Во имя человечества

Глава 1

Осеннее утреннее солнце едва грело, но воздух все еще помнил тепло ушедшего лета.

- Да чего ты мне тут чешешь! – заорал Владислав, - Чего!.. Нашел он! Я вот тебе сейчас в рыло дам, будешь знать, как…

- Да успокойся! – тоже кричал Мурат, - Говорю, нашел… Даже показать могу! Вон там! Вон там нашел!

Он указал пальцем в сторону опушки леса, километрах в трех.

- Чесать… - неуверенно проговорил Владислав, припоминая, как пару дней назад бродил там, срывая подсохшие листья табака, кроша в ладони и закручивая в страницы какой-то непонятной книги, написанной в незапамятные времена. Этим книгам только два применения – самокрутки крутить или подтираться, когда лопухов рядом нет. А читать все равно только двое-трое умеют.

Раньше, говорят, все умели, а как Последняя Война прошла, люди (те, кто выжить сумел) смотрят, а ничего уже и нет, все порушено. Ну, жили как-то, тяжело сначала приходилось. Потом же, когда спустя поколения что-то стало появляться, новые дома общинные, амбары, лошади с повозками, утварь, какую находили, какую сами делали по памяти, вспомнили о грамоте. Крики, лозунги «Встанем на борьбу с безграмотностью!» там, «Не умеешь читать – научим, не хочешь – заставим!» ну и так далее. Писать тогда умели разве что пятеро из ста. Начали создавать какие-то кружки грамотности, детей учить, взрослых и стариков тоже вместе с сопливыми салагами за столы – всех под одну гребенку: неучи, одним словом. Даже создали КГБ – комитет гонения безграмотных. Но это когда совсем уж плохо, ну не хочет человек учиться, учителям морды бьет – того принуждают, десяток раз силком приведут в Училище, всю дорогу угощая пинками и затрещинами, а если не помогает – гонят взашей из общины. Но такой, дня два побродив по лесу, конечно, возвращается. Куда ему деваться, умирать что ли? Ну, его и оставляют, жалеют, а то, что учиться не желает – хрен с ним, никто не желает. Вскоре многие так делать стали: поедят десяток дней таких тумаков, что неделю не встать, зато учиться не надо. Вот так лет тридцать, в итоге просто рукой на всех махнули. Не хотят уметь читать – не надо. Теперь учителя сами по себе сидят в Училище, всякие вещи придумывают.

Вот недавно, последнее изобретение, мельницу выдумали, а может и в книгах нашли. Когда пшеницу соберешь, зерна обдерешь, их в мельницу, значит, волочешь, там их в муку превращают. Хорошо! Раньше ведь каждый, как дурак, в ступе мотолыжкой молол до посинения рук. А мельница на реке стоит на окраине общины. На мельнице колесо большее имеется с лопастями, которое силой реки вращает. А колесо это само тоже что-то там еще крутит, а те самые что-то еще – еще чего-то… ну и мука получается.

Жили-жили сколько лет. Хорошо жили: учиться бросили, жратву сеешь-жнешь, в лесу собираешь, больше ни о чем не думаешь (что правильно, это у лошади башка большая, пусть она и думает), морду соседу набьешь – это когда голодный, а когда сытый – сидишь на пороге, самокрутку смолишь, благодать! Но, учителя рассказывают, недолго так люди жили. Беда пришла. Железные появились. Откуда – никто не знает. На людей похожи. Разговаривать умеют, рта не открывая, и сильные – лошадь подымают. Приходят в племя каждый год и детей маленьких забирают, двоих-троих, а то и пятерых сразу. Люди сначала опешили, когда услышали от железных слова, мол, каждый год, а иначе всех загубим. Да куда только денешься. Съехать в другие места хотели, только людям место жалко было – хорошее, лес рядом, река рыбная, пруд еще есть и земля добрая, плодовитая. Подумали-подумали и решили: никуда не поедем, если железные, непонятно откуда объявившиеся, здесь нас нашли, то и в другом месте тоже найдут. А несколько детей, ладно, пусть забирают, племя от того в убытке не останется. Железные забирали. Только куда уносили – не известно. Хотели проследить, да спалились – в прямом смысле. Из руки железного вышло что-то длинное, стрельнуло в землю так, что камни расплавились, брызнули на следаков и лица им обожгли. Вот так. За железными больше никто не ходит. Кстати, себя они какими-то робутами кличут.

Спор продолжался. Владислав был непреклонен:

- Все равно не верю! Украл!

- Да вот еще, воровать! – Мурат презрительно скривил лицо.

- А ну давай сюда мой ножик!

- А хрена с листьями не хочешь?!

- Чего?! – взревел Владислав, - Я те устрою! Морда!

- Как ты сказал?! – Мурат зло оскалился, медленно сжал кулак, занес его над плечом, только ударить не успел.

Владислав пнул его под колено, повалил на землю и, схватив за засаленные патлы, стал бить лицом о землю, приговаривая:

- Будешь знать! Будешь! Ножик-то мой! Узнал я его по зарубке!

Мурат что-то мычал, но невнятно, только начинал говорить, Владислав его оземь, только слышалось «ше», «ду», «юсь». Наверно, «больше не буду» и «сдаюсь». Поняв, что слова здесь не помогут, Мурат получил освобождение только тогда, когда сунул в карман руку и выкинул каменный ножик.

- Вот так-то! – выпятив подбородок, бросил Владислав, забрал утварь и побрел домой, оставив поверженного соседа сплевывать кровавую землю и зубы.

Пока дрался, так жрать захотел, что казалось, поселился внутри кто-то и кишки твои в себя всасывает. Представил такую картину, страшно сделалось.

Зашел в свою землянку, крикнул с порога:

- Жена, жрать давай!

Тишина.

- Агата! Жрать хочу!

Но дом пустовал.

Владислав выругался и заключил, что жена, видимо, взяв с собой их двухлетнего Рихтера, поперлась на прогулку. Ну и тьфу на нее. Сам разогреет. Сунулся в печь, нащупал котел, вытащил, проверил: ага, еще половина вчерашней похлебки осталась. Кинул в печь горсть опилок, побил кремнем о кресало. Сначала едва задымило, Владислав подул, кинул щепок, разгорелось. Добавил пару тонких поленьев. И сунул котел, подставив только один бок к огню, так, чтобы не заслонять выход дыму. Когда в печи потухло, и остались только угли, он вытащил с помощью ухвата закопченный котел, поставил на стол, отломил хлеба и зачерпнул из котла огромной ложкой. Все время пока ел, из котла на него пялился чей-то вареный глаз. Но аппетит Владиславу это не портило. Когда пузо готово было треснуть, он отложил половник, кряхтя, вышел на улицу, заранее смакуя момент, когда сядет лицом к солнцу и задымит самокруткой…

Раздались крики. Не просто кто-то кого-то звал, а такие… такие, когда приходят железные. Железные! Ведь сегодня… именно тот день, когда надо отдавать дань… Сегодня всем было страшно, но прятаться никто не имел права – таков уговор. Все должны собраться за общиной в поле вместе с детьми. Железные ходили и выбирали. Хищно жужжа, смотрели черными или красными прорезями. И выбирали… кого бы забрать. Испуганные дети, плача, прижимались к родителям. Они, пусть и маленькие, все понимали. Понимали, что сегодня осуществляется то, чем их, непослушных, пугают мамы, говоря: «Вот, не будешь слушаться, тебя железный заберет. Схватит холодным щупальцем и в лес утащит».

Владислав рванул в поле, бежал меж домов, высматривая Агату с Рихтером. Люди кругом мельтешили, как рой пчел, выли женщины. Толпа потекла из поселка, как молоко из крынки, потащив с собой и Владислава. Только когда все остановились перед стоящими шагах в трехсот от общины железными, он увидел жену и сына. На другом краю толпы. Стал пробираться.

Один железный тихо затрещал, повертел блестящей на солнце головой и проскрежетал:

- Сегодня мы заберем троих из вашего поселка. Выведите детей вперед.

Люди молча таращились на робутов, прижав к себе своих чад. Никто не пошевелился.

- Выведите детей! – железный повысил голос, казалось, прогремел гром.

Владислав, наконец, добрался до своих, схватил жену за плечо, та испуганно, большими глазами посмотрела на мужа, будто просила защиты. Владислав не знал, что сказать, тяжело вздохнул.

Люди молчали и не шевелились. Железный навел на людей руку, похожую на круглое полено, только с отверстием.

- Не надо! – воскликнул один из учителей и выскочил вперед, - Не стреляйте!

Учитель обернулся к своим и стал умолять, прижав руки к груди:

- Пожалуйста! Сделайте, как они просят, ведь, каждый год отдаем, ведь всего троих… Понимаю, тяжело, но ради своей общины!.. Мы жертвуем всего тремя… но во имя человечества! Тогда они нас не тронут. Иначе мы все погибнем! И наши дети… все до одного…

Люди будто ожили, прощаясь со своими детьми, целуя их в соленые лица вывели к железным. Владислав и Агата не прощались с сыном, думали, если прощаться, тогда, точно, больше его не увидят.

Железные стали тщательно смотреть детей: поднимать их, зачем-то, заглядывать в глаза. Когда один из робутов взял за руку испуганно молчащего Рихтера, сердце у Владислава с болью сжалось, а Агата закрыла лицо руками и тихо застонала. Но все еще могло обойтись. Посмотрят железные – не понравится им Рихтер, отпустят…

Когда железный опустил их сына на землю, Владислав облегченно выдохнул и потер грудь. Он ждал, не отрывая взгляда… но робут, почему-то, продолжал держать их сына за руку… время шло, другие железные продолжали выбирать, а этот все держал Рихтера…

Тогда они с Агатой все поняли…

Первый выбор железные сделали.

Владислав, до боли закусив губу, и сжав кулаки, шагнул вперед, но кто-то положил руку ему на плечо. Он ее сбросил. Тогда его схватили сразу с двух сторон, повисли, как волки на скачущем коне. Владислав яростно замахал кулаками, разбил кому-то лицо, но его все равно остановили, повалили на землю и держали до конца, пока железные не ушли с его сыном.

Когда Владислав, слегка помятый, вскочил на ноги, робутов уже не было. Агата прильнула к мужу и зарыдала. Владислав сквозь зубы произнес:

- Я их найду. Агата, я обещаю тебе. Я их найду, слышишь? Обещаю! – слегка оттолкнул от себя жену, приподнял за подбородок ее заплаканное лицо, прижался щекой к щеке и прошептал – Я пойду…

Не прощаясь и не оглядываясь, он бросился в сторону леса, откуда и куда каждый год уходили железные. Достигнув опушки, остановился, стал искать следы. Ходил несколько раз кругами, пока не нашел. Засыпающая, желтеющая трава примята, тут, на проплешине земли, четко обрисовалась ступня: если представить человека, то такой должен весить не меньше молодого бычка. Ступая по следам, Владислав не знал, далеко ли ушли робуты, сколько придется идти: день, два, вечность?

Прошел третий день. Сгущалась темень. Когда Владислав собирался остановиться на отдых – ноги уже гудели и заплетались, от голода, казалось, утроба переваривает саму себя – вдруг вышел на поляну, да такую просторную, что на ней без труда уместилось… огромное белое здание в десять этажей, поросшее мхом и окруженное садом. Владислав присел и гусиным шагом прокрался в сад, где росли яблони, вишни, другие незнакомые ему плодовые деревья и разлеглись грядки.

В умиротворяющей вечерней тишине стрекотали насекомые. Как-то не вязался этот пейзаж со злобными железными. Думал, найдет какую-нибудь пещеру, зловонную и темную, заполненную костями их детей, услышит чавканья робутов, пожирающих его сына…

Нет, сказал он себе, не здесь они. Может дальше ушли? Или я не по тем следам пошел…

Владислав поднялся, быстро добежал до огромного здания, таких он еще не видел. Учителя говорили, что после Последней войны на земле ничего не осталось, только руины. Оказалось, что ошиблись грамотеи. Прошел вдоль белой стены, завернул за угол и оказался у прозрачных дверей, стоило подступить к которым, они тут же, как по волшебству, раздвинулись. Владислав вошел в здание и увидел железного. Тот стоял к нему спиной возле каких-то дверей. Из стены торчали разноцветные тонкие шнуры. Их-то и латал робут.

Несмотря на усталость, во Владиславе проснулась необъятная, рвущаяся наружу, ненависть и мышцы налились непонятно откуда взявшейся силой. Хотел подскочить и ударить. Но сдержался. Тогда он ничего не добьется, только погибнет, почем зря, и сына не спасет. А он, может, заперт в какой-нибудь комнате, еще живой, ожидающий часа, когда эти твари проголодаются… твари! Надо искать.

Тихо он проскользнул мимо железного, поднялся по лестнице слева от двери. Только успел шагнуть на первую ступень, как что-то тренькнуло и открылись те самые двери, рядом с которыми стоял робут. Поднимающийся Владислав краем глаза заметил человека, парня. Что он здесь делал? Почему?... Не укладывалось в голове. Человек не прятался, не пытался накинуться на железного, а подошел, подал ему какую-то палочку и стал помогать. Времени на размышления не было. Нужно найти сына…

Владислав поднялся на второй этаж и очутился в длинном коридоре: в его стены врезаны аккуратные деревянные двери, а в конце – широкая и прозрачная. Только, что за ней – не разобрать. Некое внутренне чутье подсказало: туда! И он, не боясь быть замеченным, побежал по коридору. Распахнул дверь и увидел множество кроватей, на которых… спали дети!

Все дети, которых за последние годы уводили из общины, он помнил их. Дети из его поселка и еще другие, чужие… Он рванул мимо кроватей, всматриваясь в лица, в надежде найти сына. Вдруг его кто-то подсек, умело и бесшумно, так, что он перерубленным деревом повалился на каменный пол и больно ударился подбородком. А когда падал, увидел Рихтера, разбуженного шумом, встающего с постели, непонимающе смотревшего черными бусинками глаз.

Владислава схватили за шиворот, подняли на ноги. Вдруг что-то загудело, казалось, по всему зданию. Он пытался обернуться, но железные руки схватили его так крепко, что стало трудно дышать. В коридоре раздались быстрые шаги, двери распахнулись. Робут повернул Владислава к вошедшим. Ими оказались еще один железный и человек, седой, с гладко выбритым лицом.

- Кто ты? – спросил человек.

- Я за сыном пришел, - прохрипел Владислав.

- Герберт, отпусти его, но смотри в оба, - приказал старик.

Почувствовав, что хвататели железного разжались, Владислав собирался уже кинуться на человека, но…

- Не надо, - спокойно произнес старик, словно прочитав его мысли, - Только хуже себе сделаешь. Можешь звать меня Николаем. Как твое имя?

Владислав назвался. Он не мог понять, как себя вести.

- Слушай, Владислав. Ты видишь, что я человек. Значит, такой же, как ты. Удивляюсь, как ты набрался смелости, последовать за роботами и почему их сенсоры тебя не обнаружили… да бог с ними. Речь о другом. Ты нашел, что искал?

Владислав кивнул. Позади послышался голос Рихтера:

- Папа! Па!

Он обернулся, не сдержался, подскочил к сыну, поднял его на руки и прижал к груди.

Старик продолжал:

- Послушай, Владислав. Я расскажу тебе, зачем нужны ваши дети. Если захочешь, то поймешь. Но одно скажу сразу, уйти отсюда тебе уже нельзя. Сам поймешь почему. Наверное, как ты знаешь, после Третьей мировой, которую также называют Последней, от ядерных ударов погибло практически все население планеты Земля. Нетронутыми остались только редкие участки. Выжившие люди объединились в общины. Казалось, человечество потеряло все. Абсолютно все. И выжившим придется начинать сначала. Повторять историю за многие столетия. Однако кое-что сохранилось. Это роботы. Благодаря им человечество обрело возможность вновь достигнуть возрождения и продолжить свой жизненный путь не как стадо высокоразвитых животных, а как ЛЮДИ. Роботы начали действовать, ведь в их программу в первую очередь закладывался пункт, гласивший: «Робот не может причинить вред человеку и должен всячески способствовать его деятельности, если она общественнополезна или не противоречит Закону». Сначала роботы собрали все, что осталось от библиотек, и принесли в это здание, создали, так сказать, фундамент. Процесс длился несколько веков. Делали они это с целью обучать людей тому, что они потеряли благодаря собственной… даже не знаю, чему… глупости? Амбициозности? Враждебности к самим себе? Попытке доказать свою силу? Жажде власти над миром? Роботы понимали, что необходимо позаботиться и о еде, ведь человек нуждается в пище. Разбили сады и поля, построили мельницы, возродили последние методы консервирования… А лет сто назад пришли к людям. Увидев их, роботы не думали, что столкнутся с разлагающимся, утонувшем в безграмотности обществом, жить которому судьбой прописано недолго. Решение пришлось принимать сразу. Единственное, чем можно было решить проблему, по мнению роботов, был страх. Иначе, если этот Университет сделать открытым, если о нем узнают поселки, то люди, скорее всего, разрушат его, пусть не физически, но как структуру. Университета не станет. И тем самым лишат себя попытки выжить. По подсчетам, в вашем обществе семьдесят лет назад жило восемьсот десять человек. А знаешь, сколько сегодня? Едва насчитывается семьсот.

- Болезни… - неуверенно начал Владислав.

- Нет, мой друг, - перебил его Николай, - Само общество. А здесь дети обучаются ненавистной вам грамоте, наукам, биологии, химии, физике, астрономии, математике. Конечно, все пока не на столь высоком уровне. Слишком много знаний утеряно. Но человечество имеет одно полезное свойство – любопытство. Любопытство – это первый шаг к открытиям. Скоро начнется эпоха возрождения. Не знаю, веришь или нет, ведь видишь меня впервые: я с другого поселка. Но уйти отсюда ты не сможешь.

- Вы меня убьете? – тихо спросил Владислав.

Старик засмеялся:

- Нет, ты что! Еще чего выдумал. Не понял ты меня. Роботы стараются ради человечества. Они – наши слуги. Но поселкам об этом знать нельзя. Через сотни лет общины станут пропадать. Они едят сами себя. Но Университет, единственный сегодня островок цивилизации, останется. «Похищенные» дети подрастают, осваивая науки, пополняют когорту учителей, чтобы дарить знания следующим поколениям и открывать новое… Я тоже был когда-то похищен, а теперь вот стал… кем-то вроде главного учителя. Все, что здесь делается – во имя человечества. Поселкам нельзя знать о нас. Так уж сложилось, пойми. А ты останешься вместе с сыном. Возвращаться домой тебе нельзя.

- Я понимаю, - Владислав посмотрел на сына и рассмеялся, - Ну что, Рихтер, придется нам с тобой учить-таки эту чертову грамоту.