Вспышка

Глава 1

ВСПЫШКА

1

Что можно посмотреть по телевизору за те двадцать минут, пока собираешься на работу? Часть выпуска новостей, пару музыкальных клипов вперемешку с рекламой — вот, пожалуй, и всё. А если учесть характер последних известий, то лучше, наверно, и вовсе к экрану не приближаться — спокойнее будет.

Тем не менее каждый день я привычно включаю своё “окно в мир”, получая очередную порцию тревожных вестей:

— "...надежд на разрешение конфликта с Союзом Южных Территорий политическими методами почти не остаётся. Самопровозглашённое правительство Южных Территорий угрожает в случае вторжения применить все имеющиеся у него в наличии силы и средства, включая оружие массового поражения, как традиционное ядерное, так и более современное, в том числе орбитальное кинетическое и лазерное оружие, установки молекулярного резонанса, психотронные генераторы спутникового базирования. Однако, невзирая на отчёт Службы внешней разведки, представленный двумя днями ранее Министерству обороны, согласно которому мятежники, действительно, обладают всеми заявленными средствами нанесения “удара на уничтожение”, министр обороны Корт утверждает, что оснований для беспокойства нет. Того же мнения придерживается и президент, в очередной раз подтвердивший свою позицию на утренней встрече с...”

Вот и работай после этого.

Впрочем, созданное новостями плохое настроение улетучилось, стоило мне выйти на улицу. Солнце уже светило вовсю, но до полуденной жары ещё далеко — самая лучшая погода.

Я почти всегда хожу на работу пешком, благо, мне надо пройти всего пять кварталов. К тому же ещё неизвестно, что быстрее — пешком или на машине. Здесь, в центре, оптимальным видом транспорта, наверно, являются роликовые коньки.

Однако сегодня что-то было не так. Я понял это, дойдя до пересечения проспекта Героев с Северным. Ощущение странного, необъяснимо тревожного холода заставило меня остановиться и оглядеться. Что-то жуткое, казалось, нависло над кольцом кругового движения, окружённого громадами высотных зданий... Поёжившись от чуждого ледяного дыхания, я взглянул на небо, уловив краем глаза тусклый отблеск, вслед за которым по небосводу прокатилась стремительная, почти невидимая, красновато-дымная волна с неуловимым радужным оттенком. Словно капля бензина разбежалась по водной глади, только в тысячу раз быстрее. Мгновение — и никаких следов...

Что это было? Да и было ли? Может, мне просто показалось? Или я моргнул?

Хлопок удара автомобильного столкновения с ближайшего перекрёстка заставил меня вздрогнуть, выводя из тревожного оцепенения. Что там? Кто-то загляделся на небо, как я? Увидел отблеск? Или сначала была авария, и я моргнул на звук?

В любом случае, наваждение рассеялось, и встревоживший меня холод исчез бесследно. Видимо, я попросту не выспался, вот и мерещится всякое… Мотнув головой, чтобы наверняка сбросить остатки сна, я зашагал дальше.

…Но странности на этом не закончились. Так, придя на работу (а я работаю юристом в небольшой частной компании), я обнаружил, что у меня не работает телефон. Равно как и все остальные телефоны. Не работала и компьютерная сеть, как корпоративная, так и выход в глобальную. Вчерашние вкладки сохранились, но при попытке обновления «дохли».

Периодически я выглядывал из своей клетушки, посматривая на расположенный в зоне входа в опенспейс отсек руководителя отдела, но за полуприкрытыми жалюзи его стеклянных стен царила темнота. Странно. Обычно начотдела заявляется раньше всех, и развлекается тем, что ловит опоздавших, по полчаса доказывая им, как плохо отражается на работе трёхминутное опоздание…

Сегодня он бы оттянулся по полной программе, прикинул я, пройдясь по просторному полутёмному залу. Более половины сотрудников не просто опоздали — они вовсе не пришли! Да и пришедшие не особо горят рабочим рвением, сидят с потерянным видом, вяло уставившись в экраны. Рассеянно здороваются и снова «переходят в спящий режим».

Что ж, ладно, не буду напрягаться и я. Неотложных дел у меня нет, за исключением одного, совсем не рабочего, но от этого не менее сложного. А ждёт меня, судя по всему, тяжёлый разговор с непредсказуемыми последствиями. И, наверно, лучше всё-таки его не откладывать…

С этой мыслью я двинулся наверх, в приёмную, но, однако же, вовсе не для того, чтобы напрашиваться на встречу с боссом. Меня ждал куда более сложный разговор с его секретаршей.

— Привет! — как обычно, заметившая меня по телекамерам ещё на подходе Оути поздоровалась, едва я приоткрыл дверь.

Терпеть не могу общаться с невидимым собеседником, сколько раз ей это говорил, но она всё равно считает, что это дико смешно. Ну, или ей нравится меня бесить, такое тоже возможно…

— Привет, — я не стал поддаваться на провокации, и поздоровался лишь после того, как вошёл в помещение. Кроме Оути, манерно сушившей ногти, в приёмной никого не было. — А где главный?

— Нету.

— А…

— Не с того начинаешь! — в её голосе прорезались скандальные нотки. — Лучше скажи, что это вчера такое было? Я ждала, как идиотка, целый час!

Оути демонстративно отвернула лицо в сторону, чуть поджимая губу, что ещё резче вычерчивало её и без того острые скулы. Я уже знал, что вообще-то это движение имеет целью продемонстрировать собеседнику не смертельную обиду, а лишь её личико в наиболее выгодном, с точки зрения девушки, ракурсе. До работы на ресепшене она пробовала себя в качестве модели, и на одной из фотосессий стилист сказал, что наиболее эффектно она смотрится именно так. С тех пор она, и к месту, и ни к месту, старается преподнести свою экзотическую красоту, следуя тому мимолётному совету.

Да уж. В этом она вся — экзотическая внешность, экзотическое имя…

И, к сожалению, экзотический характер. Мне всегда трудно было предсказать, на какую из фраз она хлопнет дверью, а после которой расцветёт в улыбке. Впрочем, тут она, пожалуй, не слишком оригинальна, общение в подобном стиле характерно для многих женщин, но обычно им всё же нужен какой-то повод, чтобы перейти в деструктивный режим, а Оути существует в таком настроении перманентно.

— Я же предупреждал, что совещание может затянуться, — напомнил я. — Там же опять весь контракт капитально перетрясли, всё по новой пришлось…

— Ну, позвонить-то мог? Или отлучиться, сказать?

— Это с нашим-то параноиком? Ага, как же! Нет уж — закрытый режим на три часа! Я тебе после звонил, а ты сбрасывала…

— Ладно, — неожиданно легко отмахнулась Оути. — Сегодня, надеюсь, никаких обломов?

— Никаких… — я настолько настроился на долгие препирательства, что даже несколько растерялся. — У меня ещё со вчера всё готово…

— Отлично! — кивнула она. — Но время сдвигаем, я на ногти записалась. Видишь? — она протянула руку прямо мне в лицо, словно для поцелуя, и тяжело вздохнула. — Не спасти уже…

Вообще-то, на мой взгляд, ногти её выглядели идеально, о чём я и рискнул ей поведать. Снова угадал — она драматически сокрушённо покачала головой, но сквозь эту демонстративную печаль проступала-таки улыбка.

— Вечером полюбуешься, что такое по-настоящему «идеально», — пообещала она.

— Кстати, о вечере, — я чуть перегнулся через стойку, и тихо произнес, — ты знаешь, у меня появилась одна идея…

— Оути! — мою речь так ни к месту прервал чей-то посторонний требовательный голос.

Мысленно ругнувшись, я обернулся к двери.

— Для меня должно подойти письмо, — продолжал посетитель — белобрысый парень из соседнего отдела, которого я знал только в лицо, — посмотри во входящих.

— Почта сегодня не приходила, — отозвалась Оути профессионально ангельским голоском.

— Ты можешь связаться с…

— Телефон не работает.

— Какого чёрта! — набычился парень. — Это очень важно! Что значит "не работает"?

— Да вот так вот и не работает! — огрызнулась Оути. Похоже, за сегодня её уже достали подобными вопросами. — Ничего не работает! Ни телефон, ни сеть, ни радио, ни телевизор! Я не знаю, почему!

— Ну-ну, — вмешался я, пока дело не дошло до ссоры. — Откуда же ей знать?

— А кто должен знать? — не унимался белобрысый.

— Ну уж точно не она!

— Может, по нам магнитом шарнули? — предположила Оути.

— Каким ещё магнитом? — парень, похоже, всё ещё не мог мыслить спокойно.

— Орбитальный электромагнитный излучатель, — сообразил я, что она имеет в виду. — По телевизору говорили, что у «южных» и не такое оружие есть.

— Да? — парень нахмурился. — И как же они… «шарнули»? Да так, что это никто не видел?

Я пожал плечами.

— Даже отдаленно не представляю, как выглядит электромагнитный удар. Наверно, вообще никак. Мы же не замечаем магнитных бурь?

— А я что-то видела, — призналась Оути. — Пока шла на работу.

— Видела? — заинтересовался я, вспомнив своё утреннее видение. — Что?

— Не знаю, — отмахнулась она. — Ну, типа, блеснуло что-то…

— А почему тогда компьютеры работают? — надо же, парень нашел слабое место в теории об импульсе…

— Понятия не имею, — ответил я. — Может, мощности не хватило? Может, они только коммуникации гробят? Вообще, что ты докопался? Сам-то чем всё это объяснишь?

— Ничем… — парень вновь набычился, и с неожиданной злостью в голосе заявил, — Они, — он ткнул пальцем вверх, — они идиоты, с огнём играют! Нехрен этих отморозков провоцировать! Дождутся ведь, что они, в самом деле, по нам «шарнут»! Прям оттуда! — и он вновь указал на потолок. — Этот грёбаный Корт реально нарывается, а вот лично я, например, не намерен подыхать ради какого-то сраного острова, который не каждый и на карте-то найдёт!

Он осёкся, сообразив, что сболтнул лишнего, насупился ещё больше. Мрачно зыркнул на нас поочерёдно и заявил:

— Ладно, я позже зайду.

Несколько секунд я молча смотрел на закрывшуюся за ним дверь. Этот короткий разговор переключил мои мысли, и настроение обсуждать грядущий вечер полностью пропало. Белобрысый прав — наверху явно недооценивают угрозу, и весь этот оптимизм может реально плохо закончиться. Одно неловкое движение — и мы втянемся в такой замес, что мало никому не покажется! Если только уже не втянулись… Сегодняшняя история явно смахивает на диверсию. Не просто же так связь повылетала? Да и людей сегодня меньше пришло. Может, их тоже импульсом вырубило?

— Сто процентов, что-то было, — сказал я. — Может, ты и права насчёт «магнита»…

— Но я надеюсь, у нас ничего не меняется? — уточнила Оути.

— Конечно, — я улыбнулся как можно естественнее. — Конечно же.

Хотя на душе мне было уже не до улыбок. Что-то подсказывало мне, что мы лишь в начале пути, что судьба подсунула нам лишь первое из звеньев некоей ужасной цепи…

…После обеда погода неожиданно испортилась. За окнами ощутимо похолодало, небо затянули невесть откуда взявшиеся плотные тучи. Затем пошёл дождь — поначалу относительно несильный, очень скоро он превратился в проливной. А ведь ещё утром ничего не предвещало такой перемены! Я даже зонтик с собой не взял, не предполагая, что погода может преподнести столь неприятный сюрприз. Теперь оставалось только мрачно пялиться за окно в предчувствии того, как придётся шлёпать по лужам в открытой обуви и без зонта.

Интересно, а если предположить, что этот пресловутый импульс действительно был, могло ли это повлиять на погоду? Чёрт, знать бы, как вообще это оружие действует!

Работа так и не заладилась — начальство не появилось, связь не восстановили, да и народ не подтянулся. Я уж не говорю о дожде…

После окончания рабочего дня я, наверное, минут десять стоял под козырьком главного входа, не решаясь шагнуть под ливневые струи. Так, переминаясь с ноги на ногу, я дождался до того, что Оути, которая заканчивает работу после меня, прошла в направлении остановки, не заметив меня среди не решающихся мокнуть под дождём людей.

В её руках был дежурный зонтик из приёмной, и я даже подумал, что неплохо было бы пристроиться с ней рядышком под его укрытие, но окликать девушку не стал. Не стоит, чтобы нас видели вместе вне офиса — не хватало ещё загреметь на комиссию по корпоративной этике, если кто стуканёт. Ничего, сегодня я её ещё увижу.

Прикинув мысленно её маршрут (кроме того, что она собиралась заскочить домой, она что-то такое говорила про ногти), я понял, что должен идти, чтобы ей не пришлось ждать под дверью, и, собравшись с духом, шагнул-таки вперёд.

Домой я шёл, особо не торопясь. Спешить не было смысла — я промок до нитки в первые же секунды. Впрочем, это не слишком меня расстроило, скорее, наоборот, я обрёл странное ощущение свободы, возникающее, когда уже нечего больше терять. Достойное завершение странного дня, иначе не скажешь.

Впрочем, вечер произвёл на меня ещё более дикое впечатление.

Переодевшись в сухую одежду, я ещё только собирался заняться приготовлениями к ужину, как раздался звонок в дверь. Оути? Что-то рано…

Я распахнул дверь, и да — то была Оути. Но, против ожиданий, выглядела она порядком непрезентабельно, вся мокрая, несмотря на зонт, продрогшая, съёжившаяся… С площадки резко потянуло ледяной сыростью, видимо, кто-то оставил открытым окно на лестнице.

— Это шмотки на завтра, — Оути протянула мне пузатую спортивную сумку. — Развесь, пожалуйста, пусть отвисится, разгладится…

Забирая у неё сумку, я невольно обратил внимание на её посиневшие от холода пальцы. По-моему, узор на ногтях ничуть не изменился.

— Как твоя запись? — полюбопытствовал я.

— Ф-фу, — она лишь неопределённо отмахнулась. — Я замёрзла. Наберёшь мне горячую ванну?

— Конечно.

Дальнейшего я точно не ожидал. Я надеялся поболтать с ней, пока набирается вода, но, видимо, она и впрямь замёрзла не на шутку — а как иначе можно объяснить то, что, едва вода покрыла дно ванны, Оути уже попыталась залезть туда прямо в одежде?

— Стой, стой! — я едва успел перехватить её перекинутую через бортик ногу, не понимая, является ли это частью её эпатажного образа, или она, действительно, продрогла до такой степени, что уже не думает о таких мелочах. — Не в одежде же?

Спорить она не стала, вмиг пошвыряв вещи на пол, и забралась в ванну, даже не потрогав предварительно воду. Учитывая, как подолгу она обычно подгоняла температуру под себя, выглядело это пугающе. Надеюсь, она не простудилась?..

Пока Оути отогревалась, я развесил её мокрую и завтрашнюю одежду, сервировал столик, открыл вино, вытащил из холодильника упаковку с салатами, купленными ещё на вчера. Отнёс в ванную её любимый пушистый халат.

Получасом позже она выбралась-таки из ванны.

— Устала сидеть, — сообщила она, прошлёпав, закутанная в халат, до кровати. — И мне всё ещё холодно, — не снимая халата, она завалилась на кровать, замоталась во всё одеяло, словно в кокон. — Сейчас согреюсь и присоединюсь к тебе, а ты пока разливай и положи мне поесть.

— Как скажешь, — я на минуту повернулся к столику. Когда же я, завершив приготовления, вновь обернулся к Оути, она уже крепко спала.

Вот, собственно, и весь романтический вечер…

— М-м… Ну что ж, Оути, за твоё здоровье… — обращаясь к белеющему на кровати кулю, я отпил из бокала, уже понимая, что пить сегодня придётся в одиночку.

Поковырялся вилкой в салате. Всё не то — то ли настроения нет, то ли за два дня в холодильнике салат полностью выдохся… Никакого удовольствия ни от еды, ни от вина…

Тем не менее я, действуя, словно на автомате, понемногу закидал в себя всю свою порцию. Салат с тарелки Оути я положил обратно в контейнер — может, хоть с утра поест?

А вот вино с утра ей точно не понадобится, решил я, в очередной раз глянув на лежащий в кровати кокон. В отличие от меня сейчас.

Добив свой бокал, я взялся за второй. Ну не заливать же его обратно в бутылку, в самом деле?

…Я стоял возле окна с бокалом в руке, и смотрел сквозь своё отражение на всё так же хлещущие по стеклу дождевые струи. Моё отражение молча смотрело на меня, время от времени поднося бокал ко рту.

Дурацкая ситуация. Дурацкая погода. Дурацкий день.

Спать не хотелось. Я уже знал, что завтра будет только хуже…

Глава 2

2

...Время течёт сквозь меня... Я выпал из потока событий, и реальность проносится, оставляя лишь смутные тени ощущений. Я специально пришёл сюда, специально остановился именно здесь, на площади. Но для чего? Я забыл... Я должен стать свидетелем чего-то очень важного, что должно свершиться здесь и сейчас. Да, я знал всё, что произошло здесь, точнее, произойдёт, но не мог описать словами ни грядущие события, ни источник этих знаний.

Что я здесь делаю? Не помню... Ничего не помню. Как я здесь оказался? И... кто я? Я не помню даже этого! Но ведь есть причина, по которой я здесь!..

У меня нет эмоций, чтобы удивиться, и нет эмоций, чтобы содрогнуться. А повод тому имеется — окружающие меня здания медленно, величественно, как и подобает столь огромным сооружениям, начинают рушиться, проседать, исторгая из своих внутренностей облака пыли.

Но... Но ведь эти дома давно рухнули! Что же я тогда вижу? Это... Это и есть та причина, что привела меня сюда? Доказать, что эти сооружения существовали когда-то в реальности?

Да, мне нужны доказательства! Снимки! Так вот почему у меня в руке фотоаппарат! Быстро, пока всё не скрылось в пыли, я делаю несколько снимков, и тут до меня докатывается тугой вал спрессованного рушащимися громадами воздуха...

...и вышвыривает меня прочь из реальности...

...или в реальность?

Я вскакиваю, ударившись о низко нависший надо мной потолок. В темноте мне не хватает воздуха для дыхания, и я сдёргиваю закрывшую бойницу тряпку. Свет режет глаза, и я невольно отворачиваюсь...

Всё нормально. Всего лишь сон...

Отдышавшись и подождав, пока перестанет колотиться сердце, я снова откинулся на уютно продавленный, согретый моим телом мешок с песком. Поёрзал, восстанавливая сбитые резким движением ямки. Вот жеж дрянь! Странный сон так и застрял в голове! Что это было, интересно? Никогда в жизни не видал ничего подобного!

Мой взгляд зацепился за тонкий зигзаг на потолочной плите. Кажется, раньше этого не было... Протянув руку, я осторожно дотронулся до трещины, и тут же невольно выругался — в глаза сыпанулась порция бетонной крошки.

Понятно. Я всегда боялся, что меня придавит этой плитой, хотя, сколько себя помню, она так и лежала — неустойчиво на вид, но попробуй сдвинь! Она, наверно, трещала ночью, хотя, вообще-то, обычно такое бывает только холодными ночами. Из-за неё мне эта дрянь и приснилась!

А так, конечно, интересно. Во сне я ощущал себя другим человеком. Я был взрослым во сне, мне, наверно, лет тридцать было, а то и больше. И я знал, что вижу. По крайней мере, я знал, что надо делать. Хотя, конечно, странно — ему бы ноги уносить, а он снимать принялся. Зачем?

Надо с пацанами обсудить. Может, подскажут чего? Я вот чувствую, что-то важное в этом сне есть! Раньше жеж никогда такого не видел! Да что там — даже не думал ни о чём таком!

Да, надо поговорить.

Я выбрался со своего лежбища и осторожно полез по скобам вниз. Осторожно потому, что недавно как поспешил, так сторопыгу попал ногой вовнутрь скобы. Потом два дня хромал. Это я тогда легко отделался, сломал бы — крысам бы на обед достался, они же только этого и ждут. До лежбища им по стене не добраться, а в развале они так и шастают…

И плиты, кстати, в развале неустойчиво лежат. Однажды вот вылезал, хотел крысу пнуть (совсем страх потеряла, прямо под ноги полезла), так плита качнулась, я упал и чуть не до штырей скатился. Хорошо, в последний миг успел за выступ ухватиться, в то было бы собачкам мяско на шампуре…

Ладно, хрень всё это. Стрёмно, конечно, так лазать, зато, наверно, и людоедам стрёмно будет, не полезут…

Выбравшись на улицу, я двинулся на поиски.

Первым я встретил Мумия. Это хорошо, что его. Он хоть и чокнутый, но зато все на свете приметы знает. Интересные штуки иногда рассказывает. Хотя, вообще, голова у него таким бредом набита, что сам Корт ногу сломит!

Да что там говорить — даже своё прозвище он получил из-за пристрастия ко всякой мозголомной дряни. Это когда год назад он вместе со своим дружком Корявым залез куда-то в Глубокие Тоннели. Они нажрались там какой-то сладкой плесени, их по-чёрному переглючило, да так, что он включился только через три дня. Где он болтался всё это время — осталось загадкой. За исключением последнего дня, который он провёл на поверхности, среди песков. Он обгорел так, что потом его почти месяц выхаживали. Но кожа у него так и осталась – как у мумии.

Но он-то хоть выжил, а Корявый так и сгинул в Тоннелях. Ничего удивительного — нужно быть совсем ненормальным, чтобы лезть так глубоко. Я вот ни за что в эти норы не сунусь. Не полез бы, даже если бы там храгов не было, а уж после историй о том, что храги с людьми делают… Да и вообще – всякого ужаса там хватало. Мумий рассказывал мне о своих тамошних приключениях, ага. Его рассказы, конечно, просто глюк бесконечный, но достаточно посмотреть, как он теперь всех подземелий боится…

— Ты обратился по адресу, — заявил он, выслушав мой рассказ. — В толковании снов мне нет равных!

— Так толкуй!

— Ну, ты должен понять, что сон — продолжение яви! Сон не менее реален, чем всё то, что тебя окружает, — задвинул Мумий.

— Гениально! — ответил я, поморщившись. — И что с того?

— Ты чё, совсем тупой?! Ты же всё это снимал!

— Ну и что?

— Как «что»? Должны остаться снимки!

Это заявление порядком озадачило меня, и я какое-то время попросту не знал, что и ответить.

— Какие ещё снимки?.. — ничего более разумного в голову не пришло.

— Ну, снимки, снимки! — Мумий замахал руками, изображая что-то очень большое, — фотографии! У тебя же есть фотик! Вот на нём и надо смотреть. Пошли к Касу, он в старой технике соображает.

…Кас жил на другом краю здания, двумя этажами выше, в комнатушке с порядком потрескавшимися стенами, а заодно и огромной дырой в потолке, сквозь которую было бы видно небо, если бы он не прикрыл её невесть откуда притащенным железным листом. Иногда он ещё ныкался в другой комнатёнке, этажом ниже, доступной лишь через здоровенную дыру в полу — отражение дыры в потолке. Крайне неудобное жильё, как полагаю — мало того, что под железным листом было невыносимо жарко днём и холодно ночью, так ещё через трещины в стенах с улицы заносило то песок, то снег. Я уж не говорю о том, что дыра была и в полу нижней комнаты, она вела к непролазному нагромождению обломков, а заодно являлась настоящими воротами в город крыс, на которых Кас постоянно жаловался.

— Конечно, я помню твой фотик, — кивнул Кас, выслушав меня. — Хороший. Древние знали толк во всяких технических штуках. Кое-что до сих пор работает.

— Так что, могли на нём остаться кадры?

— Да запросто! Он же цифровой!

— Чё? — перекосился Мумий. — Хорош втирать! Цифры на стенах пишут, при чём тут фотик?

Покачав головой, Кас посмотрел на меня в поисках понимания. Но, видимо, напрасно. Цифры я знал, но связь их с фотиком не уловил.

— Ну… Как бы тебе объяснить… — он задумался. — Предки делали фотики либо химическими, либо цифровыми. Так вот — на плёнке картинка содержится в слоях химикатов, а в твоём фотике есть специальные ячейки для цифр. А цифры нематериальны, и им всё равно, был это сон или явь.

— И что же… мы можем посмотреть, что там? — идею Каса я уловил, хотя и не понял ни слова из всей этой зауми. Впрочем, Касу можно верить — сколько его помню, он всегда копался в развалинах, выискивая всякую древнюю технику и толкая её на рынке Железного Холма.

— Можем, — подтвердил Кас. — Но для этого нужно другое устройство предков. Комп. У моего дяди есть такой. Правда, я ни разу не находил снимков, хоть и нашёл пять фотиков. Но… Три было раздавлено, а один был плёночный… одна гниль внутри осталась.

— А на пятом?

— Что-то было. Но не удалось прочитать. Всё испортилось.

— Э, так те ты в развалинах нашёл, а у меня фотик аккуратно хранится! — сообразил я. — И, не забывай, на нём фотки новее! Сегодняшние!

— Ну… Тогда у тебя все шансы, — произнёс Кас. — Предлагаю не тянуть. Сегодня как раз уходит караван в Железный Холм, мне всё равно туда надо. Давно не был, а сходить неплохо бы, я тут недавно несколько интересных железяк нашёл у Кривого Шпиля… Давай со мной, я тебя с дядей познакомлю.

— Отличная идея! — согласился я. — Кас, ты гений!

— Я с вами, — заявил Мумий. — У меня тоже там дела. Кстати, а вы в курсе, что до Железного Холма можно дойти по тоннелям?

— Что? — в моём голосе настолько отчетливо послышалось недоверие, что даже Мумий, в общем-то, привыкший, что ему не особо верят, обиделся.

— Да если бы не храги, туда бы только так и ходили! Корявый рассказывал, что древние катакомбы всё нутро мира заполняют! И раньше люди и спускались туда, и даже там жили! И только храги заставили людей уйти на поверхность. Вот ты не видел никогда, а я тебе скажу, что это правда… что они с людьми делают… Раз увидишь — не заснёшь потом! Кто видел, так те потом руки на себя накладывали. Боялись, что храги до них доберутся...

— Ты бы меньше плесени жрал, — посоветовал ему Кас. — Тогда бы тебе меньше всякой чуши чудилось. Я же тоже по подземельям шарился. Насчёт храгов спорить не буду, настолько я не спускался, но насчет тоннелей точно скажу — те, которые наверх выходят, забиты песком, а в самых глубоких — вода.

— Это ты-то лазил по тоннелям? — завёлся Мумий. — Да ты даже до подвалов не спускался! И Корт с тобой, и не верь, но я правду говорю — до Железного Холма дойти можно! И не за сутки, а всего часов за десять! И насчёт песка — уж поверь мне, он только наверху, а уж свои владения храги расчищают!

— Да ладно вам, — в другой раз я бы с удовольствием посмотрел на их грызню, но сейчас было как-то не до этого. — Какая разница, нам же всё равно поверху идти.

…Как выяснилось, караван к Железному Холму уходил только в полдень, так что у нас было время не спеша собраться.

Заглянув к матери, я сообщил ей, что сегодня иду с караваном в Холм.

— Наконец-то, собрался! — обрадовалась она. — Я тебя уже сколько прошу? А сегодня хороший караван идёт, большой. На такой вряд ли нападать станут. Только не забывай на солнце накрываться! А то сегодня ни облачка! И не заметишь, как обгоришь!

— Да, да, — отмахнулся я, и полез в тайник за коробкой со всяким старым семейным добром, где и должен был храниться фотик.

Фотик я узнал сразу — точь-в-точь, как тот самый, во сне. Передо мной вновь всплыла картина, как я обвожу его объективом рушащиеся здания… Надо же, вдруг сообразил я, а ведь раньше я никогда не думал, как пользоваться всеми этими древностями! Я стал перебирать содержимое коробки, по-новому глядя на каждую из вещей, пытаясь представить себе её предназначение.

Это оказалось далеко не так просто. Большую часть хранившихся в коробке предметов я не мог бы даже назвать. Да что там! Даже просто описать их было затруднительно! Некоторые были плоскими, некоторые, наоборот, сложного рельефа, некоторые круглыми, другие угловатыми или вообще странно-ажурными. Что-то удобно ложилось в руку, а что-то производило ощущение непонятно-чужеродного…

Я вспомнил рассказ матери о недавней секте, орудовавшей не только в Чёрной Пустоши, но и в Северном Посёлке, и в Плохой Воде, и даже в самом Железном Холме — они проповедовали, что всё зло мира проистекает из прошлого, что предки вызвали его из пустоты и вселили в свои идолы. В те самые вещи, что остались после них во множестве. Эти сектанты старательно выискивали все древние раритеты, и старательно их разрушали, чтобы изгнать Зло обратно в пустоту. Кажется, они верили, будто бы, едва они уничтожат всё, что осталось от предков, Зло уйдет в никуда и наступит истинное счастье. Потом, правда, они куда-то пропали. Ах, да… Реваншисты из Железного Холма разгромили их капище, повырезали всех, а амулеты, которые те не успели уничтожить, забрали себе, чтобы те питали их своей магической силой.

Да уж, глядя на эти вещи, несложно было вообразить, что единственное их назначение — амулеты, талисманы и идолы древних. Впрочем, теперь-то я понял — все эти штуки имели и более практичный смысл. Надо будет поговорить с Касовым дядей поподробнее, может, он расскажет что-нибудь о древних культах…

Я тщательно замотал фотик в несколько слоёв тряпки. Сверху грязную — фотик лучше бы не светить, за него жеж и порешить могут. Ну, вроде всё. Взяв приготовленную матерью сумку — вот она как раз выглядела достаточно убого, чтобы не бояться за свою жизнь — я двинулся к Дальней площади.

…Везение продолжалось — как выяснилось, с караваном, вместе со своим отцом-торговцем шёл знакомый Мумия Арсат — парнишка чуть помладше нас, на редкость молчаливый и сонный. Благодаря Арсату мы вчетвером устроились на его телеге, избавленные от необходимости целые сутки тащиться пешком.

Дорога оказалась ужасно пыльной, и я вскоре пожалел, что сторопыгу не позаботился прихватить в путь лицевую повязку. Оказавшиеся же более предусмотрительными Арсат и Кас, не только замотали носы, но и, устроившись у переднего борта повозки, накрылись одной общей накидкой, так, что видны были лишь их одинаково сонные глаза. Мумий же демонстративно подставлял лицо под солнечные лучи — конечно, что ему, с его-то коростой! Он постоянно что-то тараторил, но я проникся сонным состоянием товарищей и лениво разглядывал проплывающие мимо пейзажи.

Надо сказать, я уже неоднократно ходил в Железный Холм, но раньше я иным взглядом смотрел на окрестности. Как-то проще. Сейчас же воображение, потревоженное странным сном, заставляло меня разглядывать лежащие по пути пейзажи, мысленно дорисовывая их. Пожалуй, впервые я подумал, что торчащие из песка там и сям огрызки бетонных блоков могли бы быть остатками древних стен, следами зданий, стоявших когда-то вдоль древнего караванного пути, ранее гораздо более оживлённого, но затем, после того, как бесчисленные шайки грабителей стали донимать путников, постепенно заброшенного…

— Корт загреби! — заорал вдруг Мумий. — Это же горлодёрка!

Заинтересованные, все мы одновременно приподнялись, чтобы видеть, что происходит на земле. Я ещё ни разу не видел горлодёрок, несмотря на то, что слышал о них очень много. Сейчас они встречаются довольно редко, но, говорят, в прошлом они терроризировали караваны похлеще разбойников, нападая иногда целыми стаями.

По-видимому, охрана каравана застала ещё те времена, по крайней мере, вся человеческая вереница, до того спокойно шествовавшая возле повозок, вдруг пришла в неописуемо-хаотичное движение. Люди отчаянно пытались запырять копьями что-то неимоверно юркое, мечущееся у их ног, но старались держаться как можно дальше от блестящего шипастого комка, перемещающегося с неуловимой быстротой. Иногда ящерка замирала на мгновение, мерзко шипя, и все невольно отшатывались, помня, что она может и прыгнуть. Но горлодёрка, оглядев мёртвым взглядом ряды воинов, вновь приходила в движение, и скользила вдоль каравана.

Примерно так описывали её поведение в своих рассказах бывалые караванщики — тварь мчалась мимо обозов, замирая на секунду, оглядывая людей, выбирая жертву, а затем атаковала. Никто не знал, когда и на кого она прыгнет, но все знали, что у её жертвы немного шансов...

Застыла она и в стороне от нашей повозки, глядя на нас. Нет, она смотрела не просто на нас — её взгляд остановился на мне!

Я невольно отпрянул назад, как и все те, кто только что встретился с мерзкой тварью взглядом. И было от чего — глаза у этого отвратительного, размером с кошку, создания, состоящего, казалось, лишь из покрытых шипастой чешуёй мышц, пылали нечеловеческой яростью. Это был взгляд неимоверно мудрого, и в то же время неимоверно злобного, жестокого существа! В тот же миг мне вспомнились легенды, гласящие, что горлодёрка не просто убивает, а похищает души! Что это охотничий пёс демона Ночи, наделённый нечеловеческим разумом, нацеленный на добычу для своего чудовищного хозяина! Недаром ящерки-горлодёрки никогда не пожирают своих жертв, а лишь убивают их!

Все эти мысли пронеслись в моей голове мгновенно, вероятно, даже быстрее, чем мерзкая тварь приняла решение. Она прыгнула! Прыгнула на меня!

Я успел понять это лишь в тот момент, когда, получив мощный удар в грудь, перелетел через борт повозки и шмякнулся спиной о песок. Отчаянно крича, я пытался спихнуть с себя извивающийся подвижный комок, оглушительно визжащий у меня на груди.

И вдруг всё закончилось. Ощущение тяжести пропало, и мерзкий визг переместился куда-то влево от меня. Повернув голову, я увидел ящерицу в шаге от себя, и метнулся в сторону. Впрочем, этого уже не требовалось — тварь, пришпиленная к песку копьём, бешено верещала, билась, пытаясь вырваться, брызгала кругом ядовитой слюной, но на помощь к пригвоздившему её бородатому караванщику, изо всех сил навалившемуся на своё оружие, уже спешило сразу несколько человек.

Ещё несколько копий вонзилось в чудовище, вызвав ещё один взрыв яростного визга, впрочем, быстро затихшего. Горлодёрка была мертва, но и мёртвая, она продолжала подёргивать лапами, хвостом, ёжить свои ужасные шипы…

— Эй, парень, с тобой всё в порядке? — спросил меня кто-то.

— Угу… — кивнул я, поднимаясь. На груди всё ещё чувствовалась какая-то тяжесть. — По-моему, она меня успела царапнуть.

— Да, — подтвердил Кас. — У тебя царапины на шее.

— Твое счастье, ты не видел, что бывает с теми, кого она по-настоящему успела царапнуть, — заявил Арсат. — Думаешь, почему её горлодёркой зовут?

— Хватит уже панику разводить, — отец Арсата пихнул его обратно в повозку. — Всё хорошо. Хотя, конечно, мальчонка просто в рубашке родился. Мало кому на моей памяти так везло.

После этого практически каждый счёл своим долгом, проходя мимо якобы по делам, незаметно посмотреть на меня. Ещё бы — подвергнуться нападению горлодёрки и остаться в живых! Впрочем, не могу сказать, чтобы это внимание было мне неприятно. Скорее, наоборот, я чувствовал себя в некотором роде героем дня. Единственным мрачным пятном на этой истории оставалась странная фраза Каса:

— Не понимаю, с чего бы у горлодёрок такая “любовь” к тебе появилась. По мне, так и вчерашней достаточно.

— Ты о чём?

— Я про то, как тебя вчера такая же шуганула.

— Никто меня вчера не шугал!

— Ха! — заржал Мумий. — Да у него со страху память отшибло! А нехрен быть таким неповоротливым!

Я с размаху залепил ему по уху. Не успев увернуться, Мумий улетел на дно повозки.

— На себя посмотри! Сам-то даже от меня уклониться не смог! Тебя бы она вообще разорвала!

— Всё, всё! — Мумий примирительно выставил ладонь, опасаясь, что я ещё и пну его вдогонку. — Мир! Я пошутил!

— Придурки! — я уселся в углу повозки. — Ладно, проехали.

— Да всё нормально, — Кас протянул мне свою накидку. — Ты это, отдохни…

— Отдохнёшь тут с вами, — я не стал спорить, взял накидку и укутался с головой. — Шутники, Корт вас загреби…

Спорить, и вообще разговаривать на эту тему мне уже не хотелось. С какой стороны не посмотреть, получается полная хрень. Если я не помню вчерашнего нападения, то у меня реально память отшибло. Хрень. А если я ведусь на тупые шуточки — хрень не меньше. Ладно, они просто завидуют! Я герой дня, мне теперь все караванщики кивают! А пацаны просто свидетели случайные, вот им и обидно!

Я закрыл глаза. Не хотелось не только спорить, но и вообще двигаться. Я почувствовал себя очень усталым. Для одного дня впечатлений было явно многовато.

А с чего всё началось-то? Я попытался снова вызвать в памяти детали сегодняшнего сна. Но мысли мои текли лениво и вяло, и, убаюканный мягким покачиванием телеги, ритмичным поскрипыванием колёс, чьими-то отдалёнными голосами, включая приглушённый накидкой голос Мумия, который уже слегка охрип, доказывая что-то Арсату, время от времени безразлично и неразборчиво мычащему ему в ответ, я незаметно уснул…

Глава 3

3

Как странно… Сон был столь ярким, что, казалось, я пережил всё это в реальности… Сон, начавшийся с того, что мне снился сон… Потрясно. А эта идея с фотиком? Ну и бред! Хотя, конечно, для парнишки, живущего в том мире, она вполне логична…

…Чёрт! Я проспал! — внезапно осознал я.

Первым побуждением было вскочить и, одеваясь на ходу, помчаться на работу, но, взглянув на часы, я махнул на эту затею рукой — теперь уж лишние десять минут ситуацию не спасут.

— Оути! — позвал я. — Оути!

Тишина в ответ. В кровати её не было. На полу с её стороны валялось одеяло, в которое она вчера заматывалась (я не решился её разматывать, и предпочёл достать себе другое). Что, она ушла? А меня почему не разбудила? Лень? Или обиделась? Нехорошо как-то получается…

Впрочем, ладно. Все эти мелкие неурядицы — ничто в сравнении с жутким миром моего сна, подумалось мне, и я невольно потряс головой. Не хватало ещё сравнивать свою жизнь с ночным кошмаром!

Хотя… Не так-то это просто. Я уж и припомню, когда в последний раз мне снился столь детальный, столь яркий, столь реалистичный сон. И ещё… Обычно сны выветриваются из памяти почти мгновенно, но этот… Похоже, он засел намертво, словно воспоминание, принадлежавшее мне самому. Хотя, конечно, то был не я. Во сне я ясно представлял себе, кто я есть, сознавал своё прошлое, людей, меня окружавших… И, кстати, во сне мне было не больше пятнадцати лет. Или даже того меньше — похоже, в том мире детство раньше кончается. Хм, странно это — ощутить себя другим человеком, пусть даже и во сне…

А вот и ещё «кстати» — этот мир во сне… Он же являлся продолжением моего! Нет, я не видел там ни одного знакомого пейзажа, но отчего-то убеждён, что есть, есть вполне определённая взаимосвязь между двумя мирами!

Конечно! Переходный сон! В нём я видел свой город! Рушащиеся здания! Я же хожу мимо них каждый день! А этот парень сразу связал их с теми развалинами, в которых жил! Да уж, интересно... Любопытно было бы узнать, что же такое там произошло. Жаль, что сон нельзя заказать. А то уточнил бы…

Так, размышляя на ходу, я собрался, закинул в себя пару ложек салата из холодильника (Оути его так и не попробовала) и подошёл к двери, где меня ждал очередной «сюрприз».

На какое-то время я попросту «завис», тупо глядя на замок. Ощущение было такое, словно соскочившие с мест шестерёнки в мозгу снова и снова бестолково проскальзывают, покуда засбоивший механизм моего разума пытается расставить всё по местам.

Моя дверь оборудована "собачкой", которую можно снять или накинуть только изнутри. Сейчас она была накинута. Стало быть, никто не выходил. Но где же тогда Оути? Я что же, выпроводил её, закрыл дверь, накинул "собачку", и благополучно всё забыл? Получается, так… А какие варианты остаются? Что её вообще не было? Или что она по-прежнему здесь?

Я вновь обошёл квартиру, но Оути, конечно же, нигде не было — ни её самой, ни её вещей. Как же она ушла, как!?

Так, стоп. Давай ещё раз, без спешки, внимательно.

Шмоток нет. Что из этого следует? Развешанную вчера «сегодняшнюю» одежду она, понятно, надела. Вчерашняя, должно быть, высохла, и она её забрала. Ладно, тоже логично. Но какого чёрта она прихватила халат? Что, в знак обиды, раз уж осталась без романтики? С неё станется… Может она и щётку свою зубную унесла? Хм… Надо глянуть.

Нет, щётка на месте. Но… (я даже проверил, думал, показалось… но нет, не показалось…) щётка была совсем сухой. Что же это получается? Оути проснулась раньше меня, настолько недовольная вчерашней историей, что не стала меня будить, чтобы попрощаться, забрала свои шмотки (включая халат!), и, не почистив зубы, не позавтракав, умотала на работу, не потревожив дверь?

Нет, бред какой-то… А если так — она проснулась, собралась, я её проводил, закрыл дверь, лёг спать дальше, забыл, что просыпался, а теперь вот туплю?..

Ну ладно, предположим, я мог бы и забыть. Пусть так. Раз уж у меня тут такая беда со снами, это допустимо. В конце концов, известно же, что человек не запоминает короткие пробуждения? Но тут ведь не только щётка сухая, тут вообще всё чисто, а обычно Оути, когда умывается, умудряется так размахивать руками, что всё кругом в брызгах! Она что, в ванную совсем не заходила?..

Бред. Так и свихнуться недолго.

Я снял цепочку с двери. Теперь дверь выглядела так, как и должна бы, если бы Оути просто ушла. Если не обращать внимания на возникший в памяти дефект, нарушение последовательности событий, то внешне теперь всё вполне по законам логики. Ладно, с дефектом памяти примириться проще, чем с дефектом реальности...

Отчего-то мне казалось, что этот сбой как-то связан с моим сном. Но как? Вот этого я не мог понять. В голове засело очень странное ощущение, словно какая-то часть меня видела больший, чем я, фрагмент головоломки, и с её точки зрения накинутая на дверь цепочка была вполне естественна.

Так и не определившись, я отправился на работу. На этот раз я предусмотрительно оделся по погоде, накинув непромокаемый плащ с капюшоном, но, несмотря на то, что обул высокие ботинки, всё равно промочил ноги. Судя по всему, ночью дождь не прекращался ни на минуту, и ливневая канализация попросту «захлебнулась»…

В офисе, первым делом, наскоро переобувшись и скинув плащ, я поспешил к Оути, прояснить, что это за шуточки такие с исчезновениями. Хотя, кого я пытаюсь обмануть?.. Мне бы просто увидеть её, убедиться, что она не исчезла насовсем! И уж вторым делом попытаться понять, зачем она так поступила…

Но не тут-то было — дверь приёмной оказалась наглухо заперта. Никого… Как же мне её найти? Её адрес я не знаю… Безрезультатно подёргав ручку, я отшагнул назад, растерянно глядя на дверь. Очевидно, со стороны это выглядело довольно тупо.

— Что, никого?

Я даже подскочил от неожиданности, настолько чужеродной показалась человеческая речь там, где ещё пару дней назад приходилось повышать голос, чтобы тебя расслышали в окружающем гомоне.

— Чёрт, да что такое? — Я обернулся, ожидая увидеть… уж сам не знаю, кого.

Но то была Номи — женщина лет на пять старше меня, работающая двумя этажами выше, в другой компании, то ли аналитиком, то ли консультантом. Я не очень хорошо был с ней знаком, хотя и здоровался при встрече, да болтал иногда обо всяких пустяках в ожидании лифта.

— А, привет, Номи. Испугала… Зачем так подкрадываешься?

— Да я вроде издалека ещё спросила… А с чего ты так испугался? Думал, здесь вообще никого нет?

— Возможно, — пожал я плечами. — У меня на этаже никого. Да и здесь вот… заперто. Начальства нет. Странно всё это, тебе не кажется?

— Кажется, — призналась Номи. — И у нас тоже начальства нет. Но я начинаю понимать, что произошло.

— Я тоже, — вспомнив слова Оути, что по нам «шарнули магнитом», я пересказал Номи соображения об электромагнитном импульсе.

— Ну, близко, близко… — отозвалась она. — А вот скажи мне — ты сегодня телевизор смотрел? Новости?

— У меня не работает.

— Что, электричества нет?

— Электричества? — тут я понял, почему офисное здание казалось мне столь зловещим — в нём царил полумрак. Тусклое серое утро, пробивающееся сквозь стёкла далеких окон, не могло рассеять мглу, окутывающую коридор. — Да вроде, с утра было…

На самом деле с утра я пребывал в таком шоке, что даже не обратил на это внимания. Но рассказывать об этом, понятно, не стал. Может, действительно, и у меня не было? Да нет же, я ведь включал свет в ванной, точно! Было!

— Было, — подтвердил я.

— Ну да, — кивнула Номи. — И у меня было. Но, теперь, наверно, нет… Здесь, по крайней мере, уже нет. И транспорт не ходит. А вот телевизор…

— А что телевизор?

— Ну… Ты знаешь, я тут прошлась по этажам. Кое-кто тут всё-таки оказался, так что мне было с кем поговорить. Так вот, кое-кто уверяет, что новости сегодня очень даже смотрел. Но вот, что самое интересное, вспомнить из них ничего не может…

— И что же из этого следует? — я запутался в её построениях. — Какая тут взаимосвязь? Не понимаю.

— А вот я, похоже, начинаю понимать. И моя теория ничем не хуже этого твоего «магнита».

— И что же ты надумала? — мне вдруг показалось настолько важным услышать хоть какое-то разумное объяснение, что я едва удержался от того, чтобы схватить её за плечо.

— Не сейчас, — отстранилась Номи. — Сначала я должна ещё кое-что проверить.

С этими словами она стремительно удалилась, даже не намекнув на свои соображения. Жаль. Если кто и способен пролить свет на все эти странности, то точно не я.

Но всё же придётся разбираться самому…

Итак, в копилку странностей отправляется тотальная неявка работников. Сегодня их пришло ещё меньше вчерашнего, здание практически пустует. Ну да, Номи сказала, что транспорт сегодня не ходит, так что, получается, большинство не смогло бы добраться при всём желании. Ладно, по крайней мере, это логичная странность.

Второе. Сегодня к потере связи добавилось и отсутствие электричества. Водопровод, однако, пока работал — в этом я убедился, заглянув в туалет. Может, наводнение от дождя началось, может, на электростанции что-то коротнуло? Может.

Ну, пока что ничего сверхъестественного. Даже резкая перемена погоды, наверняка, имеет логичное объяснение.

А вот как быть с Оути? Всё же "собачка" на двери не давала мне покоя... Да ещё этот сон! Так ведь и засел в голове!

Надо всё обдумать, встряхнулся я, остановившись возле своего кабинета. Впрочем, кабинетом эта конура, где нельзя даже ноги вытянуть как следует, считалась только потому, что на отгороженную от основного зала опенспейса кабинку какой-то умник догадался повесить номер. Дурацкая клетушка! Если бы через меня не шли закрытые документы, вряд ли босс стал бы разоряться на то, чтобы нарастить стандартную стенку высотою до плеч, чуть ли не до потолка.

Уж и не знаю, что хуже — сидеть со всеми в шумном зале, или маяться клаустрофобией в этом гробу! Хотя сейчас мне, как никогда, хотелось отгородиться от всего мира, не видеть всей этой пугающей пустоты… Короче, место ничем не хуже любого другого.

На столе лежали россыпи бумаг, и в полутьме я не мог различить на них ни единой буквы. Дурацкие бумажки! Вчера я ещё пытался в них копошиться, но что они стоят сейчас? Что из моей прошлой жизни нынче сохраняет хоть какую-то значимость? Что вообще сейчас имеет значение?

Сон?

Я сидел, слепо глядя на стену напротив, и перед моим мысленным взором снова проплывали картины жизни того мира. Руины… Руины зданий, столь массивных, столь основательных, что они, наверное, переживут меня на десятилетия. Что это? Пророчество? Вещий сон? Печальное будущее моего мира? Картины из грядущих столетий?

Чёрт! Страшно об этом думать! Неизвестность пугала меня, оторванный от всего того плотного информационного потока, что струился через мой разум день за днём, я искал теперь понимание в смутных обрывках, в рваных фрагментах неведомой мне мозаики. И видел лишь зловещую цепь совпадений…

Так и свихнуться недолго. Нет, надо выбираться отсюда, обсудить всё это хоть с кем-то… Номи! Я должен пообщаться с Номи!

Да, надо идти. Но мною уже овладело странное оцепенение, темнота вокруг меня стала плотной, ватной, глухой… С трудом, словно двигаясь через водяную толщу, я выбрался из кабинки. Оглянулся.

Открытая дверь казалась в сумрачном полумраке зала тёмным могильным провалом прямо на стене. Чувство это было внезапным и столь сильным, что меня аж передёрнуло. Никогда больше я не загляну в эту дыру!

Спотыкаясь обо что-то в полутьме, я, шатаясь, вышел из опенспейса в коридор и двинулся на поиски. Но здание уже пустовало, видимо, даже те, кто отважился сегодня прийти на работу, свалили, поняв, что делать в тёмных офисах, где не работает даже аварийное освещение, ровным счётом нечего.

Обходя этажи, в одном из кабинетов я застал вчерашнего белобрысого зануду — того парня, что приходил к Оути за письмом.

— Привет! — поздоровался я.

— Угу… — вяло кивнул зануда. На фоне недавней своей агрессивной энергетики выглядел он апатичным, унылым, я бы даже сказал — каким-то потухшим.

— Ну как твоё письмо, пришло? — спросил я.

— Не-а… — он медленно, с усилием, помотал головой. — Похоже, его уже и… и не будет совсем…

— В каком смысле? — эта фраза, на первый взгляд вполне безобидная, неожиданно насторожила меня.

— Все ушли. Нет почты. А вот теперь и электричество… — пробормотал он. — В этом же есть смысл, да?..

— Ну да, да! — кивнул я. — Мы об этом вчера говорили. Импульс! Электромагнитный импульс.

— Говорили… — рассеянно согласился он. — Только всё не то. Никакой это не «магнит». Нет… Это психотроника!

Впервые с начала разговора белобрысый взглянул на меня, и я понял, что парень, видимо, совсем не спал. Его взгляд никак не мог зафиксироваться на моём лице, сползал, уходил в сторону…

— Психо-троника, — повторил он, запнувшись. — Генератор безумия… Вот. Грёбаные мятежники. Они всё же решились!

— Но… — я хотел было возразить, но куда уж там? В психотронике я смыслю ещё меньше, чем в электромагнетизме.

— А правительство всё прощёлкало, — продолжал ныть парень, вновь уйдя в себя. — Мы под генератором безумия, мы под депрессором… Потому никто и не пришёл. Мне страшно… Мне холодно… И я… я видел сегодня ужасные картины.

— Постой-ка, постой! — вдруг сообразил я. — Психотроника действует только на людей! А телефон и телевизор? Почему они не работают?

— Они работают, — заявил белобрысый. — Просто мы этого не замечаем. Мы — свихнулись. Пройдись по улице… Там такое… Никакого телевизора не надо.

Он снова посмотрел на меня, на этот раз сумев удержать взгляд на моих глазах. Это, пожалуй, выглядело ещё более пугающим, чем его предыдущее блуждающее внимание. У меня даже сердце ёкнуло, словно на меня посмотрел вдруг мертвец.

— Да, я… я пройдусь… — стараясь не упускать его из виду, я осторожно попятился, плавно закрыл за собой дверь, и лишь после этого перевёл дыхание.

Не знаю уж, что там насчёт генератора безумия, но вот у этого товарища точно крышу снесло! Он сам как этот генератор, ужас излучает!

Впрочем… Идея его не столь уж и безумна. Берём «в копилку». Теперь у меня две основные гипотезы. Электромагнитный импульс и психотроника. Интересно, Номи про этого парня говорила, или у неё свой взгляд?

Надо найти её. Даже не ради её соображений. Просто нужно поговорить с кем-то вменяемым!

Увы, Номи я так и не нашёл. И вскоре, утомившись от беготни по этажам, махнул на всё рукой. Хватит! Я только сам себя накручиваю! Надо переключиться, просто полежать в спокойной обстановке! Перестать психовать, перестать циклиться на одном и том же. Успокоиться, и в голове наступит порядок!

Но только не здесь — пустое тёмное здание давило на меня, бесполезные блуждания по нему лишь раздували смутные страхи. Валить отсюда! Пойду домой, «мой дом — моя крепость». А по пути посмотрю, на что там намекал этот знаток психотроники.

Хорошо, что уличные ботинки я оставил вместе с плащом у входа, на общей вешалке — сунуться в свой отсек я всё так же не решался, отвратительной была даже мысль прикоснуться к его дверной ручке…

Ботинки были ещё мокрыми. Да пофигу! Всё равно опять в воду лезть!

Так оно и оказалось — выйдя на улицу, я не успел сделать и десяти шагов, прежде чем оступился и черпанул воды в правый. А сотню метров спустя окончательно понял, что осторожничать и выбирать место для очередного шага бесполезно.

Город не был рассчитан на такую погоду. Если вчера ещё (да что там вчера? Сегодня утром!) дело ограничивалось отдельными, хотя и глубокими, лужами, то сейчас вся улица представляла собой один сплошной пенящийся водяной поток.

Обычно на дорогу у меня уходило не так уж и много времени, но сегодняшняя, скажем так, «прогулка под дождём», затянулась. Я смирился с этим с первых же шагов. Ничего! Неспешно, но зато внимательно. Очень внимательно! Слова того зануды с поехавшей крышей, насчет того, чтобы пройтись по улице и узнать правду, зацепили меня. Зацепили куда больше, чем я ожидал.

Так что я вовсю вертел головой, опасаясь пропустить то самое, что откроет мне глаза. Но ничего необычного не замечал. Впрочем… Необычного в сравнении с чем?

Опустевшие улицы превратились в полноводные реки, и за то ли брошенными посреди проспекта, то ли оттащенными туда водяным потоком автомобилями тянулись самые настоящие кильватерные следы, словно они медленно плыли, подобные неуклюжим тихоходным катерам… У затопленных подземных переходов завивались водовороты… Бледная пена, выбиваемая дождевыми струями, казалась странно устойчивой на покрывшей землю чёрной жиже, словно на каком-то жирном протухшем вареве…

И никого. Никого, с кем можно было бы перекинуться хотя бы парой слов. Нет, я увидел перед собой одинокого прохожего, потеряно бредущего по колено в воде, но, прежде чем я успел подойти к нему, как тот, скользнув по мне взглядом пустых, отрешённых глаз, юркнул куда-то в подворотню, вновь оставив меня наедине с непогодой.

Может быть, именно это я и должен был заметить? Город, проигравший в борьбе с бешеным ливнем? Может. И это не хуже любой психотроники объясняет сложившуюся ситуацию.

Климатическое оружие. Предположение не хуже прочих. Даже логичнее. Не было никакого импульса, никакого психотронного удара. Просто мятежники смогли повредить или взять под контроль корректоры климата, и переправили к нам какой-нибудь тропический тайфун.

Вот оно! Это всё объясняет! И дождь, на который не рассчитана система стоков, и пропажа связи из-за молний или затоплений! И потерю электричества за счёт повреждения сетей или замыканий на электростанции! И отсутствие людей на работе — они просто не смогли добраться! Дороги затоплены, транспорт не ходит… Надеюсь, хоть из метро эту воду успевают откачивать?

На душе стало как-то спокойнее. Эта теория объясняла всё, она была ближе, проще, обычней. А самое главное — она давала определённость, она давала надежду. Всё нормализуется! Надо выждать, и тайфун уйдёт, вода схлынет… Правительство восстановит контроль над климатом, жизнь снова войдёт в привычное русло…

К моменту, когда я добрался до дома, мне стало явно лучше. Я чувствовал себя спокойным и готовым к испытаниям. Ни подтвердившееся отсутствие электричества, ни огромная лужа вокруг оттаявшего холодильника не смогли меня разочаровать. Временные трудности, надо просто пережить их…

Пара свечей, оставшихся от несостоявшегося романтического ужина, оказалась как нельзя кстати. Я зажёг одну из них, и в её слабом свете ситуация окончательно утратила зловещую загадочность, превратившись в подобие неожиданного приключения, которое я буду вспоминать с улыбкой.

Теперь, определившись, я мог разработать какой-то план. В первую очередь я решил набрать полную ванну, пока вода ещё есть. Снаружи, конечно, воды полно, но вся она такая мерзкая, что ей, наверно, даже в туалете смывать не станешь.

Открыв кран, я остался следить за водой, параллельно пытаясь размыслить, что ещё предпринять, но невольно переключился на очередной виток припоминания моего сна. Интересно, насколько далёкое будущее я видел? И что произошло с тем миром?

Да, надо было поспать подольше… Узнал бы, что оказалось на фотике у парнишки. Впрочем… это же сон! Что угодно могло там оказаться!

Покончив с ванной, я перешёл в комнату, пытаясь придумать себе занятие, чтобы убить время. Это оказалось не так-то легко. Без телефона, телевизора и компьютера мне оставалось только устроиться поудобнее в кресле, и смотреть на пламя свечи. Мерцающий неверный огонек производил умиротворяющее, убаюкивающее действие, навевая дремоту. Мысль о том, что мне неплохо бы задуть свечу, пока не уснул, мелькнула у меня, пожалуй, несколько поздновато…

Глава 4

4

— Кончай уже дрыхнуть!

— Чего? — я открыл глаза.

— Приехали, чего ж ещё! — ухватившись за борт, Кас выпрыгнул из повозки.

— Ты как дня три не спал, — заявил Мумий, успевший уже вылезти. — Охренеть — проспать всю дорогу!

— Нервы… — ответил за меня Кас. — На тебя бы такая тварюга прыгнула, ты бы неделю, наверно, дрых.

— Пацаны, слушайте… — признался я. — Мне опять снился сон…

— И что упало на этот раз? — заинтересовался Мумий.

— Очень странно… — задумался я, припоминая подробности. — Те дома… Они ещё не рухнули. И… Вот жеж Корт загреби!

— Что?

— Ему тоже это снилось!

— Чё снилось-то?

— Обрушение, обрушение! Он тоже видел сон с обрушением! И… Корт! Корт меня загреби! Вот это да! Он думал, что это я ему снюсь! — я скаканул из повозки, от волнения это получилось столь неловко, что я едва устоял на ногах.

— Да кто думал? — Кас недоумённо уставился на меня.

— Ну… Он! Тот мужик!

— Который снимал?

— Нет! Или да… — я старательно потёр виски, сообразив, что картина сна усложнилась. Вот жеж хрень, я, похоже, запутался… — Не знаю. Для него эти дома ещё не рухнули. Так… Сейчас. Значит, и ему, и мне приснилось, что кто-то снимал обрушение. А теперь… теперь он думает, что это я ему снюсь.

— А он хоть понимает, что это он тебе снится? — Кас запутал меня ещё больше.

— Нет, — мотнул я головой. — Он думает, у него видения из далёкого будущего.

— Да это же память предков! — оживился Мумий. — Помнишь, я тебе рассказывал про плесень? Ты точно её не ел?

Конечно, я помнил. После тех его рассказов я к этой плесени и близко не подойду! Но, как ни крути, а это пока что лучшее объяснение! Мой мир — продолжение того мира! Я глянул на Каса — что он скажет? — но тот лишь озадаченно хмурился. Задумался… Видать, Мумий не всегда хрень несёт…

— Нет, — выдал, наконец, Кас. — Не может быть. Это не память предков. Память не осознаёт, что её вспоминают. Ты сказал, он думал о тебе, после того, как увидел этот свой сон. А тебя в его мире не было. Значит, это не память.

— Ещё как думал, — подтвердил я. Как обычно, доводы Каса были железными, а жаль. Мне уже успела понравиться мысль о памяти предков. — Он очень интересовался, что здесь к чему. Что у нас произошло. А я… я же и сам не знаю. Кто бы рассказал…

— Ну, чего ждёте? — к повозке подвалил отец Арсата. — Всё, приехали, приехали! Выметайтесь уже, чтоб через минуту я вас здесь не видел!

— Я на рынок, — заявил Кас. — Вы со мной? А вечером зайдём к дяде, попросим посмотреть, что там на твоём фотике. Идёт?

— Угу.

…Я уже бывал в Железном Холме. Раньше его непривычная архитектура меня даже пугала — казалось, все эти громадины нависают над тобой, словно вот-вот раздавят. Но местные не обращали на это никакого внимания, и я тоже, вроде, привык. Но всё равно каждый раз поначалу невольно озираюсь. Как-то странно представить, что люди смогли столько всего понастроить. И главное — зачем?

А сейчас и того круче — сны заставили меня по-новому взглянуть на окружающий мир, осознать, что у него есть странная, загадочная и зловещая история…

Случай разузнать о прошлом представился мне даже раньше, чем я ожидал — на полдороге к рынку взгляд мой зацепился за старика возле одного из домов. Я и в прошлые разы его видел. Помню, ещё удивлялся, какой он старый. Аксакал! У нас в Пустоши таких отродясь не было!

Раньше мне и в голову не пришло бы его опрашивать, но… раз уж этот мужик из сна так заинтересовался прошлым моего мира, попробую.

— Идите, я догоню, — сказал я друзьям, и направился к деду.

— Добрый день, уважаемый, — поздоровался я, приблизившись. Выждал время на ответ, но, так и не дождавшись, продолжил, — я пришёл с караваном из Чёрной Пустоши. Уважаемый, скажи, ты же давно живёшь, много знаешь… Это правда, что здесь был древний город?

Старик, как мне показалось, не расслышал меня, он так и сидел, безучастно глядя вдаль. Повторив вопрос, я подождал ещё немного для приличия, и, вновь не дождавшись ответа, махнул рукой, повернувшись, чтобы уйти. Похоже, разговор не задался…

— Интересуешься прошлым? — голос старика напоминал его взгляд — столь же безучастный, столь же отрешённый, и я замер, обернувшись медленно-медленно, словно боялся спугнуть его воспоминания.

— Угу, — подтвердил я.

— Песок… Он поглощает нас…

— А город? Что, был здесь город?

— Ещё какой… Но всё сожрёт пустыня… — и впервые с начала разговора аксакал посмотрел на меня. Ну, или сквозь меня. По крайней мере, в мою сторону. — Почему ты спрашиваешь?

— Я видел сон, — признался я.

— Сон… — задумчиво повторил старик. — Да… Многие видели сны. И я в своё время видел… Там, под нами, погребены миллионы человек, погибших в расцвете сил… и они продолжают мечтать о своём мире, продолжают переживать миг своей смерти. Пока сам не ощутишь этого — не поймёшь. Но… увидев это единожды, уже не избавишься от этого. Никогда…

— Так что, уважаемый, ты видел этот город? Жил в нём? Помнишь его?

— Когда я был таким, как ты, я спрашивал это у своего отца. А он у своего… Вот тот помнил. Здесь, — и старик медленным жестом обвёл окрест себя клюкой, — везде город. Под песком. Ты, должно быть, думаешь, что Железный Холм, Чёрная Пустошь, Круглое, Северный Посёлок и другие наши поселения сами по себе города? Так ведь?

— Ну… — я развёл руками, не понимая, в чём подвох. — Да. А что, чем не город Железный Холм?

— Да именно тем, что он — холм! Это всё холмы! Это сейчас они едва торчат из песка, а во время моей молодости… всё пространство между ними занимали развалины. Можно было несколько дней идти в одну сторону, и не добраться до края развалин…

— Не может быть! — я аж подпрыгнул от такого задвига. — Да такого не бывает! Где бы они еды столько брали?!

— Не знаю, — старик равнодушно пожал плечами. — Брали где-то…

— И что же? Где они, эти руины? Что, засыпало?

— Умненький мальчик, — подтвердил аксакал. — Верно. Они и так-то были наполовину занесены… но ещё можно было докопаться до твёрдых дорог… Я был очень любопытным… мерял уровни. Где больше, где меньше, но здесь за мою жизнь намело не меньше пяти моих ростов. Считай сам… К тому, как у тебя появится сын… и достигнет твоего возраста — твоя Чёрная Пустошь скроется под песком… А его сын увидел бы, как исчезнет Железный Холм… но только к тому времени здесь уже не будет никого…

Голова шла кругом. Корт меня загреби, так это что же, правда? Выходит, Мумий не врал? И Глубокие Тоннели, действительно, тянутся на многие дни пути? Вот жеж дрянь! Сколько же там, внизу, этих неуспокоившихся мертвецов?

— Расскажи о своих снах, — попросил старик.

— Ну… — я растерялся. Вроде, как рассказывать-то было особо и нечего. — Мне снились дома… похожие на тот, в котором я живу, но они были… высокие. До неба! Выше, чем здесь! И там было светло… И так удобно всё... И… я видел, как они рушились! А он думает, что это я ему снюсь.

— М-м… — аксакал задумался, и продолжил не сразу. — Дед рассказывал, что те, кто выжил, не хотели верить, что всё закончилось… Они жили, как этот твой приятель… обгорелый.

— Обгорелый? Ты знаешь Мумия? — удивился я.

— Нет, — старик покачал головой. — Но я видел его глаза… Я видел много таких глаз. Говорят, в старые времена этой плесени не было, говорят, она была послана нам Небом, чтобы утешить нас в нашем горе. Тогда, в старые времена, она приносила покой и свободу… Но затем люди съели всю Истинную Плесень, и осталась только эта — Ложная, а она приносит лишь ужас осознания…

— Бред какой-то! — возмутился я. — Какой, к храгам, ужас осознания? Да ты бы его послушал! Он такую ахинею несет! Осознанием и не пахнет!

— Боюсь, в его словах может быть больше правды, чем ты думаешь, — произнёс старик. — Что он говорил?

— Ну… — я покопался в памяти. — Про море… И про видения прежней жизни… Деревья и река. Память предков, вот!

— Море… — старец загадочно ухмыльнулся. — Я же сказал — знание приносит печаль. Ужас осознания… Если ты пойдёшь на север, то через два дня выйдешь к Северному Посёлку. А дальше на север — провал бескрайней соляной пустыни… Это и есть дно древнего моря. И реки были здесь, и деревья… Всё изменилось, когда злые демоны обратили взоры свои на благодатный прежде край, и сокрушили города и посевы, и превратили цветущую землю в бесконечную пустыню…

…Я ушёл, потрясённый. Не сказать, что моя жизнь перевернулась, но… Тяжело, тяжело стало у меня на душе, словно вместе с этим знанием я получил огромный оледенелый камень, и теперь буду вынужден таскаться с ним до конца жизни…

Тоскливо сознавать, что весь мой мир — не более, чем жалкий осколок мира прошлого, того удобного, благоустроенного, безопасного мира, в котором жил персонаж моего сна. Подумать только, он мог спокойно бродить по улицам в непогоду, и не бояться ни крыс, ни людоедов, ни храгов, ни самого Корта!.. А в его жилище нипочем были пыльные бури и ледяные зимние ночи… Для него естественным было такое, о чём я и мечтать не смел…

Узнать бы побольше о его мире! Увижу ли я ещё эти сны? Уж неважно, память предков это, или воспоминания мертвецов… Что это был за мир?

И… и почему же всё это исчезло?..

Позже, шатаясь по рынку, я не раз ещё возвращался к этим мыслям, но не особо углублялся в них. Дел было порядком, мать дала мне целую кучу поручений, а хороший караван в Чёрную Пустошь отправлялся завтра, так что пришлось покрутиться, чтобы всё успеть. В итоге к вечеру я вымотался настолько, что думать стало тяжело.

Я слабо представлял, как буду говорить с Касовым дядей в таком состоянии, но, тем не менее, как стемнело, встретился с Касом возле антикварных рядов, и мы двинулись к дому его дяди. Мумий ещё днём свалил к каким-то своим корешам, пообещав появиться завтра на караване, чему я был, признаться, рад. После общения с аксакалом меня пугали разговоры про плесень, а у Мумия любая тема рано или поздно сводилась к плесени.

Мы пришли на удивление вовремя — к ужину, и меня пригласили к столу вместе с Касом. Учитывая, как я проголодался, это было как нельзя кстати. Наравне со всеми я получил большую тарелку чего-то похожего на кашу, какую — я так и не понял. Каша была приготовлена из чего-то крупнозернового, очень сытного, но совершенно безвкусного. Солить еду у дяди тоже оказалось не принято, и даже мне, частенько обходившемуся без соли, каша показалась абсолютно пресной.

Но, как я уже упомянул, блюдо было нажористым, и меня разморило, едва я отложил ложку. Думать стало тяжело, как через вату, но, к счастью, от меня ничего не требовалось — Кас успел рассказать дяде всю историю, да и свои соображения тоже, пока мы ели.

Они начали спорить ещё за едой, но я жевал так, что аж за ушами трещало, и не вслушивался в их беседу. Всё равно я почти ничего не понимал в их речи, словно они говорили на другом языке, как разговаривают иногда странные люди, сопровождающие караваны.

Но, отодвинув тарелку, я невольно прислушался. Собственно, а что ещё мне оставалось?

— Хорошо, пусть это бред, — кивнул Кас, выслушав очередное возражение. — Но, дядя, ты же сам рассказывал, что в старину люди пробовали снимать галлюцинации. И получалось! А что, если это и правда память предков? Он же мог спроецировать её на фотоматрицу?

— Ты опять напутал! — похоже, его дядя начинал злиться. — Я говорил, что бывает, люди считают бредом то, что не в силах воспринять их сознание. Взять тех же храгов. Многие уверяют, что видели их во тьме, в то время, как их спутники смотрели прямо сквозь этих тварей… Так вот, может быть, эти люди не бредили, а застали реальное пришествие храгов — созданий, чей облик слишком ужасен, чтобы разум человека мог принять его. Мозг просто отсекает эти образы!

— Но я не утверждаю, что на фотике снят мой сон, — вклинился я, покуда беседа не свернула в совсем уж неведомые дебри. — Зато там могут быть древние кадры. Мне кажется, проще взять да посмотреть, что там, чем гадать тут всякое…

— Да. Первая разумная мысль за сегодня, — дядя Каса протянул руку. — Ладно, давай сюда своё сокровище.

Я передал ему коробочку фотоаппарата, и он покачал головой.

— Ого! Давненько таких не встречал. Ничего, разберёмся! Ты пока посиди, отдохни.

Я присел на старый топчан в уголке, прислонившись спиной к стене. После сытного ужина неплохо так расслабиться, думал я, разглядывая обстановку. А ничего, Касов дядя неплохо устроился! Похоже, прибыльное дело древними штукенциями торговать. Непонятно только, почему он допускает, чтобы его племянник жил в одиночку в нашей дыре. Кас же умнейший парень! Ему ли по руинам шакалить?

Тем временем, посадив одного из дядиных детей крутить педали громоздкого неудобного устройства, Кас протянул целые вороха проводов к столу, подключая к ним предметы непонятного назначения, что-то вполголоса комментируя.

Я прислушался, но понял только то, что Кас, похоже, ещё умнее, чем я полагал — он общался с дядей практически на равных! Из всего их разговора я выхватывал лишь отдельные слова! Впрочем, я всё же понял, что сначала они искали какой-то особый провод, затем переходник, затем что-то ещё, затем…

Всё-таки я слишком устал за сегодня. А тут ещё еда, и вся эта заумь…

Уже не пытаясь разлепить сонные веки, я буркнул, чтобы меня позвали, как разберутся, а затем, привалившись щекой к стене, я в одно мгновение вырубился.

Глава 5

5

Конечно же, пока я спал, свечка сгорела полностью! А в запасе лежала всего одна… Придётся быть экономнее, чтобы не остаться совсем уж без света, если ненастье затянется ещё на несколько дней…

Такой была моя первая мысль по пробуждении. Во вторую очередь я посмотрел на часы, с трудом разглядев в темноте уже почти не светящиеся стрелки. Занятно — если вчера я проспал, то сегодня проснулся почти на два часа раньше! Ну, это неудивительно, учитывая, что вчера я не стал дожидаться ночи. Без электричества и вечер-то не слишком от неё отличался. Небо затянуто дочерна, в квартире из света — единственный огонёк свечи…

Выбравшись из кресла, в котором я так и провёл всю ночь, я, потягиваясь, подошёл к окну. Да уж — что толку было просыпаться! За стеклом царил всё тот же сумрак, что и накануне; дождь лил с прежней силой. По улице, наверно, уже и не пройти. Сегодня уж точно никакой работы!

Я плюхнулся обратно в кресло, и сознание моё, уцепившееся было в момент пробуждения за детали окружающей обстановки, вновь сконцентрировалось на внутренних переживаниях. Чёрт возьми! Да я же снова видел сон!

Я открыл глаза, но механизм припоминания был уже запущен, и, накладываясь на полутьму комнаты, передо мною поплыли видения другой жизни. За ними потянулась память мыслей и чувств…

Вновь я прикоснулся к чужой жизни, вновь побывал в шкуре парнишки из разрушенного мира. Ощутил, какой разлад внёс я в его убогий, но привычный мир... Оказывается, он тоже думает, что видит сон, и для него снюсь ему я! И похоже, это шокировало его посильнее моего, раз уж он отважился на довольно опасное путешествие…

Всё-таки хорошо, что я не живу в том мире — его мир слишком ужасен. То песок, то холод, жрать нечего, крысы кругом. Опять же, про людоедов он ещё вспоминал… А компьютеры? Один на квартал! Жуть! Не говоря уж о том, что ни телефонов, ни телевизоров в том мире нет и в помине…

Кстати… Он же исполнил мою невысказанную просьбу! Я хотел узнать, что там произошло, и он попытался выяснить! Нет, неспроста, неспроста мне такие сны снятся! Это голос будущего, пророчество… Жаль, что ему не удалось узнать ничего конкретнее, чем то, что "злые демоны обратили взоры свои на благодатный край", но многое можно понять. Очень многое…

Во-первых, сроки. Предположим, руины, где он живет — это, действительно, знакомые мне здания. Думаю, за тысячу лет от них не осталось бы и следа. С другой стороны, если бы катастрофа произошла лет за десять до его рождения, то он был бы более про неё осведомлён.

Если отталкиваться от его разговора со стариком, выходит, что со дня катастрофы минуло около четырёх-пяти поколений. Сколько это в годах? Лет сто? Допустим. Теперь ведём отсчет в другую сторону. Из настоящего. Сколько ещё простоят эти здания? Пятьдесят лет? Сто? Вряд ли больше…

Следовательно, катастрофа произойдёт в ближайшие десятки лет.

Или… Чёрт возьми! Дорога ложка к обеду! А пророчество — накануне его исполнения! Но что…

Мятеж! Он завершится глобальной войной! И произойдёт это не через десятки лет, а в ближайшие годы… нет, месяцы! Или?.. Или дни? А что, если механизм катастрофы уже запущен? Что, если климатический удар — первое звено цепи, которое потянет за собой применение всё более и более ужасного оружия? Ядерного? Или астероидного? Я помню дискуссию в новостях, где обсуждали последствия возможных астероидных атак, и там предполагали, что кинетический удар выбросит массы песка… Не тот ли песок поглощает мир мальчика?..

Проклятье! Так я видел пророческий сон, сон-границу — обрушение домов! То, что должно произойти… когда?

Так… стоп! Я поднялся и заметался по комнате, в темноте натыкаясь на мебель. Мысли кружили в голове бессвязными потоками. Свет! Мне нужен свет! Я нашарил на столе свечу и зажёг её.

Тени отступили. Даже этого небольшого огонька хватило, чтобы попрятались во тьме все мои ночные страхи. Чёткие очертания окружающей обстановки настраивали на рациональный лад. Сон — это сон, не более. Визуализация дневного беспокойства. Я боялся магнитного импульса, боялся психотроники, боялся климатического удара. Не решаясь говорить об этом вслух, не исключал и применения более губительного оружия.

Эти страхи и выплеснулись во снах.

Сон с обрушением домов стал первым, и он подействовал, как детонатор. Пусть это был не мой сон, а сон того парнишки, но он запустил в моём мозгу… так!

— Стоп, стоп, отставить! — прикрикнул я на своё отражение в оконном стекле. — Какой ещё сон парнишки? Сон персонажа моего сна, да?

— Бред… — озвучил я, что сказало бы мне отражение, если б могло. — Видать, прав был вчерашний зануда, что-то психотронное по нам ударило.

Так что же — бред или пророчество?

Я сел за стол. Положил перед собой бумагу и ручку, подвинул свечу. Что, если не идти на поводу у безумия, а проанализировать его, подорвать его базис, переложить на язык логики? Призрачное отражение в глубине окна одобрительно копировало мои движения. Ну ещё бы! Ведь это правильные, рациональные, осмысленные действия!

…Получасом позже я удовлетворённо откинулся в кресле, записав всё, что смог вспомнить. С утра попробую перечитать на ясную голову, наверняка, покажется полным бредом, как в тех историях про обкуренных поэтов. Ну, или в случае мира мальчика — поэтов, перебравших с плесенью…

Глянув, насколько сократилась свеча, я поспешно задул огонёк.

И вновь погрузился во тьму сомнений… Сейчас, когда я бодрствую, а он спит — снюсь ли я ему?

Может ли он влиять на сон?

Если он воспринимает себя во сне мной, то почему его опыт, его знания и рефлексы не вступают в конфликт с моим сознанием? И наоборот — почему сам я во сне живу в его шкуре его жизнью, неспособный обратиться к опыту собственному?

Видимо, во сне мы лишь наблюдатели, хотя и можем влиять друг на друга опосредовано, через собственные размышления отправляя сновидцу послания, которые тот может осмыслить, лишь проснувшись. Это похоже на очень медленный разговор. Нужно совершить действие, сказать что-то, подумать — и сновидец осознает это, словно зритель, хоть и зритель от первого лица. Прошлая же память, знания, сидящие в глубине, не воспримутся им, покуда не проскочат в мыслях или действиях.

Наверно, это ненормально, но я уже почти воспринимаю его, как реального человека. Что, всё, слетел с катушек?

Или нет? А что, если это контакт? Телепатический контакт сквозь время? Если так, то надо признать, что парнишка выполнил мой заказ. Я хотел знать, что там случилось, и он честно пытался это выяснить. Не его вина, что в том мире осталось так мало знаний о прошлом…

Было бы некрасиво с моей стороны не ответить на его старания. Он ведь тоже хотел разузнать о моём мире, представляя себе его уютным и безопасным… Да уж, я бы, конечно, не хотел очутиться в тех руинах, но и мой мир далеко не столь прекрасен, как видит его мальчик. Мой мир пронизан ненавистью и враждой, мой мир жадно требует от тебя суеты, нервов, напряжения, безжалостно выбрасывая оступившихся на самое дно социальной лестницы… Цикличные кризисы, постоянные войны, извечное ожидание глобальной катастрофы…

Да, да, катастрофы! Ведь это мой мир обречён, согласно сну! Что же, мне придётся увидеть весь этот ужас собственными глазами, я стану свидетелем ужасной агонии привычной мне цивилизации? Что, если его сон — будущее не только моего мира, но и меня самого?

Что, если человек, снимавший обрушение зданий — я? То-то мне показалось странным, что он не бросился бежать, а стал фотографировать! Он (я?) знал, что спастись не суждено! Знал, что парнишка поступит правильно, знал, что станет с фотографиями, как знаю теперь я.

Их увидят наши потомки…

Кстати, а ведь он ещё не видел снимков! В голову толкнулась очередная безумная мысль — а вдруг обрушение снилось не ему, а мне? Что, если эти снимки уже в памяти? Я полез за фотиком.

Ну нет! Это безумие! Психоз, психоз, психоз!

Я вновь закружился по тёмной комнате. Нет! Я не буду смотреть! Не буду! Сама попытка заглянуть на фотик покажет, что у меня окончательно съехала крыша!

Я сел на кровать и попытался успокоиться. Всё-таки ночь — ужасное время… Время, когда непостижимые страхи выползают из глубин подсознания и подчиняют разум, заставляя забыть о логике. Страхи, от которых поутру не остаётся даже воспоминания… Да что там — и тени воспоминания! Возможно, и я утром не вспомню, чего же так испугался ночью.

Слушая шум дождя, я откинулся на покрывало и замер, глядя в дрожащую полутьму над собой. Спина ныла, мстя за часы сна в кресле. Хм, видимо, неспроста мне приснилось, что парнишка уснул, сидя на каком-то сундуке.

…Вслушиваясь в шум дождя, я и не заметил, как ледяная чёрная вода дошла до моих глаз, сделав тьму над моим лицом призрачно-текучей… И лишь вдохнув эту жуткую жижу, я вскочил с криком…

Чёрт! Я что, задремал?

Ну да, судя по часам, я отключился почти на час. Всё — считай, утро, можно начинать на работу собираться. Хотя я, вроде, сегодня решил не ходить? Не помню.

Я чувствовал в памяти хвостик ночного воспоминания, как-то связанный с этим решением, но тянуть за него не решался, боясь, что в сознании всплывёт нечто ужасное, нечто непостижимое, что обретёт контуры, едва я к нему прикоснусь. Так человек, ложась спать, старается не вспоминать пережитый накануне сонный паралич.

За окном всё так же шелестел дождь. Стало чуть светлее, но позитива на душе от этого не добавлялось, наоборот — ледяная сырость, невесть как проникшая в дом, проникала теперь, казалось, прямиком в голову. Эта проклятая вода, казалось, была теперь везде — её капельки проступили на оконном стекле, сползли на подоконник, на стену, на пол… Конденсат? Или чертовщина из снов?

Вода была и возле холодильника. Ещё вчера, заметив под ним первые подтёки, я обложил его по полу тряпками. Сейчас они были мокрые насквозь, их явно не хватало, видимо, холодильник всё ещё не переставал сочиться. Ну, а чего я ждал? Электричества так и не дали. Более того, масштабы деградации росли — теперь не было и воды. Хорошо, я вчера об этом подумал...

Я с опаской доел остатки салата, ставшего на вкус окончательно ватным. Надеюсь, он ещё съедобен. Всё-таки я должен поблагодарить Оути — благодаря ей у меня в доме нашлась хоть какая-то еда, да и свет тоже… Хотя в первую очередь в нынешней ситуации я не отказался бы от вина… Но увы — от него осталась лишь пустая бутылка, сиротливо приткнувшаяся в углу.

Без еды как-то грустно. Магазины не работали уже вчера, и вряд ли сейчас что-то изменилось. Может, хоть помощь какую-то можно получить? В репортажах по телевизору всегда показывают, как пострадавшим в катастрофах припасы раздают — вот уж не ожидал, что когда-нибудь сам окажусь на месте тех несчастных!

Как не крути, а вылезать всё же придётся. Даже странно, что на улице никого не видать, неужели я единственный, у кого заначки не оказалось?

Я вновь подошёл к окну, надеясь увидеть за ним хоть кого-то. Нет, всё то же безлюдье…

А это что? Я заметил на столе несколько густо исписанных листов. Недоброе предчувствие закралось в душу, шевельнулся в подсознании целый пласт памяти, выволакивая на свет божий что-то ужасное, зловещее, жуткое… Осторожно, за уголок, словно огромное мёртвое насекомое, я поднял один из них. Взгляд мой забегал по рукописным строчкам, и, подобно граням гигантского кристалла, проступающим из тумана, в памяти ожили события ночи…

С каждой строкой ледяной холод всё глубже, надёжно, бесповоротно заползал в голову, возвращая к памяти ужас прикосновения к страшной тайне. Мне не надо было читать остальные бумаги. Я вспомнил всё; я знал, что там описано. Будущее. Будущее этого мира.

Надежда на свежий утренний взгляд растаяла, как дым. Это не грёзы обкуренных поэтов. Это неизбежность.

Мысли о еде мгновенно отступили на задний план. Какая тут еда, когда вся реальность трещит по швам?!

Я не могу оставаться с этим наедине. Я должен поговорить с кем-то, с кем-то вменяемым. С кем-то, кто меня поймёт. Номи! Из всех, с кем я общался за последние дни, она единственный адекватный человек!

Я вспомнил про белобрысого зануду. И почему я решил, что он видел что-то именно на улице? Может, будущее тоже открылось ему во снах?

Люди видят неизбежное. Ужасные события грядущего дали столь мощный отблеск, что мы узрели его! Но как, почему такое возможно? Может быть, это происходит в момент, когда ничто уже не может предотвратить страшное событие? Может быть, сейчас наш мир прошел через некую точку бифуркации, окончательно перешёл на гибельные рельсы? И теперь мы обречены видеть весь этот неотвратимый ужас за несколько дней до того, как он явится в реальность?

Безумие, безумие…

Я должен поговорить с Номи!

Я собрался, действуя механически, бездумно, как лунатик. Затем, всё так же бездумно, на автомате, я вышел на улицу, где на меня тут же хлынули потоки дождя. Пофиг! И моя одежда, и моя обувь были мокрыми ещё со вчерашнего вечера.

Разве что вчера вода не казалась столь холодной, практически ледяной, но, возможно, так я ощущал накопившийся во мне холод?

За ночь воды прибавилось. Если вчера она лишь омывала брошенные посреди проспекта автомобили, то сейчас она уже неспешно волокла те из них, что оказались на пути течения, и покачивала, словно примеряясь к очередным игрушкам, те, что стояли пока в стороне от стремнины.

Людей я всё так же не видел. Нет, я заметил пару размытых силуэтов вдалеке, на грани видимости, но были ли то реальные прохожие, или же просто игра теней в сумраке — как проверишь?

Думаю, все, кто сохранил остатки здравомыслия, предпочтут пересидеть ненастье дома; тащиться куда-либо сквозь этот разгул стихий — чистое безумие! Может быть, и мне стоит вернуться под крышу?

Но… представив, что мне придётся вновь войти в холодную тёмную квартиру, вновь остаться наедине с неведомыми страхами, вновь терзаться ожиданиями… Ну нет! Я решительно шагнул в водный поток.

Идти по колено в воде против течения, пусть даже не слишком сильного, оказалось неожиданно сложно. Пройдя всего пару кварталов, я утомился и свернул в одну из боковых улочек, где напор был ощутимо слабее. Ничего, дойду переулками — пусть немного дальше, но зато помельче, кое-где даже асфальт проступает. Идти несравнимо легче, глядишь даже, и более длинный путь окажется более быстрым…

Фонари не работали, не было света и в окнах окружающих меня зданий. Скорее, наоборот — кажущиеся чёрными провалами на фоне тёмных стен окна излучали мрак, отбрасывая "блики тьмы", что пугающими тёмными пятнами бродили по пустынным улицам. Пелена дождя размывала очертания города, и странный дрожащий пейзаж становился совершенно неузнаваем…

Словно робот, я всё шагал и шагал в полутьме по безлюдным улицам, забыв уже, куда я иду, зачем? Город казался брошенным, хотя я понимал, что бесчисленные его обитатели смотрят сейчас на меня с той стороны оконных стёкол, и сами удивляются при виде одинокой, бесцельно бредущей фигуры… Казалось, я даже чувствовал на себе их взгляды, но всякий раз, оборачиваясь, видел лишь тёмные пятна окон на мокрых стенах. Никого…

Трудно сказать, сколько времени я шёл, и сколько прошагал бы ещё, если бы меня не заставила остановиться промоина в асфальте — здоровенный провал, шедший наискось через всю улицу, от стены до стены. В темноте я не мог оценить глубину провала, я видел лишь грязные, мокрые, почти отвесные склоны, по которым стекали, пенясь, многочисленные ручейки. Блестела в глубине вода, уносясь куда-то ещё ниже. Куда? Да чёрт её знает!

Здесь не перебраться.

Чертыхнувшись в очередной раз, я повернул назад и обогнул здание, попав во внутренний двор. Здесь оказалось куда грязнее — размытые клумбы превратили двор в густое жирное месиво, но зато здесь почти не было ни течения, ни ветра. Ботинки всё равно пропали, так мне ли бояться грязи? Я лишь фыркнул в ответ на очередной вызов, и двинулся к цели дворами — поначалу ноги вязли в тяжёлой грязной жиже, но уже через несколько минут я понял, что, если придерживаться скрытых под грязью дорожек, где ноги почти что и не проваливаются, можно сохранять вполне себе бодрый темп.

Так я прошёл два или три двора, и вдруг сообразил, что совершенно не ориентируюсь, где нахожусь. Оказывается, я так привык к прямоугольной разметке улиц, что разделённые по диагоналям внутренности кварталов в момент сбили меня с толку.

Я заблудился!

Видимо, нервы мои были столь расшатаны событиями последних дней, что разум воспринял эту новость с таким ужасом, словно я потерялся не в центре современного мегаполиса, а в извилистой неизученной пещере. Пульс застучал в висках, дыхание перехватило, в глазах помутилось. Почти не сознавая, что я творю, я бросился бежать, куда глаза глядят, увязая в жадно чвякающей жиже, паникуя от этого ещё больше. Выскочить на улицу! Там я пойму, где я!

Далеко убежать не удалось. Споткнувшись обо что-то, я с размаху полетел прямо в грязь, в последний момент успев сгруппироваться, чтобы не шмякнуться в эту жижу лицом, а приземлиться хотя бы на четвереньки. Вроде, получилось. Кое-как отдышавшись, я оглянулся посмотреть, не потерял ли ботинок. Вроде, на месте. Я осторожно поднялся. А обо что такое я зацепился?

Чёрт! Разглядев в полутьме мёртвое тело, я невольно подался назад. Пласт грунта скользнул подо мной, и, пытаясь сохранить равновесие, я шагнул в сторону, наступив на что-то мягкое (ещё один мертвец!). Нога подвернулась, и я вновь полетел наземь, приземлившись на очередное тело.

Движимый безотчётным ужасом, я метнулся в сторону, но налетел ещё на несколько лежащих вповалку трупов.

Они окружали меня повсюду! В полутьме я разглядел силуэты бесчисленных мертвецов, усыпавших весь двор, устилавших его страшным многослойным ковром. Многие из них были разорваны на части, будто бы какая-то страшная сила терзала людские тела, играючи перекручивая, швыряя их, подобно былинкам в бурном потоке.

Я отдёрнул руку, сообразив, что она попала прямо в бок одному из мертвецов. Возможно, то была лишь грязь, но в темноте мне показалось, что вся моя рука покрыта ошмётками чёрной мёртвой крови. Борясь с тошнотой, пытаясь унять бешеное сердцебиение, я огляделся.

Нет, нет, нет! Силуэты домов вокруг меня утратили привычные прямоугольные очертания, сейчас они были какими-то зазубренными, изломанными, невысокими… Я находился среди руин!

Не может быть! Этого нет! Это галлюцинация, сон, продолжение ночного кошмара! Ещё одно ужасное видение будущего!

Запах! Запах, вдруг сообразил я. Не хватает запаха. Будь это реальностью, я не попал бы сюда! Запах отпугнул бы меня! Здесь пахло бы гарью, разложением, прокисшими в грязи тряпками… Чем угодно, но я бы это учуял!

А я не чувствовал ничего... Что же это? Очередное предупреждение? Видение о том, что ждёт нас со дня на день?

Теперь я не сомневался в будущем. Оно — реально! Вот оно — вокруг меня! Не менее ужасное, чем мир того мальчишки!

Оно надвигается… Близится кошмарный переходный момент. Но я знал, как распознаю его за минуту до начала — во сне я держал в руке фотоаппарат, я знал, чему суждено произойти, знал, что спасения нет…

Но сегодня я даже без фотика!

Надо выбираться. Срочно, срочно, срочно выбираться!

Я пополз к едва виднеющемуся в полутьме просвету меж домами, переползая через мёртвые тела, повторяя себе — «этого не существует!».

Это видение, не более того!

Но…

Но до чего же реальное! Если бы не запах, я никогда бы и не догадался, что я во сне! А что, если это не сон? Что, если наши миры, чуть сдвинутые во времени, существуют параллельно? Что, если в этот ужасный критический момент грань меж реальностями истоньшилась настолько, что они проникли одна в другую? И в соседней реальности я и впрямь ползу по сплетению мёртвых тел, по этому чудовищному ковру из трупов? Что, если я выберусь на проспект, и увижу одни лишь руины?..

Не знаю, как долго я полз, время от времени поднимаясь на ноги, чтобы сделать несколько шагов и вновь рухнуть на землю, и снова ползти… Странное состояние овладело мной — мне казалось, что я могу преодолеть жуткую преграду одним гигантским прыжком, но этого я боялся ещё больше… Нарушить физические законы кошмарного мира казалось мне ещё страшнее, чем следовать им…

…Очнулся я, лёжа на холодном асфальте, на крошечном островке среди неспешного мутного потока. Я выбрался из этого страшного параллельного мира, понял я, глядя на текущую вокруг воду — она была мутной, непрозрачной, грязной, но не той мертвенно-чёрной, что я видел только что. Да и здания вокруг меня — они не были разрушены. Темны, да… Но не разрушены. Даже брошенные посреди проезжей части автомобили казались чем-то наполовину живым… Не знаю, как это объяснить, но я был в реальном мире.

В реальном, но обречённом. Теперь я не сомневался в его судьбе. Я знал это! Я знал — события будущего столь ужасны, что волны этого всплеска достигли настоящего, вселяя в сновидцев кошмарное знание. Знание неизбежного «завтра»… Неотвратимого, неумолимо приближающегося…

Я поднялся на ноги. Похоже, я и впрямь падал во дворах, по крайней мере, извозился не на шутку. Интересно, это грязь нашего мира, или… или того, грань которого я перешагнул? Нет, лучше не знать.

И ещё одна мысль посетила меня — а что, если я вновь загляну в эти дворы? Что я увижу? Узрею ли я просто озёра грязи, или снова попаду в этот ад, где единственные люди — оставшиеся без погребения мертвецы?

Я знал, что ответа не будет. Ни за что на свете я не осмелюсь заглянуть за грань снова. Впрочем… Близится время, когда это уже не будет гранью…

…В итоге я добрался до офиса, убив на это не меньше трёх часов, но, видимо, лишь для того, чтобы, блуждая по пустому тёмному зданию, осознать — явиться сюда было не лучшей идеей.

Страшные признаки предкатастрофического вырождения переполняли здание — лужи воды стояли прямо посреди кабинетов, многие стёкла были разбиты, по коридорам гулял ледяной ветер… Обрывки бумаг, не прилипшие ещё к мокрому полу, кружились в воздухе…

Я заглянул в кабинет, где вчера встретил сторонника теории психотронного удара, но сегодня там было совершенно пусто. Помещение выглядело так, будто бы оно брошено уже несколько недель. Жаль. Спросил бы у него, что за "странные вещи" он видел. Теперь я был почти уверен, что он пережил нечто подобное моим видениям.

А вот и ещё одна странность — обычно заглянувшего в неурочное время гостя встречали лишь десятки запертых дверей, но сейчас они были не просто открыты… Вскрыты! Взломаны, выбиты, демонстративно распахнуты. Мародёры?..

Взломана была и дверь в кабинет босса. В приёмной, как я и ожидал, никого не оказалось, но вот за столом главного кто-то сидел… Уловив краем глаза движение за открытой директорской дверью, я метнулся под укрытие стены. Если это мародёры, лучше всего по-тихому смыться.

— Я тебя видела! — знакомый голос…

— Номи? — поражённый, я шагнул в кабинет директора.

Так оно и оказалось — Номи, развалясь, закинув ноги на дорогущую полированную столешницу, сидела за столом Главного. В былые времена охрана вмиг стащила бы её оттуда, переломав кости минимум в трёх местах. Сейчас же Номи, увидев меня, неторопливо убрала ноги со стола, и негромко фыркнула.

— Отчего-то я так и думала, что это будешь ты, — заявила она.

— Что? — видимо, увиденное на улице негативно сказалось на моих умственных способностях. Первым желанием было ответно подколоть её, но мозг словно парализовало, и я, так и не подобрав подходящих слов, едва выдавил, — Номи, я… не понимаю.

— Ага. Я даже догадалась, где ждать, — продолжала тем временем Номи. — Хотя, возможно, теперь мы пересеклись бы где угодно.

— Как ты сюда попала? — ничего умнее придумать я уже не мог.

— Как?.. — она саркастически фыркнула, словно удивляясь моей наивности. — Да очень просто! Высадила дверь! Ты знаешь, сначала я предполагала залезть к своему боссу, но потом поняла, что туда ты не пойдёшь. А из наших никто не подходил на роль… м-м… ну, ты понимаешь. Эту роль.

— Нет, не понимаю... — окончательно растерялся я. Номи несла какую-то ересь, которая ситуацию ну никак не проясняла.

— Они не искали ответа! — её пояснение было столь же путаным. — И, конечно же, в итоге они распались без понимания… Вот я и пришла сюда. Это же ты же дал мне понять, куда явиться! Ну, в прошлый раз. Ты же именно сюда ломился! Так что… Я разгадала загадку.

— Бред… — я смотрел на неё в полнейшем недоумении. — Номи… Ты что несёшь? Ты что же… всё-таки поняла, что происходит?

— Ну ещё бы! Я постигла всю истину распада! И теперь я счастлива, что исчезну не как безмозглая овца, а как разумное создание! Как Человек!

— Так ты… — задумался я на секунду, — ты её видела? Видела тайну грядущего?

— Нет, — мои слова явно озадачили её. — Какая ещё тайна грядущего? Ты о чём?

— О чём?! Да о глобальной войне, о чём же ещё! — сорвавшись, закричал я. — О конце света, чей отголосок уже ощущается в нашем дне! Номи, я понял — этот мятеж, о котором столько талдычили по телевизору, развивается! Мятежники уже разрушили климат, они уже заперли нас среди всего этого потопа. Но это лишь начало! Номи, мы летим в пропасть, ход событий уже неотвратим! Я не знаю, сколько нам осталось. Неделя? День? Но катастрофа неизбежна. Я видел, как это произойдет, я знаю будущее. Я…

— Подожди, подожди, — прервала Номи мои откровения. — Что… Что ты видел?

— То, что нас ожидает, — пояснил я. — Удар, переполненные трупами руины, чёрная гниющая жижа, в которую превратится эта вода… А затем — бескрайняя пустыня на месте процветающего некогда мегаполиса… Я видел это, видел, видел, поверь мне…

На минуту в кабинете повисла тишина. Я полагал, что Номи пытается осмыслить мои слова, но, похоже, для неё они означали нечто другое, нежели для меня. Наконец, она заговорила.

— Дурачок, — ласково произнесла Номи. — Я-то думала, ты пришёл за мной, думала, ты мой проводник, а ты ещё и сам ничего не понял…

— Я?.. Не понял… чего?

— "Будущее"! — передразнила она меня. — Это не будущее!

— Что?..

— Сначала я думала, как ты, но… но потом поняла. Это не будущее, дорогой мой! Это… это прошлое. Теперь уже прошлое... Это —свершившийся факт!

— Как так?.. — опешил я.

— А вот так! Катастрофа уже произошла. Именно потому ты и видел всё это. Именно потому… Да, в твой разум проникли картины реального мира, все эти мёртвые улицы… Безлюдье. Одиночество. Распад…

— Номи… — ноги мои вдруг ослабли, я ощутил жгучую потребность ухватиться за что-то, чтобы не упасть. — Ты что же?.. Ты… ты хочешь сказать, что все они, действительно, мертвы?.. Тела, которые я видел на улице? Их же там целые горы…

— Да, — кивнула она. — Мертвы. Но ты не зацикливайся на этом. В конце концов, в нашем положении это уже мелочь.

— Мелочь? Это «мелочь»? Номи, да что ты несёшь?!

— Да, да. Мелочь, — подтвердила она. — Ведь мы тоже… м-м… в некотором роде… мертвы. И не надо на меня так смотреть, живее я от этого не стану! Мы умерли, дорогой мой, умерли… Но весь прикол в том, что мы этого не знали!

— Как это… не знали?

— Да очень просто! Мы умерли мгновенно, не успев понять, что произошло. Наши тела погибли, и лишь разум по инерции пытается жить. Но это, увы, невозможно… Оглянись! Мир вокруг нас распадается! Почему, спросишь ты? Я отвечу — да потому, что этот мир существует лишь в нашей памяти, и он столь же непрочен… Потому-то нас и было с самого начала так мало — кто-то успел узреть приближение смерти, осознал, что погибнет, и не цеплялся так за иллюзии… Кто-то умер медленно — для них темнота была избавлением… Кто-то, вероятно, ещё жив… Что касается нас… лишь притворяющихся живыми — мы исчезнем!

— А что же реальный мир?..

— Реальность?.. А её и нет больше. Сначала я думала, что мы не можем её видеть, потому что заперты в угасающем мозге, но потом поняла — всё случилось очень быстро. Мы просто испарились! Вспышка! Миллионные доли секунды! Даже выстрел в затылок длится дольше. Мы духи, призраки, тонкие нематериальные образования — зови, как хочешь! И мы видим, что произошло, мы всё прекрасно видим! Но не можем с этим смириться. Мы не хотим этого признавать, разум подсовывает тебе непрочную картинку из памяти… Но она разрушится — и тогда у тебя не останется выбора, и тогда тот мир, что пока лишь урывками проникает в тебя, станет основным. Мы не можем существовать долго. Мы разрушаемся, растворяемся… Нас держит в этом мире лишь тупая убеждённость, что мы всё ещё принадлежим ему… Но по мере осознания мы будем истоньшаться, исчезать…

— Боже мой… Номи… — теперь уже не только ноги отказывались служить мне, руки тряслись, зубы стучали, слова застревали во рту. Вот уж точно это было не то, что я надеялся от неё услышать! — Как же я… Как не подумал…

— Ничего, ничего… — произнесла она утешительным тоном. — Взгляни на это с другой стороны. Исчезновение — это свобода! Я хочу уйти, я даже рада, что не выжила. Тот мир не для меня. Для выживших осталось лишь то же самое угасание, разве что более медленное… Как думаешь, они нас видят? Наверно, мы для них ужасные призраки. Миражи, нематериальные осколки рухнувшего мира…

— Может быть… — пробормотал я, совершенно подавленный. Правда оказалась ужаснее, чем я ожидал. И холод — ледяной, рождающийся внутри меня холод, оказывается, имел куда более зловещую основу, чем я мог представить… — Номи… это чудовищно. Но… но я вижу нечто большее, чем сегодняшние руины… Я видел пустыню, а она возникнет лишь через десятки лет… Как это понять?..

— Не знаю, — Номи развела руками. — Возможно, ты просуществовал ещё долго. Не могу даже предположить, что значит время для нас… призраков. Может, его просто нет, перемешано и прошлое, и будущее? Всё распадается. Если это мир нашей памяти, то нас бросает по столетиям, как песок по пустыне — туда, обратно…

— И мы им снимся… — договорил я за неё. — Нет… Нет, я не хочу в это верить! Я не хочу ничего знать! Зачем… зачем ты мне это сказала?!

— У тебя нет другого пути.

— Не хочу ничего знать!.. — повторил я, приложившись спиной о дверной косяк. Оказывается, я пятился назад. Я не должен её слушать! Надо уйти… обдумать всё, расставить по полочкам.

Оказавшись в приёмной, я пулей вылетел в коридор, помчался, куда глаза глядят, словно боялся, что Номи бросится в погоню. В голове царил сумбур, казалось, мозг кипит от сотен противоречивых мыслей. Самое страшное — я видел, что она права, а я попросту отметал ужасное понимание, отказывался верить в то, что более не принадлежу к материальному миру, что на меня воздействуют теперь другие законы.

Когда же я умер? Прошли ли дни, годы, или десятки лет? Или время для меня больше не имеет значения?

Я остановился, сообразив, что уткнулся в дверь своей рабочей кабинки. Понятно теперь, почему накануне дверной проём показался мне разверзнутой могилой! Может, она и стала для меня могилой? Может, в реальности там, внутри, моё тело?

Пересилить себя и шагнуть внутрь я не смог, лишь запустил во тьму руку и вытянул наружу кресло. Почему меня постоянно приносит сюда? Что это — рефлекс, расплата за то, что при жизни работа занимала слишком большую долю моего времени? Или всё проще, и эта ячейка стала местом моего окончательного упокоения? Неужели я хочу сесть в кресло лишь ради того, чтобы совместиться с моим реальным телом?

Да какая разница! Я уселся в кресло. Если всё, действительно, происходит в моей памяти, то понятие места столь же бессмысленно, как и понятие времени. Ничего этого уже нет.

Закрыв глаза, я стал отматывать события назад, одно за другим. Долго мотать не пришлось. Дождь! Вероятно, дождь начался одновременно и в реальном мире, и в мире иллюзий. Спустя несколько часов после удара. Что же — по дороге на работу я ощутил даже сам момент смерти? Не осознав этого? Я ведь видел какое-то мерцание, какую-то вспышку? Да и Оути говорила, что видела, как что-то моргнуло…

А говорила ли? Если мир вокруг меня — иллюзия, если не существует сейчас этого здания, моей квартиры, всего города… То иллюзией была и Оути, и Номи, и наши разговоры…

А существует ли реальность, существую ли я? Может быть, и не было ни меня, ни моего мира? Или был, но лишь в форме мгновенного проблеска бреда пустоты, мелькнувшего виртуальной частицей, что бесчисленными мириадами возникают в вакууме, чтобы тут же исчезнуть?

Что вообще есть реальность? Сон? Тогда кто его сновидец?

Мальчик, понял вдруг я. Мальчик и есть сновидец. Я реален, лишь когда снюсь ему, я существую лишь в это время… Я даже не призрак. Сон, всего лишь сновидение парнишки из разрушенного мира… Это мальчик пригрезил себе сюжет о мужчине из прежнего мира, уверенном, что реальный мир, мир-пустыня ему попросту снится…

Дико. Чудовищно. Страшно.

А может, это не сон? Может, это реинкарнация? Когда-то я жил в развитом технологическом мире, а после его гибели, спустя сотню лет, родился заново? Родился в теле мальчика, живущего в развалинах моего прежнего жилища?

Реинкарнация. Воспоминание, осознающее само себя. Как странно… Но, по крайней мере, становится понятно, куда делись все те годы между нами, которых я не прожил. Их и не было.

Я вспомнил про людей с множественными личностями. Может, я теперь такой же «подселенец»? Сущность с опытом, чрезмерно отличающимся от опыта своего нового носителя, а потому не способная раствориться в нём? Вариант, не менее дикий, чем новая инкарнация, чем сон, чем бред, чем посмертный распад души…

Мне нужны ответы, мне нужна ясность! Вот что — раз уж реален тот мир, я должен ещё раз выглянуть в него. В моих мирах — и в этом, где только-только пропало электричество, и в том мире затопленных руин, где я только что побывал, ответа нет. Остаётся лишь один мир — песчаный мир грядущего столетия…

Я не смогу там действовать, но смогу обдумать то, что увижу, когда мальчик в очередной раз заснёт. Мальчик, ты же сейчас меня, наверно, видишь? Ты сейчас «я» в своём сне, да? Помоги мне! Мне нужен ответ, я свихнусь без него! Найди ответ, найди любую подсказку!

Всё. Надо переключиться, пока безумие не зашло слишком далеко. Я должен уснуть. Уснуть… Медсектор! Там должно быть снотворное! Тогда мне не придётся ждать ночи!

Аккуратно задвинув кресло обратно в ячейку (или саркофаг? Как знать…), я помчался на первый этаж, в медицинский кабинет. Скорее, скорее покинуть этот жуткий распадающийся мир!

Дверь медкабинета была распахнута, как и большинство других. Теперь я понимал, что вряд ли это дело рук мародёров. Могут ли мёртвые быть мародёрами? А могут ли быть двери в иллюзии?

В любом случае нет смысла церемониться с миром, существующим лишь в образе иллюзии, решил я, и без колебаний разбил стеклянную дверцу шкафчика с лекарствами. Так же уверенно, как Номи вскрыла дверь кабинета директора. Во сне можно всё…

А что с дозировкой? Может, вкатить себе сразу сотню доз? Эффект будет, как от надёжного яда! Тогда я точно не вернусь сюда!

Может ли умереть призрак? Возможно, меня отделяет от небытия лишь символическое действие? Нечто, что поможет мне признать свершившееся, окончательно принять действительность?

Возможно.

Но возможно и то, что у меня просто крыша едет от плохой погоды. Возможно, мы под воздействием орбитальной психотроники. Возможно, Номи свихнулась, и я поверил в бред сумасшедшей. Вот смеху-то будет, если я покончу с собой только ради того, чтобы доказать себе, что я умер!

Сон прояснит всё, думал я, вставляя ампулу в инъектор. Не зря говорят, что утро вечера мудренее... Я аккуратно опустился на диванчик и приставил срез инъектора к сонной артерии. В полутьме я не мог прочитать инструкцию, но помнил, что для успокоения буйных приходилось засаживать в них по пять-шесть порций.

Ну…

— А теперь проснёмся, — я успел нажать на кнопку трижды, прежде чем ощутил, как падаю в тёмный колодец беспамятства…

Глава 6

6

— …Проснись! Проснись же!

Крики и яркий свет вырвали меня из глубин сна, словно из могильной хватки зыбучих песков. Миг — и вязкая тьма небытия сменилась болезненной резью в глазах, лихорадочным, неровным сердцебиением, отчаянными попытками вздохнуть… Я попытался вскочить, но чьи-то руки мягко удержали меня на месте.

— Тише, тише! Тебе лучше избегать резких движений!

Тени обрели чёткость, и я смог разглядеть людей, столпившихся вокруг. Незнакомые люди. Или видел кого? Не, не помню. Помещение тоже незнакомое — низкий закопчённый бетон потолка, выкрошившиеся массивные балки, ряд драных постелей… Резко пахло какими-то лекарствами.

— Что случилось? — слова давались мне с большим трудом. — Где я?

— Всё в порядке, кризис миновал, — высокий седой мужчина, только что помешавший мне встать, убрал руки с моей груди. — Хотя мы волновались за тебя. Ты был на грани…

— Что случилось? — повторил я.

— Тебя укусила горлодёрка. Мы уж думали, не выживешь. Несколько дней в горячке метался…

— Бедный малыш, — краем уха я уловил слова одной из женщин.

— Что с городом? — вырвалось у меня, прежде, чем я сообразил, как дико может прозвучать для них мучавший меня вопрос.

— Да всё в порядке, — ответили мне. — Это всё яд. Яд горлодёрки. У тебя был бред. Но теперь ты очнулся. Но учти — яд горлодёрки уходит не сразу. Если что — не пугайся.

— Хорошо, — согласился я. — Спасибо, уважаемые. Я в порядке.

Собравшаяся возле меня толпа быстро рассеялась, сообразив, что ничего интересного больше их не ожидает. Я же, откинувшись на спину, глядя на пляшущие по потолку тени, попытался собраться с мыслями.

Итак, у меня был бред. Я никак не мог разобраться, парнишка ли я из мира-пустыни, во сне вообразивший себя мужчиной из старого города, или же тот мужчина из прошлого, которому снится, что он подросток-бродяжка из мира руин… Звучит увлекательно, пока сам не станешь частью бреда, пока не окажешься на грани безумия…

Или не бред? Я вспомнил слова аксакала о неупокоенных душах, вспомнил мысли того мужика о перерождениях… Что, если яд горлодёрки разбудил во мне память прошлых жизней? Вернётся ли она снова?

Ладно, подумаю об этом потом. Не сейчас. И не здесь!

Я вдруг осознал, в насколько тягостном месте очутился. Судя по тому, что в тяжёлом спёртом воздухе не было даже нормального сквозняка, я находился на подземном уровне, возможно даже, довольно глубоко. Этаж был частично захоронен песком, поднявшим пол к потолку и сделавшим дверные проёмы настолько низкими, что проходившие через них люди сгибались в три погибели. Массивные несущие столбы едва удерживали тяжесть потолка, в одном месте он даже прогнулся, треснув, и под разлом была упёрта торчком толстая бетонная плита. Вокруг неё возвышалась куча песка, ссыпавшегося через трещину — похоже, на верхнем ярусе тоже песка как минимум по колено…

Вроде и просторно, а навес этот сверху так и давит! В моём логове и то лучше — пусть к потолку и ближе, зато жеж рядом воздух есть, а ещё можно с лежбища хоть вдоль этажа уползти, хоть выше уйти! А уж там в развалах так схорониться, что вовек не найдут!

И звуков у меня таких нет… Здесь же — с одной стороны монотонное бормотание, с другой неровные хрипы, за колонной кто-то кашляет, а через одну из дверей так и вовсе доносятся едва слышные за дальностью, но полные боли истошные вопли… Обычно так те кричат, кого людоеды заживо потрошат, надеюсь, это не тот случай?

В подобной обстановке и яда никакого не надо, чтобы глюки пошли! Валить, валить отсюда!

С большим трудом я поднялся, кое-как собрал валяющиеся возле меня шмотки, и, едва передвигая негнущиеся, деревянные ноги, дошагал до выхода. Через тёмный коридор добрался до запорошенной песком, едва ограждённой остатками перил, лестницы. Здесь было чуть светлее, на каждом пролёте стояла крошечная плошка с горящим в жире фитильком.

Осторожно свесившись над лестничным колодцем, я смог разглядеть едва теплящийся огонёчек лишь на ближайшем этаже, под которым во тьме кое-как угадывались ещё этажа три-четыре. Что было глубже — Корт его знает!

Из глубины тянуло сыростью, гнилью и вонью.

Вот из-за этого я «кротов» и не переношу. Где живут, там и гадят! Думают, что раз туда песок сыпется, то любую дрянь запорошит, и всё!

Расслабились они, давно к ним из пустыни людоеды не захаживали! Они бы эту вонь в момент разнюхали!

…Говорят, раньше людоеды только слушали. В большом поселении почти всегда хоть один грудничок есть, а он же не понимает, что прятаться надо, орёт, когда ему вздумается. Вот их они и выискивали. Специально шумели, чтобы испугать, а потом слушали…

Но эту-то их манеру сразу просекли, стали малышей отдельно от остальных прятать, мол, найдут — а больше никто им и не достанется. В Круглом так вообще было — как пыль на горизонте видели, ребёнка им на улице оставляли. Думали, возьмут одного и уйдут. Ага! Вот только после этого они точно знают, где искать, и за следующим скоро придут! Так что люди в итоге поняли, что детей совсем прятать надо, суровые выводы сделали…

Так ведь и людоеды свои выводы сделали! Теперь, как заявятся, так ходят везде, и нюхают, нюхают… Ежели какое отхожее место учуют, то всё вокруг излазят, пока следы от него не найдут. А уж после по следам и до людей доберутся…

Нет уж, валить отсюда!

Мне пришлось подняться на три этажа, прежде чем я ощутил первые свежие дуновения. Сообразив, что я на уровне земли, я кое-как пробрался через разрушенный гораздо сильнее по сравнению с нижними этаж, и, наконец, прошмыгнув меж завалившимися друг на друга перекрытиями, выскользнул на улицу. Вот жеж дыра! Хотя, наверно, я просто главный вход не нашёл… Вряд ли ж взрослые туда через этот лаз пробираются?

По контрасту с тёмным подземельем солнечный свет показался просто ослепительным, мне даже пришлось постоять несколько минут в тени, жадно глотая воздух, такой чистый на фоне царившего в ночлежке зловония, ожидая, пока глаза привыкнут. Свет рассеивал без следа все остатки ужасных впечатлений, пережитых мной в бреду. Но… Но, в отличие от обычных ночных кошмаров, тающих в утреннем свете, воспоминания о якобы прожитых днях остались — странная смесь воспоминаний двух разных людей. Мужчины, чьё время отделено от меня многими поколениями, и моими собственными… Впрочем, собственными ли? Был ли я во сне самим собой? Трудно сказать. Уже одно то, что мне пришла в голову мысль тащиться в Железный Холм за фотографиями сна, многое говорит.

Странно, конечно, но я никак не мог вспомнить, зачем я пришёл в Железный Холм в реальности — а то, что я в Железном Холме, не подлежало сомнению. Здешнюю архитектуру ни с чем не спутаешь. И… Корт загреби! Фотик из сна! Реликвия давно ушедших предков, бесчисленные годы пролежавшая в семейном тайнике! Зачем он со мной?

Я смотрел на изготовленный Прежними Людьми амулет с ужасом, словно на гигантского паука, притаившегося прямо у меня на ладони. Зачем я его взял? И… И откуда я знаю, что он должен хранить снимки? Эта вещь всегда была для меня лишь семейным талисманом, дошедшим до меня ещё с тёмных времен, не более того…

Успокоившееся было сердце снова бешено трепыхалось, пока я с ужасом смотрел на оживший наяву фрагмент сна.

— Это яд, — сказал я сам себе. — Яд. Он ещё у меня в крови. Надо переждать.

Этим не ограничилось. Похоже, яд сделал меня тупым растяпой. Настолько рассеянным, что я оставил в ночлежке сумку. Собрал одежду, но совершенно забыл про сумку! Вот же придурок, Корт меня загреби! А теперь что? Снова спускаться в эту вонючую дыру?

А что остаётся?

Я рывком развернулся. Теперь хрен найдёшь его, этот вход! Я отошёл метров на сто, а в этом сплетении развалин это всё равно, что караванный переход. Здесь, в трущобной части Железного Холма, древние завалы так и не разобрали, да и вряд ли даже пытаться будут… Это настоящий сраный лабиринт из груд мусора, бетонных плит, балок, провалов в ушедшие под землю и наполовину занесённые песком этажи, хибар, понастроенных местными в разные времена… Заблудиться здесь — нехрен делать!

Вот я, получается, и влип... Как жеж быть-то, а? Потыркавшись под низко нависающие перекошенные плиты (я помнил, что на выходе мне пришлось пролезать под такой), я попытался обратиться за помощью к случайным прохожим. Облом — все они лишь тупо смотрели на меня, да пожимали плечами. Никто из них, похоже, и не слыхивал про ночлежку.

Да, пропали вещички…

Всё, что я смог найти — пролом в стене, ведущий куда-то в темноту подземелий. Но… Конечно, запах в ночлежке был ужасен, но из открывшейся мне дыры дохнуло столь жутким зловонием, что я, пожалуй, с лёгкостью пожертвовал бы своим барахлом, лишь бы не лезть в темноту, к источнику этой мерзкой вони.

Ладно. Хрен с ним, с барахлом. Жаль лишь сумку. Эту торбочку мне мама сшила; она, конечно, износилась, смотрится, как сума на нищем бродяге, но всё-таки память… У меня не так много маминых вещей осталось…

Я решил возвратиться к поискам позднее. Нацарапал на стене закорюку, от которой потом искать буду, и махнул на всё это дело рукой. А пока что не мешало бы поесть. Потом прикинуть, как быть дальше. Ну, а в-третьих, неплохо бы выяснить, как я сюда попал?

Кстати, насчет третьего… Может, не всё это сон? Если яд горлодёрки подействовал не сразу? Тогда что? Тогда я был-таки у дяди Каса? Наверно… Нет, точно — был! Я даже помню, как к нему добраться!

Так — рынок ближе к центру, антикварные ряды… А дальше — раз-два, и я на адресе! Вот и поговорим!

Вскоре я был на месте. Оно выглядело не совсем так, как в моей памяти. Раньше, вроде как, здание повыше казалось, да и до пролома в стене было этажа три, явно больше… Но на переделанном в дверь оконном проёме была такая же вывеска, это точно! Это тот дом!

Я не сразу решился постучать — а вдруг это всё же был сон? Да и ладно! Чем я рискую? Если здесь кто-то другой живёт, извинюсь и уйду. Делов-то! Я отбросил сомнения и замолотил кулаками по двери.

Я ожидал чего угодно, но только не того, что произошло дальше. Человек, открывший мне дверь, был мне абсолютно незнаком, но это ладно… Но вот его реакция…

— Опять ты?! — завопил он, и я уловил в его голосе странную смесь интонаций ярости и страха. — Ну почему, почему ты никак не поймёшь — тебе нечего здесь делать! Я… Я тебя сейчас…

Речь незнакомца прервалась, когда он задохнулся от гнева. Гнева нешуточного — всё его лицо пошло красными пятнами, глаза обезумели… Но не его гнев испугал меня, а его страх. В его глазах полыхал ужас, расширившиеся зрачки казались чёрными провалами на бледном пятнистом лице. Что он там такое надумал?

— Послушайте, уважаемый, — сказал я. — Я лишь хочу узнать…

— Ружьё! — проорал он в глубину комнат. — Дай же сюда это грёбаное ружье! Да, да, то самое!

— Эй! Ты это чего? — я попятился. — Ты… чего…

— Уж сегодня-то я с тобой разберусь! — Страх. Гнев. Бешенство.

— Вот оно! — услышал я чьи-то торопливые шаги.

Этому психу кто-то нёс ружьё! Я не стал дожидаться развязки, а со всех ног припустил прочь, спотыкаясь, падая, виляя из стороны в сторону…

Я бежал, петляя среди хибар и бетонных стен, пока не споткнулся и не полетел наземь. Упав, я быстро-быстро отполз на четвереньках в зазор между большой стеной и брошенной перекосившейся хибарой, и затаился там, восстанавливая дыхание. Спокойно, спокойно! Никто меня не преследует!

Ладно, не преследует. Но что за хрень?! Как это всё понимать?

Нет уж, не останусь в этом сраном городе ни одной лишней минуты!

Быстрым шагом я припустил к окраине — попробую подмазаться к ближайшему же каравану на Чёрную Пустошь, хоть к самому захудалому! Валить отсюда, валить, здесь точно какая-то дикая хрень творится! Что не так с этим городом? Я же мотался сюда раньше, всё нормально было!

Или я пытаюсь сравнить стены вокруг меня с другим Железным Холмом? С тем, что мне приснился? Или… Или дело во мне? Может быть, что-то не так со мной?..

Почему этот мужик так испугался меня? А ведь он реально боялся, смотрел так, будто храга перед собой увидал! Да этот жлобяра мог прибить меня одним ударом, у него ручищи, как у мясника! А он, видите ли, "ружьё!" Да ещё и "то самое"! Да он с этим ружьем весь квартал построить может, ему вообще, наверно, бояться нечего!

Вот жеж хрень! Долбаная дикая хрень!

Вряд ли это дядя Каса. То есть он, может, и дядя, но я его уж точно не знаю. Да и сам Кас никогда не упоминал ни о каких родственниках из Железного Холма. Бедолага Кас… Даже странно, что я вообще его вспомнил. Его жеж больше года, как и нет! С тех самых пор, как при набеге людоедов он спрятался под своей нижней комнатой, в развале обломков. Там-то его крысы и зажрали, мы с пацанами потом его нашли, еле узнали. Вот что правда, так это то, что во всяких древних штукенциях он лучше всех раскумекивал…

Да и Мумий тоже… Всё-то в моей памяти повыворачивалось! Ведь это у Корявого тогда крыша поехала, это же он про плесень нам втирал, и страсти всякие ему глючились; а Мумий так и высох там, в пустыне…

На окраину я вышел неожиданно. То есть… это она приблизилась ко мне. Я хорошо представлял себе Железный Холм, так что сразу врубился, что я вышел на Дальний Базар. Точнее, на место, где ему полагалось бы находиться.

Большая площадь, где должны были располагаться торговые ряды, пустовала. Хижины, пристроенные когда-то к остаткам древних стен, в большинстве своём были разрушены и наполовину занесены песком. Засыпаны, как и вся площадь. Со стороны пустыни её окружали, подобные обломанным зубам, едва выступающие из песка зазубренные бетонные глыбы.

Увязая в песке, я перебрался к ним. Сейчас они едва ли достигали мне до пояса, хотя я точно помнил, что прежде не мог даже в прыжке достать вершину меньшей из них. Мне стало по-настоящему страшно, когда я разглядел ещё дальше контуры улиц, по которым всегда ходил с окраины до базара. Похоже, пока я валялся, укушенный, разгулялась песчаная буря… Но не могло же за одну бурю нанести песка больше моего роста!

Свернув направо, я зашагал по границе плотного песка вдоль линии руин. Даже если пустыня приблизилась, караваны разгружаются где-то в другом месте.

Я шёл довольно долго, прежде чем встретил человека — грязного скрюченного доходягу с облезлой бородой. Он сидел возле кучи пыльных тюков, но на торговца походил мало, скорее смахивая на бродягу. В былые времена я бы держался от такого подальше, но сейчас больше обратиться было не к кому, так что я двинулся к нему.

— Эй, уважаемый, а где здесь караваны останавливаются? — спросил я на ходу. — Мне надо в Чёрную Пустошь…

— Чёрная Пустошь… — вяло пробормотал он. Похоже, доходяга и впрямь не в себе, словно обкурился или нажрался плесени. — Я ходил туда… Мой караван не скоро… Я давно жду…

— Зараза! — я огляделся, но больше говорить было не с кем. Я вновь обратился к бродяге. — Так когда?

— Давно уже…

— Что давно?

— Давно в Чёрную Пустошь не ходим…

— Как так «не ходим»?

— Как пески зыбучие стали блуждать… — бродяга пригладил бороду, отчего она лишь больше встопорщилась. — Много народу сгинуло… Теперь туда только через Плохую Воду…

— Да ты охренел! — у меня аж челюсть отпала. — Это же крюк в неделю!

— Пришёл соленый песок… Он съел мои глаза. Теперь только один караван для меня…

— Корт тебя загреби! — я посмотрел в его глаза.

Они были грязно-белесыми, мутными, незрячими. Передо мной сидел слепец. Может, он и имел какое-то отношение к караванам, но слепота и плесень лишали его советы смысла.

— Один только караван… — повторил он. — Сложно идти. Далеко… Но я знаю путь. Нам надо за Разлом, и ещё дальше, и ещё… Там, далеко, там наша цель…

Он бормотал что-то ещё, но я не стал дослушивать безумца. Я побрёл прочь от него, в сторону города. Вплетаясь в тихие подвывания ветра, в спину мне летели обрывки хриплого лепета сумасшедшего. Мне было страшно. По телу катились волны дрожи, и я не знал, что тому причиной — остатки яда горлодёрки в крови или же поглощающее меня отчаяние.

Что происходит? Может быть, я опять во сне? В странном, абсурдном, больном сне? А может быть, я спятил, свихнулся, и вижу теперь лишь таких же безумцев?

Я потерянно волочился по пустынным улицам, едва перебирая ногами, слепо глядя перед собой, не в силах даже зажмуриться, когда очередной порыв заблудившегося среди древних стен ветра бросал мне в лицо горсть песка.

Я ищу собеседника, но о чём я его спрошу? Мои вопросы не для людей в здравом уме. Как я сюда попал? Мог ли город столь измениться за одну только бурю? Сколько я проспал? Люди в ночлежке говорили про дни, но вдруг прошли годы? Я как-то слышал про такого парня. Вроде, бедолага в итоге умом тронулся? Я, как он? Тоже с мозгов сковырнусь?

Надо вернуться туда, где я очухался. Я должен, должен найти эту сраную ночлежку! Они вспомнят, как я к ним попал!

Я устремился по вымершим улицам к району трущоб. Я почти бежал, отчаяние давало мне силы, отвергало усталость, отрицало боль…

Найдя накорябанный мною на стене знак, я огляделся. Где этот долбаный вход?! Ещё несколько часов назад я сожалел лишь о торбочке, нынче же я осознал, что ставка в этой игре — безумие. Я или найду этих людей, найду и вытрясу из них ответы, или свихнусь здесь, в этом долбаном городе психов, в этом мире больного сна…

Почти сразу я наткнулся на уже найденный мною ранее лаз к ушедшим под землю ярусам, и без колебаний полез вглубь, не обращая внимания на нарастающее зловоние. А за время моего отсутствия смрад этот лишь усилился, став почти невыносимым…

Я брёл по тёмным лабиринтам на ощупь. Хотел бы я соорудить хоть какое-то подобие факела! Я столь же хотел увидеть свет, сколь боялся, что огонь высветит окруживших меня чудовищ… Судьба решила за меня — в этом мире бетона, холода и песка, нечему было гореть.

Но чем глубже, тем больше душа моя жаждала огня. И не только ради света. Я хотел согреться. Здесь, в глубине, было холодно. Очень холодно. Когда я проснулся, я не обратил внимания на холод… потому что проснулся я не здесь.

В этом жутком подземелье нет жизни, понял я, но продолжал идти, пока не забрёл по колено в ледяную воду.

Откуда здесь вода?! Это вода, но почему к ней никто не идёт?

Потому что это вода не нашего мира, осознал я. Я спустился в Ад, и это — река мёртвых!

Прочь отсюда!

Я повернулся было, хотел бежать, но споткнулся…

И, всплеснув фонтан невидимых в темноте брызг, я провалился во мрак…

Глава 7

7

Вдохнув ледяной воды, закашлявшись, я вскочил на ноги. Чёрт! Что это было? Мысли неслись, обгоняя одна другую, путаясь, теряясь, распадаясь… Сон, на который я так надеялся, не прояснил ничего. Стало только хуже.

Так! Спокойно! Надо собраться!

Разглядев в полутьме у ближайшей стены груду обломков, выступающих из воды, я пробрался к ним, спотыкаясь о камни, натыкаясь на острые кромки вывороченных из бетона арматурин. Ноги не переломал, уже достижение…

Стоять было тяжело, и я, дрожа от холода и пережитого волнения, сел на перекошенную балку. Огляделся.

Тьма торжествовала. Света, попадающего сквозь проломы в стенах, хватало лишь на то, чтобы очерчивать контуры предметов, да почти незримо поблёскивать на покрывшей пол воде. Тем не менее, я узнал контуры медсектора, где заснул… когда? В какой жизни? Как всё могло настолько измениться?

Диван предстал передо мной грудой мерзких на ощупь ошмёток, стеклянные шкафы превратились в перекрученные клубки железного лома, стены зияли здоровенными проломами, на полу громоздились горы битого кирпича… Под водой россыпи колотого стекла. Хочешь порезаться — лишь протяни руку…

Итак, сон развеял иллюзии. Вот он какой, мой мир в реальности…

Ушла на задний план мысль о том, что там, в пустыне сна, тоже случилось что-то странное, и мозг парнишки уже дымился, не находя ответов. Теперь, когда я узрел истинный облик своего мира, всё остальное стало вдруг таким далёким, таким призрачным…

Над землёй простёрлась ночь, и во тьме её царил дождь. Тяжёлые чёрные тучи извергали на мёртвый город океаны грязи, стремясь укрыть под толщей вод раздробленные кости зданий, скрыть от небес то жуткое зрелище, в которое превратился обжитый людьми край…

Но я знал, что ливню не суждено достичь своей цели, что пройдут года — и даже море высохнет, а эстафету погребения перехватит песок пустыни… Он-то и поглотит руины, навсегда стерев с лица земли следы миллионов жизней…

Ужасно знание… Я брёл по мрачным коридорам разрушенного здания, на ощупь пробираясь среди груд обломков и мёртвых тел, и в голове моей царила холодная пустота, ещё более чёрная, чем плещущаяся под ногами вода. Что лучше — сразу осознать момент смерти, увидеть то, что я вижу сейчас, или же и дальше жить в мире иллюзий, пока душа моя не развеялась бы по всей вселенной?

Всё-таки истина — непосильное испытание для слабого человеческого разума! Прав был древний мудрец, заявивший, что во многом знании — многие печали. Ох, и прав же…

Перебравшись через нагромождение строительного мусора, загромоздившее выход, я выбрался на улицу. Да, я уже был в этом мире — обители кошмара, населённой лишь мертвецами… В городе, где с горелого неба льёт чёрный дождь, где глаз едва различает черноту сожжённых улиц, по которым струится жуткое густое варево… В застывшем в момент разрушения мире, чью живую суету сменил ленивый ток воды, питаемый нескончаемым липким дождём… В мире, обречённом на погребение под бесчисленными слоями песка…

Насколько же ужасно это проклятие — мгновенно погибнуть вместе со всем городом в единой губительной вспышке! Тем, чей мир не рухнул в момент их смерти, должно быть, проще — им не надо создавать его в своём воображении, отбиваясь от чудовищных картин, просачивающихся в сознание из реальности… А вот что делать мне? Неужели я так и обречён вечно блуждать в этом царстве мёртвых, снова и снова переживая дни его распада?

Мои глаза постепенно привыкали к темноте гибельной ночи, и я видел всё новые и новые детали жестокой реальности, до того милосердно сокрытые от меня пеленой иллюзий. Может быть, это всё-таки сон, думал я, и вот-вот я вновь проснусь в облике мальчишки из мира подступающей пустыни? Но… Теперь я боялся и той жизни, где тоже запутался…

Как долго я шёл? Трудно сказать. Одна изуродованная, таящаяся во мраке улица сменялась другой, столь же неузнаваемой. Весь город был на одно лицо — обугленные размокшие руины, полные бесчисленных трупов, раздавленные покорёженные автомобили, навсегда застывшие в постепенно поглощающей их чёрной жиже, взломавшие гладь проспектов гигантские глыбы обломков высотных зданий, неведомой силой переброшенные через кварталы… Страшное сожжённое небо всё так же угрюмо нависало надо мной, равнодушно взирая на страдания одинокой тени…

Споткнувшись очередной раз, я повалился на колени, едва не уйдя с головой в нефтяную черноту затопившей улицу жижи. В густой ряби этого грязного зеркала, на миг, пока всплеск моего падения не расколол его окончательно, успело мелькнуть раздробленное, едва заметное в полутьме отражение.

Моё ли?

Я не помню, чтобы парнишка из пожираемого пустыней города-кладбища хоть раз смотрелся в зеркало, но я точно знал, что узнаю его, если вдруг увижу. Чей облик промелькнул среди брызг? Его? Да возможно ли было вообще разглядеть в этой тьме хоть что-либо?

Казалось бы — посмотри ещё раз, проверь, ты ли это? Но я, убеждённый, что непременно увижу чужое отражение, боялся теперь и зеркал. Я знал — всё окончательно перемешалось; реальности, спутавшиеся в моём сознании, необратимо сплелись в чудовищный тугой узел.

Смешались ли они лишь в моём разуме, или после моей смерти время перестало иметь значение для всей вселенной, было уже неважно. Я чувствовал неотвратимость распада… Мои сознания, мои мышления, моя память — всё это обречено превратиться в беспорядочную кашу.

Мне предстала структура моей души, словно пена, в каждом пузырьке которой заключена другая личность. И вот — пузырьки лопаются, содержимое соседних ячеек перемешивается, и… И наступает безумие, разрушающее столь хрупкие личности, бессильные постичь, что нет ни времени, ни пространства, что всё сущее существует одновременно, и лишь сознание разделяет слишком сложный для него мир на прошлое, настоящее и будущее…

Я разрушаюсь, я таю, я рассыпаюсь… Вот-вот безумие захлестнёт вырождающиеся в хаосе распада личности, и… и что будет дальше? Я не знаю…

Что же мне делать?

Скользя, спотыкаясь, увязая в крошеве мелких осколков, рискуя провалиться в зияющие дыры проломов, я вскарабкался по наклонной стене наискось перекрывшего проспект массивного фрагмента здания, неведомо как уцелевшего при падении с высоты. Чуть поднявшись над втоптанными в грязь останками города, я обречённо огляделся, но кругом был всё тот же мёртвый мир, пожираемый мраком. Ни единого проблеска во тьме!

Мой взгляд бессмысленно скользил вдоль линии горизонта, по чуть рдеющему краю неба, по неровной линии вдавленных в землю силуэтов развалин.

Показалось? Или я и впрямь узрел крошечную живую точку?

Нет, не показалось. Она существовала — над горизонтом, словно очень слабая звезда, разглядеть которую можно лишь боковым зрением, исчезающая при прямом взгляде, таилась крохотная искорка света. Я несколько раз повёл головой, пытаясь локализовать огонёк, и понял, что он ютится на вершине тонкой вертикальной полоски, единственной, что нарушала пустоту горизонта, соединяя мрак руин мёртвого города с тьмой небес.

Башня Ватиса! Здание, способное, по уверениям архитектора, выдержать практически любой катаклизм! Первое и единственное в мире строение, вся арматура которого усилена пучками углеродных нанотрубок! Оно и в самом деле не рухнуло! Выходит, не врал строитель!

Так, может быть, в нём сохранился и островок жизни? Чем может быть этот свет, если не маяком для подобных мне заблудших душ?

Я чуть помедлил, мысль о высоте пугала меня. Я не помнил точной высоты здания, но зато прекрасно помнил, как однажды, едва выехав, отменил назначенную под его крышей встречу. Для панической атаки мне оказалось достаточным всего лишь представить себя в возносящейся к небесам прозрачной клетушке лифта.

Вот и сейчас, даже не закрывая глаз, я ясно представил себе, как срывается с вершины небоскрёба крошечная человеческая фигурка. В здании было панорамное остекление, а значит, теперь в нём попросту нет стен, и достаточно лишь порыва ветра, чтобы снести карабкающегося к небесам мертвеца… Может ли умереть призрак? Почему бы и нет? Возможно, мертвецу достаточно лишь поверить в свою смерть?..

Но мне ли бояться смерти? Мне ли, запертому в мире кошмара глобального катаклизма? Мне ли, мёртвому в мёртвом мире?

Я сполз к уровню земли, следуя успевшему уже сформироваться руслу грязевого ручья, скользя на пластах слипшегося размокшего пепла, цепляясь за какие-то осклизлые выступы. Пару раз ухватившись за рваные края выпирающих из массива железных балок, я волей-неволей порадовался тому, что мелькнувшая была идея быстро съехать вниз на скорости вместе со слоем грязи, оставила меня прежде, чем я успел напороться с размаху на эти гигантские заусенцы.

Как странно… что же, мёртвые не боятся смерти, но чувствуют боль? Или это фантомная боль, существующая лишь в моём воображении? Или?..

Или же я не умер? Может быть, я пережил эту катастрофу, уж не знаю, как, но пережил, и первое время не мог в неё поверить, продолжая жить в воссозданном воображением мире? И был ли тот мир единственным воображаемым?

Или наоборот? Возможно, надо смотреть глубже? Предположить, что вообще вся моя реальность, включая и её обитателя — всего лишь бред, посетивший мальчика после укуса ядовитой ящерицы? Лишь болезненная фантазия отравленного мозга? И меня, того меня, что стремится теперь к вершине единственного уцелевшего в городе высотного здания, на самом деле не существует?

Ничего этого нет, а я — настоящий я! — шатаюсь сейчас где-нибудь в районе моей родной Чёрной Пустоши, а не очистившаяся ещё от яда горлодёрки кровь рождает в сознании видения этого жуткого мира?

Погибнув здесь, выживу ли я там? Одно дело, если я лежу в отключке, покуда в голове моей крутится этот чудовищный сон, а вот если я брожу сейчас среди песков, и на привычный мне пейзаж накладываются картины прошлого? Если я разобьюсь здесь, не умру ли я в реальности?

Но, если меня нет, откуда в моей голове сведения из мира технологий? Знания, которым суждено необратимо исчезнуть в хаосе грядущей дикости? Умственный багаж, недоступный подростку из мира руин?

Бесполезная учёность... Информация, ставшая отныне атавизмом, не нужная ни мальчику, ни мне… Никому. Теперь, когда мой мир рухнул, чего стоят все мои познания? Что могут дать они, кроме боли? Воистину, «многие знания — многие печали…»

Так, скорбя о тщете всего сущего, я брёл во тьме, влекомый крохотной тлеющей крупинкой, мерцающей в вышине, подобно маяку, указующему мне путь в страшном разрушенном мире. Искорка эта, таящаяся где-то у вершины тёмного силуэта небоскрёба, то и дело терялась, когда на башню в очередной раз наползали тяжёлые от внутренней грязи тучи, сожравшие небо над мёртвым городом, а нынче готовые навалиться, укутать, поглотить без следа его останки…

Я старался не всматриваться в руины, чувствуя, что мой мозг, переполненный ужасающими подробностями картин всеобщей гибели, вот-вот взорвётся, не выдержав чудовищной нагрузки, но всё новые и новые детали окружающего кошмара ломились в сознание, в память, сплетаясь в некое подобие шлейфа, что тянулся за мной, тёк по воздуху, готовый накрыть меня с головой, едва я остановлюсь.

И перелезая через ощетинившиеся арматурой завалы обломков, и перебираясь через распоровшие дорогу провалы трещин, и переправляясь через болота исторгнутой из-под земли грязи, смешавшейся с дождевой водой, я помнил об этом губительном для разума шлейфе. Не останавливаться, только не останавливаться! Идти, несмотря ни на что!

…По мере приближения, соединившая земную твердь с небосводом игла Башни Ватиса росла, наливаясь дерзкой мощью, покуда не превратилась в гигантский чёрный монолит, упирающийся во тьму небес.

Стоя у подножия огромного сооружения, я видел, что удар не пощадил и его — многие стёкла в здании повылетали, частично обнажив его ребристые внутренности; местами, где воздействие ударных волн было усилено принесёнными ими обломками, в этой ячеистой структуре провалами ветвистых угольно-чёрных клякс зияли многоэтажные проломы.

Отсюда я не видел скрытую во мраке вершину, и среди хаоса развалин у меня не было ориентиров, к которым я мог бы привязать строгую вертикаль башни, но отчего-то, вглядываясь в тёмный её контур, нависший надо мной, я ощущал, что она едва заметно перекосилась.

Так это же Кривой Шпиль! Та часть меня, что принадлежала живущему в разрушенном мире парнишке, на миг захлебнувшись от благоговения, выдала в сознание целый ворох образов-воспоминаний.

Надо же! Оказывается, здание пережило не только губительный для города удар, но и десятки, а возможно, и сотни лет после него…

Сопоставляя картины из памяти мальчика с представшей передо мной громадой, я осознал, какие ещё изменения уготованы грандиозному сооружению в грядущем.

Оно станет ниже — толщи наносов, сглаживая низменности, уже ко временам мальчика поглотят десятки этажей; самая верхняя часть здания, таящаяся сейчас во тьме туч, исчезнет; стены же его окончательно утратят былой лоск, почти полностью лишившись облицовки.

Но всё равно башня останется самым потрясающим сооружением на сотни, тысячи километров вокруг; не исключено, что ей суждено стать единственным на всей планете великим памятником славной цивилизации прошлого…

Песок занесёт развалины города, укроет он и Чёрную Пустошь, и Железный Холм; а Кривой Шпиль ещё долго будет возвышаться над пустынными барханами десятками постепенно уходящих под землю этажей. И в мелькании сменяющихся поколений Башня Ватиса по-прежнему будет славить своего забытого создателя…

На мгновение мой разум, уцепившийся за пронзающую времена иглу небоскрёба, устремился в будущее, явив мне величественную картину. И в этот миг я ощутил, как миллионы лет пронесутся по шкале времён сквозь погребённое в земных толщах здание; песок, уплотняющийся в его внутренних полостях, превратится в камень, а стены и перекрытия, напротив, рассыплются в тончайшую ржавую пыль… Затем пустыня уйдёт, обнажив гигантский, сложенный из огромных мегалитов столп. Сгинет в прошлом память о нашей цивилизации, всё поглотит безжалостное время, но живущие вокруг странного природного образования народы ещё долго будут слагать легенды о его божественном происхождении…

Думаю, многие сочтут за честь умереть у его подножия.

Встряхнув головой, я разорвал пелену потустороннего наваждения. Для начала надо понять, как мне попасть внутрь.

Во времена мальчика здание окружал огромный кольцевой бархан, и в разрушенные офисы вторгались песчаные волны, над которыми нависали щетинистые плоскости межэтажных перекрытий. Нынче же подобный бархан громоздился десятками этажей ниже, погребая первые этажи небоскрёба под грудами обрушившихся сверху обломков, сокрушивших устоявшие под ударными волнами пристройки стилобата.

Весь этот строительный хлам лежал неустойчиво, щетинясь шипами вырванной арматуры, перекрученных металлоконструкций, кривых стеклянных зубов… А сколько ловушек скрыто под слоями выпавшего с небес слипшегося пепла? Сколько провалов таится во мраке? Сколько угроз замаскировано потоками струящейся по обломкам воды?

Я двинулся в обход здания, и вскоре поиски мои были вознаграждены — я наткнулся на огромный, полого завалившийся поверх развала обрывок кровли пристройки, придавленный россыпью массивных, даже на вид совершенно неподъёмных двутавровых балок. Один из двутавров вонзился в этот мятый, истерзанный клок почти вертикально, фактически пригвоздив его к горе обломков.

Переползая с балки на балку, я полез по этому несчастному обрывку, цепляясь ногтями за скользкие неровности тяжёлого металла балок. Как оказалось, крыша прикрыла развалины не так надёжно, как я предполагал, закрыв, загнув или выдавив лишь часть арматурных шипов, которыми столь обильно топорщились обломки — многие из них, пронзив укрывший их саван кровли, ершились теперь вокруг меня коварными злобными жалами.

Каким-то чудом не изрезавшись, не изодравшись в клочья, я дополз до стены и ввалился внутрь здания через проём панорамного окна, сверзившись напоследок с полутораметровой высоты — самая низкая из продавивших кровлю балок вдавалась в оконный проём аккурат посередине его высоты.

Ладно, хоть внутри арматуры поменьше… Переждав накатившую на меня волну дурноты, не замедлившую отозваться на запоздалую мысль о том, что я мог бы свалиться прямо на острые растопыренные пучки, я огляделся. Тьма. Почти полная тьма. Какой это этаж? Пятый? Шестой?

Прошлёпав по залитому водой полу разнесённого на щепу офиса, я выбрался в тёмный коридор, оттуда в забитое мёртвыми телами фойе, а затем, минуя ряд дверей застывших навсегда лифтов — на лестницу, ступеней которой было практически не видно под густо устлавшими её обломками. Казалось, сюда свалился хлам со всех верхов; чего тут только не было! Куски штукатурки, шматы потолочного покрытия, россыпи битого стекла, ошмётки настенных покрытий, груды выметенной из офисов потоком жгучего воздуха, обращённой в щепки, мебели, клочки вообще неведомо чего…

Воистину, лестничная клетка превратилась в самую настоящую «свалку истории». Зато на ней оказалось неожиданно тихо. Тихо и темно.

Стены, отделяющие меня от ставшего уже привычным шелеста ливня, отсекли меня и от его шума. Поначалу тишина казалась страшной, гнетущей, давящей… Каждое движение отзывалось шорохом, треском, скрежетом, шуршанием, многократно отражающимся от стен, тревожащим, заставляющим напряжённо вглядываться в темноту.

Впрочем, вскоре я перестроился, и тишина эта перестала ощущаться абсолютной, наполнившись звуками другого рода — тихо журчала бегущая где-то под лестничными завалами вода, с плеском падали капли, завывал ветер в коридорах, тихо потрескивали стены… Иногда со стороны опустошённых офисов доносился громкий хруст запоздалого падения чего-то массивного, отзывающийся в ногах ощутимым даже через залежи обломков содроганием пола, а иногда страшный протяжный стон рождался вдруг в глубине стен, и вслед за ним что-то со скрежетом лопалось в теле здания.

Сознавая над собой устремлённые в мёртвые небеса десятки этажей, незримо давящие на меня тысячами тонн металла и бетона, я испытывал странное чувство, словно я не взбираюсь к высотам, а напротив, нисхожу в бездонные подземелья, своды которых вот-вот рухнут мне на голову…

С огромным трудом, скользя по наклонным пластам обломков, а то и съезжая вместе с ними, я кое-как преодолел несколько пролётов. В практически полной темноте, даже цепляясь за перила, тащиться по загромождённой сверх всякой меры лестнице было почти нереально. Вряд ли я смогу такими темпами осилить сотню этажей. Похоже, без света не обойтись.

На очередном этаже я вновь выбрался к офисам. Здесь они отчего-то сохранились лучше, чем внизу — возможно, благодаря тому, что некоторые из сверхпрочных стёкол смогли устоять под натиском ударных волн. Однако, даже той доли разрушительной мощи, что смогла пробраться внутрь, хватило, чтобы смести всю начинку опенспейсов в бесформенную груду в глубине помещения, и даже выдавить часть внутренней обстановки через проломы стен лифтового холла.

В сплетение исковерканной мебели бушевавшими здесь чудовищными силами были с размаху впечатаны несколько переломанных тел, и я, стараясь прикасаться к ним как можно легче, поверхностней, осторожно прошёлся по их карманам, став по итогу поисков обладателем шикарной зажигалки, которую вряд ли мог позволить себе при жизни.

После этого, пошарив в наполовину уцелевших шкафах подсобки возле приёмной, я разжился на пачку сухой бумаги, ворох толстых тряпок для протирки столов, и горючего растворителя на дне смятой бутылочки. Выдернув из груды переломанной мебели приёмной две деревянных ножки от некогда эксклюзивного гостевого стула, я соорудил пару факелов и вернулся на лестницу.

Со светом моя задача существенно упростилась. Я шёл, всё так же стараясь держаться перил, а там, где таковые отсутствовали, стен. Видя, куда я ставлю ногу, я мог отпихнуть или обойти неустойчиво лежащие обломки, и практически перестал падать. Собственно, поначалу я ещё падал, несмотря на свет, один-два раза на пару этажей, когда кажущиеся достаточно надёжными слои вдруг съезжали подо мной, или, например, их шевеление заставляло сползти какой-нибудь хлам парой ступеней выше, который и сбивал меня с ног, а то и пытался погрести под собой, когда его было особо много; но, чем выше, тем меньше мусора было на лестнице. Видимо, основные его массы унесло на самые нижние этажи…

Вскоре под залежами обломков стали видны и ступени, и я осторожно вставал на заведомо надёжное основание, опасаясь лишь того, что пласты обломков, заскользив, зажмут, а то и переломают мне ноги. Но обошлось. А затем то ли мусора стало меньше, то ли я адаптировался, но падать я перестал совсем.

Так, отдыхая каждые пять-шесть пролётов, я поднялся этажей на тридцать-сорок, после чего у меня кончились факелы, точнее, их горючая обмотка, без которой обугленные обломки стульев гореть никак не желали. Мне вновь пришлось покинуть уже порядком осточертевшую лестницу и, миновав, подсвечивая себе зажигалкой, лифтовые холлы, выйти в помещения внешнего контура.

Здесь, на высоте пары сотен метров, вдалеке от тёмной земли, было чуть светлее, и я отчётливо видел, как залетающий в проёмы отсутствующих ныне панорамных окон ветер раскачивает висящие на проводах или арматуринах обломки, как шевелит он зажатые тяжёлым хламом бумаги, рябит залившую пол воду… Провал, за которым расстилался обновленный катастрофой пейзаж, манил меня, тянул магнитом, и я подошел к краю так близко, насколько это было возможно.

Похоже, я оказался в пределах одной из виденных мною снизу «клякс», где удар не только высадил стёкла, но и сгрыз часть внутренних перекрытий; по крайней мере, пол теперь обрывался во мрак не по прямой, а по ломаной линии, в дальней от меня части офиса заметно заходя под нависшую над дырой стену.

Бездна, не ограниченная ничем, тянула к себе. Я ещё чуть-чуть подвинулся к краю тьмы, ухватившись за свисающий с потолка провод. Пол шатко пружинил подо мной, словно кусок плиты едва держался, готовый в любой момент сорваться с креплений и обрушиться в пропасть, в объятия сотен метров мрака...

Глядя в тёмную пустоту под ногами, я с трудом различал контуры кварталов, рисуя в воображении карту мира мальчика. Впрочем, с такой высоты ещё многого не видно, надо забраться в несколько раз выше — если станет чуть светлее, оттуда я смогу разглядеть всё. Если, конечно, не забреду в облако…

А может, не надо никуда идти? Может быть, этот мир ждёт от меня всего лишь одного шага — шага вперёд?.. Ну нет! Быстро, пока бездна под ногами не успела подчинить разум, я попятился назад, крепче вцепившись в провод, который от рывка выдрался из потолка вместе с куском покрытия, свалившегося прямо на меня.

От неожиданности я не смог удержаться на ногах, шмякнулся на пол. Плита, словно только того и ждавшая, с треском покинула своё гнездо и накренилась в сторону бездны, в одно мгновение превратившись в наклонный желоб для разлитой по офису воды, тут же бодро устремившейся к обрыву, таща с собой попутно любой подвернувшийся хлам.

Судорожно извернувшись, упустив остатки факелов, я зашарил ногтями по осклизлому полу, случайно вновь поймав упущенный было провод. Оказывается, тот вырвался не окончательно, а лишь из одной точки крепления! Я потянул шнур на себя, и, крепко зажмурившись, медленно-медленно перехватываясь, страшась выдернуть его окончательно, пополз по перекошенной панели наверх.

Выбравшись, я ещё минут пять пытался отдышаться, больше боясь не «горки» в бездну у своих ног, а оказаться во власти панической атаки, для которой когда-то хватило куда менее значительного повода. Глубоко дыша, пересчитав несколько раз пуговицы, я кое-как удержался в ясном сознании, поднялся на ноги и вернулся к лифтовому холлу.

К чертям эти факелы, обойдусь зажигалкой! Буду чиркать время от времени, и идти по памяти, благо, хлама на лестнице здесь меньше, чем внизу…

И я зашагал дальше.

Виток за витком восходил я к вершине; ещё этаж, и ещё пять, и ещё один… И ещё…

Десятка через три этажей, когда я уже окончательно сбился со счёта, зажигалка сдохла, опустошённая; высекаемых ею искр не хватало, чтобы рассеять мрак, но этого и не требовалось — я стал видеть. И это было странно, непривычно, тревожно…

Тот крошечный огонек, на свет которого я шёл к башне, оказался не так-то прост. Он пугал меня загадочной способностью проникать сквозь стены — с каждым пройденным мною этажом просачивающееся через перекрытия свечение становилось всё ярче! Точнее, сам свет был слабым, тусклым, неверным, но ощущение его всё усиливалось в моей голове, я чувствовал его и глядя вниз, и закрывая глаза, и прикрывая голову руками…

Это был свет совершенно особого рода, и теперь, когда я осознал это, я уже не мог свернуть со своего пути, словно знал, что там, у источника этого неземного сияния, найду ответ на все вопросы…

Вскоре я ощутил, что оказался на одном этаже со светом, между нами уже не было межуровневых перекрытий. Пройдя через лифтовые холлы, я перебрался на перемолотый ударом внешний контур, по планировке остатков стен которого здесь угадывались скорее не офисы, а апартаменты, некогда роскошные, а ныне превращённые в безликий хлам; от их внутреннего убранства почти ничего не сохранилось, всё было перемешано прокатившейся по зданию волной огненного хаоса.

Я не знал номер этажа, понимал только, что я где-то совсем рядом с вершиной. Но я знал главное — я почти пришёл! Оставалось лишь найти помещение, где затаился источающий загадочное свечение светильник. Вероятно, это должна быть одна из комнат по периметру, ведь свет было видно и снаружи, причём издалека…

Несмотря на то, что я чувствовал этот слабый лучистый поток, я не понимал, откуда он исходит, не мог взять на него азимут, свет казался слишком рассеянным, слишком размытым, слишком неопределённым… На него не было направления, лишь в движении с некоторым запозданием возможно было ощутить, приблизился он или отдалился. Я двинулся вдоль периметра — уж вряд ли я пропущу его, если обойду весь этаж целиком!

Просачиваясь сквозь стены, чарующее сияние это будило в душе странные чувства. Возможно, этот мистический свет принадлежал источнику жизни, ибо он стремился одушевить окружающий меня мир. Ветер, особо неистовый здесь, на высоте многих сотен метров, не просто завывал — нет, он силился сказать что-то, и голос его был почти осмысленен, полон неведомой угрозы и тайного знания… Струи дождя, врывающиеся в проломы стен, не рушились бесцельно на пол, а завивались в жадные холодные щупальца, стремящиеся нашарить внутри комнат хоть что-то живое, из чего ещё можно было высосать остатки жизни…

Да и сами стены незримо пульсировали, колебались, словно башня дышала; устало пошатываясь, стояла она на сожжённой земле — гигантское сооружение, единственное уцелевшее среди раскинувшегося на бесчисленные километры мёртвого города; здание тяжко вздыхало, страдая от непостижимого людям одиночества, на которое отныне обречено…

Но пугающий свет мог исходить и от источника смерти, взирающего слепыми провалами окон на восторжествовавшее в мире царство разрушения. Не он ли породил те странные тени, что блуждали по тёмным коридорам, танцуя над грудами мёртвых тел? Не он ли источает мертвящий холод, растекающийся в воздухе зловещими щупальцами?

Я брёл без огня, ведомый лишь смутной фосфоресценцией, указующей мне путь среди искромсанных страшным катаклизмом внутренностей здания. Опасливо, осторожно шагал я по выпотрошенным помещениям, краем глаза чувствуя бездонную черноту пропасти за проломами внешних стен; пропасть, на дне которой раскинулся превращенный в руины город…

Я нашел свет в одной из внутренних, примыкающих к центральному стволу башни, комнат, даже сейчас сохранившей большую часть стен. Не понимаю, как он пробил себе дорогу из глубины здания, так, что я заметил его снаружи? Это объяснимо лишь его чуждой природой — странный свет струился, казалось, отовсюду, просторное помещение было тускло освещено, но ни один из предметов не отбрасывал тени.

Ни один. Кроме чудом уцелевшего огромного, от пола до потолка, зеркала на стене, столь чужеродно невредимого среди хаоса обгорелых ошмётков, жжёной щепы, колотого бетона и битого стекла. По периметру рамы тянулся тёмный ободок, словно в первую очередь свет рождался на поверхности зеркала, превратившегося ныне в дверь, ведущую в иной мир. Там, в его загадочной глубине, не действуют законы мироздания, понял я, глядя на своё отражение…

Да, в зеркале отражался я, но не тот, кем я уже привык осознавать себя в последние часы — в зеркале стоял безукоризненно опрятный, элегантный мужчина в деловом костюме. Таким я был в лучшие времена до катастрофы, это потом всё понеслось, и странные события сменяли одно другое в хороводе безумия… Отражение безвозвратно канувшего в вечность прошлого…

Я вгляделся себе под ноги, и из неверно колышущейся чёрной водной зыби на меня зыркнуло отражение обряженного в лохмотья подростка, родившегося в руинах, что погребли зеркального жителя.

— Я вижу тебя только здесь, — сказал я зеркалу. — Стало быть, настоящий я — это он.

И я показал вниз, уже не удивляясь тому, что отражения не повторяют моего движения.

— После того, как яд горлодёрки покинет мою кровь, я вновь вернусь в реальность, — продолжал я. — Я живой! Да, со мной останется печальное знание о прошлом моего мира, но я буду жить дальше!

— Живой? — переспросило элегантное отражение, окинув меня скептическим взглядом. — От яда горлодёрки, знаешь ли, никто ещё не выживал. Не стал исключением и ты.

— Как же… — растерялся я. — Что тогда?.. Кто я? Кто настоящий я? Скажи!

— А есть ли разница? Ты пришел сюда исчезнуть, так имеет ли значение, кем ты был? Равно сгинет и юрист из былого города, и мальчишка из мира развалин… Да, ты долго блуждал, но все пути приводят во мрак… Это и есть истина, которую ты должен принять.

— Для меня есть разница, — признался я. — Я мыслю, я существую! Я личность, и мне важно знать, кто я!

Отражение развело руками:

— Что ж. Раз это для тебя так важно… Оба ответа верны. И мужчина из прошлого, испарившийся во вспышке, и подросток, погибший в будущем от яда горлодёрки — это ты. Ваши души смешались, словно дым на ветру, покуда, солидарные в отрицании собственной смерти, вы блуждали параллельно миру живых. Ваша смерть была мгновенной, но умирание растянулось на столетия…

Ты лишь память, ты — посмертное пересечение перепутанных воспоминаний, хаос из чуждых одно другому стремлений, нагромождение неприемлемых соседствующими личностями убеждений, месиво из концепций, примитивных для одного, и непомерно сложных для другого… Но ты стал един, найдя общую для вас обоих цель — смерть, которую вы не осознали, но к которой стремились.

И ныне остаткам ваших сознаний суждено раствориться в небытии. Ибо ветер уносит дым, ибо вечность развеивает души…

— Но… Но кто тогда ты? Зачем ты прикидываешься отражением одного из нас? — какая из частей моего сознания задала этот вопрос?

— Потому что я — это тоже ты, — было мне ответом. — Умерев, но не исчезнув, вы породили демона смерти, сущность, возникшую в момент сотрясения реальности, часть себя, что ждёт исчезновения… Ты уже един, но для истинного освобождения ты должен стать триединым, принять меня, принять неизбежное… Я есть точка твоего окончательного распада, я есть время, за которым пустота…

— Да, — теперь, когда всё встало на свои места, у меня не было сомнений, и я решительно шагнул к зеркалу. — Ты — грань, за которой свобода…

Свет колыхнулся, и вдруг, затопляя комнату, город, вселенную — из зеркала излились потоки инфернально-чёрной тьмы… И сама бесконечность замкнулась вокруг меня, пожирая весь мир — с начала времён и до чудовищно далёких эпох его гибели…

Все пути ведут во мрак, и всё сущее поглотит он, постиг я, когда тьма, став единственной сущностью, забурлила в сознании, расширилась на всю Вселенную, заполонила бесконечность…

Тьма. Пустота. Ничто.

Ветер уносит дым… Вечность развеивает души…