Ведьма и Охотница

Глава 1

Она свернула с шоссе в сторону единственного уцелевшего здания, спящего в объятиях тумана.

Было неуютно. И зябко. По земле тут и там в темноте блестели натянутые лески и битые половинки бутылок, горлышками вниз. Идеальная западня с тем расчетом, что, споткнувшись, человек выбивал себе глаз и пробивал мозги. Ну, это в теории. Все эти нововведения появились слишком поздно: репутация района уже разошлась настолько, что даже пришлые не желали подходить к убежищу, оставив неприветливую землю в покое.

Чем ближе она подходила к панельной пятиэтажке, тем гуще был слабо светившийся в ночи ртутный туман, а воздух с каждым шагом становился теплей, и ей пришлось расстегнуть плащ и рубашку.

Послышались шепотки — в тумане мелькали неясные фигуры, и где-то вдалеке кричали потревоженные птицы. Она не обращала на это внимания, будучи уже привыкшей. Она шла по заученной дороге к облезшему подъезду, освещая себе фонариком дорогу.

Они начинались уже на лестнице — каменные статуи, замершие в испуганных и замученных позах. У кого одежда была еще в более-менее приличном виде, у кого — уже достаточно потрепанная глобальными событиями последних лет. У многих рты были распахнуты в беззвучном крике, и, если подойти достаточно близко и иметь стоматологическое образование из былой жизни, можно было изучить зубы, которые выпирали своей эмалью из каменных дёсен. Чем выше она поднималась, тем больше их было.

Она дошла до четвертого этажа и свернула в коридор. Здесь лица у большинства статуй были разбиты: в них кидались чем под руку попадалось уже после того, как они окаменели.

Её цель была впереди. Дверь в однокомнатную квартиру была не просто распахнута, а чудом держалась на верхней петле. У окна напротив не было стёкол, а рядом печальным привидением парила старая занавеска.

Мебель внутри была очень старой. Даже не времён Советского Союза, а откуда-то из царской России, если не ещё раньше. Всё такое массивное, тёмное и деревянное, пускай и запорошенное пылью. Люстра громадная, обои пастельные, пускай и от влаги облезлые. Мать бы сказала «выглядит богато». Отца бы больше привлекли книги за чайным сервизом в шкафу. Её лицо отразилось в стеклянной дверце: оно походило на выброшенную на берег обточенную бледную гальку. Над крупными глазами нависали ершистые брови, а в левом ухе гроздью висели серьги.

Она завернула в альков, где находилось спальное место. Пол здесь был устлан полиэтиленом и пустыми консервами, оставшимися после прошлых визитов. На закиданной одеялами кровати лежала тощая фигура, чья грудь мерно вздымалась.

Она подошла ближе, скинула рюкзак, присела на постель и достала крекеры и пару банок кильки в томате. Из дупла одеял за ней следили раскосые черные глаза. Она отсалютовала пальцами у виска.

— Уходи, — сказали ей из кокона. Но она продолжила выкладывать на пыльные простыни еду. Фигура с усилием села.

Это была уже немолодая женщина в изношенном домашнем халате, который едва скрывал её выступающие кости. У неё были тяжёлые черты лица, по которым пробежала подавленная волна недовольства. Если бы она встала, её песчаные волосы смогли бы достать до пола. Женщина была слаба, но запавшие глаза опасно сверкали.

— Ты меня боишься, — сказала женщина. Она была Ведьмой.

Гостья хохотнула.

— Фобией к суповым наборам не страдаю.

— Зачем ты приходишь, Охотница?

Гостья сперва промолчала, но всё же ответила.

— Напоминаю себе, что я здесь не одна.

— Не слишком благородно.

— Вот поэтому я и «Охотница», а не «Рыцарь». Лишнее благородство вредно для здоровья.

Ведьма пнула ногой пустую банку, но Охотница предпочла прикинуться дурочкой, её пальцы в кармане перебирали кольца изоленты на рукоятке охотничьего ножа. Здесь убивали людей. Статуи у двери могли быть ворами и убийцами, но могли быть и простыми прохожими, беженцами, жаждущими найти укрытия от того, что открылось для всех, кто не послушался приказов об эвакуации. Или же не захотел убежать. Как она, Охотница. Как Ведьма, к которой она приходила уже, ни много ни мало, два года.

Охотница решилась сказать то, ради чего сегодня пришла.

— На улицах в последнее время всё больше и больше странностей, они идут с востока. Я хочу попробовать уйти из города, — затем она поддалась порыву. — Присоединишься?

— Мне хорошо одной, — ответила Ведьма. — И без суицидальных затей.

— Ты сойдешь с ума.

«Если уже не сошла» Охотница не стала добавлять.

— А тебя сожрут. Переварят и выплюнут, будешь вместе с псами бегать.

При воспоминании о покрытых белесым желейным коконом безумных собаках, из которых лезли пузатые черные черви, лицо само скривилось. Но она решила пошутить.

— А ты дашь мне для спасения волшебный гребешок, чтобы я перекинула его через плечо при погоне и позади меня растянулась бездонная река?

Её не удостоили ответом. Ожидаемо. Охотница положила на край кровати записку на обрывке альбомного листа.

— Здесь мой адрес. Приходи. Я ухожу завтра, с наступлением темноты.

Ведьма промолчала. Охотница не стала её убеждать, а просто встала и направилась к двери, ускорив шаг у разбитых статуй. С каждым шагом прочь от дома становилось холодней. Выйдя из удушающего тумана на свежий воздух, она часто задышала. Мороз вынудил её запахнуть плащ и надеть запиханные в карман шерстяную шапку с перчатками. Она запрокинула голову и выпустила в морозный воздух клубы пара. В Москве после конца света была зима и уставший январь. Где-то вдалеке слабо лаяли собаки. Облака были красными.

Она сверилась с часами — у неё оставалось немного времени до того, как должно было светать, и она поспешила прочь. Прошла через проход под Алтуфьевским шоссе, перешла трамвайные рельсы, обошла брошенную машину, перелезла через забор, окружавший элитный торговый центр. Она шла во дворы новостроек и прошла мимо пристройки, которая когда-то была магазином. Её каждый сантиметр был покрыт белым мхом. Здание выше тяготилось гигантским древесным грибом, облепившим его добрую половину. В этом доме, как и в других, горели, как раньше, огни, только в квартирах теперь никого не было, а заходить внутрь было чревато.

Небо светлело, рожая новый день, и жизнь начала шалить. Мимо Охотницы проплыл по воздуху косяк костлявых рыб, которые засушенными впадинами глаз безразлично мазнули по ней взглядом. Пока безразлично.

Раньше, до того, как всё полетело к чёрту, Охотница про то, что вот так может быть, только слышала. Все говорили про какое-то «ЦБ» еще с прошлого века, но это было что-то такое, что вроде есть, но так далеко, что никто не воспринимает это всерьез или как что-то, что реально может повлиять на жизнь. В нулевых стали говорить про какой-то прорыв этого самого ЦБ. Вроде как это сокращение как-то расшифровывалось, но тогда ей было неинтересно, и она каждый раз забывала, а теперь некого было спросить. СМИ об этом явлении не печатали, а вся электроника умерла ещё до начала объявлений о немедленной эвакуации. Про неё пару лет назад надрывались в рупор люди в жизнерадостно раскрашенных черным машинах, которые врывались в дома и силком выводили всех из города.

Она подошла к своему подъезду, где в стену рядом был впаян человек в военной форме — стена словно поглотила его правую половину тела. Он давно там был, таких людей было достаточно много. Говорить с ними было бесполезно, как и пытаться помочь. Голова припадочно дёргалась из стороны в сторону, рот был разинут в немом крике, по подбородку текла слюна, а из закатившихся глаз текли слёзы. Эта сцена не менялась все те два года, что она возвращалась после вылазок к себе домой, поэтому она спокойно прошла мимо него на лестницу хрущевки, заставленную вечнозелёными фикусами да геранями. Она отперла дверь и зашла к себе, в когда-то снимаемую, а теперь уже насовсем её, квартиру. Обстановка была бедная, но всё необходимое присутствовало.

Охотница закрыла форточку и задёрнула шторы, чтобы не допустить света — тот делал ситуацию хуже, особенно отражаясь от сверкающего снега. Она подергала ухо — в нём звенело, как и последние пару дней. Собственно, этот звон и подтолкнул её к исполнению долговынашиваемой идеи на тему «сваливать».

Она выпила таблетки, села на кровать, прекрасно понимая, что как бы ей ни хотелось, уснуть она не могла — слишком долго всё назревало. Поэтому оставалось только ждать.

Она села за книгу. Покурила. Сломала и заново собрала пазл «Моны Лизы» из тысячи деталей. Покурила. Снова книга. Покурила.

Ей хотелось спеть что-нибудь дикое, чтобы развлечь себя и встряхнуться, но она не стала. Пение, как и свет, тоже было плохой идеей в нынешнем мире. Она с тоской бросила взгляд на подстилку у двери. Когда-то здесь спал подобранный на улице бобик, но он сбежал, когда звавшие эвакуироваться офицеры выбили дверь, проверяя, все ли вышли. Они не слишком тщательно искали, а в шкафу было не так уж и тесно, стоило лишь правильно утрамбоваться. Её регистрация была не то что просрочена, у неё её не было. То есть была, но не в этом регионе, а это грозило проблемами, поэтому она трезво рассудила переждать и потом выползти как-то самой. Не слишком трезво, как впоследствии выяснилось. Хотя учитывая, что она потом находила перевернутые грузовики, в которых тогда увозили людей, — кто знает. Её лично напрягало то, что грузовики с эвакуированными оказались брошены и пусты.

Она давно не видела нормальных людей, не считая Ведьмы. Это прозвище она ей дала сразу после того, как они впервые встретились. После кризиса Охотница потеряла удобную работу, и приходилось перебираться чем приходилось. Самым прибыльным оказалось выявлять тех, кто якобы понимал, что происходит. Кто управлял теми невиданными силами, что где-то там ломали и меняли мир. Кто говорил, что могут исцелять и менять судьбы, а на деле не мог ничего, кроме как калечить. Она их ловила, вот и получила прозвище «Охотница» и стала «широко известной в узких кругах». Но за свою карьеру людей, которые бы владели заявленной «силой», она ни разу не встречала, она встретила лишь Ведьму, уже после конца мира. Та кормила собак на улице, а с их боков капала белая пена с червями.

В комнате медленно темнело. Пора было собираться.

Она была готова. Она нашла машину, прочитала найденные в торговом центре у метро инструкции к управлению, а заодно разжилась дорожной картой. Она только недавно научилась водить самоучкой, потому даже поездка по прямой линии представлялась определенным приключением. Особенно учитывая, что ей предстояло ехать в темноте в свете одной рабочей фары по дороге, где наверняка могла попасться брошенная хозяевами издохшая «копеечка» из анекдотов или что-то в этом роде.

Она взяла с собой свой нож, фонарик, немного еды и ключи от машины. Всё равно ей грозило или спасение с последующими небольшими неприятностями с законом, или смерть. Чаша весов склонялась ко второму, и она надеялась, что будет хотя бы быстро. Она видела тех, у кого получилось медленно — не самое приятное зрелище. Их тела была затянуты белой плёнкой, под которой были нарывы, мертвецкая серость, а местами проглядывали оголенные кости — совсем как у любителей самодельного наркотика «крокодил», которые так и не смогли бросить (она раньше вскрывала людей на работе, потому зрелище представлялось болезненно знакомым).

На улице раздался лай. Сперва это была одна собака, но скоро к ней присоединилась стая, потом ещё одна, и ещё. Охотница зажала уши руками. Казалось, голосило всё зверьё с округи.

Внезапно голова разорвалась болью, и она пошатнулась. По крыше тяжело застучали — недобрый знак. Нужно было срочно уходить. Она схватила куртку с сумкой и бросилась к выходу.

Сердце заходилось неправильным ритмом. Она побежала по лестнице, едва попадая на ступеньки, выскочила из входа, и её ослепил свет солнца — оно ещё не зашло. Раздался выстрел. Он был внезапен, и она споткнулась и упала лицом в снег, рот обожгло холодом. Вещи вылетели из рук.

Она обернулась и увидела, как впаянный в стену человек смотрел прямо на неё. В его руке был пистолет. Его конечности судорожно дергались, ему было страшно, и он пальнул на звук.

Она постаралась тихо встать, но её сзади ударило по спине, и она снова упала. Зубы вонзились в её плечо, в голове с новой силой вспыхнула боль, и она закричала. Она нащупала в кармане нож и всадила наобум, схватила покрепче и потащила вбок. Её отпустили, она поползла спиной назад и уперлась спиной в стену с другой стороны двери от впаянного человека.

Тварь, которая на неё напала, была молчаливой. За белым коконом угадывался заспиртованный человеческий силуэт. Тварь ползла к ней, волоча за собой раненую руку.

Охотницу трясло от холода, от адреналина, тело от плеча уже начинало неметь, но она заставила себя, проехавшись спиной по стенке, встать и расправить плечи. Она подняла здоровую руку с ножом. Ноги дрожали, но она не позволяла себе снова упасть, не позволяла даже согнуться.

Впереди раздался ещё рык, позади твари показались чёрные псины: шерсть была вздыблена, лапы растопырены, а сами они жались распухшими пузами к земле.

— Давайте вы за меня подерётесь, а? — невесело сказала Охотница.

И меньше всего она ожидала, что к её просьбе прислушаются. Псы накинулись на ползущую к ней тварь, впиваясь в горло, выцарапывая глаза и вырывая куски гниющей плоти. Такой же гниющей, как и у них самих.

Вдали стояла Ведьма, и на ней были всё те же выцветшая шаль и старый халат. Вокруг неё преданной кошкой вился туман, а позади стояли сани, из упряжки которых выпустили на тварь собак. С распущенными на ветру соломенными волосами она и в самом деле стала похожа на вышедшую из фильмов ужасов злую колдунью.

— Бейся, — приказала ей Ведьма.

Охотница ухватила крепче нож и всадила твари в голову. В неё снова выстрелил человек из стены, её развернуло от раны, но боли она словно не чувствовала, и она подскочила и выбила из чужих рук пистолет. Тело горело, плечо жгло, а в голове разрывалось «Бейся! Бейся! Бейся!». И она билась, а Ведьма куталась в шаль и не сводила с неё взгляда.

— Беги! — крикнула Ведьма.

И Охотница побежала. Псы позади разрывали тварь и начавшего кричать человека. Куда именно бежать, бушующая в ней сила не говорила, потому Охотница ломанулась на Ведьму, схватила её за сухопарую руку и потащила за собой к грязному пятну автомобиля. Того самого автомобиля, на котором она планировала бежать.

Она швырнула тощую Ведьму на переднее сиденье и залезла следом, отодвинув соседку подальше, на пассажирское сиденье. Сумка осталась где-то в центре своры, и про неё можно было забыть. Она не сразу вспомнила, на какую педаль давить для газа. Она не знала, имела ли смысл гонка на машине, от того, от чего нельзя было убежать — со всей округи к ним что-то летело, бежало, ползло, потревоженное пролившейся кровью. Охотница не сразу заметила, что вокруг Ведьмы больше не вился туман, сама же она выглядела еще более больной, чем обычно.

— Езжай к вокзалу, — тихо сказала Ведьма, потом уточнила. — С поездами.

Охотница обернулась, но её одёрнули.

— Их сожрали, — отрубила Ведьма, и Охотница не стала спорить.

— Подержи карту, пожалуйста, — попросила Охотница.

— Ты не знаешь, куда ехать?

— Почти, — сказала Охотница и повела машину вперед. Они ехали на восток, прочь от умирающего на закате солнца.

Машина тяжело ехала по неубранным дорогам, но пока не застревала. Погоня не отставала. Вокруг окончательно сомкнулась тьма, и она врубила у машины фары.

— Лес, — нарушила молчание Ведьма.

— До него еще ехать и ехать, тебе совсем плохо?

— Я не про то. Гребешок.

Охотница на неё удивлённо посмотрела, почти сразу же отвернувшись обратно и мертвой хваткой вцепившись в руль — они налетели на что-то, что прошкрябало по дну машины. Что-то подсказывало ей, что оборачиваться было плохой идеей.

— Гребешок оставлял после себя не реку. Лес.

Охотница предпочла и после этих слов не оборачиваться. Возможно, особенно после этих слов.

Ведьма стала что-то напевать себе под нос, и Охотница абсолютно точно не слышала, как за окном ей начали подпевать, так что они ни в коем разе не ехали по пустым заснеженным дорогам под аккомпанемент невидимых голосов. Руль под её руками начал упираться, как и педали, и переключатель передачи. Охотница разжала ладони, поняв, что это не имеет больше смысла, и они поехали дальше так, ведомые хором духов. Ведьма продолжала петь всю дорогу, вплоть до того, как они заехали на вокзальную площадь, на лестницу к опустевшему Казанскому вокзалу. Охотница не проходила курса вождения, но точно знала, что подобный маневр был запрещен. С другой стороны, кому сейчас на это было не плевать?

Ведьма уверенно направилась внутрь вокзала, к поездам. Арина огляделась, но ни следов погони, ни местной живности видно не было, и она пошла за своей неразговорчивой попутчицей.

Внутри и на перронах было беспокояще пусто. Они подошли к поезду, оставленному судьбой и разрисованному где граффити, а где и кровью. Охотница медленно вдыхала морозный воздух в попытке успокоиться и собраться.

— Дай спички, — приказала Ведьма, когда они вышли к рельсам. Охотница их ей передала.

Ведьма чиркнула раз, два, но её сил было слишком мало, и искра не выбивалась. Охотница отобрала у неё коробок и зажгла маленький огонёк, его отсветы забегали по замученным лицам. Ведьма приняла его в руки — он как живой сошёл в её ладонь. Она развернулась прочь от поезда и сделав пару шагов прочь, подкинула огонёк в воздух, и тот замер, как пламенная снежинка. Покрутившись в воздухе, будто раздумывая, он разбился на две части, не потеряв в размере. Потом ещё на две. На четыре. Восемь. Восемьдесят. То, что было лоскутком пламени, превратилось в парящий пожар и окутало поезд.

Из глубин вокзала стало раздаваться ворчание.

Ведьма не отрывала взгляда от своего творения. Из их огненного щита выросли руки, они потянулись прочь, всё продолжая удлиняться, направляясь в здание вокзала. Оттуда донеслись визги.

— Идём, — Ведьма сказала это, но не сдвинулась с места, и Охотница сама подошла к ней. Ведьму от её прикосновения к плечу повело в сторону, и Охотница ухватила её покрепче и повела к вагону; ногами та ещё как-то переставляла, хотя и дышала тяжело. Окруживший поезд огненный кокон сомкнулся ýже, как только они зашли внутрь.

Поезд, дёрнувшись, поехал. Дома за окном стали мелькать всё быстрее и быстрее, пока последние многоэтажки не оказались позади.

— И куда мы?

— В Германию. Там ещё эвакуация не закончилась.

— Откуда ты знаешь?

— Духи рассказали.

Охотница не стала это комментировать. Они сидели на кроватях, напротив друг друга, такие разные, но в одном купе и в одной дороге. Так... нормально. Нужно было проверить, на месте ли был вагон-ресторан, и что могло обнаружиться в кабине проводников. Но потом, перестук колёс так успокаивал, и Охотница легла на бок, осторожничая с раненной стороной. Глаза сами смыкались, но Ведьма напротив всё так же сидела. Возможно, она не могла заснуть, чтобы поезд не остановил хода. Нужно было бы спросить, но рот вместо этого выдал другое.

— Меня Арина зовут.

Ведьма склонила голову, с подозрением уставившись на неё. Её взгляд беспокоил, и она решила всё же закрыть глаза — будь что будет, всё равно ничего не изменить.

— Варвара.