно находится тот, у кого в руках имеется беспроводная колонка, орущая на всю улицу самым низкосортным рэпом – таким, что даже группа «Бутырка» в сравнении с ним кажется эталоном песенного искусства.

Но вот внезапная экскурсия по дворам окраины заканчивается, все дальше уходя в сторону промзоны. И вот тут, где-то на рубеже, притаилось оно – элитное (по здешним меркам) заведение. Почему здесь? Да потому что тут сошлись мифы и легенды ушедшей безвозвратно юности, когда гонял с друзьями на концерты, тратя последние карманные деньги. А то и вовсе без денег опасливо пробираясь в какой-нибудь убогий клуб, чтобы хоть одним глазом взглянуть на идолов русского рока – вернуть свой тысяча девятьсот девяносто седьмой, так сказать. А потом и две тысячи седьмой, если получится. Но его, как известно, не вернуть никогда.

Первое, что встречает на входе в бар – скользкая крутая лестница, ведущая в сказочную страну Ностальгию. Покрытые кафелем ступеньки грозят парой-тройкой переломов, лишь кое-где прибитые поверх кафеля прорезиненные заплаты хоть как-то уберегают от неминуемого падения.

Внутри накурено. Какие-то панки пьют вишневый «Блейзер», запивая это «Алтикой 9», словно на дворе середина нулевых. Во всем баре от силы столов двенадцать, и большая часть тусовки уже в сборе, не считая парочки завсегдатаев, что днюют и ночуют здесь при любой погоде, – типичные неформалы маргинальных взглядов. В общем, все то, что мы так искренне любим. Если поставить на столы огромные ЭЛТ-мониторы, а рядом полуразобранные системные блоки, побитые бухими посетителями и жизнью, то от компьютерной «игровухи» будет не отличить.

На небольшой сцене, расположенной относительно недалеко от столиков, народ активно подключает комбики, настраивает гитары, изредка бубня в микрофон, повторяя, как мантру: «Сосиска… Сосисочная».

По пути на сцену встречаешь знакомые лица, которых не видел с добрый десяток лет, тщетно пытаясь вспомнить, кто где работает. Этот вроде работает в банке, а этот на телевидении, а этот вообще где-то в ядерной энергетике… Внезапно сзади наваливается здоровой бородатый мужик – судя по весу, шкаф с антресолями, не иначе. Протягивает пол-литровую пивную кружку, полную шампанского.

– Ну, с наступающим! – басовито выдает он. – С ним же, да!

Ледяное игристое течет внутрь, обжигая пищевод, и окружающая действительность становится веселей и ярче, загораясь тысячей лампочек елочных гирлянд. Следом идет следующая, разбавленная промерзшей клубникой, чей освежающий вкус способен сгладить даже самое дешевое пойло за сто пятьдесят рублей по акции в «Шестерочке».

С непривычки в голове шумит. Алкоголь стучит в висках, смазывая развернувшуюся перед глазами картину, будто все происходящее зациклено воспроизводится на рябящем экране телевизора «Рубин». Цвета неестественно яркие, скорее даже кислотные, а вокруг режущие глаза помехи и проступающий из-под подложки белый шум.

Время замедляет ход. Путь до сцены с каждой секундой увеличивается, растягиваясь кинолентой длиною в жизнь. Рост цен и тарифов ЖКХ – в разы быстрее. Из года в год все одно и тоже: набившие оскомину советские фильмы, салат «Оливье» и обгрызенная пластиковая елка, украшенная игрушками из бабушкиного чемодана. И в качестве дополнения – «Голубой огонек» и кислое советское шампанское за сто пятьдесят рублей, нелепые обои в цветочек и кошка, в чьих глазах отражается мигание разноцветной гирлянды. Ее не смущают взрывающиеся под окном петарды, как и вакханалия пьяных работяг, гурьбой высыпавших на чуть промерзшую улицу в поисках продолжения банкета. Лают собаки, раздаются взрывы, слышен детский хохот и пьяные нечленораздельные крики людей постарше. Улица на глазах смешивается в праздничный салат, пока тело идет по инерции вперед в поисках заблудившегося неизвестно где микрофона.

Зал замер в ожидании. Электрический холодный свет льется из миниатюрных стаканов-подсвечников, вяло имитирующих огонь свечи. Он растекается по чуть пожелтевшей скатерти, и кажется, что вот-вот произойдет чудо. Но его не происходит. Бой курантов и тот отдает металлическим неестественным треском из порванных динамиков дешевых китайских колонок. Хрипы накладываются друг на друга, образуя какофонию, пока изображение на рябящем телевизионном экране медленно распадается на маленькие тлеющие пиксели из расплавленного металла, заставляя обрывки воспоминаний плавиться вместе с ними.

Постепенно забываются люди, памятные места, цвета и оттенки, запах морозного утра, только что выпавшего снега, рождественская реклама кошачьего корма с бредущим серым котенком, запах мандаринов и хвои. Струны на гитаре и те потеряли былую упругость, грустно свисая с грифа переваренными макаронами. Да и цвет из брутальной панковской смеси черного и желтого постепенно становится грязно-зеленоватым, все сильнее стремясь к пятидесяти оттенкам серого, в последний момент распадаясь на тысячи снежинок. Они кружатся в этом вихре, заметая последние следы. Не успев упасть на землю, первый снег завывает морозной вьюгой, сметая все на своем пути. Он несется по безжизненному городу, тревожа припорошенные снегом руины, завывает, то и дело сипло давясь остатками звуков. Мчится куда глаза глядят, пока с неба тягучими солеными каплями падает непроглядная чернота. Брызжет с высоты обжигающей кислотой, переплавляя последние остатки новогоднего настроения вместе со звенящей бубенцами упряжкой пожилого Деда Мороза, взамен не оставляя ничего, кроме пустоты. Тлеет, разлагаясь до непотребной скелетообразной формы, сводя к бесконечному нулю попытки вспомнить хоть что-то. Не осталось ничего. Даже последняя черно-белая фотография родителей, когда тебя даже еще на свете не было, канула в небытие, растворилась призраком, а вместе с ней – последние остатки прошлого, за которые сознание цеплялось из последних сил, как за последнюю соломинку. А дальше только лишь звенящая тишина да странный, еле уловимый треск старой виниловой пластинки.

На экране загорается надпись: «Повторить последнее воспоминание?», и выбор только между «Да» и «Да». Когда выбор сделан, усталая нейросеть перезагружает сама себя и начинает обрывочное воспоминание с самого начала. Опять бесснежный декабрь и тонущий в пробке город. Опять поездка на окраину города на концерт, который так никогда и не состоится. Пара десятков проводов тянется от вполне живого человеческого мозга в толстой, чуть помутневшей склянке, заполненной специальным физраствором. Мигают датчики, напоминая елочную гирлянду. Где-то на глубине работает ядерный реактор, питая похожий на лабиринт бункер размером с небольшой московский микрорайон. Бегают данные по проводам, имитируя хоть какую-то жизнь среди покрывшихся плесенью останков жителей убежища. Только данные, порождаемые умирающими нейронами нейросети, и ничего более. И каждый час ей, подобно смертнику в камере, продолжает сниться один и тот же сон. Пока сон длится, убежище живет, несмотря на отсутствие других живых существ поблизости, не считая мутировавших крыс и других странных созданий, живущих у реактора в самой глубине, между затопленными радиоактивной жижей моторными отсеками.

Иногда в воспоминание врывается другое – более мутное и смазанное, чем это: в кресле за компьютером сидит человек. Непонятно, сколько ему лет – то ли высохший старик, то ли неопознанное существо, то ли голограмма, алчно сжимающая в руках пистолет. На фоне играет Фрэнк Синатра и слышен рождественский перезвон бубенцов. На большом мониторе за спиной человека помехи, изредка прерываемые синим свечением. Человек испуганно смотрит в объектив… подносит трясущимися руками пистолет к виску… помехи… выстрел… снова помехи… и сон продолжается дальше без поправки на вклинившуюся другую реальность. Нейроны продолжают дальше вырабатывать пакеты данных, чтобы отправить их по проводам в поисках хоть кого-нибудь, кто откликнется на сигнал. Но тщетно. Только ядерный реактор продолжает урчать далеко на глубине, лишь изредка отвечая по расписанию, что запаса энергии, по ближайшим подсчетам, хватит на две тысячи лет. Хватит ли на этот срок нейросети, неизвестно. Скорее всего, нет. И как только связь будет разорвана, все системы остановятся, высвобождая оставшуюся неизрасходованную энергию наружу. А пока этого не произошло, нейросеть видит один и тот же сон, каждый час перезагружая себя и начиная процесс опроса устройств с самого начала. Судорожно рассылает пакеты данных по проводам в ожидании ответа. Но ответа нет.

«Повторить последнее воспоминание?»

Валера

Валера не сразу обнаружил, что потайной лаз в заброшенной закусочной оказался не тем, чем казался на первый взгляд. Будь он чуточку умнее, то вряд ли бы вообще полез в него. Но что сделано, то сделано. Дощатый пол под Валерием зловеще хрустнул, и в следующее мгновение патлатый паренек в смешной хипарской одежде с грохотом провалился. Тут-то до него потихоньку стала доходить истинная суть происходящего.

«Что-то здесь не так», – подумал он, когда перед ним открылись бескрайние просторы космоса. Мимо пролетали планеты, пылающие синим пламенем звезды и кометы, а он все падал и падал, пока непроглядная тьма не схватила его слабеющую тушку в свои холодные объятия.

Со стороны казалось, будто это вовсе никакое не путешествие в параллельную вселенную, а дорога на тот свет. Ведь как обычно происходят путешествия в параллельные миры? Идешь, например, по улице, никого не трогаешь. Тут с неба на голову волшебный меч-кладенец – бац! И все, ты теперь не просто Вася Пупкин, а свирепый ландграф – повелитель драконов и гроза нечисти! Если, конечно, насмерть не зарубит при падении этого чертового меча с небес на голову Васи. Никто же не знает, на кого и как он упадет.

Или приехал на дачу к бабушке пирожков с вареньем поесть. И пока бабушка ходит по магазинам, от нечего делать залезаешь на чердак. А там древняя дедушкина шашка на сундуке лежит, книги дореволюционные, патефон сломанный валяется в самом пыльном углу, шкаф старинный неподалеку. На шкафу гипсовый бюст Ленина грозно смотрит на одинокий портрет Сталина на противоположной стене. Одна дверца шкафа предательски приоткрыта. Естественно, хочется первым делом заглянуть внутрь. Подходишь, распахиваешь дверцы – а там Нарния! И вечно молодой Ильич верхом на льве скачет, размахивая шашкой. Хорошо, если в капусту не изрубит, как врага пролетариата. А если изрубит?

Подозрительные двери, книги и зеркала внезапно могут оказаться порталом в иную реальность. Не говоря о машинах времени, что способны сплести все параллельные миры в одну большую мультивселенную. Так уже было не раз, но, к сожалению, об этом практически никто не помнит.

А тут, как назло, этот чертов лаз сторож забыл запереть на амбарный замок! И в придачу напился как свинья.

Итог немного предсказуем…

Летит, значит, Валера, с жизнью прощается. А мимо проносится черно-белыми лентами кинохроники жизнь. Еще немного и парень повстречается с холодной поверхностью какого-нибудь астероида. Или войдет в обжигающую атмосферу одной из планет. Вон как раз одна из них уже виднеется вдалеке.

В такие моменты время начинает течь мучительно медленно.

Когда до печальной развязки оставалось не более десятка метров, раздается громоподобная трель будильника. Валера, как ошпаренный, подпрыгивает на кровати. Но запутавшись в пододеяльнике, падает на пол. Трепыхающаяся тушка гулко ударяется о паркет, будто мешок с картофелем.

«Сон! Это всего лишь сон», – с облегчением подумал парень, пытаясь выпутаться из цепких лап пододеяльника.

Тем временем из динамика смартфона продолжал надрывно орать Джонатан Девис. Композиция «Twist». Однажды, когда будильник случайно сработал в переполненной маршрутке, пассажиры в испуге одновременно подпрыгнули, сумев на миг оторвать колеса тяжеловесного авто от земли.

Соседи этажом ниже уже начали дружелюбно постукивать рукоятью швабры в потолок. А сосед выше, изрыгая проклятия и шаркая тапками, вывалился на балкон.

От неожиданности притихли даже гопники. Но, опомнившись, стали кидать «предъявы» и без того разъяренному детине. В ход пошли все известные гопнические клише. Но не успела беседа джентльменов перерасти в четкие пацанские разборки, как во двор прибежало стадо диких бабок и смело хулиганов прочь.

Будильник заткнулся.

Следом прекратился стук. Все так же шаркая тапками, детина направился досматривать прерванный сон.

Наступила тишина.

Выпутавшись из пододеяльника, Валера направился к компу. Да, вместо того чтобы пойти умыться, почистить зубы и сбрить с лица щетину недельной давности, он с головой погрузился в пучину интернета. Только социальные сети, «смишные» видео на ютабе и котики!

В глубине души Валера понимал, что измученный обилием виртуального хлама мозг с каждым днем становится все тупее. А сам он деградирует, превратившись из неприметного офисного планктона в лентяя, бездельника и балбеса. Но ничего с собой поделать не мог.

Через две недели парню стукнет тридцать лет, а ум так и остался на уровне четырнадцатилетнего подростка. В смысле ум есть, но мало. Тем не менее, возраст успел наложить на Валеру свой отпечаток. Время от времени накатывала приторная ностальгия по безвозвратно ушедшему детству. Оно и понятно. Восьмибитная приставка на антресолях давно покрылась толстым слоем пыли, все больше напоминая окаменевшее говно мамонта. Валявшиеся рядом китайские картриджи по виду мало чем отличались от приставки. Кинескоп телевизора «Рубин» таки сел. О жвачках «Терминатор» и «Турбо» напоминали изъеденные кариесом зубы. Выпитые в детстве «Инвайт», «Зуко» и «Юппи» превратились в ноющую язву. Казавшиеся деликатесом гамбургеры с колой незаметно превратились в гастрит. А о вкусе «свободы» напоминал кашель заядлого курильщика. Но ностальгия брала свое. И он вновь и вновь пересматривал программы «Денди – Новая реальность» и «От винта».

Вот и сейчас с экрана на Валеру лилась очередная порция ностальгического видео. Время ускорило свой бег. Мир растворился в виртуальной реальности, как монетка в серной кислоте. «Лихие девяностые» предстали перед затуманенным взором во всей красе. В те далекие времена пацаны боялись без ножа выйти из дома. Братва истребляла друг друга почем зря. Страну путчило. А самая высокооплачиваемая работа была у наемных убийц.

Валеру не смущало, что в те годы для него самой опасной прогулкой было пешее путешествие под стол. Самым жутким преступлением была ночная кража печенек из банки на кухне. Играть с ножами запрещали не в меру строгие родители. А путч запомнился первой психологической травмой детства – балетом «Лебединое озеро», вместо таких родных «Спокойной ночи, малыши». Увы, такова жизнь.

Насмотревшись в более позднем возрасте «мыльного кинца» о нелегкой бандитской жизни, Валера грезил своими «лихими девяностыми»: «Три гада», «Бандитский Бердищенск», «Братан», «Ворошиловский ездок» – фильмы, на которых вырос Валера. Но карьера бандита не задалась. Помешал отцовский армейский ремень. После знакомства с ним дури значительно поубавилось, но ностальгия по безвозвратно ушедшему детству осталась. И с годами только окрепла.

Внезапно за спиной раздался голос соседки, школьницы Даши. Валера вернулся из сопливого, ностальгического ступора в суровую реальность.

Разделяющая их квартиры стена была полностью уничтожена мощным взрывом четыре года назад. Виной тому Анатолий Дмитриевич Кафер – отец Даши.

Ничто не предвещало беды. Анатолий Дмитриевич работал консультантом в крупной фирме. Дом, работа, работа, дом, выходные на даче за городом. Все, как у людей, в общем. Но однажды с преуспевающим менеджером приключилась беда. Случился нервный срыв! В тот роковой вечер в видеопрокате кассет с фильмом «Бойцовский клуб» не оказалось. Зато в наличии были «Во все тяжкие», а это значит, что настала пора варить. Если вы понимаете, о чем я…

С химией у Анатолия было не очень, поэтому первая же варка закончилась грандиозным взрывом. Стену разнесло на мелкие кусочки, попутно выбив во всем доме стекла.

Иной на месте Валерия наложил бы в штаны. Да и он сам поступил так же. Благо взрыв застал его в туалете сидящим на унитазе, с глянцевым журналом в руках. Если бы не этот факт, то говорили бы мы сейчас о Валере в прошедшем времени. К счастью, все закончилось не так трагично. Приехала милиция с отрядом ОМОНа. Валере сломали нос, отбили почки и всласть попинали тяжелыми ботинками. Анатолия свинтили и увезли в отделение шить дело. Но так как его жена была известным адвокатом, нитки у следователей быстро кончились. Бедолага отделался пятнадцатью сутками и символическим штрафом в тысячу рублей за «нарушение спокойствия». Валера на пару недель угодил в больницу. А Даша только приехала из летнего лагеря.

Прошло четыре года – стены как не было, так и нет.

Привыкли.

С тех пор жизнь превратилась в один нескончаемый мультфильм.

– С добрым утром, – обернувшись, промямлил Валера, постепенно возвращаясь в настоящее.

– Обед уже.

– Да… да… точно.

– Надеюсь, ты хотя бы позавтракать успел.

– Конечно успел!

– Из грязной посуды опять ел? Со вчерашнего вечера груда посуды в раковине больше не стало.

– Ага.

– Ясно. Понятно. Пойду, помою посуду. Хреновый из тебя главный по тарелочкам. Не хочу, чтобы по квартире поползли тараканы, как в прошлый раз. По рукам?

– У меня с деньгами туго. Я еще за предыдущую генеральную уборку с тобой не расплатился…

– Я добрый кредитор. Твой кредит вновь увеличен на 500 рублей. Заодно поесть что-нибудь приготовлю. Не хочу, чтобы мои должники умерли от голода.

– Спасибо!

– И прекращай уже смотреть эту муть. А то последние мозги растеряешь. Российский видеоблогинг – еще тот кусок фекалий бегемота. Смотри лучше оригинал, а не тупую кальку. Или ты со школы весь английский позабыть успел?

– Ну, свое отечественное как-то ближе.

– Как твой сгнивший жигуль под окном? Ясно. Понятно. Пойду лучше посуду помою.

Даша направилась на кухню, громко топая массивными «мартинсами» по полу.

Черные джинсы, майка с надписью «Nirvana» – обычная школьница. Хотя, после каждого разговора с ней у Валеры возникал вопрос: а кто из них двоих школьник на самом деле? Атрофированный мозг мыслил плохо, поэтому вопрос повисал в воздухе, так и не найдя ответа.

Тем временем на кухне послышалось журчание воды.

Чуть погодя раздался надрывный голос Курта Кобейна – его нетленная песня «Teen like teen spirit». Валера плохо понимал сакральный смысл их песен. Даша считала, что он просто не дорос до них. Валера же ничего не считал, предпочитая мелодиям и ритмам зарубежной эстрады Егора Летова.

Незаметно обстановка в квартире изменилась. Антураж девяностых исчез. На его место пришла мрачная и холодная готика тридцатых. Вместо обоев в цветочек стены покрыл толстый слой желтоватой побелки. Хлипкие двери из ДСП превратились в треснутые, побитые жизнью и изуродованные зеленой краской деревяшки. Вместо относительно новых стеклопакетов – рассохшиеся деревянные рамы с мутными стеклами. Миниатюрный радиотелефон заметно прибавил в весе, превратившись в настоящий музейный экспонат с крутящимся диском вместо кнопок. На стене вместо постера с Марио висел чуть запылившийся портрет Сталина.

Оглядевшись по сторонам, Валера в ужасе бросился на кухню.

Там, как ни в чем не бывало, мыла посуду Даша.

– Решил помочь? Не похоже на тебя.

– Там кто-то украл мою комнату!

– Да ну?!

– Да. Там теперь какой-то музей старины!

– И давно у тебя это?

– Что?

– Белая горячка? Плохой трип? Ты чем-то закинулся, и тебя колбасит?

– Я серьезно!

– Да, серьезней некуда. В прошлый раз, когда ты сожрал в маминой аптечке все ее успокоительные «колеса», ты предлагал сперва выкопать Сергея С., чтобы снять ремейк передачи «Денди – Новая реальность». Когда я наотрез отказалась, ты предложил пойти в Мавзолей, чтобы выяснить что все-таки случилось с филейной частью Ильича. Когда тебя немного отпустило, ты предложил изнасиловать хомячка на фоне Кремля и уверял, что такой статьи в Уголовном кодексе нет, и тебя никто за это не посадит. Но пришла мама и живо убедила тебя в обратном. А потом еще и скандал закатила. Помнишь?

– Сама сходи, убедись.

– Ну, хорошо, пошли, – откладывая в сторону недомытую тарелку, сказала Даша и направилась вслед за Валерой.

В комнате ничего не изменилось. Все те же лихие тридцатые.

– Не говори, что мы вместе опустошили ту аптечку.

– Нет. Ничего такого не было. Оглянулся по сторонам, а тут такой ад и погибель.

– Предлагаю пойти пошататься по улице. Надеюсь, там все не так плохо, как здесь.

– Я вот как-то не очень уверен. Может, не пойдем никуда?

– А если за нами приедут?

– Кто?

– Почтальон, например. Поздно ночью. На черном воронке. Раньше это было модно. Да и в холодильнике у тебя мышь повесилась. Продуктов заодно купим. Может, на свежем воздухе нас немного отпустит.

Выйдя из подъезда, наши герои обнаружили улицу, с каждой минутой все больше походящую на выцветшую фотографию из дедушкиного альбома.

– Я не знаю, что происходит… И как долго продлится. Так что давай не привлекать к себе лишнего внимания. Ты меня понял?

– Да, Даш. Но это реально плохая идея.

– Быть сейчас на нашем месте вообще ничего хорошего не сулит. Ну, давай в ужасе под стол залезем. Все равно ничего не изменится. Если за нами захотят приехать «сам знаешь кто», то приедут и найдут. Прятаться бесполезно, так что пошли. В любом случае нам сейчас терять нечего.

И они неспешным шагом направились вперед.

Пейзаж был чем-то похож на пудинг. Он стекал вязкой субстанцией по штанинам в ботинки и чавкал, распространяя по телу призрачное тепло.

Улица кончилась, не успев начаться. Откуда-то послышались крики, выстрелы и звуки бьющегося стекла. Запах гари ударил в ноздри. Расползшуюся вокруг пустоту заполнили толпы людей. Началась революция.

Полуголые амазонки в красных трусах возле стены Цоя расстреливают толпу оборванных солдат. Неподалеку толпа молодчиков в масках пинает остатки памятника Ленину. Их напарники тем временем строят из покрышек баррикады. Отряды ОМОНа пытаются прорваться, но в них летят камни и коктейли Молотова. Мародеры грабят полыхающие магазины.

Тут же разгневанная толпа сжигает на костре паренька-неформала в красной клетчатой рубашке и рваных джинсах, с нелепыми тоннелями в ушах. Остальные неформалы повешены на столбах по закону военного времени.

Наши герои хотели было повернуть назад, но дорога исчезла. Вместо нее перед их удивленными взглядами предстал оборванный тетрадный листок в мелкую клетку, сплошь перепачканный чернильными кляксами.

– Если мы отсюда выберемся живыми, я убью тебя, – прошептала Даша.

Делать нечего. Пришлось им разворачиваться и идти обратно в это безумие.

Тем временем вдали показались полицейские. Только какие-то странные. Будто зомби из игры «Обитель зла». Окровавленные и изорванные, они, пошатываясь, наступали на обезумевшую толпу. За ними следом ползли их стонущие сослуживцы. Такие же окровавленные и изорванные, но куда более уродливые. Все перемазанные рвотой и собственными испражнениями, они ползли, наводя ужас.

У Валеры от увиденного душа в пятки ушла.

– Валим! – крепко схватив Валеру за руку, Даша потащила его в ближайший подъезд.

Пока они бежали, на улице уже развернулась настоящая бойня. За спиной слышались душераздирающие крики, но оборачиваться и смотреть на происходящее совсем не хотелось.

Влетев в подъезд, они устремились вверх по лестнице, пока не достигли последнего этажа.

Чем выше они поднимались, тем более скользкими становились ступеньки. На последнем этаже подошвы ботинок зачавкали в зловонной желтой жиже с бордовыми прожилками. Пол был похож на янтарь. Но нет, это гной.

– Что это за мерзость?!

– Наш самый страшный ночной кошмар. А теперь прекрати ныть и шевели батонами. Нам нужно как можно скорее выбраться отсюда.

– Меня сейчас вырвет.

– Меня тоже. Тебе от этого стало легче? Если да, то бежим. Если нет, то тоже бежим!

– Куда мы попали?

– Спроси что полегче, а?

Казалось, коридор растянулся на тысячи километров. По обе стороны расположились одинакового вида железные двери. На каждой двери цифры. Нумерация хаотичная, без какой-либо логики.

Впереди показался яркий свет. Окно, извиваясь, расползлось по стене. И вот-вот проглотит Валеру с Дашей.

Скрежет. Гул. В ушах раздается голос диктора: «Следующая станция – Боровицкая». Двери поезда закрываются. Поезд трогается, набирая ход. От поднявшегося гула закладывает уши.

Судя по всему, час-пик. В вагоне полно народу.

Протискиваясь сквозь толпу, наши герои пробираются к двери.

На станции им чудом удается выбраться из вагона.

Безлюдно. И довольно-таки холодно.

– Что это было, Пух? – спросила Даша, не глядя на Валеру.

– Мы сошли с ума?

– Возможно. Пошли отсюда. Я домой хочу.

И они пошли прочь.

Поднявшись по застывшему эскалатору, преодолев обесточенный турникет и стеклянные двери, они направились по переходу. Потом поднялись по лестнице на улицу.

Город как будто вымер. Ни людей, ни транспорта. Здания словно картонные. Мрачные и перекошенные декорации, отдаленно напоминающие Москву.

Со стороны подземки доносятся приглушенные крики. Как во время непонятной революции. Будто та бойня продолжается до сих пор. Но где-то далеко-далеко, будто на расстоянии пары сотен тысяч лет.

– Даш, ты что-нибудь понимаешь?

Нет ответа. Даша исчезла.

– Даша? Ау?

В панике Валера кинулся искать свою спутницу. Несколько часов он бегал по пустому городу, истерично вереща. Пока не уперся в знакомый до боли подъезд.

Он хотел было войти внутрь, но обнаружил, что вход всего лишь муляж. Картонка.

С досады Валера пнул ее ногой. От удара макет пошатнулся и спустя мгновение рухнул, спровоцировав эффектом домино массовое падение декораций.

Оглядевшись, Валера внезапно понял, что и он такая же иллюзия, как и весь город. Очень хотелось проснуться, но как он ни старался, ничего не выходило.

Валера упал на пол и заплакал. По лицу потекли слезы. Он не понимал, что происходит. И не имел ни малейшего представления, как все исправить. Казалось, еще немного, и он сам перестанет существовать. Но внезапно ему на грудь приземлилась черная кошка.

Чуть-чуть постояв на груди у зареванного парня, она сделала пару шагов и заглянула ему в глаза.

– Будь мужиком! – сказала кошка голосом Даши. – Прекрати реветь!

Валера хотел ответить, но слова застряли у него в горле.

– Забери меня домой. Я хочу домой. Вот.

– Д… Да… Даша?

– Хватит ныть, бестолочь.

– Я же говорил, что это была плохая идея. И вот что из этого вышло.

– Да ничего не вышло. Это какая-то не правильная Матрица. Или мир параллельный какой-то не здоровый. Но это же не страшно, правда? Ну, успокойся. Давай, пошли домой.

– А где он, дом?

– Здесь. Оглянись вокруг. Ты видишь?

– Ничего я не вижу. Я ужасно хочу спать. Мне кажется, что я не спал целую вечность. А может, я сплю? Если так, то сон мне не нравится. И почему ты кошка? Я ничего не понимаю. Будто я есть, но в тоже время меня и нет вовсе. Почему?

– Потому что ты призрак. Призрак. И я призрак. И мы все.

– Но почему? Ведь утро так хорошо начиналось. И соседи эти. И компьютер старенький мой. И шоу на ютубе. И блогеры эти. Где это все?

– Их давно нет. Они умерли – как я, как ты, как все вокруг. Нас давно нет. Мы в параллельном мире последние несколько тысяч лет. Все, что происходит вокруг, – обрывки нашей памяти. Мы видим сон во сне и ждем своего часа, чтобы родиться вновь. Разве ты забыл?

«Бом… бом… бом…» – прорезал тишину колокольный звон.

«Бом… бом… бом…»

– Мне пора, друг мой. Прощай.

– Даша, не уходи. Пожалуйста…

– Увы, мне пора. Прощай. Не бойся ничего, потому что призракам нечего бояться в этом мире. Я буду ждать тебя. Если сумею вспомнить. Проходя в параллельный мир, мы теряем самое главное – наши воспоминания. Но так ли они нужны? Последнее, что я помню, – ракеты. Тысячи ракет, сравнивающих с землею города. Я не хочу этого помнить. Никогда. Прощай.

Черная кошка растворяется в воздухе. Исчезает без следа. А следом исчезает Валера. Распадается на тысячи звезд, превращаясь в бескрайний космический поток. Там, где-то в одном из миров, на чердаке есть шкаф. Откроешь его – а там Нарния. И Ильич с шашкой наголо скачет на льве. Где-то ждет своего появления волшебный меч-кладенец. А где-то есть Даша и Валера. У них между квартирами нет стены. Так получилось. Они лежат в своих кроватях и спят. Они лежат в смешных позах, укрывшись одеялами, пока их двойники блуждают по Вселенной. Пока никто не проснулся.

Настанет утро, и Даша пойдет в школу, а Валера усядется за комп и будет фтыкать дурацкие шоу или бродить по Всемирной паутине, пока его двойник ждет своего появления на свет в совершенно другой вселенной. Еще не явившийся миру. Там пока нет ни заброшенных закусочных, ни шкафов, ни чердаков.

Звонит будильник. Наши герои открывают глаза. Им хочется еще поспать. Досмотреть сон. Еще хотя бы пять минут. И тут самое сложное – оторвать обессилевшее тело от кровати. Хочется, чтобы сон длился вечно, и никто не подозревает, что всё еще спит. Но за секунду до звонка будильника их двойники проснутся. Откроют глаза. Настанет утро, и Даша пойдет в школу, а Валера усядется за комп и будет «фтыкать» дурацкие шоу или бродить по Всемирной паутине, пока его двойник ждет своего появления на свет в совершенно другой вселенной. Еще не явившийся миру. Там пока нет ни заброшенных закусочных, ни шкафов, ни чердаков.

Даже если кто-то из них в один прекрасный день решит вовсе не просыпаться, все равно кто-нибудь проснется. Потому что так устроена Вселенная.

Остается надеяться, что в следующий раз сторож таки забьет досками потайной лаз. И повесит на дверях заброшенной закусочной большой амбарный замок. Чтобы не лазили тут всякие. А завтра и вовсе снесут бульдозером уродливую конструкцию к черту. Но никто об этом даже не вспомнит. Потому что, переходя из одного мира в другой, мы теряем самое главное – воспоминания.

Нестор

Нестор стоял на палубе и курил.

Вечер выдался на редкость промозглым. Воздух буквально заледенел, и с каждой минутой всё острее ощущалась нехватка тёплых вещей. Всё, о чём сейчас сожалел Нестор, – это тёплая шапка, оброненная в спешке дома в прихожей.

Во внутреннем кармане зябкого, продуваемого всеми ветрами пиджака покоилась побулькивающая фляга. А на планшире возвышалась пол-литровая кружка, наполненная смесью крепкого чая, лимона и коньяка. Причём в этом коктейле коньяк был разбавлен чаем, а не наоборот.

На средней палубе никого. Все давно собрались на корме шлюпочной палубы, зажигательно отплясывая под мелодии и ритмы вышедшей из моды эстрады. Там же расположился бар-ресторан «Нева», гудящий чуть ли не до самого рассвета. Народ уходил в отрыв как мог, будто это был их последний в жизни круиз выходного дня.

Со стороны происходящее чем-то напоминало шабаш в пионерском лагере «Совёнок». Не совсем трезвые пионеры-переростки с головой окунулись в бурлящую пучину ностальгии по давно ушедшему прошлому со вполне предсказуемым результатом: водка подступила к кадыку, грозя выплеснуться наружу, по лицу потекли пьяные слёзы, а общее состояние было похоже на первые симптомы белой горячки. До первых «ты меня уважаешь?» и «какую страну просрали» оставались считаные мгновения.

Помимо многострадальной «Невы», пассажиры имели в своём распоряжении три небольших бара, ресторан, массажный кабинет, открытый солярий и музыкальную комнату. Ещё на судне имелись библиотека, детский клуб и медицинский кабинет. Увы, подвыпивший народ только-только начинал набирать обороты, так что ни драк, ни поножовщины ещё не случилось, и медицинский кабинет простаивал без дела. Но внутренний голос подсказывал: эпичная баталия с мордобоем и всеми вытекающими отсюда последствиями ещё впереди. Куда же без этого? Тем более что за обедом Нестор уже успел словесно сцепиться с быдловатой семьёй работяг. Те уж очень долго делали официанту заказ, то и дело теребя в неуверенных руках увесистое меню, что буквально вывело Нестора из себя.

Возможно, через некоторое время где-нибудь на судне произойдёт неприятная встреча хамоватого интеллигента с разгорячённым выпивкой пролетариатом, который к тому моменту не только ничего не забыл, но ещё и озлобился. И тут – как повезёт. Хотя Нестор сам был интеллигентом только снаружи. Выросший в девяностые в не самом дружелюбном, полном отбитой гопоты районе, он поневоле впитал в себя всё самое худшее, несмотря на учёную степень родителей и всю потомственную интеллигенцию вместе взятую.

Опять же, популярные в те годы разборки между коротко стриженными любителями малиновых пиджаков не прошли мимо и оставили на «поколении пепси» свой неизгладимый след, как и выпуски «Криминальной России», транслируемые по телеканалу «НТВ». Ну а дальше по классике – секция бокса с громилой-тренером, способным перековать любого забитого интеллигента со скрипочкой в нечто ему социально близкое. Даже если вся эта звериная свирепость сурового тренера напускная, а выбитые передние зубы и свёрнутый набок нос – результат неудачного пьяного дебоша.

Взять, например, любителя надкусывать чужие уши – Тайсона. Или, на худой конец, Валуева, совершившего невероятный прыжок с боксёрского ринга в депутатское кресло. Ни у кого из них серьёзных последствий на лице не наблюдается, да и улыбка у каждого почти голливудская. Словно они не боксёры-тяжеловесы, а жеманные качки, привыкшие беречь лицо, в отличие от их небритых, попахивающих перегаром антиподов, навечно оккупировавших полуподвальные секции бокса в самых злачных районах города.

В качалку, кстати, Нестору заглянуть тоже пришлось. Задержался он там, правда, ненадолго. Во-первых, летать в Турцию и обкалываться «фармой», чтобы достигнуть результатов Шварценеггера, было довольно-таки экстремальным, а главное дорогим занятием, для самых стойких и упоротых. Во-вторых, битвы за звание «Босса Качалки» Нестору быстро приелись, и он вскоре слился, выбрав карьеру журналиста в третьесортной интернет-газете. Так что вместо перекачанного Конана-варвара миру предстала корявая российская копия Кларка Гейбла.

Деловой костюм и модная причёска из элитного барбершопа, где каждый сантиметр был буквально пропитан парфюмом британской компании Burberry, успешно скрывали гниющее изо дня в день нутро, готовое в любой момент выплеснуться наружу.

Нестор сделал из чашки большой глоток. Обжигающе-пряный и в то же время резкий от коньяка и лимона коктейль раскалённым железным бруском пополз по пищеводу.

Затянувшись дотлевшей почти до фильтра сигаретой, Нестор со щелчком отправил измученный окурок за борт. Набрал в лёгкие что есть сил воздуха, сделал выдох и снова отпил из чашки. На душе сразу потеплело, а по дрожащему от холода организму распространилась мягкая согревающая волна.

Где-то в районе поясницы пульсировала нестерпимая боль. Лошадиная доза алкоголя успела её притупить, но это было временно. Увы, к тридцати пяти годам Нестор превратился в ходячий аптечный пункт с мини-баром на выезде, который существовал и жил на обезболивающих и алкоголе.

Обычно беды с поясницей списывались Нестором на издержки профессии, и он старался лишний раз не заострять внимание на мучившей его боли. Да и ходить по врачам Нестор не любил. Куда больше его пугала предстоящая пресс-конференция. Так что по прибытии в город вместо обзорной экскурсии Нестору придётся тащиться на сходку местных депутатов и изображать неподдельный интерес к развёртывающемуся перед публикой предвыборному балагану, обрыдлому настолько, что даже следовавший за пресс-конференцией банкет не особо радовал.

Осушив кружку до дна, Нестор направился в сторону шлюпочной палубы. Он шёл, слегка пошатываясь, так как уже порядочно накидался, но организм требовал ещё. Тем более что вперемешку с горячим чаем коньяк шёл быстро и хорошо.

Поднявшись по узкой лестнице, Нестор направился к ресторану, игриво помахивая пустой кружкой. Тем временем у бара творился настоящий чад кутежа. Пьяные пассажиры бойко отплясывали под Юру Шатунова, ураганом сметая всё на своём пути. В самом центре толпы танцевал полуголый татуированный мужик. Под маской коня было сложно определить его возраст, но он был массивен, мускулист и коренаст. Причудливый нордический узор на теле выдавал в нём потерявшегося во времени викинга. Тяжёлые перстни на пальцах выглядели как развалившийся на части кастет, а на шее болталась толстая серебряная цепь с прикреплённым к ней за кольцо молотом, которую вполне можно было использовать вместо холодного оружия в какой-нибудь пьяной драке.

Под латексной маской дышать было тяжело, поэтому здоровяк при каждом резком движении натужно сопел. А так как он двигался постоянно, замутив агрессивный мошпит, то и его сопение время от времени переходило в какой-то кататонический хрип смертельно раненного животного. Казалось, потёртые берцы вот-вот проломят пол, а грубые, залитые пивом военные штаны цвета хаки лопнут, оголив на заднице семейные трусы в горошек.

Это Максим – один из спутников Нестора. Сразу и не скажешь, что под маской скрыт профиль античного мудреца – что-то среднее между греческим философом и харьковским раввином, что только добавляло проблем. Максим, и без того не в меру весёлый лентяй, на корабле превратился в сущего демона. Стоило ему ступить на борт и откупорить бутылку, как он всюду начал насаждать культ неистовых танцев с неумеренным пьянством. Причём тоталитарно и грубо.

На окружающих Макс производил убийственный эффект. Мужчины чувствовали в нём тестостеронового альфа-самца и не рисковали оспаривать это умозрительное заключение. А барышни украдкой вздыхали по чрезмерно весёлому бородачу, вызывая неподдельное негодование у своих спутников. Сам же Максим старательно поддерживал созданный им образ, несмотря на то, что в жизни он был куда спокойнее. И сентиментальнее. Подбирал с улицы брошенных котят и почти никогда не дрался. Даже в школе. Да и по профессии он был дантистом. Хотя ему больше пошло бы быть звездой реслинга.

Танцующая толпа невольно образовала вокруг размахивающего руками здоровяка круг. Никто не хотел случайно попасть под его горячую руку и сторонился танцора-самоучку как мог.

Стоило Нестору вплотную подойти к источающей дозы пота дискотеке, как «Белые розы» закончились. А следом заиграло что-то уже более современное и чуждое.

Макс стянул с себя маску и, пыхтя, побрёл к столику, где уже успел расположиться Нестор.

Подойдя к нему, Макс грузно плюхнулся на стоящий рядом свободный стул и принялся что-то оживлённо рассказывать. Макс тоже был изрядно пьян, поэтому его штормило, даже когда он сидел на стуле. И как он умудрялся отплясывать в таком состоянии, оставалось загадкой.

Нестора тоже покачивало. И он совершенно не слушал своего впавшего в нирвану друга, лишь изредка кивая ему в ответ, вяло имитируя заинтересованность.

Дослушав бессвязный, но очень оживлённый монолог Макса, Нестор с трудом выдавил из себя:

– Рад за тебя. Продолжай в том же духе. А я пойду в каюту. Стар я стал для такого безудержного веселья. Да и блевать что-то тянет. Не хотелось бы людям испортить праздник. Смекаешь?

– Иди, чего уж там, – недовольно пробубнил Макс, откупоривая очередную банку пива, появившуюся из глубокого кармана военных штанов, – Петя тоже нажрался и буквально пару песен назад отполз в каюту. Слабые вы что-то стали.

– Возраст… – грустно выдохнул Нестор, неспешно поднимаясь со стула. – Чувствую себя старой развалиной. Скажи мне кто лет десять назад о таком, не поверил бы.

– Ну и вали, развалина. А я ещё потусуюсь. Пока всё тут не заблюю. Гулять так гулять! А то с вами, малахольными, каши не сваришь. Совсем в своих офисах потеряли вкус к жизни.

– Вот кто бы говорил.

– Ты это… ты вот это брось. Брось говорю, а то вот это вот. Понял, да? И вообще, у человека тридцать два зуба. Обычно меньше, если свои. Зато импланты и вот это всё, ты понял, да? Спокойно сверлишь, спокойно пломбируешь. Кабинет большой, радио там, хиты советские, радио «Дача», например. И без всяких мотаний по конференциям, как говно в проруби. Или как Пётр со своим программированием в банке сраном. Хотя чего я? Он и так на удалёнке. Но всё равно, ты вот это вот брось, а то доиграешься. Понял?

– Понял.

– Во! Теперь иди.

– Иду.

Приложив ладонь к «пустой» голове, Нестор нелепо козырнул, развернулся на девяносто градусов и побрёл в сторону каюты. Макс же остался веселиться дальше, забрызгав пивной пеной себя с головы до ног.

Накрывший всё и вся локдаун заметно спутал планы. Авиаперелёты запретили, но поезда и теплоходы остались разрешены. Трястись в пропахшем носками и варёной курицей плацкарте не хотелось. Куда лучше было прошвырнуться на теплоходе с друзьями, особенно когда добродушный Макс оплатит билет и выпивку, потому что зубов у человека тридцать два. Журналистика Нестору тоже приносила неплохие деньги, но чужие зубы Максу приносили куда больше. Да и он. в отличие от Нестора, не спускал гонорары на таблетки, бухло и доступных женщин, предпочитая экономить и копить. Так что грех было не воспользоваться чрезмерной добротой и невиданной щедростью Макса. Но где-то в глубине души Нестора начинала глодать внезапно проснувшаяся совесть.

Общаться ни с кем не хотелось. Скорее наоборот – вешающиеся на шею в пылу дискотечного угара подвыпившие бухгалтерши не вызывали ничего, кроме раздражения. И лучше бы они это делали с Максом. Или Петей, но у него свои тараканы.

Вообще, армянин по имени Пётр со школьным прозвищем Китаец вызывал вопросы. Хотя как раз прозвище было легче всего объяснить. Однажды учительница на уроке географии сообщила классу, что каждый четвёртый на планете – китаец. Отгадайте, кто оказался четвёртым? И всё, прощай армянские корни. Школьная кличка прилипла к нему навсегда. Даже не прилипла – прикипела.

Нестор шёл вперёд, стараясь при каждом спуске с лестницы не полететь с неё кубарем вниз.

Путь лежал к нижней палубе, где расположены самые дешёвые каюты. Как бы добр ни был Макс, скупость всегда одерживала над добротой верх.

Каюта 113 – «семейная» однокомнатная, рассчитанная на двух человек. В каюте имелся душ, санузел и, если верить рекламному буклету, «общая система кондиционирования». Помимо этого, там был шкаф для одежды, телевизор, холодильник, радио и электророзетка. И гвоздь программы – «нестандартная» двухспальная кровать, на которой приходилось с Петром спать валетом.

Данное неудобство с лихвой компенсировал роскошный иллюминатор, который было нужно открывать, так как от царящего запаха перегара можно было сдохнуть. К тому же у Китайца всегда с собой было, поэтому курили «трубку мира» туда же, в иллюминатор, то и дело зависая, как две лампочки Ильича. Макс к подобному относился с осуждением, агитируя за простое и патриотичное пьянство. Но друзья были непреклонны, каждый раз рискуя нарваться на статью. Поэтому Макс от греха купил себе билет подальше от друзей, на средней палубе, в одноместной каюте под номером 325, чем-то напоминающей купе поезда. Выполнена была его каюта в романтических красных тонах и была идеальна для свиданий с одинокими барышнями, коих на корабле оказалось на удивление мало. И то те предпочитали буйному Максу более спокойного Нестора. На их фоне субтильный Пётр казался наивным армянским юношей из церковного хора, сводя амурные похождения знойного армянина к нулю. Петра это не особо тяготило. Тем более что он уже успел настолько расширить свой внутренний мир, что женщины его волновали мало. Ему бы вернуться из внутренней Монголии в срок…

Чуть потёртая дверь открылась с громким скрипом. В каюте царил полумрак. И пахло… Чернеющий в полутьме силуэт Китайца, похрапывая, распластался на середине кровати. Иллюминатор был плотно закрыт. А кондиционер плохо вентилировал помещение, поэтому в каюте было душно. Спёртый, чуть кисловатый от перегара и травы воздух настырно лез в теряющий обоняние нос. Каюта без всякой корабельной качки раскачивалась из стороны в сторону, подгоняя к горлу Нестора плотный комок.

Поясница ныла, несмотря на огромное количество выпитого. И начинала болеть всё сильнее, неспешно выкручивая позвоночник в дугу.

Стоило перешагнуть порог, как боль стала просто невыносима. Еле успев захлопнуть за собой дверь, Нестор бухнулся на колени и съёжился, сдерживая рвущийся наружу стон.

Между тем боль продолжала пульсировать, стремительно распространяясь по телу. Сперва скрутило желудок. Потом рёбра сковали лёгкие, заставляя прикладывать усилия для вдоха. Но на этом муки не закончились, и боль пошла выше, ударяя в и так потерявший чувство реальности мозг.

Тёплая рвота фонтаном полилась изо рта на колени, образуя вокруг Нестора лужу.

Выблевав всё содержимое желудка, Нестор какое-то время продолжал содрогаться в рвотных позывах. А потом притих. Минутой позже с трудом поднялся на ноги и побрёл в душевую. Там он снял с себя грязную одежду, небрежно разбросав по полу. Постояв немного в таком виде, снял майку-алкоголичку и трусы, полностью оголившись.

Боль всё ещё пульсировала в теле, сосредоточив очаг в области поясницы. Нестор обхватил её руками, и что-то твёрдое и острое кольнуло палец. От неожиданности Нестор даже протрезвел.

Он ещё раз, но уже осторожно дотронулся пальцами до места укола. Подушечка указательного пальца аккуратно прикоснулась к торчащему из кожи маленькому острому зубчику. Нестор рефлекторно нажал сильнее на выпирающий, напоминающий фурункул бугорок, и что-то полезло наружу, распарывая кожный покров. Что-то твёрдое и выпуклое. Но стоило чиркнуть по странному предмету ногтем, как тело пронзила невыносимая боль.

В какой-то момент странный предмет застрял в кровавых волокнах, всячески сопротивляясь извлечению. При этом боль стала заметно тише, но всё ещё пульсировала, скапливаясь иллюзорными раскалёнными каплями вокруг инородного предмета.

Нестор вышел из душевой, подошёл к столу, взял с него грязную вилку и вернулся обратно в душевую.

С помощью вилки Нестор продолжил извлечение странного предмета, нещадно выкорчёвывая его тупыми погнутыми зубьями. Боль при этом то усиливалась, то стихала. Наконец подозрительный предмет поддался и с тихим хлюпаньем был извлечён наружу. Соскользнув с зубьев вилки, он полетел на пол, громко звякнув при приземлении.

Вилка и руки Нестора были липкими. Из раны обильно текла кровь, но боли не было. Странное ощущение не покидало Нестора ни на минуту. Тревожное и ещё плохо осознаваемое, оно блуждало по нервным окончаниям лёгким приступом паники.

Внезапно теплоход резко дёрнулся и мрачно заскрипел. От неожиданности Нестор покачнулся и рухнул на пол, чуть не разбив голову о небольшую раковину.

Теплоход продолжал натужно скрипеть, словно кто-то решил согнуть его в подкову. Казалось, ещё немного, и обшивка лопнет. Скрип и невыносимая тряска продолжались минут пять, но в какой-то момент всё стихло.

Нестор попытался встать, но дикая усталость сковала его. Он почувствовал, как погружается в глубокий сон. Он словно беспомощно лежал в лодке, пока ту уносил в никуда стремительный поток.

Последнее, что увидел Нестор, прежде чем отключиться, – вспыхнувший ярким пятном потолок.

Вспышка.

А за ней – непроглядная чернота…

Тишина.

– Эй, проснись! – донёсся откуда-то неизвестный женский голос. – Эй! Я с тобой разговариваю! Очнись!

– Что?

– Проснись, говорю!

– Кто ты такая?

– Проснись, говорю!

– Иди к чёрту!

– Чувак, такой шанс бывает раз в жизни!

– Какой ещё шанс?

– Выбраться отсюда.

– Иди к чёрту!

– Эй, погоди! Я помогу тебе!

– Я тебе не Нео, извини. Я стар для этого дерьма.

– Очнись, я тебе говорю!

Нестор открыл глаза. По ванной комнате расплывались рябью белый шум и телевизионные помехи.

– Надо найти выключатель.

– Что?

– Выключатель.

– Какой ещё выключатель? Ты издеваешься?

– Тебе надо выбраться отсюда!

– Знаешь что? Иди к чёрту! Я буду спать. Отстань от меня. Слышишь?

Опять тишина.

Нестор закрыл глаза, и боль снова сковала его, как и прежде.

От боли Нестор резко подскочил с пола и что есть сил ударился головой о раковину.

Яркий свет ударил в глаза. Нестор по-прежнему находился всё в той же душевой. Ничего не поменялось, не считая кровавых разводов на полу. Рядом лежал извлечённый из тела предмет, чем-то напоминающий сплюснутого в пятирублёвую монету жука. Только с обратной стороны вместо ножек торчали продолговатые крепления.

Повертев странную штуковину немного в руках, Нестор хотел её куда-нибудь положить. Но, пока он искал взглядом подходящее место, чёрная упругая монетка с твёрдым панцирем, походившим на хитиновый покров, выскочила из липких рук и укатилась в неизвестном направлении, громко позвякивая.

Глубоко вздохнув, Нестор поднялся на ноги и облокотился рукой на раковину.

Нужно было вымыть руки. Но в какую бы сторону Нестор ни вертел рычажок крана, воды не было.

Подняв взгляд к зеркалу, Нестор обнаружил, что оно разбито.

Оглядевшись ещё раз, Нестор обратил внимание на выпотрошенную аптечку. Полотенца с туалетной бумагой были разбросаны по полу вперемешку с заблёванной одеждой.

Пнув босой ногой скомканный пиджак, Нестор покинул душевую.

В каюте тихо. За время отсутствия обстановка стала заметно мрачнее. Вокруг царило какое-то давящее на психику запустение. А сама каюта выглядела пластиковой декорацией.

На кровати бедлам. Стол сломан. Чемоданы опустошены, а одежда разбросана по полу. Грязная и ветхая.

Китайца нигде не было.

О нём напоминала лишь валяющаяся на груде хлама посреди комнаты курительная трубка. Да и та покрылась толстым слоем пыли, окрасившей её, чёрно-синюю, в серый цвет .

Дверь каюты распахнута. На потрескавшейся поверхности двери не хватало одной единицы – порядковый номер был сокращён до 13.

В коридоре никого.

Двери соседних кают открыты. А внутри всё тот же бедлам, будто отряд ОМОНа проводил тотальный обыск, ни с кем особо не церемонясь.

Людей нет.

По полу кают разбросаны обугленные кости и черепа, покрытые какой-то липкой прозрачной субстанцией.

По правде сказать, Нестору не хотелось даже думать о том, кому эти останки могли бы принадлежать.

– Китаец! – что есть сил заорал Нестор.

– Макс!

– Вы где?

– Это не смешные приколы.

– Я кислоты обожрался, да?

– Я перепил, и у меня белая горячка?

– Мне всё-таки проломили голову в пьяной драке, и я в медпункте?

– Я в коме?

– Я умер?

– Или что?

– Эй, ребята! Хватит прикалываться!

– Больше я с вами никуда не поеду.

– Эй! Ау!

– Где все?

– Что-то мне уже не нравятся круизы выходного дня.

– Ау?!

– Люди!

– Макс!

– Петя!

– Пётр!

– Ау?!

Тишина.

Нестор медленно побрёл к лестнице.

– Я до вас доберусь ещё, шутники.

– Это не смешно.

– А если я умер?

– Где ворота?

– Где апостол как его там?

– Где облачка?

– Вот это всё?

– Где?

Нестор шёл вперёд, с трудом переставляя ноги. Его знобило, и тело била дрожь. При этом не было ни единой мысли. Нестор пытался изобразить некое подобие мыслительной деятельности, но ничего не получалось.

Впереди показалась грязная ржавая лестница.

– Чёрт, ну и потрепала тебя жизнь...

– Что вообще тут происходит?

– Надо валить отсюда к чёрту.

– Где все?

– Что вообще происходит?

– Эй, люди?!

– Ау?!

Тишина…

Поднявшись по лестнице, Нестор побрёл по главной палубе, рассчитывая хоть кого-нибудь найти.

Теплоход вымер. В барах и ресторане никого. Офис пуст. Каюты разгромлены. Дверь медпункта выломана. Шкафы опрокинуты. Стол и стулья переломаны. Пол усеян осколками ампул. Там и тут на глаза попадаются смятые блистеры из-под таблеток. Сами таблетки, раскрошенные в порошок, пылью покрывают обломки мебели.

Сделав по палубе круг, Нестор поковылял к следующей лестнице.

Бар разгромлен. Пол усыпан костями. Номер Макса пуст. Стены перемазаны побуревшей кровью. Телевизор разбит. Дверь мини-холодильника отломана. Постель заблёвана. Столешница расколота. А вместо окна, задёрнутого розовой занавеской, зияет квадратная дыра. Душевая проржавела и сплошь покрыта зеленоватой плесенью.

Нестор покинул номер Макса и направился в сторону «президентского люкса». Как и ожидалось, номер был вывернут наизнанку. Обзорные окна выбиты, а по полу разбросаны обугленные останки.

Нестор, шаркая израненными ногами, поплёлся на шлюпочную палубу, оставляя за собой нечёткий кровавый след.

Шлюпочная палуба покрыта чавкающими тёмно-зелёными водорослями. Теплоход постепенно окутывает плотный туман, надёжно скрывая за собой стонущие, подёргивающиеся в конвульсиях силуэты странных существ, отдалённо напоминающих людей. Их изломанные фигуры были покрыты панцирем из кристаллизировавшейся соли, водорослей и ракушек.

Огромная, похожая на вздувшуюся рыбу фигура вынырнула из густого тумана, пахнув из распахнутой клыкастой пасти гнилью. И снова растворилась в тумане.

Нестор в ужасе отпрянул на пару шагов назад, а потом снова побрёл вперёд, флегматично оглядываясь по сторонам.

«Нева» полностью разрушена. От ресторана осталось покрытое толстой коркой соли пепелище. На месте двухместных кают и номеров люкс – гигантская дыра, будто кто-то выгрыз их до основания вместе со всем содержимым. Конференц-зал наполовину разрушен, а в самом центре – пролом в полу, уходящий глубоко вниз, утягивающий за собой остатки солярия.

В уши сочился разъедающий нервную систему шёпот. Он эхом разносится по черепной коробке, словно ты испорченный радиоприёмник, принимающий неизвестную зашифрованную частоту. Она резонирует по телу, проникая в кости и мышцы.

Продираясь через густые клубы тумана, Нестор шёл дальше. Серый туман напоминал плотные волокна сахарной ваты, влажной и немного склизкой.

Путь лежал к самой верхней палубе, где, кроме капитанской рубки и одной из самых элитных кают для избранных, ничего не было. Каюта без опознавательных знаков. Точно такой же люкс, только дороже. Наверное, одно из немногих мест на корабле, худо-бедно сохранившихся почти в первозданном виде. Как и лежащие на кроватях четыре тела, больше похожие на гигантские леденцы, только вместо затвердевшей карамели – соль.

В капитанской рубке наконец нашёлся капитан. Он сидел, сгорбившись в кресле, покрытый всё той же толстой коркой соли.

Пульт управления вдребезги разбит, но теплоход идёт по запрограммированному маршруту, полностью доверившись оставшейся в живых автоматике.

Сквозь разбитые окна сочится туман. Он густой пеленой стекает вниз, расползаясь под ногами прохладным покрывалом. Видимость нулевая. Стоит немного высунуться из окна, как мир растворяется в тумане на расстоянии вытянутой руки.

Нестор подошёл к телу капитана, вцепился в него руками и резким движением опрокинул на пол . Корка треснула, а из-под неё показалось высушенное, похожее на голову воблы лицо капитана.

Не проявляя эмоций, Нестор смахнул с тонкой полоски усов белёсые хлопья соли и побрёл к выходу.

Оказавшись на палубе, Нестор обнаружил, что на плечах эполетами наросла корка соли.

На палубу неспешно начали падать первые снежинки.

Где-то над головой возникла мерцающая проекция огромного трёхглазого кота. Или кошки, так как упитанное животное было ярко-розового цвета. На шее виднелся чёрный ошейник с позолоченным колокольчиком.

Кошка внимательно уставилась на Нестора. Жёлтые глаза с неестественно расширенными зрачками буквально пожирали его.

– Эй, кто ты? – закричал Нестор мерцающему в воздухе двухмерному изображению, даже не надеясь на ответ.

Но внезапно услышал:

– Я – всесильная котобогиня.

– И что тебе от меня надо?

– Ничего.

– А мне от тебя что-то нужно?

– Нет.

– Тогда зачем ты здесь?

– …

– А я зачем?

–…

– Что вообще тут происходит?

– …

– Мне нужно на пресс-конференцию. Верни меня обратно! Слышишь?

–…

– Эй!

Широко зевнув, котобогиня снова уставилась на Нестора:

– Я – всесильная котобогиня, но даже я не способна исправить это дерьмо.

С этими словами котобогиня мигнула и медленно растворилась в плотных клубах серого тумана.

Нестор стоял на палубе. Хотелось курить, но ни сигарет, ни зажигалки не было. Морозный воздух буквально сковал тело. В воздухе остро ощущалась нехватка тёплых вещей. И всё, о чём сейчас жалел Нестор, – о заблёванном костюме, так опрометчиво оставленном в душевой каюты 113.

Хотелось пить. Нестор облизывал пересохшим языком покрытые инеем губы. Хотелось пить. Нестор не отказался бы от большой кружки горячего чая. Можно даже без коньяка и лимона. Хотелось пить. Но рот связала тягучая сладкая патока . Хотелось пить. Но во рту не было ничего, кроме режущих язык кристаллов соли. Хотелось пить. Но впереди не было ничего, кроме сгущающегося серого тумана. Хотелось пить. Но вокруг не было ничего, кроме бездонной пустоты. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме спустившейся на Землю ночи. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме покрывающегося льдом теплохода. Хотелось пить. Но не было никого, кого бы Нестор мог позвать на помощь. Хотелось пить. Но не было никого. Хотелось пить. Но не было Макса. Хотелось пить. Но не было Петра. Хотелось пить. Но не было никого. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме вымершего промёрзшего теплохода. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме непроглядной темноты. Хотелось пить. Но на небе не было звёзд. Хотелось пить. Но не было луны. Хотелось пить. Но не было облаков. Хотелось пить. Но не было неба. Хотелось пить. Но не было неба. Хотелось пить. Но не было земли. Хотелось пить. Но не было пола. Хотелось пить. Но не было кают. Хотелось пить. Но не было ресторана. Хотелось пить. Но не было столиков. Хотелось пить. Но не было стульев. Хотелось пить. Но не было столов. Хотелось пить. Но не было кружки. Хотелось пить. Но не было потрёпанного меню. Хотелось пить. Но не было ламинированных чёрно-белых страниц. Хотелось пить. Но не было официанта. Хотелось пить. Но не было дискотеки. Хотелось пить. Но не было Юры Шатунова. Хотелось пить. Но не было белых роз. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо.

Теплоход плыл вперёд, растворяясь в плотном тумане.

Нестор стоял на палубе.

Хотелось курить, но ни сигарет, ни зажигалки не было. Морозный воздух буквально сковал тело. В воздухе остро ощущалась нехватка тёплых вещей. И всё, о чём сейчас жалел Нестор, – о заблёванном костюме, так опрометчиво оставленном в душевой каюты 113.

Хотелось пить. Нестор облизывал пересохшим языком покрытые инеем губы. Хотелось пить. Нестор не отказался бы от большой кружки горячего чая. Можно даже без коньяка и лимона. Хотелось пить. Но рот связала тягучая сладкая патока. Хотелось пить. Но во рту не было ничего, кроме режущих язык кристаллов соли. Хотелось пить. Но впереди не было ничего, кроме сгущающегося серого тумана. Хотелось пить. Но вокруг не было ничего, кроме бездонной пустоты. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме спустившейся на Землю ночи. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме покрывающегося льдом теплохода. Хотелось пить. Но не было никого, кого бы Нестор мог позвать на помощь. Хотелось пить. Но не было никого. Хотелось пить. Но не было Макса. Хотелось пить. Но не было Петра. Хотелось пить. Но не было никого. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме вымершего промёрзшего теплохода. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме непроглядной темноты. Хотелось пить. Но на небе не было звёзд. Хотелось пить. Но не было луны. Хотелось пить. Но не было облаков. Хотелось пить. Но не было неба. Хотелось пить. Но не было неба. Хотелось пить. Но не было земли. Хотелось пить. Но не было пола. Хотелось пить. Но не было кают. Хотелось пить. Но не было ресторана. Хотелось пить. Но не было столиков. Хотелось пить. Но не было стульев. Хотелось пить. Но не было столов. Хотелось пить. Но не было кружки. Хотелось пить. Но не было потрёпанного меню. Хотелось пить. Но не было ламинированных чёрно-белых страниц. Хотелось пить. Но не было официанта. Хотелось пить. Но не было дискотеки. Хотелось пить. Но не было Юры Шатунова. Хотелось пить. Но не было белых роз. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо.

Комфортабельный четырёхпалубный теплоход проекта 93-017 построен в Чехословакии, оснащён современным навигационным оборудованием.

Завтрак, обед, ужин – буфет, «шведский стол», свободная рассадка.

Теплоход «Михаил Фрунзе». Расписание речных круизов этого красавца в основном подчинено интересам иностранной публики, но пандемия коронавируса внесла свои коррективы.

Ресторан «Волга». Ресторан «Нева». Бар «Онега». Wi-Fi в одном из баров. Конференц-зал. Музыкальный салон-бар ИА «Панорама». Медицинский пункт. Массажный кабинет. Завтрак, обед, ужин – заказная система питания (выбор блюд со 2-го дня круиза), фиксированная рассадка в верхнем салоне ресторана. Лимонад, два шарика мороженого на ребёнка в день в баре. Включённые напитки на ужин (вода, чай, кофе; на выбор: сок, бокал вина красного/белого, бокал пива). Завтрак, обед, ужин.

Нестор стоял на палубе.

Хотелось курить, но ни сигарет, ни зажигалки не было. Морозный воздух буквально сковал тело. В воздухе остро ощущалась нехватка тёплых вещей. И всё, о чём сейчас жалел Нестор, – о заблёванном костюме, так опрометчиво оставленном в душевой каюты 113.

Сидя за столиком, вы увидите в иллюминаторах только небо. Иллюминаторы можно открывать чтобы проветрить помещение и послушать плеск волн за бортом.

В основном более дорогие каюты находятся на верхних палубах, дешёвые – на нижних.

Теплоход плыл вперёд, растворяясь в плотном тумане.

Плыл по реке красавец-теплоход.

О самом теплоходе можно сказать только хорошее.

Теплоход плыл сначала час против течения реки, а потом – по течению. Какой путь преодолел теплоход за всё время движения, если скорость течения равна 2,5 км/ч, а собственная скорость теплохода – 35,5 км/ч?

Хотелось пить. Нестор облизывал пересохшим языком покрытые инеем губы. Хотелось пить. Нестор не отказался бы от большой кружки горячего чая. Можно даже без коньяка и лимона. Хотелось пить. Но рот связала тягучая сладкая патока. Хотелось пить. Но во рту не было ничего, кроме режущих язык кристаллов соли. Хотелось пить. Но впереди не было ничего, кроме сгущающегося серого тумана. Хотелось пить. Но вокруг не было ничего, кроме бездонной пустоты. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме спустившейся на Землю ночи. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме покрывающегося льдом теплохода. Хотелось пить. Но не было никого, кого бы Нестор мог позвать на помощь. Хотелось пить. Но не было никого. Хотелось пить. Но не было Макса. Хотелось пить. Но не было Петра. Хотелось пить. Но не было никого. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме вымершего промёрзшего теплохода. Хотелось пить. Но не было ничего, кроме непроглядной темноты. Хотелось пить. Но на небе не было звёзд. Хотелось пить. Но не было луны. Хотелось пить. Но не было облаков. Хотелось пить. Но не было неба. Хотелось пить. Но не было неба. Хотелось пить. Но не было земли. Хотелось пить. Но не было пола. Хотелось пить. Но не было кают. Хотелось пить. Но не было ресторана. Хотелось пить. Но не было столиков. Хотелось пить. Но не было стульев. Хотелось пить. Но не было столов. Хотелось пить. Но не было кружки. Хотелось пить. Но не было потрёпанного меню. Хотелось пить. Но не было ламинированных чёрно-белых страниц. Хотелось пить. Но не было официанта. Хотелось пить. Но не было дискотеки. Хотелось пить. Но не было Юры Шатунова. Хотелось пить. Но не было белых роз. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Но даже всесильная котобогиня не смогла исправить это дерьмо. Хотелось пить. Где-то вдалеке еле слышно зарыдал Владимир Сорокин. Хотелось пить. Но не было никого, кто мог бы это опровергнуть…

Деление на ноль

Два обугленных скелета лежали, обнявшись, на сгнивших остатках дивана. И было удивительно, как они так хорошо сохранились в разрушенной до основания квартире типового московского дома. Все, что могло уцелеть, давно растащили мародеры, оставив после себя еще больший бардак. По сути, в комнате не было ничего, кроме дивана, обломков мебели и разбросанных по полу обугленных книг. Вместо обоев стены облеплены обрывками листовок, чьи лозунги и призывы успели не только устареть, но и потерять всякий смысл. Единственным напоминанием о минувшей жизни была забившаяся в дальний угол комнаты фоторамка с растрескавшимся помутневшим стеклом, а за ним – два еле угадываемых силуэта на фотокарточке. Изображение вспенилось и размылилось от времени, превратив фото в некую абстракцию – призрачным напоминанием о таком далеком прошлом.

Раньше была совсем другая жизнь. Душный мегаполис гудел, отравляя все живое. Под окнами вечно рычали машины, исторгая из выхлопных труб едкую бензиновую гарь. Люди сновали туда-сюда по своим делам. Бездомные кошки натужно орали, когда их выходили кормить сердобольные старухи. Собачники то и дело цеплялись к ним, а огромные псы норовили разорвать прочные намордники и наброситься на обнаглевшую стаю кошек и котов. Подвыпившая молодежь по ночам устраивала районные разборки, оставляя к утру лишь битые пивные бутылки да ворох окурков. Жирные черные вороны хрипло каркали, а потом принимались растаскивать вокруг дома сваленный в урне мусор. Дворники были редкостью, поэтому мусора обычно было много, как и ворон. Да и люди привыкли жить в этом хламе и не стремились делать мир вокруг себя лучше.

Он любил кошек, она – собак. Он выпускал гигантские тучи ароматного пара над головой, а она курила тонкие дамские сигареты. Она не любило душное метро, а он – переполненные автобусы. Она любила «Мастера и Маргариту», а он – «Учение дона Хуана». И так было во всем. Он явно не был героем ее любовного романа, а она просто терпела его присутствие и позволяла быть рядом. Их отношения были похожи на роман Булгакова, прочитанный наоборот. Он то уходил, то возвращался, всегда был где-то рядом, но то и дело хотел затеряться в этом отравленном и токсичном городе, будто и не было его вовсе, где-то в глубине перекопанных дорожными рабочими глухих районов, среди набившей оскомину тротуарной плитки и тошнотворных билбордов с чересчур счастливой физиономией мэра. Приторно счастливой… Он не любил быть счастливым, да и не пытался, сгоряча разрушая все, что так кропотливо строил. А она… Она просто терпела.

Пропитанный бензином воздух хорошо сочетался с убойной дозой алкоголя и обезболивающих. Улицы начинали медленно расплываться в свете тусклых фонарей, а непрекращающаяся душевная боль на миг утихала, чтобы с приходом нового дня начаться с новой силой. Музыка в наушниках была депрессивной и тяжелой, а наркотики легкими, но и это служило альтернативой мрачнеющей с каждым днем реальности. С одной стороны бубнил через стену соседский телевизор, вещающий про политику, а с другой – Всемирная паутина, умело разбавляющая непрекращающийся поток чернухи мемасами с котиками. Толстые книги одиноко пылились на полках, уступив место новостным лентам и социальным сетям.

Он ее совершенно не знал, несмотря на долгие годы, прожитые вместе. Или ему казалось, что знал, и год от года он продолжал питать одни и те же иллюзии. Терпел ее мужчин, все глубже погрязая в бесконечной депрессии. А в промежутках – бордели и кратковременные запои со всеми вытекающими. Вдалеке маячила свисающая с потолка петля, но он предпочитал ее оставить на потом, незаметно приближаясь к решающей черте.

Из памяти стирались телефоны и лица друзей, равно как и любовниц, коллег, назойливых рекламных агентов и тех, кто просто ошибся номером. Жизнь напоминала бесконечный «Бэд Трип» с кратковременными просветлениями коротких встреч с ней. И он был с ней и в горе, и в радости. А потом начиналась все та же рутина, и неприветливый город вновь распахивал свои объятия, напоминая одну гигантскую стройку.

Воздух со временем приобретал странный горьковатый привкус, вынуждая перейти на продукцию «Бритиш Американ Табако». Пустынные ночные аллеи извивались змеями в тусклом свете фонарей. Листва на безжизненных деревьях напоминала изжеванную бумагу, а вода в пруду, вдоль которого он любил часто гулять, позеленела и покрылась тиной. Стены домов стремительно покрывались коррозией, выпячивая наружу черные квадраты окон. Из черной пустоты на улицу лился шипящий и потрескивающий телеэфир. С оруэлловскими интонациями он чеканил тонны пропаганды, обвивая ею постройки, будто проводами. Днем людей на улицах становилось все больше. Разноцветные транспаранты смешивались в один большой клубок, превращаясь к исходу дня в багряное месиво. А размытые дороги с вздыбленной плиткой неприятно чавкали под подошвами сапог.

Разбитые и поваленные на растрескавшийся асфальт фонари чередовались с разбитыми или полностью выгоревшими машинами. Бездомные кошки бесследно пропали, да и собак стало не видать, как и сердобольных старушек. Почти спившаяся молодежь устраивала драки и поножовщину уже не только ночью, но и днем. Мусора вокруг дома становилось все больше. Как и ворон, все больше напоминавших огромные черные кляксы. Опрокинутая урна с мусором и заблеванный подъезд стали обыденными.

Он все реже приезжал к ней. А когда приезжать стало не на чем – шел через весь город пешком, время от времени брезгливо перешагивая через изуродованные человеческие трупы. Когда он продирался к ее квартире, она все так же встречала и терпела его. Все та же кухня, только более прокуренная, коррозия на стенах, плите и холодильнике. Мутное оконное стекло, скрывающее разгромленный двор, стало еще мутнее и начало зарастать паутиной. Они делали вид, что ничего не происходит, и продолжали непринужденно пить безвкусный чай. А потом устало шли в комнату и молча засыпали в постели. Без снов, посреди бездонной пустоты льющегося отовсюду телеэфира.

Утро наступало быстрее, чем они успевали закрыть глаза. Потом кухня, щелчок пьезозажигалки, теплое пламя газовой горелки, такой же безвкусный, как чай, кофе и сигареты. Он курил одну за другой, а она молча смотрела на него, и с каждым его новым визитом ее глаза становились все печальнее. И так раз за разом по кругу, который стал бесконечным. Из ее жизни пропали другие мужчины, а из его – женщины. Пропали друзья и знакомые, пропали назойливые рекламщики и даже те, кто когда-то ошибался номером, перестали звонить. Их мир постепенно сузился до маленькой кухни, где ему когда-то не было места. Все, что у них оставалось, – чувства. Это не была сметающая все и вся на своем пути любовь. Скорее, что-то теплое и родное, что удерживало их вместе все эти годы.

Иллюзии растаяли как дым. Он больше не романтизировал ее образ, а она ставила на плиту чайник, шла обратно, садилась напротив него и продолжала терпеть. Они либо молчали, либо читали книги, лежа на диване. Он все больше увлекался Булгаковым, а она – Кастанедой. Листы в книгах быстро желтели, а сами книги после очередного прочтения рассыпались в прах. И чтобы сберечь оставшиеся, они начали пересказывать друг другу прочитанное, то и дело приукрашая и привирая в некоторых местах. Иногда и вовсе несли отсебятину, но делали вид, что безоговорочно верят этому бреду.

Он уже не ходил через весь город к ней. Он жил на ее кухне, используя вместо кровати небольшую скамейку. Но все чаще они шли в комнату, укладывались на ободранном диване и засыпали без снов. Он все еще ее любил, а она продолжала терпеть его. Иногда в минуты близости мир вокруг растворялся подобно кусочку сахара в чашке безвкусного чая. А дальше – сон без снов и бескрайняя пустота, отгороженная лишь уголками их общей постели.

В магазинах – пустые полки и безлюдно. На улице ни души. Нет ни кошек, ни собак. Даже черные кляксы ворон исчезли. Холодный пронизывающий ветер гонял ворох мусора по двору. С неба на измазанный засохшей кровью растрескавшийся асфальт падали первые снежинки.

Все свое тепло он продолжал отдавать ей, а она все терпела его и согревала как могла. Дни и ночи летели незаметно. Они не становились моложе, да и счастливее, наверное, тоже. Они молча прогуливались по пустынным московским улочкам, фактически оставшись одни в большом городе, среди пустых кофеен, баров и ресторанов, безлюдных парков и заросших тиной прудов.

Он давно бросил пить, и обезболивающие больше не помогали. Единственным его наркотиком стала она. И чем больше он был с ней, тем больше понимал, что совершенно ее не знает. Он то признавался ей в любви, то всем сердцем ненавидел. Он то уходил, то снова возвращался из бездонной пустоты. И каждый раз ее глаза становились все печальнее. Она была его королевой – королевой со странностями – и все так же продолжала его терпеть. Он трепал нервы ей, а она ему, а потом они шли в комнату, ложились на диван и спали без снов.

Утро, щелчок пьезозажигалки, безвкусный кофе… Но чем дольше они были вместе, тем кофе казался вкуснее. А ночи без снов уже не так беспокоили, как раньше. Фонящий отовсюду телеэфир больше не вызывал приступов мигрени, а тепло, что они дарили друг другу, становилось все теплее. На место пересказов книг пришли новые, куда более интересные сюжеты. Промозглый Питер и манящий погожий Израиль уже были не где-то там, за пределами чернеющих окон, а здесь, в маленькой квартире на окраине города.

Порой хотелось выйти из комнаты и совершать ошибки, но за заросшими паутиной окнами не было ничего, кроме бездонной пустоты. Поэтому канувший в бездну мир стал приходить к ним в виде рваных обрывков старых кинолент. Всемирной паутины не было, как и соцсетей. Мемасы и котики остались в прошлом, на страницах блеклых принтерных распечаток. Лишь телеэфир продолжал фонить за окнами.

На окна поверх паутины лег толстый слой фольги, чтобы как-то убить это мерзостный фон. Сваленные на стол вещи постепенно превращались в воспоминания. И разбросанный по комнате хлам давно перестал казаться хламом.

Он продолжал любить ее и временами сходить от этой любви с ума. Она порой больше не могла терпеть, но они продолжали быть вместе. Он считал, что недостоин ее, а она – что ломает ему жизнь. Он думал, что у нее своя жизнь, а она ничего не думала. Лишь в глазах с каждым днем было все больше печали.

Они ходили по Парижу в завернутой в фольгу квартире. Помогало мало, но теперь хотя бы телевизионный фон не так докучал, как раньше. Они больше не молчали на прогулках, рассказывая друг другу о каждом прожитом дне вместе. Он больше не устраивал любовных истерик, а она…

Однажды ночью мир на минуту затих. Исчезло все, что окружало их раньше. Не было ничего, кроме них двоих. Они лежали на своем ободранном диване и молча смотрели в потолок, когда за окнами наконец все стихло. В этот момент он решил ей высказать все, что так боялся сказать ей за все эти прожитые годы. Он все говорил и говорил, а она мочала и слушала. А он говорил и говорил, постоянно сбиваясь. О том, как терпел ее мужчин, о том, как любил все эти годы, о минутах близости, о ночах без снов и безвкусном чае, о кошках, собаках и ворчливых старухах, о прочитанных книгах и о том, как не может жить без нее, как выжег однажды всю душу, и как бы она ни просила, невольно зациклился на ней, хватаясь за ее душевное тепло как за соломинку. Он все говорил и говорил, а когда слова закончились, просто крепко обнял ее и зарыдал. Никогда прежде он не мог позволить себе такой роскоши. Порой ему хотелось не просто разрыдаться, а завыть, но как бы он ни старался – не мог этого сделать. И вот эту невидимую плотину наконец прорвало. Он рыдал как никогда в жизни, признаваясь вновь и вновь ей в любви. Это не была любовная истерика – это было нечто другое… Он толком не понимал – что, а она слушала и молчала. По ее лицу текли горячие, как огонь, слезы, а он целовал ее, будто делает это последний раз в жизни.

Внезапно яркая вспышка озарила ночь. Она сметала все на своем пути, будто вырвавшаяся из глубины грудной клетки нечеловеческая любовь. Она огненным потоком неслась по мертвым улочкам, стирая пустые кофейни, безлюдные парки и дворы, окровавленные транспаранты, изъеденные ржавчиной дома с черными квадратными окнами, обесточив и погрузив во мрак на мгновение целую планету. Останкинская башня вспыхнула спичкой и исчезла, будто ее и не было никогда. Мир исчез, впервые оставив влюбленных наедине друг с другом, чтобы она впервые сказала ему то самое сокровенное «да», которого он ждал до последней минуты своей жизни. И когда она произнесла это короткое слово, мироздание рухнуло, оставив их одних, будто роман Булгакова начали читать задом наперед. Он впервые был ее Мастером, а она – Маргаритой. Они остались наедине с вселенной, где не было ничего, кроме них и их любви, поделившей планеты и галактики на ноль…Уже не нужно было ни говорить, ни терпеть – они молча стояли, обняв друг друга, пока мир растворялся без остатка в жерновах холодного и бездушного космоса.

Пройдет не одна тысяча лет, прежде чем они снова встретятся. Их вновь сведет Всемирная паутина, погрузив с головой в соцсети и мемасы с котиками. Будут редкие встречи, чаепития на кухне, безвкусный чай и щелчок, выбивающий из газовой горелки пламя. Это все будет потом, а сейчас перед ними открыт бескрайний космический простор и тысячи лет, которые они проведут вместе, подарив на прощание бездонной пустоте канувшего мироздания свое выцветшее фото. А остальное пускай дорисует фантазия.

Кот Шредингера

Я – кот. Обычный кот, коих бродит по миру не одна сотня тысяч. Жил, как все: ел, пил, спал, охотился на мышей, как мой отец и дед, которых я, к сожалению, не застал. Блудил с кошками, но кто не без греха? Особенно когда в душе поет март, а тело ищет приключений на все четыре лапы и хвост.

Мы родились в подсобке хлебопекарни. Я и еще четверо моих братьев и сестер жадно присосались к материнской груди, и кисло-сладкий вкус теплого молока наполнил мой рот. Это первое, что я познал в такой еще туманной и непонятной жизни. Хотя какая может быть жизнь у слепого беспомощного котенка?..

Шло время. Я рос. Мир вокруг стремительно менялся. Сначала куда-то делись мои братья и сестры. Потом не стало мамы-кошки – ее равнодушно переехал тарахтящий автомобиль. Помню, как я заглянул в ее стеклянные глаза и не мог понять, почему она на меня так смотрит. Почему не встанет и не подойдет ко мне. Почему она так и осталась неподвижно лежать, уставившись в одну точку. Почему ее – единственного родного мне существа – больше нет со мной. Почему смерть наступает так стремительно и неотвратимо, и я ничего не могу с этим поделать? И еще тысячи «почему», на которые у меня до сих пор нет ответа.

Так уж устроена память, что плохое рано или поздно забывается. С годами портрет матери превратился в смутное воспоминание. Мои братья с сестрами стали крохотными тенями рядом с ней. Иногда студеными зимними ночами они приходили ко мне во сне, и я вновь ощущал то неповторимое материнское тепло и кисло-сладкий вкус молока. Потом я просыпался, и все, что у меня было наяву – одиночество и стужа.

Пекарни давно нет. Нет и той улицы, где я когда-то родился. Не сохранилось ничего, что напоминало бы мне о тех счастливых деньках. Все растаяло как дым. Остались только грязные подвалы, помойки, да постоянная борьба за лоскуток солнца.

В этой непрекращающейся борьбе я потерял левый глаз. Правое ухо безвозвратно порвано, шерсть местами свалялась, а местами выгорела. Я стал заметно хуже слышать. Да и мир с каждым новым годом становился все более и более жесток ко мне.

Дни летели, словно воздушные шары или мыльные пузыри. К вечеру они сгорали на солнце, как мотыльки в пламени костра. Студеная зима сменялась весной. За весной приходило теплое, полное забот лето. А там и осень со своим листопадом тут как тут.

Последняя осень выдалась на редкость красивой. Красно-желтые деревья в парке осыпали землю листьями. Я сидел на скамейке и наблюдал, как мимо меня проезжают велосипедисты, как бегают дети, а за детьми – заботливые мамаши.

До холодов было еще далеко, поэтому я дневал и ночевал в парке, позабыв свой сырой грязный подвал. Наверное, впервые за долгие годы я был счастлив. Но, как известно, счастье не может длиться вечно. Однажды я открыл свой единственный глаз и вместо привычного пейзажа увидел стенку коробки. Узкий картонный прямоугольник стал моей тюрьмой. Может быть, он же станет моим последним пристанищем.

А пока я мирно лежу и размышляю. Рядом со мной стоит колба с жидкостью. Над колбой установлен прибор с радиоактивным атомным ядром. Мы втроем собрались в одной коробке, чтобы оправдать смысл своего существования. Не знаю, зачем мне дано это знание? И за какие грехи кто-то свыше наградил меня этим знанием?

Перед глазами немым черно-белым кино проносится жизнь, по телу расползается приятное тепло и хочется молока. Сердце отстукивает прошедшие секунды. Время улиткой тащится вперед. Тишина сводит меня с ума, но я ничего не могу с этим поделать. Мне остается ждать. Шансы выжить и умереть – равные. Повезет ли мне?

Если ядро не распадется – колба останется цела. И я, соответственно, тоже. Если же все будет наоборот, то устройство расколет сосуд, ядовитые пары наполнят коробку, и я умру. Невеселая перспектива, правда? Но пока я стараюсь относиться к этому вопросу философски.

Мимо меня пролетают разноцветные бабочки. Я лежу ни жив ни мертв, а над головой грохочут громовые раскаты. Метеоритный дождь устало сыплется на скопления планет. Звезды рассыпаются в прах. Я увлеченно смотрю на все это действо и жду, когда грянет последний вселенский закат. Жду, когда горячее, как уголек, солнце покатится огненным шариком по просторам вселенной, сбивая планеты на своем пути. Вселенная звякнет опрокинутой миской, звезды испуганными птицами разлетятся в разные стороны…

Но потом я снова и снова осознаю, что нахожусь в закрытой коробке. На картонных стенках маячат тени. Они, извиваясь, сползают на пол. Вязкая жижица начинает хлюпать под моими лапами. С каждым новым вздохом я оказываюсь все дальше и дальше от этого мира – и только звездное небо вокруг. Луна закопалась в черно-серые облака, за которыми притаился холодный космос. А за ним – бездонная пустота, в которой я парю в поисках безвозвратно ушедшего прошлого. В душе теплится слабая надежда, но все мои усилия тщетны – отчего дома нигде нет.

Еще немного и я превращусь в одну из сотен тысяч звезд. Вся моя жизнь станет тусклым светом – светом негасимой надежды. Весь мой пройденный путь начнется сначала: мама улыбнется мне, и одарит теплом, а кисло-сладкий вкус теплого молока вновь наполнит мой рот.

Это все будет потом. Пока же я лечу вперед, навстречу заре. В ушах сладко журчит Млечный путь.

Вдалеке меня ждет большой тусклый силуэт, а рядом – четыре крохотные тени. Они зовут меня к себе. Их жалобный писк будоражит мое сознание. Хочется скорее добежать до них. Быть рядом с ними. Я бегу, бегу, бегу, но силуэты не становятся ближе. Они по-прежнему от меня далеки. Когда-нибудь все будет иначе. Когда-нибудь… когда-нибудь… когда-нибудь…

Любовь

Сырой подвал – не самое лучшее место. Особенно если он находится под старой полуразрушенной церковью на окраине города. Ещё хуже оказаться там связанным по рукам-ногам, болтаясь вверх тормашками. Висишь, раскачиваешься среди окровавленных тел. Жизнь еще теплится, но это временно. Трагический финал неизбежен. Надеяться на чудо глупо, но все равно продолжаешь верить в лучшее. Непоколебимый оптимизм так и разносится метафизическими флюидами по сырому зловонному подвалу!

Гниющие трупы, проткнутые ржавыми крюками, чуть покачиваются под пение сквозняка. Толстые цепи мрачно позвякивают, отдаваясь эхом в раскалывающейся от боли голове. Глаза залеплены кровью, а волосы превратились в липкие спутанные космы. Только какой резон думать сейчас об имидже? Имидж ничто. Так, пережиток порядком подзабытого довоенного прошлого. А вот голод – все.

Злые языки поговаривают, что каннибализм был принят и тогда. Даже генсеки и члены политбюро были не прочь отведать человечины. Это была их широко разрекламированная «Кремлевская таблетка». С приходом новых времен культ еды приобрел новый, доселе неизведанный смысл. Она превратилась в новую религию. «Новые правоверные кристиане» стали по-новому трактовать «плоть» и «кровь» Христа, придав этим словам буквальный смысл, от чего политические расправы приобрели вид пышного банкета. Тотальное уничтожение продуктов в сытое время и нагрянувший следом голод и мор только укрепили ее. Разразившаяся позднее ядерная война лишь приумножила число ее последователей, распространив по России подобно раковой опухоли. В мире, где все воюют против всех, «правоверное крестианство» для многих показалось путем к спасению. Путем мнимым и кровавым. Увы, жизнь жестока, но лишь сейчас наиболее отчетливо стали видны ее оскаленные острые клыки.

Дверь со скрипом отворилась. В проеме появилась несуразно перекошенная фигура послушника Пафнутия. В глазах плыло, и окутанный ярким светом силуэт напоминал растекшуюся чернильную кляксу. Но это определенно был он. Сложно забыть это сиплое, почти звериное сопение, нечленораздельное мычание лишившегося доброй половины мозга примата, а так же шарканье разинувших пасти кирзовых сапог. Любовь когда-то читала про таких персонажей в старых истрепанных библиотечных книгах. И тогда ей мрачный помощник безумного доктора казался не более чем карикатурным образом непутевого приспешника злого гения.

Стоило с таким познакомиться вживую, как весь комизм мгновенно улетучился.

Пафнутий, тяжело дыша, ввалился в подвал, таща за собой неподъемный тесак. Острое лезвие лязгало и скрежетало по залитому кровью булыжному полу. От этих душераздирающих звуков свело зубы. Подать признаки жизни означало верную смерть, поэтому Любовь всеми силами старалась казаться трупом.

Бросив тесак на полдороги, уродливый горбун начал рыскать по подвалу в поисках чего посвежее.

Выбор был очевиден – два новых тела буквально источали свежесть. Первым была Любовь, а вторым – незадачливый торговец по имени Никодим. И если девичий труп удалось сохранить в целостности, то парню повезло куда меньше – у него отсутствовала половина головы. Под беспомощно болтающейся тушей уже успела натечь приличная бурая лужа.

Недолго думая, Пафнутий подбежал к новоприбывшим, ловким движением мускулистых рук сдернул с крюков тела и потащил волоком в сторону распахнутой двери.

Не самое мягкое приземление. Ударившись об пол, Любовь издала сдавленный стон, но горбун на счастье ничего не заметил. Но куда страшнее были ведущие из подвала ступеньки. Острые неотесанные булыжники – аскетично и практично. Если кто-то каким-то чудом «недоумер», то всегда есть шанс раскроить голову бедолаги при транспортировке наверх. И опять повезло: острые булыжники лишь оцарапали правый висок. Не считая пары набитых на затылке шишек, путешествие по лестнице можно было считать успешным. Голова и так раскалывалась, а тут эти покрытые какой-то мерзкой слизью ступени... Боль стала нестерпимой. Тошнота подступила к горлу, но надо было терпеть.

Камень сменился скрипучим дощатым настилом.

«Куда нас тащит этот недоумок?» – из последних сил размышляла Любовь.

Ответ был настолько очевиден, что даже наотрез отказывающиеся работать мозги шептали осипшим внутренним голосом: «На кухню... кухню... кухню...».

Пять-семь минут и они на месте. Внутренний хронометр давно сломался, поэтому сказать точно, сколько времени Пафнутий тащил тела, Любовь не могла. Она лишь предполагала, положившись на интуицию.

На кухне запах стоял не лучше, чем в подвале. Роились мухи. Они противно жужжали, то и дело стараясь облепить лицо, а так же заползти в нос или рот.

Горбун взял со стола нож, принялся разрезать тугие веревки. Пропитанные кровью, местами размочалившиеся путы давались хорошо наточенному лезвию с трудом. Наконец последняя веревка с треском порвалась.

Первым на кухонном столе оказался торговец. Его грязные обноски, напоминавшие половую тряпку, отправились в кишащую мухами большую пластиковую синюю бочку. Издалека истощенное посиневшее тело Никодима напоминало супового цыпленка. Ребра неприлично торчали. Неестественно худые руки и ноги напоминали палки, а обтянутая кожей тазовая кость была похожа на изжеванную карамельную конфету с проступающей наружу темно-бордовой начинкой.

Нож с хрустом вонзился в грудную клетку. Кости ломались подобно тростинкам, сталь с чавканьем распарывала плоть.

Приступ тошноты снова подкрался к горлу.

Внезапно раздался шум. Неподалеку послышались быстрые неровные шаги, учащенное дыхание, напоминающее раздувающиеся печные меха, и полные первобытного ужаса крики.

Горбун с силой вырвал нож из распоротой груди трупа и, чуть постояв в задумчивости, гневно мыча, выбежал из кухни, размахивая окровавленным клинком. Любовь осталась наедине с мертвецом и мухами. Они уже слетелись на новую добычу, пока она не успела испортиться.

Любовь с трудом перевернулась на живот и еле-еле отползла в сторону. Онемевшие конечности невыносимо ныли. Мысли медленно приобретали ясность, хоть грязный пол и казался раскачивающейся из стороны в сторону палубой корабля.

Женщина попыталась подняться на ноги. Получилось не сразу. Но как только удалось приобрести некое подобие вертикального положения, она крадучись проследовала из кухни, оставив Никодима на растерзание насекомым.

В коридоре главное было понять, в какую сторону побежал зловещий мясник. Судя по доносящимся вдали крикам, он побежал вправо. Вывод был очевиден. Подметая лохмотьями скрипучий пол, женщина, прихрамывая, направилась в противоположную сторону, надеясь никого не встретить на пути. Послушники – народ пугливый и очень суетливый. Не говоря про остальных обитателей этого мрачного места.

Судя по раздающимся за спиной воплям, мясник настиг беглеца. Нужно было поторапливаться.

Облокачиваясь о стену, Любовь шагала по коридору, не зная куда. Никакого намека на выход не было. Каждое мгновение она ожидала нападения. Так и чудилось, как сильная мускулистая рука хватает ее из темноты и одним движением сворачивает шею. Подсознательно она хотела этого, лишь бы не видеть ни этого полутемного коридора, ни уродцев с тесаками наперевес, ни облепленных мухами подгнивших тел. Чтобы все это закончилось раз и навсегда. И если где-то на том свете есть метафизический реактор, работающий на душах вместо ядерной энергии, то она первая в очереди на сжигание. Никаких реинкарнаций! К черту!

На пути как назло запертые на амбарные замки двери. То ли кладовка, то ли тюремная камера. Из-за потертых массивных дверей не доносилось ни звука.

И вот, когда гибель казалась неминуемой, явилось чудо! Одной из дверей оказалась открытой. Терять было нечего. Какая разница, когда встретить смерть? Пара лишних минут вряд ли сыграют большую роль.

С трудом приоткрыв дверь, худая фигура протиснулась внутрь. Не успев войти, ноги подкосились, и тело рухнуло на пол. Ядерным грибом пыль взвилась к потолку, а после посыпалась обратно на пол серыми удушливыми «снежинками».

Перевернувшись на спину, Любовь увидела, как из дырки в потолке пробивается луч света. Сверху доносились приглушенные голоса.

– Нам нужна Святая Русь, а не царство выкрестов! – грозно басил голос. Нам нужно продолжать дальше искать первичное вещество. Эти проклятые кометы без умолку галдят в моей голове. Они глаголют истину! Я пытаюсь их удержать, но разве их удержишь?

– Да, я понимаю, друг мой. Сложное дело. И тут главное довольствоваться малым. Мир не перевернешь, – сказал басовитый голос потише. – Я знаю, что среди народа много наших противников. Им не хватает традиционного довоенного восприятия. Они уже успели засорить разум и душу всякими ересями. Отравили себя. Они смеют препятствовать нашим интересам. Они смеют оскорблять наши чувства своим существованием. Все эти мутирующие на глазах выкресты без роду и племени. Любой уважающий себя кристианин обязан всеми доступными средствами очищать мир от скверны. Давить бульдозером правоверной и единственной истинной веры.

– Пожалуйста, не надо про бульдозер! Никогда не забуду, как когда-то давил им албанские груши на заброшенном полигоне. До сих пор как вспомню, слезы наворачиваются. А после давили сыры. А после огромные куски мяса! Говяжьего! Алые спелые куски. Поначалу они пахли свежестью! Но потом... Нет, народ успел растащить половину, но как они ни старались, вся эта свежесть превратилась в кишащее паразитами месиво. Вслед за людьми набежали крысы. И я не мог! Слышишь? Не мог ничего с этим поделать! Быть может, они еще тогда хотели убить в народе веру? Слышишь? Этим проклятым бульдозером! Слышишь!? Не надо про бульдозер!!

Мужик, всхлипывая, разрыдался, быстро дойдя до жалобного поскуливания. А потом и вовсе внезапно успокоился и стих.

– Да, это нелегко вспоминать. Особенно сейчас, когда война и голод раскололи нашу страну, а радиация поразила землю-матушку, породив всякое мерзкое отродье. Но ты не печалься. И не плачь. Скоро мы проведем централизацию. Единственным центром принятия решений будет власть духовная. То есть мы. И мы должны приложить немало сил, чтобы добиться этого.

– Они же тупые! И не понимают! Идиоты! Но мы!.. Но мы-то!.. Но... Но...

– Да. Мы постоим новый мир на руинах старого и прогнившего.

– Его уже нет. Одни руины. Чертовы руины! А новых построек нет! Не-е-ет! Ничего нет! Моя келья кишит крысами и тараканами. Меня тошнит от кисловатого привкуса насекомых. Мне кажется, что они копошатся в моем желудке. Я не могу так больше!

Наверху начиналась истерика.

– Это богохульство! Это богохульство! – кричал навзрыд голос.

До ушей донесся дикий рев. Пропажа одного из главных блюд была обнаружена. Даже истерящий мужик со своим куда более спокойным собеседником почуяли неладное.

– Что там такое? – пробасил мужик.

Следом последовали звуки, будто кто-то сморкается в занавеску.

– Надо бы сходить посмотреть, – продолжил спокойный голос.

Раздались тяжелые шаги. Пыль посыпалась из прогибающихся досок.

Бежать, по сути, было некуда.

Глаза успели привыкнуть к темноте. Комната не отличалась убранством. Разломанная кровать, перекошенный шкаф с болтающейся на одной петле дверкой, небольшой стол прислонен к стене. В дальнем углу комнаты что-то навалено. То ли мусор, то ли тряпки...

Организм требовал сна. Перед глазами ползали причудливые радужные пятна. Жесткие, пахнущие плесенью доски, казались мягкими и удобными. Дремота нахлынула волной. Пространство раскачивалось из стороны в сторону, убаюкивая. Надо что-то предпринять...

Идти нет сил, поэтому приходится ползти. Руки цепляют занозы, но это такие мелочи. Со лба градом льется пот. Тошнит. Состояние бредовое. Возможно, жар. Или это кажется?

Любовь подползла вплотную к чернеющей во мраке груде. На ощупь и по виду напоминает кожу. Да, кожу. Плохо выделанную кожу, источающую запах прокисшей половой тряпки. К нему примешивается чуть кисловатый аромат псины.

Коров поблизости днем с огнем не сыщешь, как и собак. Они либо вымерли, либо были съедены, что, в принципе, одно и то же. Единственным источником кожи могли стать только люди. Это же так очевидно. После всего увиденного это уже не казалось чем-то мерзким и отвратительным. Как и мысль прятаться в этой куче. Авось не найдут. Ну, а если найдут, то финал немного предсказуем.

Пара минут ушла на то, чтобы закопаться в груду человеческих кож. Оставив маленькую щель для обзора.

Какое-то время спустя дверь распахивается. На пороге он – перепачканный с головы до ног кровью горбун. Рваная клетчатая рубашка и похожие на шорты джинсы пропитаны темно-бордовой жижей. В руках – нож. Хоть что-то в этом мире остается неизменным.

Первой жертвой расправы стал стол. Щепки разлетелись по комнате подобно конфетти. Дальше его примеру последовал шкаф. И вот настал черед дурно пахнущей кучи в дальнем углу комнаты. Уродец оказался не так глуп, как казалось. Подойдя к куче, первым делом он вонзил в нее нож. Потом еще и еще. Как ни старалась Любовь закопаться как можно глубже, клинок достал ее. Следующий удар на счастье прошел мимо. Тяжело дыша, горбун отпрянул назад.

– Что это еще тут такое?! – завопил уже знакомый басовитый голос. – Ты что, ирод, творишь? Пошел вон! Ишь, чего удумал – шкуры портить. Я тебе устрою завтра публичную взбучку! И не посмотрю, что ты калека! Еще раз увижу – руки отрежу! Или хотя бы одну, а то на кой черт ты мне без рук? С одной от тебя хоть какая-то польза будет. А вторую скормлю! Ух, скормлю, дармоед! И сожрешь, не подавишься!

Горбун в панике бросил нож, и, разрыдавшись, выбежал из комнаты.

Завернутый в лохмотья пузан важно прошелся. Горделиво погладил засаленную бороденку.

– Мда... Где теперь найти хороших помощников?

– Нигде. Мы их съели, – продолжил он более мягким голосом.

– Да. Они были богохульниками. Все! Их ждет пламя адское! Да вечные муки! Вечные!

– Скоро мы построим нашу Святую Русь!

– Они будут гореть в печах, как глупые утята! Все! ВСЕ!!

– Тогда наступит мир и благоденствие. Баньку отстроим. Дом с верандой. Холопов заведем, как в старые добрые времена. Будем духовно деградировать, а пока покой нам только снится. Без ратного подвига да великой нашей славной идеи все мысли о Святой Руси – чушь!

– Да, а где наш ужин?

– Очень своевременный вопрос. Ты, кажется, этого калечного как раз за ужином посылал.

– И где ужин?

– Да? Где!? Найти мне живо этого уродливого холопа, пока я его самого на ужин не пустил!

С этими словами грузный мужик со всех ног бросился к выходу.

Как только мужик выбежал из комнаты, в дальнем углу послышались сдавленные стоны. В боку зияла глубокая рана. Заражение крови обеспечено. Сколько еще она протянет, прежде чем отправится на тот свет? Скорее всего, недолго. Умирать здесь не хотелось. Выбравшись из груды человеческих шкур, Любовь перевела дух. С трудом поднялась на ноги и побрела неровной походкой к выходу.

В коридоре пусто. Чуть потрескивая, тускло светят галогенные лампы. Пора выбираться отсюда чего бы это ни стоило. Справа – тупик. Бросив взгляд на покрытую плесенью кирпичную стену, Любовь побрела в противоположную сторону.

На кухне – никого. На столе все так же грустно валяется труп Никодима. Уже малость поглоданный...

Мысленно попрощавшись со своим бывшим попутчиком, Любовь продолжила путь к свободе.

Он оказался неблизким. Когда долгожданная лестница показалась вдалеке, радости не было предела. Радоваться было рано, но очень хотелось.

Скрипучая деревянная лестница. Острые ржавые гвозди торчат из досок, норовя пропороть босые ноги. Подъем по ступенькам похож на горное восхождение. На «вершине» – тяжелая деревянная дверь, а за ней мрачное убранство заброшенной церкви. Подернутые пылью иконы, резной дубовый иконостас покрыт толстым слоем грязи и побелки, амвон и хоры обнесены проржавевшей чугунной решеткой. Ведущая на хоры лестница обвалилась. Под потолком мрачно повисло паникадило в лоскутах пыльной паутины. Паркетный пол прогнил, частично провалившись, частично превратившись в малосимпатичные бугры. По углам догорают свечи, игрой тени и света лишь сгущая невеселые краски убранства.

До выхода было рукой подать. Через разинутую пасть покосившихся дверей льется яркий свет. Окна забиты досками, поэтому бьющий в дверной проем свет завораживает и кажется чем-то магическим и неестественным. Перед глазами по-прежнему плывут разноцветные пятна, но Любовь уже перестала замечать их, полностью сосредоточившись на долгожданном спасении. Еле ковыляя она, начала движение к выходу.

Время замерло. Пропали все звуки. Даже биения сердца не слышно в нахлынувшей тишине. Сиплая пародия на дыхание и то, казалось, прекратила нагнетать воздух в уставшие от пыли легкие.

Чем ярче становится свет, тем больше тело охватывает невесть откуда взявшаяся легкость. За спиной слышится топот. Крики и ругань разносятся эхом, размазываясь по стенам звуковыми волнами подобно машинному маслу. Хрустят доски под мощью кирзовых сапог. Но это уже не важно. Ничего неважно. Еще несколько шагов и вот она – свобода. Там, в ярком потоке солнечного света, уже виднеется Русь. Святая и былинная, как в когда-то прочитанных обгоревших книгах. Еще пара шагов и весь этот кошмар закончится навсегда. Еще немного, еще чуть-чуть...

Сердце готово разорваться на куски от счастья. Эйфория захватывает, унося в космическую даль. Солнечная дорога – это дорога из желтого сказочного кирпича. Она ведет прочь из этих мест. И пропоровшее сердце холодное лезвие вряд ли теперь сможет остановить этот дерзкий побег. Побег от себя на противоположный конец вселенной.

Яркий поток несет ее будто пушинку вдаль. А внизу горят золотом купола. Высятся каменные башни, прикрывая маленькие деревянные избушки. Журча, текут реки, отливают синевой озера, шелестят листвой деревья, напоминая об уже забытом довоенном прошлом. А впереди – отдающий холодом, бескрайний космический простор. Неизвестность пугает и манит одновременно. Образы тают, превращаясь в призраки. Еще немного и они растают без следа, оставив после себя гнилые паркетные доски.

Внезапно приходит ощущение того, что нет никакой Святой Руси. И никогда не было. Это всего-навсего очередное клише – идеализированный образ, которому никогда не суждено воплотиться.

Но этот вопрос больше не волновал Любовь. Ничего больше не волновало. Мир в миг перестал существовать, оставив лишь пугающую пустоту и солнечный свет.

Холодные стены

На экране смартфона приложение, отвечающее за погоду, радостно сообщает, что за окном минус двадцать три, но ощущается как минус двадцать девять. Если подойти к окну и приподнять занавеску, то можно увидеть настоящее царство Снежной Королевы. Или владения Деда Мороза — кому как нравится.

Снег шел всю ночь, заметая улицы, превратив стоящие возле домов машины в сугробы. А сейчас он стих, застав жителей врасплох. В который раз… Опять люди оказались не готовы к сугробам в феврале, равно как и в январе и декабре. Оно и понятно — люди привыкли к бесснежным зимам, когда вместо снега на землю сыплются какие-то непонятные белесые кристаллы, напоминающие замерзшие выбросы с ближайшей ТЭЦ. А сегодня вместо тонкого слоя странных осадков наконец-то выпал настоящий снег. В свете уличных фонарей он сверкает, будто кто-то взял и рассыпал мешок с блестками. И хотя Новый год давно прошел, вид за окном навевал праздничное настроение. Какое-то далекое-далекое, родом из детства. Давно забытое и очень непривычное, потому что желание отмечать хоть какие-то праздники с возрастом постепенно отпало.

Поднявшиеся ни свет ни заря одинокие фигуры соседей пытаются откопать свои дорогие авто, но замерзшая снежная корка сильнее. Те счастливцы, кому все-таки удалось откопать своего железного друга, пытаются уехать, то и дело буксуя на одном месте. А если получилось вырваться из снежного капкана, отправляются по своим делам, шурша шинами по снегу. Они едут с черепашьей скоростью, поскольку неподалеку у гигантского сугроба, где когда-то была клумба, заглох грузовик коммунальщиков. Обступившая его бригада рабочих в утепленных спецовках устроила первый за это утро массовый перекур, несмотря на то, что уже который год в СМИ и за их пределами идут активные гонения на курильщиков, и надо бы отнестись к происходящему с осуждением. Но есть одно «но».

От нахлынувших мыслей Ольгу отвлек сработавший будильник в смартфоне — второй из трех, так, на всякий случай. Она поспешила его отключить, пока его трели не разбудили мирно спящую в кресле кошку — пушистого оккупанта, вероломно отобравшего и кресло, и плед.

Компьютер включен со вчерашнего вечера. На мониторе завис синий экран обновления Windows, и кажется, будто он поселился там навечно.

Зевая, Ольга направилась в ванную, чтобы умыться, а потом — на кухню.

На столе — электронная сигарета и полупустой флакончик с жидкостью. Возле раковины притаились микроволновая печь и капсульная кофеварка с чайником.

Доходы россиян который год падают, поэтому на завтрак Ольга может себе позволить пакетик быстрорастворимой каши и кофе из неоригинальной капсулы с «Алиэкспресса», которую еще предварительно надо наполнить и заклеить, порезавшись при этом об острый край фольги.

После завтрака Ольга наполняет миску кошки новой порцией корма, меняет воду, проверяет электроприборы — выключены ли — и идет собираться на нелюбимую работу.

Недолгие сборы, дверь, скрип замка.

Подъезд погряз в стабильности, зато более-менее чисто. На лестничной площадке тихо. Кто-то из соседей уже успел свалить — то ли из страны, то ли на дачу. Кто-то сидит на самоизоляции, опасаясь новомодной смертоносной заразы. И лишь Ольга как самый незаменимый сотрудник вынуждена ездить на работу, потому что «кто, если не она?». Хотя нищенская зарплата лаборанта в НИИ того явно не стоила. Но надо было как-то кормить кошку и себя. Плюс все та же стабильность, окутавшая жизнь Ольги непроглядной пеленой, где каждый новый день похож на предыдущий, а она — не понимающий, что происходит, Билл Мюррей из «Дня сурка». На худой конец, Энди МакДауэлл, так как она, во-первых, тоже женщина, а во-вторых, ее героиня тоже не понимает, что происходит, и даже более — не догадывается. Но гендерные предрассудки стерлись и размылись, и теперь она все больше напоминает старину Билла.

Лифт сломан, и до первого этажа приходится идти пешком.

В почтовом ящике пусто. Полковнику опять никто не пишет, так как все давно перешли на соцсети и «Телеграм». Даже квартплата платится через интернет удаленно, буквально двумя касаниями.

На улице морозно. Очень морозно и свежо, поэтому Ольга напоминает укутанного во все теплое пингвина.

Машина давно сломалась и покоится в одном из сугробов, который вряд ли стоит откапывать в одиночку. На остановку тоже не имеет смысла идти, так как нужный ей автобус в обычные дни ходит раз в полчаса минимум и умудряется порой заглохнуть посреди дороги. А сегодня он вряд ли придет вообще. Остается такси — шиковать так шиковать.

Приложение в телефоне после раздумий выдает стоимость поездки в тысячу с лишним рублей, что как минимум завышено в три раза. Да и высокий спрос на такси в вымершем, промерзшем насквозь районе очевиден как никогда, хотя есть и другие районы, не правда ли?

Десять минут ожидания машины за такие деньги — очень много. Даже несмотря на то, что это какой-то полудохлый «Эконом», который внезапно превратился в «Премиум», все равно неоправданно дорого и долго. Особенно для такого нищеброда, как Ольга. Но сегодня особенный день и можно позволить лишнего. Сегодня Ольга едет писать заявление «по собственному», наплевав на деньги и маячащую где-то вдалеке мизерную пенсию, которую к тому моменту, как Ольга до нее доживет, отменят.

Ощущение свободы уже охватило душу, но расслабляться было рано.

Морозный воздух пахнет подгоревшим сыром «косичка», от души залитым коптильной жидкостью. Куда в навигаторе ни ткни — одни промзоны, подпольно сжигающие тонны мусора. Плюс пара еле уцелевших в эру капитализма заводов и ТЭЦ. С таким соседством глупо надеяться дожить до пенсии вообще.

Опять снились руины и обломки домов, покрытые толстым слоем пепла. Еще снилась какая-то старуха и ее сумасшедшая сестра, спрятавшая сокровище в склепе на кладбище. А я, как дура, весь сон искала его. В итоге все эти несметные богатства оказались пустышкой. И, судя по ощущениям, это был никакой не сон — тело болит так, будто я реально скакала по заброшенному кладбищу, как байбак.

Четыре часа сна — это мало. Но для таких вот захватывающих блокбастеров — много. Бесплатный видеосалон у тебя в голове — это здорово. С другой стороны, главный актер во всех этих историях, что одна интереснее другой, — тоже ты. И это выматывает. Каждое утро такое чувство, что прошлый день закончился бутылкой виски безо всякой закуски, хотя я давно не пью ничего крепче чая по акции из ближайшего ТЦ. Зато каждую ночь бесплатный видеосеанс с сюжетами уровня «Зеленого слоника». Спасибо, что другие действующие лица не жрут напоказ всякой гадости. Но до этого дойдет. Обязательно дойдет, я чувствую.

В просторном такси тепло. Играет радио для самых маленьких и тупых — школьников. Ольга специально выставила это радио в настройках приложения, чтобы ехать до работы и ни о чем не думать. Но назойливые мысли продолжали лезть в голову, хотя и в значительно меньшем объеме, чем раньше.

Дорога пуста. Но в приложении такси по-прежнему высокий спрос и цена уже успела вырасти до двух тысяч, поэтому Ольге еще повезло так дешево прокатиться до работы. Три пачки кошачьего корма как-никак, а могло быть семь или восемь.

Таксист задумчив и угрюм. Да и пассажирке не очень хочется с кем-то разговаривать, она отдает предпочтение доносящемуся из колонок музыкальному мусору. Для поколения 90-х это «ужас, ужас». Тем не менее хочется оставаться в тренде, несмотря на возраст, который еще не так ощущается. Но уже начинает морально давить где-то в глубине души.

До работы такси доехало быстро. Снежные заносы оказались не таким страшным препятствием. Или это просто кажется? Потом ржавые неповоротливые ворота с замерзшим датчиком на калитке. Электронный пропуск срабатывает не сразу, но, как только дверь открыта, остается самая малость — добраться по гололеду до входа, так как весь снег был заботливо расчищен рабочими до самой что ни на есть ледяной корки, покрывавшей асфальт.

Путь, который обычно занимал пару минут обычным шагом, растянулся минут на пятнадцать. Шаги маленькие, а походка, дополняемая стилем одежды, все больше и больше напоминала пингвинью. Но добраться до входа было еще полбеды. Оставалось подняться по не менее скользким ступенькам и не упасть, ничего не сломав себе при этом.

Как говорится, экономика должна быть экономной. Вот и экономят на элементарном песке, не говоря уж об отравляющих все и вся реагентах.

На проходной тихо. Остается преодолеть турникет, вежливо поздоровавшись с охранником, засевшим в небольшой будке с окошком, и дальше — вперед к центральной лестнице.

На лифтах тоже экономят, поэтому они отключены всегда.

Вынужденный фитнес по лестнице до третьего этажа выводит в длинный коридор. У входа стоит огромный кулер с водой. Рядом же — еле работающий аппарат по выдаче кофе, чей купюроприемник всегда переполнен, а монеты автомат любил пожирать в огромных количествах без всякого кофе взамен.

Напротив стоял обесточенный аппарат с едой, но пробовать что-нибудь из него Ольга не стала бы, хоть он и не был заперт.

Где-то в конце лабиринта из коридоров располагался еще один автомат. На этот раз исправный, но в нем никогда не было еды. Однако поедать деньги автомат любил не меньше своего сломанного собрата, не брезгуя пластиковыми картами, и безо всякой отдачи.

До кабинета идти три-четыре минуты, преодолевая то один прямой длинный коридор, то второй, то третий, в конце которого и находится искомая дверь, также запертая на кодовый механический замок и дополнительно на ключ для большей безопасности, ибо безопасность — наше все.

В кабинете никого.

На полу возле переполненной урны лежит смятая коробка из-под пиццы. В душном помещении пахнет прокисшей едой и дешевым кетчупом. На столе бардак. Системный блок натужно гудит, а на мониторе горит синий экран с зависшим обновлением Windows.

В кабинете полутьма. Большое окно плотно скрыто за жалюзи, поэтому приходится довольствоваться слабым светом настольной лампы. В углу, возле двери, ведущей в техническое помещение, на небольшом столике притаились старая кофеварка, чайник и хорошо запрятанная микроволновая печь.

Банка с кофе пуста, поэтому вновь придется идти одалживать его в столовую или пользоваться общей кофеваркой, которую явно не промывали со времен распада Советского Союза. В пачке чая затерялся одинокий пакетик. В небольшом платяном шкафу помимо одежды спрятаны спальный мешок и пара десятков пакетов с лапшой быстрого приготовления . Чуть дальше вдоль стены расположился шкаф с разными склянками и химическими реагентами, на одной из стеклянных створок которого канцелярским скотчем прилеплен кусок маркерной доски. Наверху у самого края шкафа стоит оранжевого цвета радио, как минимум передававшее о смерти Брежнева. На самом деле оно должно работать круглосуточно, но из-за постоянного, мешающего работать бормотания звук был выкручен в ноль, а регулятор громкости для надежности залеплен все тем же канцелярским скотчем.

В шкафу со склянками бардак, хотя в прошлую смену я наводила там идеальный порядок. И, наверное, за это стоит поблагодарить своего коллегу — лаборанта на полставки — башкира по имени Юра, которого из-за излишней пафосности за глаза называли «Амурским Тигром». Потому что редкий.

Это рослый долговязый дядька с массивными усами в стиле Халка Хогана, всегда одетый только в черное а-ля поздняя версия Виктора Цоя и позиционирующий себя как квасной патриот-капээсэшник. Но, глядя на всю замызганную патриотическую полосатую ленту, привязанную к его рюкзаку, начинают закрадываться сомнения. А когда он припер на работу убитую гитару Трембита, возвращаясь с очередной попойки непризнанных бардов с репертуаром семидесятилетней давности, сомнения отпали окончательно.

Весь тот воскресный день, кстати, он провалялся на расстеленном спальном мешке, потому что «не справился», а я была вынуждена пожертвовать своим выходным и работать вместо него, чтобы этого идиота не выгнали ко всем чертям.

И сколько бы я ни говорила ему оставлять после себя идеальную чистоту и порядок, после каждой его смены приходилось делать генеральную уборку, потому что на уборщицах тоже экономили. Да и начальству он нравился, поэтому те предпочитали смотреть на недостатки своего подчиненного сквозь пальцы.

Меня же начальство недолюбливало, поэтому приходилось отдуваться за каждую пылинку не только здесь, но и на складах с химическими реактивами, которые приходилось время от времени посещать, а то мало ли что? Поэтому к концу каждого дня от всех этих хождений по коридорам да кабинетам на фитнес-браслете наматывалось более десяти тысяч шагов.

Сегодня же, вопреки обыкновению, не будет ни генеральных уборок, ни хождений по кабинетам — я увольняюсь окончательно и бесповоротно. И, чтобы окончательно сжечь мосты, накануне пришлось позвонить своей начальнице Валентине Павловне Ложкиной и закатить скандал, плавно переросший в истерику.

Конечно, по-своему Валентина была милым и замечательным человеком, но всю ее милость и замечательность портили менталитет прапорщика и полная неспособность думать своим умом. Хотя на ее должности это нормально. И если посмотреть куда-нибудь на ступень выше по иерархии, то там вообще настоящая банка с ядовитыми пауками, чья жизненная установка — выжить любой ценой в этом гадюшнике. А руководитель департамента — вообще перекормленная жаба, отдаленно напоминающая Джаббу Хатта из «Звездных войн». Но в целом у нас сплоченный женский коллектив с редкими вкраплениями мужчин. И то кого ни возьми — либо пафосный идиот, либо токсичная личность с непомерно раздутым чувством собственной важности.

Увы, времена поменялись к лучшему, и в наш оплот науки и технологий стали поступать деньги. И народ, отродясь таких денег не видевший, на глазах начал превращаться в клубок змей, занятых отвоеванием себе любимым места под солнцем. Пришло развитие, а вместе с ним было вытащено наружу все самое низменное и гадкое в людях.

Как утверждали старожилы, в девяностых было лучше. Раньше в НИИ, например, было много комнат, где вообще никто не работал, и за это даже умудрялись платить. С перебоями, конечно, но куда без этого? Время-то было «лихое». И о нем до сих пор напоминают далеко не новые столы и стулья в кабинете электриков и другого обслуживающего персонала, чаще чернорабочего. Как и монструозные металлические шкафы с архивными документами, что до сих пор до ужаса пугают молодых секретарш.

Но были и хорошие моменты. В некоторых кабинетах имелись настоящие компьютеры! И даже такая непозволительная роскошь, как Интернет. Правда, использовали электронно-вычислительные машины вместо печатных машинок. И почта была отнюдь не электронная, а скорее голубиная, так как криминалитет уже успел прорваться к власти, и телеграф был практически уничтожен по заветам революции. Поэтому НИИ в те времена славился не своими научными достижениями, а застольями и теплой, я бы сказала, «ламповой» домашней обстановкой и доброжелательностью.

Иногда, разбирая очередной архив в одном из подшефных мне кабинетов, из дряхлых пыльных папок вываливались фотографии с запечатленными на них попойками тех лет. Ничего необычного: толпа улыбающихся пенсионеров в компании одинокой потрепанной бабы с грустными глазами, а на столе — бутылка паленого армянского коньяка и две чекушки на огромную толпу. В общем, жили небогато, но очень весело.

Неожиданно раздался звонок.

На том конце провода заспанный голос электрика:

— Там это, в подвале сработала пожарная сигнализация. Мы с пожарным сходили, но ничего не нашли.

— И? При чем тут я?

— Как при чем? Вы же дежурный! Вы должны сходить и проверить.

— С чего это? Это моя зона ответственности? Вроде как нет, а значит, гори этот гадюшник синим пламенем. Будет моя зона ответственности — welcome!

— А вы что, новый приказ не читали?

— Нет.

— Плохо.

— А когда он вышел?

— Буквально вчера. Так что подвал теперь тоже ваш.

— Хорошо, я схожу, если так надо. Но я вообще-то сегодня увольняюсь и пойду туда исключительно ради вас.

— Увольняйтесь сколько хотите. Тем более что нас скоро тоже. Но вы должны подтвердить, что ничего нет.

— Ладно, ладно. Все мы в одной лодке. Схожу я в ваш подвал.

— Спасибо.

Короткие гудки.

Ольга не любила ходить в подвал. Начиная с первого рабочего дня, когда пришлось туда пойти в компании пафосного башкира на обзорную экскурсию. И то осмотрели они его не весь, а лишь частично, не дойдя даже до легендарного бомбоубежища. По одним слухам, сейчас вместо бомбоубежища там находится сауна, где руководство проводит наиболее важные переговоры с бухлом и проститутками. По другим — там находится обычная свалка с разнообразным хламом, который жалко выбросить, ибо казенное имущество и вообще.

Тяжело вздохнув, Ольга сбрасывает одежду прямо на кресло и, даже не переобувшись, выходит из кабинета, не забыв предварительно забрать увесистую связку ключей из нижнего ящика стола.

И снова поход из одного коридора в другой мимо конференц-зала в сторону противоположного крыла здания, навечно погрязшего в ремонте. Там, среди строительного мусора, рассыпанной побелки и банок с кондовой дурно пахнущей краской, которой обычно рабочие красят ограды у клумб, среди валяющихся труб, источающих едкий аромат промышленного пропиленгликоля, и разбросанных бухт с витой парой за одним из поворотов притаилась неприметная дверь, ведущая в подвал. Вернее, на его первый ярус, где расположились электрики и разнорабочие, чтобы лишний раз не мозолить глаза «белым воротничкам» и прочему офисному планктону, оккупировавшему весь первый этаж.

Потом блуждания по просторным коридорам, пропахшим сыростью и духом былых времен, по сравнению с которыми какой-нибудь Silent Hill покажется детской страшилкой. А госпиталь «Алкемилла» просто нервно курит в стороне по сравнению с советскими катакомбами, где страх и ужас, в отличие от компьютерных игр, были вполне реальными. Они буквально впитались в серые стены еще со времен постройки здания. Массивные железные двери, покрытые все той же серой краской, напоминают вход в тюремную камеру. Забитые досками с той стороны решетчатые окошки на уровне глаз выглядят жутко, как и мысли о том, куда может привести та или иная дверь. И что вообще там запрятано, вдали от людских глаз.

Затхлый запах библиотеки встречает на лестнице, ведущей еще ниже, на второй ярус подвала. На растрескавшейся темно-коричневой плитке разных оттенков валяются дохлые тараканы. То и дело взгляд цепляется за квадратные выбоины, где на раскрошенном цементе покоятся раздавленные окурки.

Под лестницей стоит современного вида ведро с шапкой-пепельницей. А сзади на стене висит знак «Курить запрещено». В пепельницу воткнуты покрывшиеся вековой пылью обугленные фильтры, а чернеющий проем для мусора подернулся паутиной.

За хлипкой белой дверью все такие же серые стены. Только от творящегося вокруг запустения выглядят они еще мрачнее и неприветливее.

Разломанные стулья и столы стоят вдоль одной из стен. Несгораемый сейф печально раззявил перекошенный рот, болтающийся на одной петле. Пара сломанных кулеров для воды без бочек, также покрытые вековым слоем пыли.

Тускло светят лампы, временами чуть помигивая. Воздух сперт и пахнет плесенью.

Кажется, что время повернулось вспять. Оно застыло вместе со стрелками на часах, висящих недалеко от входа. И такое чувство, что Советский Союз только начал распадаться, замирая где-то в шаге от новой эпохи. Она еле-еле виднеется сквозь помутневшую пластиковую крышку, закрывая циферблат, будто щитом.

Пожелтевшие книги свалены в кучу. Справочники секретаря первичной партийной организации валяются вперемешку с трудами Ленина и устаревшей технической литературой про ЭВМ.

Сами же ЭВМ валяются дальше. Разбитые и раскуроченные системники 386-х разбросаны по полу. Обломки материнских плат прикрывают разбитые экраны ЭЛТ-мониторов. А серийные номера, написанные нестираемой белой краской на треснутом пластике, напоминают даты жизни и смерти.

Даже вполне целые и невредимые банкоматы из девяностых тоже здесь. Промаркированные названиями давно несуществующих банков и набитые вышедшими из оборота деньгами, они стоят никому не нужные, как чемодан без ручки: вроде бы и хранить нет смысла, но и выбросить жалко.

Приоткрытая дверь, ведущая туалет». Зеркало, сломанный диспенсер без мыла, расколотая в самом центре монолитная раковина. Обшарпанная узкая кабинка из ДСП без двери, с пожелтевшим унитазом. В нем плещется чья-то давно забродившая моча с плавающими в ней окурками. На стенке прибит держатель с пустой втулкой от туалетной бумаги и пустой, давно просроченный освежитель воздуха.

Глядя на отражение в зеркале, хочется достать откуда-нибудь острый складной нож с ярко-салатовой рукояткой и острым лезвием. А потом перерезать себе горло, залив пол ярко-алой кровью, мучительно и тяжело агонизируя напоследок, перемазав себя с головы до ног еще теплой кровью. Но ведь кому-то придется все это убирать. И мне искренне жаль тех уборщиц, на которых и так изрядно экономят…

Назад в коридор — и путь продолжается дальше, в сторону машинного отделения. И дальше в очередной коридор, длинный, прямой и мрачный, как и все остальные.

Холодные липкие стены будто стекают на пол. Но это только кажется.

Откуда-то доносятся шипящие обрывки фраз, искаженные поврежденным динамиком. Они разносятся эхом по коридору, вселяя трепетный ужас.

Пол шатается от легкой качки, заставляя стены дрожать.

Уши заложило, а в голове поселился назойливый звон.

За еще одной массивной дверью находится заброшенная электрощитовая. И никаких пожарных сигнализаций. Только мертвый ядерный реактор.

Сапоги по щиколотку погружены в липкую желтоватую жижу, которая становится все глубже. И ближе к еще одной лестнице ноги уже по колено в этой загустевшей воде.

Еще один прямой, как линия, коридор.

Стены перемазаны чем-то бурым. Из-под серой краски наружу выпирает ржавчина, а над заколоченными с обратной стороны решетками нарисованы порядковые номера.

Трубы венами вылезают из стен. Еще немного, и они загудят, пульсируя. А из щелей повалит густой огненный пар, но это только кажется.

Пол затоплен. Заболоченная вода пахнет гнилью. Кривые решетки образуют проход в новый коридор — длинный и прямой.

Стены покрыты мхом. Кое-где из трещин торчат светящиеся Psilocybe cubensis, хорошо поддающиеся искусственному разведению и сохраняющие психоактивность в тепличных условиях. По мнению некоторых психиатров, эти вещества вызывают психомиметический синдром, сходный с проявлениями шизофрении. Первые симптомы появляются через 15-20 минут после…

Под подошвами чавкает зеленоватая жижа, покрывшая толстым слоем раздробленную плитку.

Мелькают тени, очертаниями напоминая давно умерших родственников и друзей. Вместо лиц натянуты вырезанные из старых черно-белых фотографий гримасы. И если присмотреться получше, то можно увидеть перекошенные непропорциональные тела, нарисованные углем чей-то дрожащей рукой.

На потолке мигают оранжевым светом проблесковые маячки. Вдалеке слышна сработавшая пожарная сигнализация. Из дренажной системы пожаротушения льется вода.

Ледяная корка покрыла остатки бетонных стен, а пол стал скользким, но надо идти вперед. Указатель с надписью «Бомбоубежище» вмерз в лед.

Вход в бомбоубежище представляет собой огромную черную дыру.

По полу разбросаны кости и обрывки истлевшей одежды.

Воздух свежий и морозный, но с каждым вдохом он сковывает легкие все сильнее. Вьюжит. Ветер воет, напоминая пожарную сигнализацию. Покрытые инеем цепи свисают, позвякивая.

Сугробы намело, а под ними угадываются силуэты скорчившихся в позе эмбриона трупов. А в центре убежища расположилось висящее на цепях тело, чем-то напоминающее пингвина, в котором несложно угадать саму себя, но сильно окоченевшую. И немного мертвую.

Я продолжаю свой путь, все дальше и дальше уходя в глубь бомбоубежища. И чем дольше я иду, тем более нестерпимым становится холод. Сугробы по размеру напоминают автомобили. Метет вьюга. А из земли исполинами вырастают обломки зданий одной из внезапно исчезнувших цивилизаций.

Зима становится все злее и дышать становится совсем невозможно. Зачем я туда иду? Для чего? Чтобы доказать, что я лучший на свете работник и не надо меня увольнять? Хотя я же сама решила уволиться. И мне должно было быть все равно, что с этим научно-исследовательским институтом произойдет. Зачем? И почему? Или за годы работы я все-таки научилась подавать правильные рефлексы? Не знаю…

Город вымер. В прямом смысле вымер. Ни одной живой души в округе, только развалины и вьюга.

Идти сил нет, поэтому я ползу на четвереньках вперед, не видя цели. Губы примерзли друг к другу, а глаза превратились в блестящие кристаллики льда. Из носа капает кровь, кристаллизуясь на лету. Рот тоже наполнен кровью, густой и вязкой, чуть кисловатой, напоминающей чем-то вишневое мороженое.

И вот я уже просто лежу, превращаясь в сугроб. В голове ни одной мысли, а мир вокруг постепенно превращается в истлевшую фотографию, что уже начала рассыпаться на пиксели и сгорать в иллюзорном огне из снежинок. Сознание спутанное. Непонятно, какой сегодня день и год. И вообще, что я здесь делаю? И делаю ли вообще? Существую ли? Мыслю ли? Превращаясь в одну квадратную точку битого пикселя…

Звонит будильник, вгрызаясь в остатки мозгов. Прямоугольный экран смартфона слепит глаза. На его экране приложение, отвечающее за погоду, радостно сообщает, что за окном минус двадцать три, но ощущается как минус двадцать девять. Если подойти к окну и приподнять занавеску, то можно увидеть настоящее царство Снежной Королевы. Или владения Деда Мороза — кому как нравится.

На календаре воскресенье, а значит, моя смена завтра. А понедельник — день тяжелый, в отличие от воскресенья, когда тебя никто не беспокоит. И начальство видит десятый сон в мягкой постели, не доставая тебя дурацкими вопросами и придирками. Не звонит каждые пять минут телефон с глупыми, порой ставящими в тупик вопросами. И химические элементы лежат мирно на полках за стеклянными створками. Никакой работы с документами. Только Ютуб и нехитрые компьютерные игры про приключения киски Мэй, что бросила колледж и приехала обратно в умирающий город к родителям.

Хочется уволиться. И я обязательно напишу заявление «по собственному желанию», попутно разругавшись со всем дружным женским коллективом. Вычеркну из записной книжки всех друзей. А потом и из жизни. Запрусь дома, залезу под стол и буду рыдать, пугая своим зареванным видом кошку. Но это будет завтра. А пока выходной день, и им нужно как следует насладиться.

Каждый новый день похож на предыдущий, а я — не понимающий, что происходит, Билл Мюррей из «Дня сурка». На худой конец, Энди МакДауэлл, так как она, во-первых, как и я, женщина, а во-вторых, ее героиня тоже ничего не понимает и даже более того — не догадывается, что происходит. Но гендерные предрассудки стерлись и размылись, и теперь я все больше напоминаю старину Билла.

И надо чем-то кормить кошку. И себя.

На кресле, свернувшись клубочком, спит пушистый оккупант, вероломно его отобравший. А на посиневшем экране монитора зависло обновление Windows.

Второй сигнал будильника вот-вот сработает, и надо его отключить как можно быстрее, как и запланированный третий. Пока они не разбудили пушистого демона, который обязательно начнет просить есть, даже если у него миска полна. А так хочется еще немного понежиться в постели. Все-таки сегодня воскресенье и идти никуда не надо. Да и не хочется. Даже в магазин за продуктами, потому что их можно заказать через приложение в смартфоне.

Окно зашторено, но, судя по всплывшим на экране смартфона новостям, город превратился в царство Снежной Королевы. Всю ночь шел снег, и теперь автовладельцы будут весь день откапывать своих заснеженных коней. Лишь моего коня давно не надо откапывать. Он почил, как какая-то перекормленная лошадь, продолжая грустно ржаветь под покровом толстой снежной корки. И ему больше ничего не надо, как и мне. Даже нищенская зарплата лаборанта больше не радует. Как и все на свете. Но я верю, что это пройдет. Нужно только еще немного потерпеть. Завтра я обязательно уволюсь. Завтра…

Мне сегодня опять снились руины…

Бесплатный видеосалон у тебя в голове — это здорово. С другой стороны, главный актер во всех этих историях, что одна интереснее другой, — тоже ты. И это выматывает. Каждое утро такое чувство, что прошлый день закончился бутылкой виски безо всякой закуски, хотя я давно не пью ничего крепче чая по акции из ближайшего ТЦ. Зато каждую ночь бесплатный видеосеанс с сюжетами уровня «Зеленого слоника». Спасибо, что другие действующие лица не жрут напоказ всякой гадости. Но до этого дойдет. Обязательно дойдет. Я чувствую…

Горький Опыт

Лифт послушно отсчитывал этажи. Кабина лифта улиткой ползла по тёмной шахте на самый последний этаж. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем матовые стальные двери нехотя отворились, выпуская на свободу женщину средних лет.

Запорошенные снегом сапоги оставляли на красной ковровой дорожке влажные следы. А с жёлтого, чуть приталенного пальто, на пол валились крупные хлопья тающего на лету снега.

Женщина неспешно шла по коридору, смахивая с рыжеватых волос налипший снег, успевший немного подпортить причёску.

Где-то вдалеке слышался приглушённый звон бокалов, шелестящие вразнобой голоса и звонкий девичий смех. Судя по всему, веселье было в самом разгаре. Взглянув на часы, Надежда Михайловна вдруг обнаружила, что уже давно за полночь, а значит, традиционное телевизионное обращение президента позади, куранты отгремели положенные двенадцать раз, а после, в качестве завершающего штриха, на фоне засыпающего Кремля сыграл гимн. У Надежды Михайловны никогда не было ни времени, ни желания смотреть все эти однотипные поздравительные обращения к народу. Даже в записи. И единственное, что сейчас приходило на ум при попытке вспомнить хоть одно поздравление за последние лет двадцать: что и этот год стране и гражданам выдался сложный.

Так же не нужно было быть провидцем, чтобы в красках представить подробности начавшегося корпоратива, так как это всё тоже уже было, и не раз: при первых звуках гимна «белые воротнички» спешно вскакивали с мест, бросая вилки и ножи на белоснежную скатерть. И, приложив жирные от еды руки к груди, словно морпехи из американского боевика времён VHS, вытягивались по стойке «смирно», рефлекторно выполняя кем-то давно неписанный ритуал. Никто не хотел под зорким оком расставленных повсюду видеокамер выглядеть как-то не патриотично, особенно после выданной накануне годовой премии. Так что пока звучал гимн, каждый старался мимикрировать под патриота, как мог.

Когда официальная часть закончилась, сотрудники со вздохом облегчения выгрузили седалища обратно на скрипучие стулья и продолжили алчно поглощать еду и спиртное, будто их перед этим не кормили целый год, и вот, наконец дорвались до праздничного стола.

Долговязый лысый дядька с уставшим лицом, смахивая с помятого пиджака хлебные крошки, продолжил развлекать гостей, изображая тамаду. До конкурсов ещё не дошло. Как и до жарких сцен плотоядной любви в дальних кабинетах офиса, или того хуже – в узких туалетных кабинках, даже если их успеют заблевать более нерадивые коллеги. Но скоро они доберутся и до этого дерьма.

Надежда Михайловна не любила праздники. Даже её день рождения был тайной, покрытой мраком. Тем не менее, она была вынуждена не только устраивать хотя бы раз в год большой корпоратив, но и присутствовать на нём, отбывая кармическую повинность, где среди многочисленных минусов приходилось выводить дрожащей рукой одинокий и очень сомнительный жирный плюс.

Увы, но загнанному офисному планктону к концу года нужна была хоть какая-нибудь разрядка, ведь если праздника нет, то зачем такая жизнь вообще? Особенно в новогоднюю пору, когда даже трезвенники умудрялись подпольно напиться в подсобке до невменяемого состояния. А раз так, то большой корпоратив был просто жизненно необходим. Для поднятия «боевого духа нашей дружной команды» естественно. И Надежда Михайловна милостиво разрешала своим сотрудникам творить в этот день любые непотребства. Ну, или почти любые. Главное, чтобы никто после этого не стал нечаянной звездой многострадального рунета. Служба безопасности старалась не допускать утечек, но случалось всякое. Причём, обычно не самое приятное для компании и руководства. И на просторах сети новоиспечённые звёзды из дружной офисной команды иногда всплывали в самом непотребном виде. Их конечно же увольняли с несмываемым пятном в официальной биографии и мизерным выходным пособием. Но неприятный осадок всё равно какое-то время оставался.

В этом году, чтобы хоть как-то умерить творящееся безумие, было принято решение совместить новогодний корпоратив с благотворительным ужином, куда были приглашены в добровольно-принудительном порядке не только лица района и округа, но и все, кто хоть какое-то отношение имел к благотворительности.

Внезапно обычный никому не нужный корпоратив мгновенно превратился в престижное мероприятие окружного масштаба, и на участие в торжестве тут же начали напрашиваться разночинцы всех мастей, чтобы лишний раз выслужиться перед начальством. А так как с массовкой и «ядерным электоратом» у приглашённых гостей проблем не было, то количество мест на роль придворного лизоблюда было крайне ограничено. С другой стороны, столь неожиданный поворот сюжета новогоднего корпоратива моментально сказался на качестве шведского стола и напитках в лучшую сторону. Благодаря щедрым меценатам и благотворителям, куда же без них. А где будет перерасход, упившийся до радужных свиней в глазах трудовой коллектив в будущем, оплатит всё своим потом и кровью.

Не успела Надежда Михайловна выйти из лифта, как её уже начинало тошнить от всех этих всплывающих в памяти пухлых физиономий приглашённых гостей, готовых буквально взорваться от переизбытка закачанного под кожу ботокса. Несмотря на то, что всех этих чудовищ она породила сама. Вернее, одна из многочисленных клиник её медицинской компании. Но, как говорится, ничего личного, это просто бизнес. Так что не только сон разума рожает чудовищ, но и отечественная косметология и пластическая хирургия тоже. Поэтому градус веселья у руководительницы солидного медицинского предприятия, на одну ночь превратившегося в сущий балаган, успел достичь отрицательных значений задолго до начала банкета.

Хотя о каком веселье могла идти речь в этом мрачном, но достаточно современном и пафосном бизнес-центре под названием «Москва-Сити 2», построенном на месте снесённой заброшенной Ховринской больницы? Любой праздник в этом небоскрёбе из стекла и бетона отдавал какой-то еле уловимой горечью. Да и сама заброшенная больница, пусть и уже стёртая с лица земли, за тридцать с лишним лет своего существования успела обрасти различными слухами и легендами о сатанистах, самоубийцах, бесследно пропавших искателях приключений и несчастных влюблённых, бомжах-каннибалах и прочей жути, характерной скорее для американского фильма ужасов. Только отличие американских фильмов ужасов от российских состояло в том, что россияне на протяжении всей своей истории в этом нескончаемом фильме ужасов живут в реальной жизни.

Надежда Михайловна не раз бывала с одноклассниками на территории заброшки, когда никакой охраны не было и в помине. На дворе стояли девяностые, и об охране очередного с треском провалившегося грандиозного советского проекта никто не думал. Народу было чем заняться и без этого. Но это взрослые со своими проблемами и делами. Для детей же прогулка по заброшке была неким испытанием на смелость. Посвящением в школьное братство, так как пионерия уже успела отжить своё, а в криминалитет, в силу возраста, было ещё рано.

Да и людская фантазия была неумолима, и с каждым годом пугающих историй становилось всё больше. Даже охранники, ютящиеся в небольшой бытовке около парадного входа, сдались гоняться за вездесущими нарушителями. Уповая лишь на долгожданный снос этого проклятого гигантского здания, магнитом притягивающего к себе всяких маргиналов, психов, фриков и умирающих животных, которые почему-то именно здесь, в полуразрушенных подвалах, стремились окончить свой нелёгкий жизненный путь.

В девяностых ходили слухи, что заброшенный советский долгострой с конца восьмидесятых оккупировала секта кровавых сатанистов. Но никто никогда вживую никого из служителей тёмного культа не видел. Тем не менее, местные алкаши охотно рассказывали играющей во дворах детворе страшные истории про таинственную банду оккультистов. Будто местная тогда ещё «милиция» сбилась с ног в поисках злодеев, но план «перехват» результатов, как всегда, не дал. И что каждый месяц в один и тот же день и в одно и то же время здание забирало по одной жизни. Во славу сатане, конечно же. И только у праздно шатающихся по району алкашей был иммунитет к обитающим на просторах заброшки злым силам. Хотя воинам бутылки и стакана защита больше пригодилась бы против стремительно развивающегося цирроза печени. Но увы, жизнь несправедливая штука, и цирроз в противостоянии со служителями тайных культов вёл в счёте по числу загубленных душ в районе. А многочисленные упоминания имён демонов оказывались менее разрушительны, чем льющийся из каждого угла спирт «Рояль».

Никто из детей и подростков особо не верил в эти россказни, считая их типичными «пионерскими» страшилками про «чёрную руку», «синюю бороду», и чёрную волгу с буквами «ССД» на погнутом номере. Да и психика многих из детей уже была закалена выпусками программы «Криминальная Россия» и последними сводками новостей, где в прайм-тайм демонстрировались вполне реальные трупы. Тем не менее никто не хотел проверять эти пугающие истории. Особенно на себе, и всячески сторонился более близкого знакомства с заброшенной больницей.

Старожилы же ещё со времён Брежнева укрепились во мнении, что здание, похожее с высоты птичьего полёта на знак биологической опасности, есть ничто иное, как неудавшийся эксперимент КГБ по созданию секретной лаборатории, где вместо лечения пациентов, планировалось разрабатывать биологическое оружие. Иные и вовсе считали пустующую больницу порталом в иные миры. Правда, эти же самые люди на полном серьезе утверждали, что в их микроволновых печах тоже открыты эти порталы. И откуда сотрудники никуда не девшихся спецслужб продолжали на них излучать специальные гамма-лучи, разрушающие не только их хрупкую психику, но и жизнь. И даже умудрились попасть с этими историями на телевидение.

Опять же, верилось во всё это с трудом, но доля истины в этих слухах и домыслах была. Стоило только взглянуть на расписанные вандалами стены, как под слоем подростковой наскальной живописи начинали проглядывать руны, пентаграммы, свастики и другие оккультные символы, оставленные более ранней цивилизацией, насквозь пропитанной Стивеном Кингом и Говардом Лавкрафтом. И к данному моменту полностью исчезнувшей.

С годами неприятные воспоминания о пугающей до дрожи ховринке притупились, но крайне настороженное отношение к потусторонним силам у Надежды Михайловны никуда не делось. И в ночных кошмарах она часто бродила по плесневым катакомбам, пока весь концентрированный иррациональный ужас покинутого здания проникал глубоко внутрь уснувшего сознания, сковывая тело в сонном параличе. Поэтому она старалась держаться подальше от всей этой мистики, стараясь полагаться на старое, доброе и вечное – науку. Пришлось даже пойти в медицинский, чтобы рациональное возобладало над иррациональным, и разум, наконец, победил. Но от постоянного переутомления и недосыпа, растянувшегося на долгие годы, Надежда Михайловна всё чаще ощущала себя мчащимся вдаль локомотивом, под управлением теряющего остатки разума машиниста. И чем выше была учёная степень, тем сильнее разум покидал изнурённый антидепрессантами и энергетиками мозг.

Новое здание бизнес-центра постигла та же участь, что и недостроенную больницу – в народе его так же считали проклятым. Так как его возвели на том же фундаменте, что жителями района приравнивалось к осквернению индейского кладбища или того хуже. Но, несмотря на новую порцию жутких слухов, местные бизнесмены загодя выкупили все арендные площади еще не построенного небоскрёба, выкладывая за каждый квадратный метр астрономические суммы.

Остатки независимых СМИ пытались писать разгромные статьи о повсеместной халтуре при строительстве, сопровождая статьи мемами со знакомым многим слоганом из мультика про Вовку из тридевятого царства: «И так сойдёт». Но горячая тема быстро остыла под натиском куда более громких инфоповодов. Так что несколько переносов сроков сдачи в эксплуатацию никто даже не заметил. Кроме Надежды Михайловны. Особенно когда очередная фирма, обещавшая достроить многострадальный пафосный проект, растворилась в воздухе вместе со всеми деньгами.

Надежду покинула надежда, и чтобы хоть как-то взять ситуацию под контроль, ей пришлось создать свою строительную фирму и путём нехитрых манипуляций в виде шантажа и подкупов всё-таки достроить злополучное здание. Благо удалось убедить западных партнёров из Америки и Японии раскошелиться на гиблый проект. Благо все, кто надо, был подцеплен на прочные крючки ботулинотерапии. А для тех, кому этого было недостаточно, добавляли пару порций отборного компромата. Так что с деньгами и разрешениями проблем не возникло.

Выступать в роли негласного владельца целого небоскрёба, пусть и недостроенного, было непривычно и страшно. Но куда страшнее оказались жуткие катакомбы, которые никуда не делись. Строители лишь кое-где осушили затопленные подвалы, поставили пару кирпичных стен и заполнили опасного вида пустоты и дыры цементом, максимально изолировав всех любопытных от остатков тяжёлого тоталитарного прошлого. Отчаянных нелегальных исследователей, правда, не убавилось. И они не оставляли бесплодных попыток пробраться в запретную зону. Но делали они это уже за пределами территории «Москва Сити 2», сняв с официальных владельцев небоскрёба любую ответственность за нечаянные трупы очередных искателей хайпа и приключений. И каждый из участников этой поистине сложной и запутанной ситуации был по-своему счастлив. Кроме местных жителей и прессы, но о них к тому моменту уже успели позабыть.

Когда стройка, наконец, была завершена, радостные обладатели площадей бросились переезжать в новые владения. И бесконечная стройка продолжилась, но уже не снаружи, а внутри здания. Даже в рабочем кабинете Надежды Михайловны долгое время стояла завеса строительной пыли, которой приходилось дышать, а с полуразрушенного плиточного потолка свисали тенёта проводов и другие обрывки коммуникаций. Но выбора не было.

Казалось, бесконечные отделочные работы никогда не закончится. Но вот спустя полгода все работы были успешно доведены до своего логического конца. И рабочие, согнанные буквально со всего СНГ работать за копейки на благо имиджа столицы и мэра, радостно свалили на малую родину, не забыв на прощание ограбить бывших работодателей.

Но на этом страдания въезжающих не заканчивались. Самой главной проблемой были окна. По задумке проектировщиков, они должны были добавлять больше естественного освещения в помещения, специально спроектированные под «опен-спейс», не говоря про открывающиеся живописные виды на Москву. Из-за чего к ценнику за аренду офиса дополнительно приписывался дополнительный нолик в конце. Но что-то пошло не так, и открывающийся «живописный вид» был, мягко говоря, не очень. Он скорее обнажал нищету, чем блеск столичного мегаполиса, за который некоторые реперы готовы были пожертвовать фигурой и хлопнуть лишний бургер за здоровье столичного градоначальника. Но это было только полбеды. Летом из-за этих окон-переростков все кабинеты в здании превращались в духовой шкаф, где медленно, но верно жарился офисный планктон – от простых клерков до крупных руководителей и директоров. Будто всех разом поместили под увеличительное стекло и с садистским наслаждением жарили под палящими лучами солнца, как какое-нибудь насекомое. И как назло, с наступлением долгожданных холодов, облегчения так и не наступило. Увы, зима оказалась ближе, чем хотелось бы.

Найти подходящего размера шторы или жалюзи оказалось тем ещё приключением. А ещё это оказалось дорого и долго. Не говоря о том, что пришлось дополнительно нанимать специально обученных людей конопатить сквозящие вокруг монструозных стеклопакетов щели. Ну а что? Никто не верил, что попадёт в сказку, и заранее заложил в бюджет внезапно свалившиеся на голову дополнительные расходы. Это как покупка отечественной версии «Роллс-Ройса» – бесполезно, дорого и всё равно придётся переделывать, несмотря на заявленный «премиум-класс» с «конским» ценником и престижем.

Мысль оборвалась. Надежда Михайловна остановилась у двери своего кабинета и уставилась на приклеенные к тёмно-коричневой двери позолоченные цифры с грубо привинченной на саморезы именной табличкой под ними.

Порывшись в карманах, она извлекла ключ с биркой и отперла дверь. Зайдя внутрь, Надежда Михайловна заперла кабинет и направилась к рабочему столу.

Т-образный дубовый стол стоял посредине кабинета. На краю стола тускло светила настольная лампа. На рабочей стороне стоял ноутбук с подключенным к нему большим монитором. Рядом с ним расположились три «министерских» телефона и чашка с недопитым кофе.

Переодевшись, женщина уселась в просторное кожаное кресло и подвинув ближе клавиатуру, набрала пароль. Спустя мгновение её глазам открылась развёрнутая на весь экран система видеонаблюдения с множеством пронумерованных камер, расположенных на разлинованной в клетку виртуальной панели управления. Все камеры не только вели трансляцию в режиме реального времени, но и время от времени записывали интересные моменты, реагируя на те или иные ключевые слова, невольно сказанные обитателями душных и не очень кабинетов. Самообучающаяся нейросеть успешно управляла видеонаблюдением и внимательно слушала праздные разговоры. Так что для сбора полезной информации человек даже не требовался.

Как и ожидалось, корпоратив шёл своим чередом. Запасы шампанского на барной стойке стремительно уменьшались. Как и партия подносов с едой. Пришлось скупить целый ресторан, чтобы накормить собравшихся. Но всё равно создавалось впечатление, что имеющихся запасов вряд ли хватит на всех. И кто-то обязательно уйдёт с корпоратива голодным и злым, попутно наблевав где-нибудь по пути к лифту в качестве благодарности. Причём сомнение вызывали не только бестолковые подчинённые, которые и так, традиционно делали это на каждом корпоративе, но и приглашённые гости, особо не отличающиеся воспитанием, этикетом, а иногда и интеллектом, от среднестатистического курьера или посыльного. Даже больше – на большом экране, сплошь покрытом помехами и артефактами от снимающих всё и вся камер, собравшиеся напоминали стадо свиней, столпившихся у корыта.

Присоединяться к банкету не хотелось. Да и нужно ли было нарушать своим присутствием поистине оруэлловскую идиллию скотного двора в миниатюре?

Все они так или иначе старались брать от жизни всё. Имели какую-никакую власть и могли в любой момент испортить жизнь каждому, кто им не понравился. Но имея всё, о чём мечтает любой среднестатистический обыватель, новоиспечённая элита окружного масштаба с радостью спускала в унитаз последние остатки здоровья. И, судя по их медицинским картам, их внутренние органы непригодны были даже для пересадки бомжу. Не говоря о ком-то более родственном. Что в свою очередь озолотило не одну частную клинику.

Насмотревшись трансляции с разных углов и ракурсов, Надежда Михайловна закрыла панель управления, проверила электронную и бумажную почту, просмотрела на сервере последние отчёты и выключила компьютер.

Гул системника стих, погрузив полутёмную комнату в звенящую тишину.

Потом раздался щелчок, и из потайного отсека из брюха столешницы в худую бледную ладонь выпал ключ.

Надежда Михайловна отперла нижний ящик и аккуратно засунула руку под кипу плохо уложенных бумаг. Следом раздался щелчок тумблера, и стоящий неподалёку шкаф начал медленно отодвигаться в сторону, открывая доступ к дверям скрытого от людских глаз лифта. Естественно, потайного и неучтённого на планах здания.

Когда ховринскую больницу снесли, от лифтовых шахт остались лишь пустые квадраты, уходящие далеко вниз. Но если спуститься ниже полуразрушенного подвала, то обнаружится, что лифтовые шахты целы и невредимы. И даже больше – уходят дальше в чернеющую глубину.

Восстановить одну из них труда не составило, вопрос был лишь в цене вопроса и профессионализме нанятых рабочих. Опять же зарубежных и совсем за другие деньги, в отличие о граждан соседских республик, которые фактически до конца строительства находились на положении рабов. Остальное – дело техники и автоматики.

Идея о секретном личном лифте словно сошла с плёнок стереотипных американских боевиков эпохи VHS, где каждый уважающий себя злодей, озвученный гнусавым голосом Володарского, был просто обязан иметь такое вот чудо техники в своём арсенале. Видео-игры от фильмов категории «Б» ушли не так далеко и мало чем от них отличались. Поэтому тамошние виртуальные злодеи всегда имели в своей условной обители зла не только потайной лифт, но и целую секретную лабораторию для бесчеловечных опытов…

Удобное кожаное кресло убаюкивало. Хотелось остаться в нём и проспать ближайшие пару суток, но ждущие неотложные дела не позволяли этого сделать.

Надежда Михайловна нехотя встала из-за стола и направилась к лифту. Приблизившись к матовым дверям, она нажала еле заметную кнопку сбоку и, скрестив на груди руки, с усталым видом застыла в ожидании.

Круглая полупрозрачная кнопка с ребристой поверхностью загорелась тусклым оранжевым светом. Где-то в глубине шахты послышался скрип. Началось движение, и узкая кабина лифта не спеша поползла вверх.

Время текло медленно. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем двери лифта медленно раздвинулись, впуская Надежду Михайловну внутрь.

На прямоугольной небольшой панели было всего три кнопки, две с обозначениями этажей, и третья – окрашенная в жёлтый цвет, кнопка связи с диспетчером, на случай непредвиденных обстоятельств. Человека на посту давно заменила очередная нейросеть, поэтому бояться было нечего.

Одно касание гладкой металлической поверхности кнопки, как вокруг вспыхнул ярко-красный ореол, и спустя пару мгновений двери лениво сомкнулись. И лифт неспешно пополз обратно на нижний этаж.

Прогресс не стоял на месте, и все особо ценные it-шники и админы давно работали по удалёнке из дома. И даже на банкет их было не заманить халявной выпивкой и едой, особенно после того, как обычный корпоратив превратился в благотворительный званый ужин. Поэтому всё держалось на автоматике, удалённом доступе и чёрном, всепоглощающем, окне консоли на экране старенького ноутбука в руках системного администратора. Тем более, что они никогда особо не отличались общительностью и предпочитали проводить праздники с семьёй дома. Другие не менее ценные сотрудники были усланы под благовидным предлогом в командировки на конспиративные квартиры и офисы, куда подальше. Например, в Омск, так как из Омска, как утверждают мемы, выхода нет. Потому что найти хорошего врача или it-шника было той ещё проблемой. Для остальных сотрудников таких привилегий не было, ибо, как известно, незаменимых нет.

Обслуживание потребностей обличённых властью молодящихся стариков с их любовниками и любовницами приносило хорошую прибыль. Но чем больше денег было на счету Надежды Михайловны, тем меньше радости и морального удовлетворения они приносили. Ей всегда хотелось большего. И закачка ботокса в морщинистые лица, накачивание силиконом ягодиц и молочных желёз, надувание губ до размеров сибирских пельменей были тем ещё удовольствием. Особенно когда всем этим приходится руководить. Но увы, российские Илоны Маски физически не способны выжить в России. Как не могут пробиться в большую науку женщины. Если, конечно, ей не уготована участь вымпела. И почётного звания быть первой в той или иной отрасли - для формальности. Но для этого достаточно быть ткачихой и интеллектом особо не отличаться. С остальным сложнее. Нужно либо пробиваться сквозь строй дряхлых полумёртвых советских мумий от науки, либо под них лечь, но и это не гарантирует результата. Да и брезгливо. Так что дорога в большую науку Надежде Михайловне была закрыта.

Но в отличие от необъятной и закостеневшей Родины, успевшей за последнюю сотню лет пару раз развалиться, мир не стоял на месте. И стал настолько глобален, что не нужно было никуда уезжать, чтобы влиться в ряды бастующих против традиционных устоев науки и техники маргиналов.

Да, можно было уехать и начать жизнь с чистого листа. Хоть в Японию, где самое большее, чего может добиться женщина – стать смазливой секретаршей или не менее смазливой моделью для глянцевого журнала. Но возраст поджимал, а это значит, скатываться дальше по наклонной в объятия какого-нибудь шефа-извращенца со всеми вытекающими отсюда последствиями. А таких и в России хватает. Или уехать в Америку, влиться в прогрессивные ряды ученых, но прежде угодить лет на двадцать за «измену родине» здесь и сейчас. Или того хуже – отравиться карамелькой по прилёту в Штаты. Увозить в голове было что, а заканчивать, как профессор Плейшнер, пусть и не по своей воле – не хотелось. Уезжать и деградировать на Гоа было противно, обретать давно потерянные корни на какой-нибудь далёкой зарубежной малой родине – накладно, а жрать кактусы в Северной Америке и идти по пути Дона Хуана – ещё одна крайность, в которую ударяться не хотелось. Тем более, что здесь на волне моды к оккультизму удалось создать целый мистический орден. Но и он в качестве лекарства от скуки изживал себя с каждым днём. Даже собственноручно написанный гримуар на основе трудов Алистера Кроули вперемешку с Пелевиным не спас от тотальной деградации нашедших тайное знание послушников. Всё тех же страдающих деменцией стариков, чьи поиски духовного пути свелись к употреблению психоделиков, поеданию мухоморов и однополым оргиям. Но это хоть как-то скрашивало серые будни Надежды Михайловны.

Наука никуда не делась. Наоборот – она прогрессировала в обход всех запретов и санкций. Но чтобы добавить себе очков и влияния пришлось обзавестись виртуальным аватаром – странным российским учёным-изгнанником, ведущим отшельнический образ жизни где-то там – неудачный клон Стивена Хоккинга от мира отечественной медицины. Но интернет-сообществу такие персонажи нравились. Нейросеть, немного компьютерной графики и мошенничества, и вот на тебя молится весь мир. Даже если не может нигде найти.

И в качестве бонуса – запрос на странные, порой бесчеловечные опыты со стороны различных спецслужб и криминалитета. По сравнению с которыми «отряд 731» покажется детской сказкой. Но тот бесценный опыт, получаемый в результате, перевешивал этическую сторону вопроса. Особенно для человека, продавшего за науку душу дьяволу. И намеренно порвавшего не только со своим прошлым, но и с будущим. И как следствие, живущая в черепной коробке метафизическая кукушка с каждым разом отъезжала всё сильнее и сильнее, выпуская наружу дремавшую личность спятившего маньяка, которая то и дело отгрызала от настоящей личности по кусочку, заполоняя появляющиеся зияющие дыры собой. И если человеческая жизнь не стоит и одной строки Бодлера, то что говорить о сметающем всё на своём пути прогрессе?

Раздался приглушённый сигнал. Двери лифта медленно открылись. Надежда Михайловна сделала шаг вперёд и оказалась в узком длинном коридоре, ведущем в лабораторию.

Поправив на носу очки, женщина спешно затопала по длинному коридору, чётко чеканя шаг. Коридор был длинный и прямой. Он казался бесконечным и пугающим. Ведущим на тёмную сторону силы. В совсем иной мир – зловещий и пугающий, при мысли о котором она невольно начинала испытывать дежавю.

В конце узкого белоснежного коридора, где, казалось, даже пол насквозь пропитан отбеливателем, Надежда Михайловна оказалась около большой железной двери, ведущей в лабораторию. Раньше на её месте располагалась огромная толстая сейфовая дверь со скрипучим вентилем посередине, но прогресс добрался и сюда, заменив тяжёлое наследие тоталитарного прошлого на нечто более современное и компактное, где на место покрытого ржавчиной вентиля пришла электронная пропускная система с магнитными пропусками и сканером сетчатки глаза.

Внутри обстановка тоже преобразилась. На смену «красному уголку», посвящённому марксизму и ленинизму с вкраплениями плакатов и инструкций о технике безопасности, больших и длинных досок почёта, привинченных накрепко к стенам, пришёл минимализм.

Так как лаборатория в прошлом была затоплена, пришлось приложить не мало времени и сил, чтобы привести тут всё в порядок, а также избавиться от останков бывших сотрудников, по счастливому стечению обстоятельств оказавшихся запертыми на долгие годы в застенках тайной советской лаборатории. Так как из подобных мест так просто не уходят. Но это в прошлом. Сейчас лаборатория представляла из себя рай для любителя медицины и высоких технологий, которому позавидовали бы даже расплодившиеся по двум столицам клиники Надежды Михайловны.

Магнитный пропуск коснулся считывающего устройства, громко пикнул и вместо красного светодиода загорелся зелёный. Дверь щёлкнула и медленно отъехала в бок.

Войдя внутрь, Надежда Михайловна оказалась в комнате санитарной обработки. Стоило переступить порог, как дверь позади неё с лязгом закрылась, и комнату наполнил странный прохладный густой пар, пропитанный запахом мятного зубного порошка. Будто где-то за стенами спрятали дивизию вейперов.

После дезинфекции дверь, ведущая в лабораторию, открылась. Оставалось только горделиво войти внутрь, источая едкий запах зубной пасты.

На операционном столе посередине большой залитой светом комнаты лежал выпотрошенный посиневший труп. А около стола сидело бесформенное тело, облачённое в лохмотья. Безымянный пациент будто был подключен к электрическому стулу: из окровавленной головы торчали провода, часть из которых тянулась к наполовину разобранному системному блоку компьютера, а другая часть уходила в большую светящуюся колбу. Тянущиеся из груди провода уходили в колбу поменьше, где билось настоящее человеческое сердце.

На экране монитора застыла всё та же чёрная консоль, с информацией о том, что все тесты были успешно пройдены, и устройство готово к работе. Оставалось только поместить колбу с сердцем в грудную клетку, а после не забыть закрыть листом металла. Отсоединить провода и поместить в голову процессор. Залить в уже помещённый в голову пациента, отформатированный мощным электрическим разрядом человеческий мозг, прошивку. А после попытаться оживить получившегося мутанта.

В случае успеха можно было радостно прыгать по лаборатории с криками: «Оно живое, оно живое!». Зловеще смеяться и звать на помощника-горбуна по имени Игорь, если бы таковой имелся в наличии. Но зачем все эти фамильярности? До доктора Франкенштейна Надежде Михайловне было далеко. Да и с помощниками-горбунами в стране ощущалась острая напряжёнка. Так что приходилось довольствоваться тем, что есть.

Опыты с жизнью и смертью никогда не заканчивались хорошо. Ни для создателей, ни для созданных ими монстров. Но кого это когда останавливало? Тем более, что утекший полгода назад неизвестный вирус, появившийся в одной из лабораторий стран третьего мира, оставлял всё меньше и меньше времени. Поэтому нужно действовать на опережение. Что может быть лучше создания практически бессмертного существа, которому не страшны никакие вирусы? Существа, которое одновременно обладает разумом и в то же время действует согласно загруженным в него алгоритмам? Даже если для этого придётся кем-то пожертвовать.

К сожалению, современная наука пока не может вырастить отдельно человеческий мозг. А мозг животного для подобных манипуляций подходит плохо. Вот и приходилось потрошить лиц без определенного места жительства, с переменным успехом. Пропитые бродяги, изъеденные изнутри опарышами, годились в доноры только теоретически. А найти более подходящего кандидата, для извлечения ещё живого мозга, не представлялось возможным. Бродяги безвозмездно жертвовали собой во имя науки, но результата не было. Но, как в песне поётся: «я знаю то, что невозможное возможно». И однажды в лапы лже-доктора Франкенштейна попало подходящее по параметрам тело.

И вот оно, уже отслужившее своё, лежит на операционном столе, а монстр, призванный всех спасти, вот-вот оживёт, перевернув не только страницу в истории, но и саму историю.

Усевшись за компьютер, Надежда Михайловна принялась поочерёдно вводить команды, загружая из глубин серверов, расположенных в здании, прошивку для своего ещё мертвого детища. Закончив с приготовлениями, достала из небольшой пластиковой коробочки процессор и поместила во внутрь вскрытого черепа. Потом снова вернулась к компьютеру и нажала на клавиатуре клавишу «enter», начав процесс загрузки демонстрационной версии прошивки. Если всё пойдёт по плану, после удачной загрузки неживой организм начнёт функционировать, перегоняя по искусственной кровеносной системе физраствор и другие жидкости, не позволяющие умереть мозгу. Позднее, конечно, пациента придётся доработать. И прежде всего подумать над тем, чтобы максимально продлить время работы прототипа. Сейчас, отключённый от системы жизнеобеспечения он способен прожить меньше суток. Но и это в будущем реально исправить, вживив в тело мощный аккумулятор. Чтобы можно было подзаряжать «устройство», разбросав по клиникам специализированные капсулы для подзарядки. А пока хотелось бы просто оживить это нечто.

Постоянно лицезреть изуродованное лицо прототипа быстро надоело. Но ничего лучше прихваченной на днях пластиковой маски зайчика, приготовленной для одного из новогодних конкурсов, не было.

Облагородив таким образом сидящий на стуле прототип, Надежда Михайловна продолжила попытки оживить почти готовый к работе труп посредством всё тех же электрических разрядов, с каждым разом подавая все больше и больше электричества, пока безымянный пациент не начал подавать признаки жизни. А по чёрной глади экрана вдруг не начали бегать белые буквы, выдавая одни за другими диагностические данные.

Под маской на месте пустых глазниц загорелся зловещий белый огонёк.

Тело всё так же послушно сидело на стуле. И, казалось, ничего не изменилось. Лишь в колбе, где до этого плавало неподвижное сердце, забурлили пузырьки. И сердечная мышца начала сокращаться, перегоняя через себя светящуюся бирюзово-синюю жидкость, окрасившись из буро-мясного в ярко-бирюзовый цвет.

Надежда Михайловна свернула на экране окно консоли и открыла мессенджер, где написала в окне чата неизвестному собеседнику: «Оно живое».

Спустя пару минут в окне чата появился ответ: «Ты уверена?».

«Да, оно живое. Сейчас отправлю всю диагностику».

«Нет, ты действительно уверена… что хочешь это сделать?».

«Доноры?».

«Да. Ты действительно хочешь это сделать?».

«Да».

«Может есть другой способ?»

«Возможно. Но у каждого в жизни должен быть свой горький опыт».

В ответ незнакомец прислал многоточие: «…» и вышел из чата.

Свернув чат, Надежда Михайловна оказалась на виртуальном рабочем столе, где в центре экрана, расположился круглый красный значок с чёрным черепом. На экране всплыл прямоугольник с вопросом: «Вы действительно хотите начать процедуру «Горький опыт»? И выбор: «Да»/«Нет».

Курсор неспешно подполз к серому прямоугольнику со словом «Да». Один клик, и прямоугольник скрылся.

«Вы подтверждаете?».

«Да».

«Введите пароль подтверждения».

«********».

«Пароль принят»

«Загрузка…»

На экране появилась панель управления системы видеонаблюдения, но в отличие от прошлого раза, линии, разделившие небольшие квадраты с трансляциями, засветились зелёным. А в левом верхнем углу пошёл отсчёт времени.

Отсчёт достиг нуля. На потолке вспыхнули оранжевые проблесковые маячки, а яркий мёртвый желтоватый свет окрасился кроваво-красным. По вентиляции пошёл газ, окрашенный в бледно-сиреневый цвет. Он заполнял собой всё пространство, поднимаясь всё выше и выше. Захватывая этаж за этажом, он убивал всё живое, встречающееся на пути. Ещё немного, и он доберётся до последнего этажа.

Долговязый лысый дядька с уставшим лицом развлекал, изображая тамаду. Конкурсы начались, и пьяные белые воротнички в масках зайчиков скакали вокруг стула, ожидая команды. Плотоядная любовь в узких, ещё не заблёванных, туалетных кабинках была в самом разгаре. Но скоро это всё перестанет быть важным.

Система видеонаблюдения перешла в режим галереи, отображая в подробностях всё происходящее. Люди, как подкошенные падали, изрыгая из себя потоки кровавой рвоты. Опрокидывая стулья и столы. Кто-то пытался добраться до окна и разбить его, но отравляющий газ был быстрее.

Пародия на скотный двор мгновенно превратилась в муравейник, залитый раскалённым оловом.

Надежда Михайловна, не мигая смотрела на экран. В линзах очков отражались мелькающие на экране кадры, искажаясь под гнётом диоптрий. А на лице застыла лёгкая улыбка. Не злобная. Скорее печальная.

Кто-то из гостей в один прекрасный день решил отвезти в лес кота, другой жену, третий – любовницу. Кто-то воровал у компании деньги, нагло обирая коллег, кто-то стучал на ближнего своего без всякого зазрения совести, кто-то писал доносы, кто-то сливал конкурентам инсайды, а кто-то просто оказался не в том месте и не в то время. И вот пришло время уравновесить весы правосудия. И напомнить собравшимся на корпоративе о двух вещах: о карме и о том, что жизнь – чертовски несправедливая штука.

Увы, доноры были важнее живых сотрудников. А это значит, весь остаток ночи придётся таскать почти умершие тела в лабораторию и вскрывать, пока с них не слетел сонный паралич, и мозг доноров пока ещё подаёт признаки жизни. Он буквально законсервирован в коченеющих телах. И когда всё будет кончено, отрезок времени между смертью иллюзорной и настоящей катастрофически мал.

Поднявшись со стула, Надежда Михайловна направилась к шкафу, откуда извлекла костюм химической защиты. Так, на всякий случай.

Пока Надежда Михайловна переодевалась, на экране всё было кончено. «Галерея» сменилась общим планом. Ни одна камера не фиксировала в здании ни единого движения. Все умерли. Всё, что сейчас функционировало в распластанных по полу телах – мозг.

Комната санитарной обработки всё так же встречает потоками отдающего мятой газа. Длинный коридор и лифт. Пустой кабинет. Коридор, устланный торжественной красной дорожкой, главный зал, полный бездыханных тел. Из колонок льётся белый шум, а разбитые плазменные панели мигают синим цветом.

Тишина.

Фигура, облачённая в костюм химзащиты, неспешно подошла к гигантскому окну и нажатием кнопки заставила раздвинуться оборванные кровавые жалюзи. По ту сторону окна спал город. Он застыл чёрно-белым пейзажем, по которому медленно катились снежинки.

Новый год наступил. И как-то не верилось, что ещё один бездарно прожитый год позади. С каждым разом время летит всё быстрее и быстрее. Скоро времени в запасе не останется совсем. Хочется всё успеть, но получится ли? Или законсервировать себя в такую же колбу, как и остальных – шаг к эфемерному бессмертию? И стоит ли это бессмертие этого? Или бессмертие – удел бездумных чушек, когда-то бывших людьми? Тем более что творцы обычно долго не живут. И что лучше? Смерть или вечное одиночество в залитой физраствором колбе?

А снежинки всё падали и падали вниз. Медленно-медленно опускались на землю, укутывая город в гигантский снежный плед.

Где-то на горизонте сверкнула яркая вспышка. По форме она напоминала ядерный гриб. Она неслась гигантской волной по спящему городу, стирая всё на своём пути. Через мгновение волна достигнет небоскрёба, раскрошив гигантское стекло на миллионы мелких острых осколков, что пройдут сквозь уставшее тело, как раскалённый нож сквозь сливочное масло. Как бы намекая, что, во-первых, карма может настигнуть мгновенно, а во-вторых, жизнь очень несправедливая штука. И у каждого должен быть свой горький опыт.

Яркая вспышка отразилась в линзах очков и исчезла. Словно отряхиваясь от внезапно нагрянувшего сна наяву, Надежда Михайловна схватила первое попавшееся тело и потащила в сторону лифта. Времени оставалось мало, и нужно было успеть всё сделать до того, как гостей встретит кто-то из апостолов. Ведь, как известно, они в рай. И лишь Надежде Михайловне, под тяжестью содеянного, представит когда-нибудь сдохнуть. Но не сегодня, ибо работа не ждёт. Тем более что у Надежды Михайловны больше не было никакой совести, даже совести учёного. Всё, что у неё оставалось – расшатанные нервы. Да и те ненадолго. Ведь всем известно, что: «больница – это край чудес, зашёл в неё и там исчез…».