Вашими молитвами, нашими слезами

Глава 1

Вашими молитвами, нашими слезами.

Его изодранные в кровь пальцы ощупывали скалистую поверхность, судорожно цепляясь за неровности. Сквозь мельчайшие трещины в камне сочилась алая влага — не то вода, не то застывшая кровь этого искалеченного мира. Она пропитывала ладони, делала их скользкими, а под ногтями или в открытых ранах жгла, словно кислота.

Каин поднимался медленно, рывками. Каждые несколько десятков метров вверх оборачивались очередной ошибкой — то оступался, то едва не срывался вниз, повисая на одних лишь пальцах. Пути назад не было — ни в буквальном смысле, ни в переносном. Над головой, затянутое тяжёлым пологом, небо дышало предвечной яростью. Густые, вязкие, как смола, облака рвались всполохами оранжевого и жёлтого, складывались в причудливые формы — слишком похожие на искажённые в агонии лица, застывшие в безмолвном крике. Одни тянулись из мрака, другие рушились обратно, растворяясь, оставляя место новым.

Каин прищурился.

После Великого Суда, когда святоши вознеслись, этот мир остался брошенным. Никто больше не следил за ним, и без высшей воли земля, как дитя, оставленное без присмотра, бесилась, кривилась, воплощая в явь всё более гротескные образы.

Он фыркнул. Под ногами — хлипкий, ненадёжный камень, испещрённый коростами осколок. Под стать беснующемуся небу. Когда-то, давно, здесь простирались ровные равнины, но теперь земля разъехалась, изломалась, вывернулась, порождая циклопические скалы и бездонные трещины. В глубинах бурлили огненные реки, из расселин клубился чёрный пар. Воздух гудел хтоническими воплями, вибрировал, проникая в сознание на уровне, который человек не мог осознать, но чувствовал нутром.

Но главное — этот мир был нестабилен.

Ориентироваться по памяти было невозможно. Вчера перед тобой зияла пропасть — сегодня на её месте воздвигалась каменная громада. Вчера ты шёл по гребню утёса — и вдруг утёс рассыпался, а из его останков поднялись скрученные в мучительных изгибах колонны, извиваясь, вытягиваясь к небу. Хаос был единственным законом.

Каин продолжал карабкаться.

Руки горели, но он не мог позволить себе ни секунды жалости. Каждый новый рывок отзывался тупой болью в плечах. Ещё немного… ещё… Едва хватило последних сил, чтобы забросить тело наверх. Он обессиленно завалился на спину, глотая воздух, будто пытаясь надышаться в последний раз.

Воздух.

Он не насыщал лёгкие — наоборот, обжигал их изнутри, прокатывался по гортани рваным, сухим потоком. Здесь всё было болью. Даже воздух.

Каин сел, опираясь на ослабевшую руку. Моток колючей проволоки, переброшенный через плечо, болезненно впился в истончённую кожу, словно раскалённый нож. Лицо исказила гримаса боли, но он не дрогнул. Снял проволоку, отбросил в сторону.

Вытер пот. Ошибся — смешанный с засохшей грязью пот попал в одну из незаживающих ран. Рывком втянул воздух сквозь зубы, но тут же подавил эмоцию. Выдох. Терпение.

Теперь можно было оглядеться.

Перед ним простирался расколотый, исковерканный мир. Он знал, что должен ненавидеть его, но в этом кошмаре было нечто… гипнотическое. Если бы он не был обречён, если бы не был вынужден выживать в этих разорванных пустошах, он, возможно, даже нашёл бы в этом зрелище чуждую, искривлённую красоту.

Где-то внизу дымились озёра кипящей крови. В стороне скалы, похожие на рёбра великанов, извивались, росли, корёжились в судорожном перерождении. Глубокие расщелины плевались дымом, и там, где секунду назад зияла пустота, уже поднимались новые горы. А ещё через мгновение эти горы могли быть рассечены пополам алой рекой.

Небо, вечное, беспросветное, напоминало вскипевшую плоть, и из его чрева осыпался дождь. Не вода. Капли раскалённого металла, оставляющие язвы на камнях, прожигающие кожу до самого мяса, в тех местах, где её не защищала изодранная одежда. Запах — едкий, сладковатый, тошнотворный.

Но всё это было всего лишь фоном.

Каин заметил то, что искал.

Тонкая полоска света, разрывающая небо, приближалась. Почти незаметная, она неслась вниз, врезалась в землю, разбивалась в буре огня и дыма. В этом тонком шлейфе был смысл его пути.

Каин оскалился. Это не была улыбка. Это была гримаса голодного зверя, который, наконец, загнал добычу.

— …Вашими слезами, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, вглядываясь в место падения низвергнутого с небес ангела.

Попытавшись запомнить ориентиры, что могли бы вывести его к цели, Каин, словно спущенный с цепи голодный и озлобленный пёс, сорвался с места, стремительно мчась вниз по склону. Он не бежал — он летел, камнем срываясь со скалы, балансируя на грани падения. Но страха не было. Смерть могла быть только наградой.

Путь предстоял неблизкий, но если сохранить темп, если не дать переменчивому миру сбить его с пути, он доберётся до цели за час, плюс-минус. А, может, и быстрее. Тогда он получит то, чего жаждал. Его добыча насытит его, подарит нечто запретное, столь же пугающее, сколь и желанное — благодать.

Но он был не единственным охотником. Другие тоже могли увидеть её падение. Наверняка увидели. Они уже мчались к ней, быть может, кто-то из них опередил его. Значит, задача усложнялась: не просто схватить ангела, но и опередить остальных. А если потребуется — отнять.

Каин скользил вниз, разрывая кожу о шершавый камень, чувствуя, как под его весом осыпается порода. Боль разливалась по телу, но она была ничем. Мир, в котором он жил, не знал ничего, кроме боли. А если она — единственная константа, значит, её попросту не существует.

Позади земля дрогнула. Каин обернулся. Скала, с которой он только что сорвался, взметнулась ввысь, словно живая, словно хотела разорвать узы с землёй. Но спустя мгновение её потянуло обратно, вниз, будто она передумала, будто сделала глубокий вдох перед нырком в пустоту.

Мир ломался. Мир жил.

Но Каин не сбавил шаг. Он бежал, игнорируя острые, вонзающиеся в ноги осколки камня, ощущая жар, который слизывал плоть с подошв. Ветер рвал волосы, заполняя лёгкие гарью, болью и чем-то ещё — чем-то чужеродным, неназываемым.

Он чуял его.

Он должен быть здесь. Если мир не сыграл с ним злую шутку, он уже рядом.

И вдруг земля исчезла.

Каин резко остановился на краю. Пропасть. Нет — котлован. Гигантская воронка, края которой ещё дымились после падения. В самом центре лежало нечто белое, хрупкое, почти детское. Тело, обёрнутое в прозрачную, невесомую ткань. Крылья — раскинутые, искорёженные. Перья повсюду. Одно крыло вырвано напрочь, из окровавленной спины торчал обломок кости. Другое — сломано, но не оторвано. Оно трепыхалось.

Каин понял почему.

Воронку делили ещё двое.

Первый, тот, кто вырвал крыло, не успел покончить со вторым. Он собирался, но не успел. Второй охотник напал на него, осадив камнем по затылку. Они дрались, не обращая внимания на добычу. Их битва была низменной, звериной — пальцы вонзались в глазницы, зубы рвали горло, плоть вгрызалась в плоть.

Каин замер, наблюдая, как всё заканчивается.

Гортанный хрип.

Победитель отпрянул, с трудом выплёвывая ошмётки мяса. Взирал на мир мёртвым, зияющим месивом вместо глаз. Расставил руки, сделал шаг вперёд, но не приблизился к ангелу — напротив, начал кружить вокруг него, беспорядочно, потерянно, словно пытаясь нащупать свое сокровище, которое ускальзывало из его рук.

Каин не медлил. Если пришли трое, придут и другие.

Он скользнул вниз, бесшумно, ловко, с проволокой, ставшей продолжением его самого. Тёплая, грубая, острая. Он метнулся за спину слепца, перекинул кольцо металла через его голову и рванул.

Слепец захрипел, захлебнулся. Его пальцы метались в воздухе, цеплялись за Каина, за собственную плоть. Он бил, царапал, пытался освободиться — но тщетно.

Каин стиснул зубы и рванул сильнее.

Хруст.

Тело обмякло. Стало тяжёлым. Слишком тяжёлым. Каин оттолкнул его, позволяя рухнуть на раскалённые камни. Густая, буроватая жидкость начала сочиться из трупа, медленно расползаясь по земле. Её испарения жгли ноздри. В горле пересохло.

Каин облизнул губы. Хотелось пить.

Но не сейчас.

Он повернулся.

Ангел всё ещё был там же.

Дрожащий, слабый. Всхлипывающий.

Каин нахмурился. Слепец был ещё и глух? Как можно было не слышать этот жалкий звук?

Он перехватил проволоку, обмотав свое предплечье пару раз, острые скрутки впились в руку, так даже лучше, так надежней. Подошёл ближе.

Обвил маток свободной рукой вокруг недооторваного перебитого крыла. Несколько раз, чтобы держалось крепче.

А затем, упершись ногой в хребет ангела, резко рванул вверх.

Чвяк.

Раздался отвратительный, тягучий звук. Крыло не просто оторвалось — оно вышло с корнем, с костью, с кровавыми жгутами мышц.

Ангел судорожно дёрнулся, пытаясь закричать, но вместо пронзительного крика раздался лишь приглушённый, сдавленный всхлип — в его рот была заткнута грязная ткань.

Каин оскалился.

Надо спешить.

Мир был переменчив и нестабилен — в этом заключалась его единственная постоянность. Здесь нельзя было ожидать, что тропа, по которой ты шёл в одну сторону, приведёт тебя назад тем же путём. Логика утрачивала смысл. Но и кому теперь нужно было объяснение? Этот покинутый мир, брошенный всеми, остался лишь скорбной юдолью для тех, кто пережил Страшный Суд. Несчастные, цепляющиеся за существование, не желали спасения — они жаждали лишь продлить свою агонию, называемую жизнью, ещё хоть на миг.

А раз Суд уже свершился — не может быть слишком чудовищного греха. Те, кого оставили, были свободны.

Каин шёл петляющей тропой, ведомый не разумом — интуицией. Шестым чувством, чутким наитием выжившего грешника, способного пожертвовать чем угодно ради ещё одного дня, ещё одного шага. В этом мире не было «недопустимого»: любая подлость, любая мерзость — если она продлевала путь — была оправданной. Только такая бескомпромиссность и вела его вперёд. Волоком тащил он за собой ангела, обвитого проволокой.

Тело Каина было истощено и в изнеможении, но даже его сил хватало, чтобы нести это почти невесомое существо. Нежное. Тёплое. Такое, что его собственная, пропащая душа сжималась от ярости, рвалась растерзать его — просто чтобы избавиться от этого унизительного ощущения ничтожности.

Почему он — и такие, как он — были брошены? Почему кто-то получил прощение, а он нет? Разве не было в его жизни ничего, что заслуживало бы искупления?

Но время этих вопросов прошло. Он давно похоронил их. И всё же сейчас, неся на себе это святое создание, он ощутил, что мысли возвращались. Искажённые, рваные, гниющие, как запахи вокруг. В присутствии ангела — даже несущего смерть — Каина душили какие-то реликтовые чувства: сожаление, досада, гнев. Он слышал, как это существо всхлипывает — тихо, слабо — и от одного этого жалкого звука его охватывало бешенство. Хотелось сбросить его в пропасть, расплющить, заставить замолчать. Но он сдержался.

Нельзя поддаваться. Нет. Он знал — скоро получит своё.

Одно-единственное место было для него маяком. Он чувствовал его нутром, словно где-то там, в глубине, затаилась частичка его души. Каин всегда мог найти путь обратно — куда бы ни занесла его судьба.

Лощина, неприметная снаружи, внутри хранила богохульную вонь древности. Узкий, тянущийся, петляющий и извивающийся коридор, исписанный густыми рядами кощунственных надписей на всем своём протяжении. Глаза скользили по ним — и даже самая черствевшая душа, задержи свой взгляд на любой из них на короткое мгновение, ощутила бы, как в ней пробуждается отвращение, противоестественное, звериное. Каин уже не помнил, кто оставил эти письмена — он сам, кто-то другой… Не важно. В этом мире не было времени, как не было и места — только повторяющееся возвращение.

В конце тоннеля — дверь. Грубая, массивная, чёрная от времени. Слишком огромный замок к которому не существовало ключа висел на ней как насмешка: он не имел значения. Настоящий механизм был спрятан. Каин знал, где искать. Он просунул руку в узкую полость — и нащупал внутри нечто вязкое, холодное, как будто просунул руку в глотку зверя. И зверь этот мог укусить. Осторожно, почти с почтением, он потянул за тонкий трос.

Механизм скрипнул, уступая. Дверь дрогнула.

Каин оглянулся. Быстро, осторожно. Никто не следовал за ним. Тьма оставалась тьмой. Он знал эти письмена почти наизусть, но всё равно каждый раз они вызывали подкатывающую к горлу тошноту.

Нельзя медлить.

Прижимая тело ангела к плечу, он толкнул дверь. Та открылась с гортанным, протяжным воплем, будто смерть вскрикнула в лицо живому. Эхо рвануло по тоннелю, оглушая. Каин метнулся внутрь и захлопнул её за собой — гулкий, как колокол, лязг разнёсся по камням, когда сталь сомкнулась. Механизм встал на место. Всё — богомерзкое святилище снова запечатано.

Пространство, в которое шагнул Каин, поглотила тьма — короткий миг, миг едва заметный, но густой, как смоль. Она обволокла его, живая и жадная, готовая утянуть в бездну — если бы не якорь. Жалкое, безгрешное создание, висевшее у него на плече, уравновешивало вес греха. Компенсировало его. Мгновение, которое длилось слишком долго. Пальцы Каина, сжимающие тело ангела, вцепились в него до боли, будто он боялся не самой тьмы — а того, что она теперь останется навсегда. Что она стала аксиомой. И этот когтистый ужас, чёрный и хриплый, подступал из самых древних глубин.

Но внезапно — словно от испуга — тьма отпрянула.

В потолке дрогнула лампочка. Жалкий, но живой свет скользнул по полу, по колоннам, по Каину, прогоняя тьму, как зверя, заползающего в щели. Она отступала в углы, под балки, за трещины, скуля, прячась от светила. Необъяснимо, отчего лампочка всё ещё горела. Как она выжила в этом проклятом месте? Но её тусклый, дрожащий свет стал спасением.

На краткий миг Каин выдохнул — длинно, шумно, будто вынырнул из пучины, с одного-единственного вдоха. Лишь теперь позволил себе расслабиться, хоть на мгновение. Рука, впившаяся в тело ангела, ослабла.

Лампочка мерцала, как глаз умирающего, но её свет всё же обозначил границы комнаты. Это было подвальное помещение — полупогреб или склеп. В центре, будто несущие небо, стояли четыре исшарпанные, поврежденные бетонные колонны. Стена за спиной Каина была пустой, кроме огромной металлической двери, что только что захлопнулась.

Под одной из стен — тюфяк. Даже в слабом освещении было видно, как он поблёскивает — от сырости, от жира, от нечистот. Он пропитан всеми следами снов, в которых не было ни энергии, ни смысла. Каин на нём не спал. Он на нём умирал — ненадолго.

Третья стена была завалена. Остатки лестницы, уводящей когда-то наверх, теперь торчали из груды щебня, изломанная арматура, гнилые доски, всё это говорилo о прошлом пути, который больше не существует.

Но самым невыносимым было окно.

Оно находилось под самым потолком, на четвёртой стене. Узкое, щелевидное, невзрачное. Каин никогда не смотрел в него. Никогда. Будто оно не существовало. Его глаза скользили мимо, разум игнорировал, тело отворачивалось. И всё же — оно было.

А за ним — не скалы, не земля, не забвение.

А небо. Чистое, синее, как до Страшного Суда. С облаками, лениво проплывающими по нему. С солнцем, закрываемым ими. Даже сквозь мутный слой грязи, облепивший стекло, свет за окном был умиротворяющим. Но Каина он не касался. Он не грел. Он пугал.

Каина грела лишь одна вещь — ненависть. Кипящая, глубинная, живая.

И объект, стоящий в самом центре комнаты.

Сидалище.

Пыточный трон, сколоченный из толстого бруса, перевитых латунными трубками, рассыпанными косами проводов и вставками из ржавого железа. Капкан в форме трона. Механизм боли. Святилище казни.

Каин подошёл и без колебаний усадил ангела.

Почти машинально. Без жестокости, но и без сострадания. Как мастер — своё ремесло. Он начал снимать удерживающие путы — виток за витком, аккуратно, точно — и заменять их креплениями трона. Руки, ноги — всё встало на место. Движения были отработаны. Ни дрожи от усталости, ни сомнений. Только дрожь нетерпения.

Скоро, очень–очень скоро, да.

Затворный механизм с тихим щелчком захватывал одну часть тела за другой, и хрупкое создание, закреплённое в кресле, теряло свободу окончательно. Плотно, точно, надёжно — капкан закрывался. Ни шелохнуться, ни вдохнуть вольно. Тело было обездвижено, оставалось лишь две детали: кляп и повязка на глазах.

Каин достал грязную, мокрую тряпку, затолканную в рот ангела, и тут же заменил её — вставил кляп, надёжно затянул кожаные ремни, зафиксировав голову. Всё. Осталось последнее. Глаза.

Из-под повязки скатилась слеза. Прозрачная, хрустальная, как капля света. Она пробежала по щеке ангела — белоснежной, бархатистой, как лепесток — и с тихим звоном упала на металлический край пыточного трона.

Ангел не сопротивлялся. Но он будто знал. Он знал, зачем он пришёл. Зачем снизошёл — в этот ад, в эту землю проклятых.

Каин медлил. Он знал, что будет дальше. Не боль, не крик — нечто другое. Хуже.

Он снял повязку.

Глаза ангела открылись.

Свет. Настоящий. Безусловный.

И Каин утонул в нём.

На миг он перестал быть собой. Он стал этим существом. Он увидел снизу — людей, ничтожных, презренных, и всё же обречённых на вечные страдания. Он почувствовал, как что-то чистое внутри него восстаёт против этой несправедливости. Почувствовал, как в нём рождается — не ярость, не горечь — а жажда жертвенности. Порыв — сгореть, исчезнуть, но спасти.

Он был ангелом. И он шагнул вниз. Нырнул камнем в алую, кипящую бездну.

Свет начал вытекать из него. Сначала медленно — потом сильнее. Его тело, сотканное из чистого сияния, теряло форму, плотнело, становилось слабым, смертным. Пока он падал сквозь небесную грань, крылья, едва успевшие расправиться, не выдержали. И ангел ударился о землю.

Боль. Повсюду.

Такова была цена. Такова была миссия.

Он успел лишь на мгновение увидеть знакомый котлован — тот самый, в котором Каин нашёл его. Только теперь — с другой стороны. А в следующий миг — снова тьма. Чьи-то руки — грубые, сильные, жестокие — вцепились в него, иглы впивались под лопатки, затем долгая дорога, боль, новые уколы.

Потом — свет.

Перед ангелом стоял Каин. Он сам.

И в этот момент Каина отшвырнуло. Словно волна — не физическая, нет — нечто изнутри вытолкнуло его прочь от трона, к которому был прикован ангел. Ноги подкосились. Он рухнул на колени.

Ангел пытался говорить. Без слов. Глазами.

Но Каину не нужны были слова. Он не ждал спасения. Он не был спасаемым.

Он принимал жертву. Но не так, как хотел ангел.

А иначе.

Низменно. Грешно. Чудовищно.

Он поднялся.

Закрыл лицо рукой.

Подошёл.

И опустил на голову ангела сложный полушлем. Закрыл глаза. Замкнул механизм. Замкнул душу.

– Вашими слезами… – Пробормотал пересохшими и слипшимися от засохшей крови губами Каин, надавливая подушечками пальцев на фиксатор шлема, до того как тот не издал финальный щелчок.

Это был звук начала приведения в исполнение приговора, начала сложного ритуала.

По всему механизму трона боли начали происходить мельчайшие движения, механизмы приходили в движение, прозрачные патрубки начали наполняться маслянистого вида жидкостями, трон начал гудеть и перекликиваться, а еще было слышен хруст, хруст тонких костей запертого в капкане существа.

Каин уже не смотрел на это, он подошел к грязному тюфяку и отогнул один его край. Под ним лежал печального вида фолиант, его обложка была обшарпана, и страницы, исписанные рядами богохульных текстов, перемежаемые с рисунками и чертежами, отдаленно напоминавшими те же, что был исписан тоннель, ведущий в убежище, вываливались. Каин придержал страницы, вернув их на место, коснулся книги на закладке и раскрыл её на заветной странице.

Каин пробежался глазами по тексту, он точно знал, что там написано, воспоминания об этих богомерзких, нечестивых темах уколом откликнулись в затылке, тот, кто написал это, был мессией, но темным, гением, но темных искусств, может быть, все-таки это был я.

Может быть, все-таки это был я.

Легкая ухмылка коснулась обезображенного лица Каина.

Он сглотнул, прочистив пересохшее горло под аккомпанемент приходящего в состояние работы омерзительного механизма. Обходя по кругу, Каин осмотрел это противоестественное произведение искусства, в котором, будто птичка, запертая в клетке, трепыхается тело ангела.

Несколько игл впились в живот ангела, еще пара в мягкое под ключицей. На каждое такое вонзание тело ангела реагировало дрожью, став прямо перед ним, Каин начал читать вслух нечестивые письмена.

До сих пор сидящее и изредка пускающее слезы тело вдруг начало вырываться, Каин, внимательно читавший строчку за строчкой, видя это лишь периферийным зрением, улыбнулся, не прерывая чтения, тело ангела. Неспособное воспринять столь чудовищные слова, начало противиться и бороться, создание чистого света начало отрицать тьму низменных речей, лампочка ровно над троном начала пылать еще ярче, озаряя ослепительным светом все помещение, будто пытаясь утопить его в свете, даже измученное Каиново тело почувствовало это приятное тепло.

Ангел крутился и изворачивался, но фиксирующие механизмы не давали ему выбраться, а затем механизм шлема пришел в движение, два расширяющихся механизма начали вонзаться в сердцевины глаз ангела и с чвякающим звуком начали погружаться ему в голову медленно и с сочным звуковым. Каин продолжил читать, его словам будто в такт речи вторили звуки тела, хруста тела ангела, который с каждым мгновением сопротивлялся все меньше и меньше.

И когда существо окончательно обмякло, механизмы затихли. Булькающий звук сменился едва слышным, ровным гудением с влажным подсасывающим оттенком. Из-под полушлема, скрывавшего глаза ангела, по тонкой стеклянной трубке побежала густая, почти чернильная струйка.

Каин замер.

Задержал дыхание.

Вцепился взглядом в струящийся поток.

Вот оно. Спасение. Ради этого — всё. Каждое мерзкое слово, каждая секунда боли, каждый пройденный шаг. Всё.

Губы его дрогнули, облизал пересохшие от крови трещины. Струйка исчезла где-то за спинкой трона, уходя в темноту. С хлопком Каин захлопнул фолиант, небрежно отшвырнул его к грязному лежаку. В полёте из книги вылетели несколько страниц, книжка ударилась о стену и замерла недвижимой, ненужной, бесполезной.

И он метнулся туда, куда уходила трубка.

Там его ждал пузырёк — идеально чистый, сделанный из бесцветного стекла, в котором плавала густая, напоминающая ртуть жидкость. Каин протянул к нему дрожащие руки, пальцы дрожали, сцеплялись, разжимались, но он не смел сорвать процесс. Он ждал. Ждал последнюю каплю.

— Хааа!.. — вырвалось из его пересохшего горла.

Ещё чуть-чуть. Ещё одно мгновение.

И вот — последняя капля тяжело сорвалась со среза трубки, с ленивым блеском опустилась в пузырёк. Каин едва не завыл. Он быстро, но осторожно извлёк сосуд из удерживающего механизма.

Торжественно поднял его над собой.

Жидкость сияла в полутьме, отражая искорёженное лицо Каина, тусклый свет лампочки, окровавленные механизмы и обмякшее, быстро иссыхающее тело ангела. Каин обошёл трон, встал напротив бездыханного существа, глаза его блестели безумием.

Он рассмеялся.

Поднял пузырёк повыше, словно кубок, грааль, и громко, с надрывной благоговейностью выкрикнул:

— Нашими молитвами!

Каин поднёс флакон к треснувшим губам, зажмурил глаза в предвкушении, запрокинул голову. Жидкость скользнула внутрь.

Будто раскалённый свинец.

Всё нутро охватил нестерпимый жар, как будто внутри него зажглась ослепительная, кипящая звезда. Она прожигала его изнутри, выпаривая плоть, разрывая сухожилия. В эту невыносимую секунду боль стала всем. Не осталось ни Каина, ни его воспоминаний, ни самой комнаты. Осталась лишь бесконечная, всепоглощающая пучина кипящей боли.

И в следующее мгновение… Всё кончилось.

Выдох. Долгий, ровный, спокойный. В его изящных, ухоженных руках — пустая мензурка. Каин поиграл ею между пальцами, прокрутил, глядя на выгравированную по стеклу тончайшую, почти незримую резьбу. Причудливые узоры — настоящее произведение искусства.

Он улыбнулся.

И поднял голову.

Теперь он стоял в просторном, ослепительно светлом помещении. Свет играл на витиеватых поверхностях, отскакивал от гладкого белоснежного мрамора колонн, отражался в расписанном гравюрами мозаичном потолке. Каин ненадолго огляделся.

Это было место, созданное, чтобы быть прекрасным. Эстетически совершенным. В центре — трон. Величественный, хрустальный, обрамлённый золотом, столь изящный и тонкий, что казался абсолютно нефункциональным. Казалось кощунством использовать его как сидение. И он был пуст. Ни намёка на то, что здесь когда-либо кто-то сидел.

Каин неспешно обошёл трон кругом, кончиками пальцев скользя по хрустальным изгибам. Гладь стекла, холодная и совершенна. Помещение было пусто — лишь четыре колонны, трон в центре и лестница, ведущая наверх. Высокое окно под потолком осталось незамеченным, словно Каин его попросту не видел.

Он подошёл к трону и вставил мензурку в специальный паз за спинкой. Лёгкий щелчок. И трон воссиял ещё ярче, завершённый, совершенный, как будто для этого момента и был создан.

Удовлетворённо улыбнувшись, Каин направился к лестнице. Древесина под прозрачным лаком, затейливая резьба того же узора, что на мензурке. Шаг за шагом.

Звук шагов в изящных туфлях по лестнице. Мягкий свет свечей слегка колеблется.

Он легко толкнул витражную дверь и вошёл в просторную гостиную, оформленную в стиле ампир. Белоснежные стены, золочёные обрамления, кессонный потолок, высокие окна до самого верха. Света было столько, что пламя многочисленных канделябров терялось, но их присутствие, слабое колебание огня, аромат ладана с лёгкими ореховыми нотами наполняли комнату покоем.

Каин подошёл к огромному старинному зеркалу.

Поверхность его была чиста. Он увидел себя целиком.

На нём был безупречный белоснежный костюм. Без складок, без изъяна. Он поправил манжеты, привычным движением — не потому что те мешали, а потому что так положено. Костюм сидел слишком идеально для малейшего дискомфорта.

Он любовался собой. Аккуратно подстриженная борода обрамляла мягкое, почти бархатное лицо. Голубые, ясные глаза. Волосы идеально уложены.

Каин снова улыбнулся.

Безупречен. И на душе — покой.

Он неспешно направился к двери, ведущей наружу, но перед самым выходом обернулся. Витражная дверь на лестницу осталась приоткрытой. Каин медленно подошёл, потянулся к ручке — и тут на колонне мелькнул странный оранжевый отсвет. На долю секунды. Он не придал этому значения. Закрыл дверь.

Повернулся, вдохнув мягкий аромат ладана, и распахнул створы парадного выхода.

Свежий воздух. Яркое солнце. Голубое, безоблачное небо.

Совершенный день. Как и все до него. Как и все после.

Он закрыл глаза, вдыхая ароматы мира. И в этот момент почувствовал запах яблок.

Это была Элли. С корзинкой налитых, красных, как кровь, яблок. Она проходила мимо его дома. Улыбнулась, почувствовав его взгляд. Достала одно яблоко и, не говоря ни слова, положила его на скамейку у подножия ступеней.

Слегка склонила голову. И ушла.

Каин игриво проводил Элли взглядом.

Медленно спустился по ступенькам, наслаждаясь каждым шагом, и подошёл к скамейке, на которой лежало яблоко.

Платье на Элли сидело безупречно. Шикарный наряд подчеркивал её совершенную фигуру, каждый изгиб которой был столь же гармоничен, как и всё в этом мире. Её вид увлекал, притягивал за собой.

Каин поднял яблоко. Крепкое, налитое, с тонкой глянцевой кожицей. По привычке отёр его о лацкан белоснежного пиджака — несколько движений вверх и вниз. Но на ткани, разумеется, не осталось ни малейшего следа. Как и всегда. Яблоко было чистым. И совершенным.

Он поднёс его к губам и откусил. Сладкое. Исключительно сочное. Лучшее из всего, что он когда-либо ел. В этот момент всё вокруг перестало существовать, остался лишь этот божественный вкус — насыщенный, медово-спелый, чуть тёплый. Истинное блаженство.

Смакуя, Каин бросил взгляд в сторону Элли. Она уже отошла далеко — прошла несколько участков, где дома, столь же величественные и изящные, как его собственный, стояли ровными рядами, каждый уникален, но безукоризненно гармонирующий с другими. Широкие дороги, выложенные мозаичным камнем, деревья, утопающие в цветах, изумительные клумбы, высокие кроны — всё выглядело так, будто мир нарисован рукой художника.

Каин перевёл взгляд на Элли…

И вдруг заметил: она не ушла дальше.

Девушка стояла, полуобернувшись, широко улыбаясь. Обеими руками аккуратно прижимала корзинку с яблоками. Белоснежная улыбка. Соломенно-золотая коса, переброшенная через плечо. Она смотрела на Каина, ожидая его.

Безупречна. Как и всё вокруг.

Каин не мог позволить себе заставлять её ждать. Он бросил взгляд на распахнутые двери дома, затем снова на Элли. Откинул надкусанное яблоко за куст полисандра — оно исчезло в зелени, будто растворилось. И, легко, почти играючи, трусцой направился за девушкой.

Элли, заметив, что Каин идёт следом, развернулась с безупречным, почти царственным изяществом и двинулась дальше. Не торопясь. Достаточно медленно, чтобы он мог догнать её.

И этот идеальный день продолжил свой ход.

Как и многие другие, следующие за ним. Каждый из них был наполнен теплотой, радостью и весельем, Каин встречал множество прекрасных людей, вместе они гуляли и веселились, роскошные пиры, томные насыщенные романтические вечера, прекрасные женщины, выдающиеся мужчины, чувство времени потерялось в череде одного яркого события за другим, калейдоскоп безмятежной жизни увлек Каина, и он, погруженный в идиллию, ни о чем не переживал, просто наслаждался каждой секундой, каждым мигом, вкусом еды, вкусом женщин.

До одного внезапно наступившего мига.

Это был светский раут, столы ломились от яств, множество разных, но непременно прекрасных людей смеялись и веселились, общение было интересным и непринужденным, Каин был в компании очаровательной молодой девушки. Заметив, что ее бокал, как и его собственный, опустел, он предложил даме свою помощь, та согласилась. С двумя пустыми бокалами он подошел к столу с напитками, каждый из них был по-своему безупречен, и нужно было лишь сделать выбор на каком-то одном, ну право слово, не смешивать же их всех разом. Смятение выбора, ах, как трудно.

Каин бродил вдоль стола, заставленного закусками, когда взгляд его остановился на широкой, затейливо расписанной пиале. Внутри клубилось нечто неразличимое. Он уже собирался присмотреться, как к посуде подошла изящная дама в ослепительно‑белом пышном платье. С безмятежной грацией она погрузила тонкую руку в пиалу по самый локоть — и вынесла наружу огромный, шевелящийся клубок жирных червей. Сжав добычу, женщина раздавила тварей: мутные брызги брызнули на скатерть, ковёр, стены и на неё саму, опаляя белоснежный наряд грязными пятнами. Каин застыл, не в силах шелохнуться, когда она поднесла мерзкий ком к приоткрытым губам и, издавая глухие, утробные звуки, запихнула его себе в рот, не останавливаясь.

От ужаса Каин выронил бокалы.

Музыка, до сего момента ласкавшая слух, с болезненным скрипом прервалась, все собравшиеся в комнате замерли, все их взгляды были обращены… Нет, не к этой девушке, с ней всё было в порядке, на маленькой изящной тарелочке, которую она держала в руке, было маленькое, слегка надкусанное мороженое с белоснежным заварным кремом, она смотрела на Каина, в ужасе замерев.

Каин опустил глаза на свои руки, из которых выскользнули бокалы. Нет, не выскользнули, они лопнули от той силы, с которой он сжал их, раскрыв руки, он увидел, как его ладони испещрены мельчайшими осколками. Это было начало конца.

Каждый последующий день создавал еще более пугающую иллюзию.

Безупречная красавица превращалась в изуродованную каргу, еда приобретала омерзительный вкус, произведения искусства, восхищавшие прежде, оказывались чем-то ужасающим, ваза искусно расписанная оказалась банкой, в которой в формальдегиде был в скрюченном виде недоразвитый эмбрион, и каждый день становился всё более и более жутким.

Слёзы прекращали своё действие.

Каин был в этом мире незаслуженно, ему тут было не место, он грубо и хамски занял это место в раю, куда его грешная душа не могла попасть ни при каких обстоятельствах, и даже слёзы ангела не могли помочь ему удержаться в этом мире слишком надолго, его место было в аду, и если он не хотел там находиться, то ад придёт за ним сюда.

Сидя в пустом, ветхом зале, заколоченном снаружи досками, Каин неотрывно смотрел в темноту. Сквозь безстекольные оконные проёмы пробивался бледный свет, а ледяной ветер с улицы гнал в комнату холодную сырость. Страшный ливень барабанил по прогнившей кровле, и пришедший в негодность дом сочился каплями, словно сочился кровью.

Вспышка молнии на мгновение озарила утопавшее во мраке помещение. Когда-то безупречные покои оказались безжизненными, лишёнными всякого изящества. Полуразвалившиеся конструкции из голого бетона, ржавые прутья арматуры, потолок, прогнувшийся так, что, казалось, ещё миг — и рухнет на человека, сидящего посреди пустой комнаты.

Он был жалок. Костюм, некогда белоснежный, теперь висел на нём лохмотьями, замазанный грязью, кровью, истлевший от времени. Каин обхватил себя двумя израненными руками, раскачиваясь взад-вперёд, что-то бормоча вполголоса.

Молния снова вспыхнула. И будто напомнила о чём-то давно забытом. Последовавший за ней гром был наполнен проклятием — и вместе с ним вернулось воспоминание.

В подвал. Бегом.

Он резко поднял голову. Пустая, мёртвая комната встретила его разорванным молчанием. Каин увидел своё отражение в большом осколке разбитого зеркала. На него смотрел человек… или то, что от него осталось.

Бородатый, всклокоченный, с полысевшей головой, изодранным лицом, из которого глядели два полных безумия глаза. Но в них теплилось не только безумие. В них была злость. Глухая, ядовитая ненависть — к миру, к его порядку, к его законам. И это был не взгляд человека, готового сдаться.

Нет.

Он вскочил. Голые стопы хрустнули осколками. Каждый шаг причинял боль, но Каин не замечал. Он добрался до двери, ведущей в подвал. Захватил ручку витражной створки — почти выбившийся из неё стеклянный витраж дрожал от ветра — рванул, и дверь, сгнившая в петлях, отвалилась ему в руки.

Каин ступил на ступеньки. Они не выдержали. Прогнившее дерево проломилось, и он полетел вниз, вместе с ним обрушился и дом. Осколки камня, арматура, деревянные обломки — всё падало рядом, цепляло, резало, било. Каин успел совершить последний рывок в сторону подвала, прежде чем особенно тяжёлый кусок чего-то упал ему на голову.

И настала тьма.

Сознание возвращалось мучительно. Глаза не открывались — будто клей сковал веки. Каин попытался пошевелить рукой. Боль. Другая — смог. На ощупь ощутил лицо. Глаза были целы. Но облеплены затвердевшей кровью, коростой, грязью. Он стёр её пальцами, с трудом открыл глаза.

Подвал.

Четыре бетонные колонны подпирали низкий, чёрный от копоти потолок. Воздух густой, пахнущий смертью. Единственный источник света — еле мерцающая лампа под потолком.

В центре — трон.

Гротескный, словно из ночных кошмаров, он возвышался над полом, обитый тёмной, изъеденной тканью, украшенный остатками человеческих костей.

Каин медленно обернулся. Проход наверх был завален. Он остался здесь один.

Он сделал пару тяжёлых шагов вперёд. Взглянул вверх.

Маленькое, грязное окно под самым потолком. За ним — небо. Синее. Безмятежное. Неподвижное, как картина на стене чужого дома.

Этот вид не привлекал его внимания. Было в нём что-то ненормальное, чужеродное, слишком чужое для этого места. Оно не должно было быть здесь. И Каин отвёл взгляд, потому что знал: если продолжить смотреть — можно тронуться рассудком. А может, и не тронуться… ещё больше.

Он не помнил, как оказался здесь. Что делал. Зачем. Мысли плескались мутной жижей в голове, ускользая, как слизняки между пальцев. Он тяжело опустил голову.

На полу, присыпанном пылью и обломками, валялась страница. Плотно, мелко исписанная. Каин попытался вчитаться. Буквы поплыли. В желудке скрутило. Он отшатнулся.

И ещё одна страница. И ещё. Россыпь пожелтевших листов, ведущая к углу, где валялся грязный, истлевший тюфяк. А на нём — книга. Те самые страницы. Видимо, когда-то принадлежали ей. Он начал собирать их одну за другой. Хотел вставить на место. Хотел собрать её, будто от этого могло что-то измениться.

Но устал. Слишком устал. И был голоден.Трон.

В нём покоилось тело. Кости, как хрупкая бумага, обтянутые тонкой, иссохшей кожей, словно плёнкой. Плоть, высохшая, как вяленое мясо. Каин облизнулся.

Отвращение и желание боролись, но он знал — выбора нет. Он ел. Проклятую, мерзкую снедь. То, что ещё могло насытить… хоть на время.

И только насытившись, позволил себе упасть на затхлый тюфяк. Книгу, собранную из разрозненных страниц, положил под голову. Завтра он её прочтёт. Всю.

На этой мерзкой плоти хватит, чтобы продержаться пару дней.

А сейчас…

Провалиться в сон.

Неглубокий, беспокойный.

Без снов.

Без надежды.

Это было только начало.

Очередного круга.

Цикла агонии.

В этом безобразном, забытом мире, где Каин совершит очередной грех.

И всё повторится.

И снова.

И снова.

Пока он не погибнет.

Или не сдастся.

Но он не сдастся. Никогда.

И уже сквозь мутный, бессознательный мрак донёсся тихий, еле слышный шёпот.

— Вашими молитвами…

…нашими слезами.