В поисках стаи

Глава 1

Глава I.

Самое первое, что я помню это запах матери. Тёплый, густой, обволакивающий чувством безопасности. Она лежала рядом с нами: четыре щенка толкались у неё в шерсти, высасывая тепло и жизнь. Рядом был запах отца. Он пах по другому: острый, с ноткой крови и далёких троп. Он был вожаком не потому что был больше других, а потому что когда он крался, трава не шелестела. Потому что когда он рычал, все знали что охота началась, и каждый знал своё место.

Прошло две полные луны с моего рождения, а может и три. Я не считал. Я мог считать только голод и сытость, холод и тепло.

Потом мир разорвался.

Не так, как рвёт добычу. А так, как будто над головой разорвалось небо от страшного грома и ослепительной молнии. Свет не солнечный, не лунный, белый и другой. Земля ушла из-под лап. Запах не огня, не грозы. Что-то новое въедающееся в нос на всегда и означающее немедленную погибель.

Мать вскочила. Отец рванулся к краю логова. Я побежал за ним на четырёх ещё неуверенных лапах, спотыкаясь, визжа от страха. Но отец не оглянулся. Никто не оглянулся. Свет снова вспыхнул и воздух стал твёрдым как камень и ударил в грудь, выбивая воздух изнутри.

Когда я поднялся, стаи не было. Вокруг никого не было. Все запахи перемешались и это было новое ощущение и новый запах в моей жизни. Это был запах неопределённости.

Но был ещё один запах. Новый. Он не был запахом огня, не был запахом смерти. Он был как холод, который не чувствуется кожей, но проникает внутрь. Как будто воздух стал болью. Я вдохнул и лёгкие обожгло, будто я проглотил острые камни. Шерсть на спине встала дыбом сама, без страха. Это было что-то... Чего не должно было быть в мире.

Глава II.

Первые дни я искал их. Нос к земле и дальше по спирали как делали взрослые члены стаи. Спираль становилась всё шире, а я всё отчаяннее. Запах матери таял в странном ветре. Запах отца смешивался с чем-то новым и горьким и я не мог понять жив он или нет. Может, он просто стал другим. Может, все стали другими.

Ветер был не тем. Он резал нос, оставляя внутри сухую горечь. Я чихал, но горечь не уходила. Она будто цеплялась за меня, как репейник, только внутри. Иногда от неё мутнело в глазах, и земля качалась, как болото, хотя была твёрдой.

Голод пришёл быстро. В стае я не знал голода потому что мать кормила молоком. А когда она уходила, отец приносил мясо. Теперь мне нужно было делать это самому. Я помнил как они охотились. Материнское тело напрягалось перед выходом. Отец долго лежал, уши повёрнуты к ветру, потом резко, как удар молнии, рвался вперёд.

Но один это не стая.

Я пытался загнать зайца. Бежал за ним так же как бежал отец. Я не знал, как обогнать, как подстеречь. Он постоянно и резко менял направления, нырял под коряги и перепрыгивал огромные овраги. Мои лапы были коротки, мой ветер неправильный. Заяц уходил, и я оставался с пустым животом и пылью в ноздрях.

Тогда я начал думать.

Думать - это было что-то новое. В стае думал вожак. Остальные чувствовали, бежали, кусали. Мне приходилось быть и вожаком, и стаей. Я учился: зайцу нужна трава, трава растёт у ручья, у ручья есть камни, за камнями я. Я ложился часами, пока ноги не затекали, пока солнце не уходило. Потом прыжок. Не такой сильный, как у отца. Но достаточный чтобы быть неожиданным для зайца.

После первой кровавой добычи я не радовался. Я ел и думал: "В стае это было бы легче. Но в стае я бы не думал, для этого есть Вожак."

Глава III.

Болото научило меня больше, чем все зайцы.

Я шёл по следу оленя голодный и не замечая, как земля под лапами стала мягкой, влажной, вонючей. Сначала это было приятно прохладно. Но потом одна передняя лапа провалилась, и я понял: мягкая гнилая земля может быть опасна.

Я замер и начал думать и вспоминать. Сперва шерстью и кожей, потом носом...и вспомнил как отец уступил место вожака старому волку при обходе гнилой воды. Отец уважал старика. Старый шёл первым, проверяя каждый шаг, уши вперёд, хвост поднят не гордо, а внимательно. Он вёл их обходом, долгим, утомительным. Отец шёл последним, охраняя молодых.

"Вожак не тот, кто сильнее всех", подумал я, вытаскивая лапу из грязи. "Вожак тот, кто знает."

Я выбрался из болота, обходя его три дня. Голодный, злой, но живой. И когда вышел на твёрдую землю, я почувствовал что-то новое в груди. Не гордость я не знал этого слова. Тяжесть. Как будто я нёс что-то невидимое. Как будто за мной шли другие, и я должен был их вывести. Но за мной никого не было.

Даже болото пахло иначе. Гнилая вода всегда воняла смертью, но теперь в ней было что-то ещё, такое тихое и гадкое, невидимое, от чего кожа на лапах начинала зудеть, будто её кусали тысячи мелких мошек. Я не видел опасности, но чувствовал её, как чувствуют звери приближение грозы.

Глава IV.

Я нашёл их по запаху. Похожему запаху.

Собаки. Бродячие, грязные, с запахом гнили и человеческих костров. Они лаяли громко, без смысла, просто чтобы лаять. В стае мы лаем, когда гоним добычу, когда предупреждаем об опасности, когда поём вечером. Эти лаяли на ветер.

Я подошёл осторожно. Низко, хвост вниз, уши назад, приклоняясь, но без подчинения, вежливо. Я хотел быть с ними. Хотел, чтобы кто-то бежал рядом, кто-то чуял ветер вместо меня, кто-то делил ночь.

Они приняли меня. Не дружелюбно, а просто не прогнали. Мы рылись на свалках, мы гоняли крыс, мы спали в куче, чтобы не замёрзнуть. Но каждую ночь, когда они засыпали, я слушал. И не слышал песни.

В моей стае перед сном отец иногда поднимал морду и начинал выть, тихо, как будто разговаривал с кем-то далеким. Мать присоединялась. Мы, щенки, пищали, пытаясь подражать. Это была песня стаи. Песня того, кто мы, откуда, кто были наши отцы.

Эти собаки не пели. Они не знали зачем это нужно. Они забыли. Может их предки знали. Но вековые цепи, дворы и миски вытравили это из крови. Они жили рядом, но не вместе. Каждый сам за себя. Каждый вожак своего пустого живота.

Их шерсть пахла так же, как ветер после Грохота: сухо, горько, будто болото горит изнутри. Может, поэтому они не пели. Может, песня умирает первой, когда мир становится больным.

Я ушёл ночью, когда шёл снег. Они даже не подняли головы. Я бежал долго, пока их запах не исчез, и только тогда понял: я выбрал одиночество. Не потому что оно лучше. Потому что по-другому было хуже.

Глава V.

Первый человек, который дал мне тепло, пах дымом и солью.

Я лежал под завалом в старой хижине, частично обрушившейся от ветра или от того первого Грохота. Лапа болела и я не мог охотиться три дня. Он нашёл меня, когда я уже не мог подняться. Я рычал, пока хватило сил. Потом просто смотрел.

Он не поднял палку. Это было важно. Люди часто поднимали палки, камни, кричали. Этот опустился на колени и протянул руку. Пахло едой. Чем-то мягким, тёплым. Я не двигался. Он положил еду рядом на землю, не в миску и отошёл.

Я ел. Он смотрел. Он ушёл. На следующий день он снова принес еду. На третий день он остался рядом и ел рядом. Я позволил. На пятый день я позволил ему дотронуться.

Его руки были грубые. Он не кричал как остальные, а говорил. Его голос был таким низким и утробным как у волка когда мы успокаиваем щенков. Я не понимал слов, но понимал тон и вибрации. Понимал, что когда он рядом можно спать. Что он приносит еду, когда я не могу охотиться. Я чувствовал что он не был врагом, потому что нельзя обмануть настоящий язык тела.

Я остался. Не потому что приручился. Потому что он был хорошим. Потому что в его запахе не было лжи.

Мы ходили вместе. Он медленно, я рядом, иногда вперёд, проверяя тропу. Он называл меня странным звуком: "Белый". Я не откликался на звук, но откликался на его запах, на его шаг, на то, как он дышал и куда смотрел. Это было моё имя для него.

Он умер осенью.

Его запах тоже менялся. Не как у старых волков, не как у умирающих зверей. Он становился тусклым, будто его вымывал дождь. Иногда от него исходил тот же тихий, жгучий холод, что от земли после Грохота. Может, это и убило его. Может, мир ел его так же, как болото ест тех, кто делает неверный шаг.

Не так, как умирают от клыков - быстро, с криком. Он просто стал очень медленным. Медленные волки могут погубить стаю. Его шаги тяжелели и он странно кашлял. Из его рта выходил сухой звук, как будто в груди что-то ломалось. Он лежал всё больше и чаще, ел всё меньше. Я ложился рядом, давал тепло, как мать давала мне. Но его тепло уходило. Утром он не встал. Я толкал его мордой, лизал его холодное лицо. Он не дышал.

Я не понимал. В моём мире всё, что не дышит становится едой для других. Но я не мог есть его. Я лежал рядом, пока запах не изменился. Потом ушёл. Потому что это уже был не он. Это было тело. Он ушёл куда-то, куда я не мог следовать.

Я думал: "Vожет, это как болото? Может, он знал, что земля ест, и не мог выбраться?"/ Но нет. Он просто остался лежать.

Глава VI.

Втором человеком в моей стае была женщина. Маленькая, быстрая, с запахом трав и чего-то горького. Люди обозначали это звуком: "Лекарств".

Она нашла меня на дороге, когда я шёл от тела первого члена стаи. Я был голоден, зол, но слишком устал, чтобы рычать. Она не боялась. Она знала что-то о волках или просто не боялась ничего. Она дала мне воду, мясо, потом - поводок.

Поводок это было что-то новое для меня. Верёвка на шее. Не цепь как у собак из первой стаи. Мягче, но всё равно: куда она тянет, туда я иду. Сначала я думал это игра? Потом нет. Это правило. Она правила, я следовал.

Но она была добра. Она лечила мою лапу которая до сих пор болела после капкана. Она гладила меня, когда я позволял. Она пела странные звуки, не волчьи, но приятные. Мы спали вместе, она внутри большой коробки которой обозначала звуком "дом", f я у двери на страже.

Я думал: "может, это и есть стая? Но два это маленькая стая, но это больше одного и значит стая. Может, я снова вожак?" Но нет. Вожак выбирает, куда идти. Тут выбирала Она. Я следовал. Это было не рабство, но и не свобода. Что-то между.

Иногда она кашляла, и в её запахе появлялась та же сухая горечь, что в ветре. Она мазала лапу травами, но сама становилась слабее. Я чувствовал это кожей: мир царапал её так же, как царапал меня, только глубже

Потом пришли другие.

В твёрдой шкуре, с металлом на поясе. Они говорили громко, толкали её, связали руки. Она не кричала и смотрела на меня. Она что-то говорила. Двуногие так сильно полагаются на слова. Но я не смог прочитать язык ее связанного тела. Глаза большие, странные. Потом странный человек с изуродованным лицом утащил её в большую железную коробку, которая зарычала и уехала. Интересно как этот человек живет без носа и ушей, это даже хуче чем потерять зрение.

Я бежал за ней. Долго, пока ноги не отказали, пока запах не растворился в этом новом, металлическом воздухе. Я не понимал. Почему она не убежала? Она была быстра. Почему она не билась? Я видел, как она сражается со змеёй возле курятника: быстро, точно, как волчица защищающая своих волчат. Почему она просто... ушла?

Я думал долго. Ночами, под звёздами, которых теперь стало меньше из-за постоянных туч и облаков. Звезды казались дальше, чем раньше. И понял: она знала что-то, чего не знал я. Она знала, что бежать бесполезно. Что эти двуногие в твёрдой шкуре как болото. Что с ними не спорят, их обходят. Но она не могла обойти. И она знала это.

"Вожак...", подумал я, лёжа на холодной земле. "Вожак иногда знает, что битва проиграна. И выбирает, как увести стаю с наименьшей кровью. Но она не увела. Она ушла сама, а я остался."

Глава VII

Я часто слышал звук "ад". И долго не мог понять что это такое. И третий человек это был "ад".

Он нашёл меня слабым, после бега, после потери. Он не дал еды сразу. Он показал клыки. Не настоящие, металлические, на палке. Он ударил. Я рванулся, но он был сильнее, хитрее. Он знал ловушки. Сети. Клетки.

Цепь тяжёлая, ржавая, врезалась в шею. Клетка маленькая, я не мог встать. Еда только когда он хотел, только после того, как я делал то, что он хотел. Бегал за куском мяса, пока он смеялся. Дрался с другими собаками . Он их тоже держал пока не текла кровь. Потом снова клетка, миска, цепь, темнота.

Я понял, что означает звук "рабство".

В клетке воздух был особенно тяжёлым. Он будто давил на грудь, заставляя дышать чаще. Иногда я просыпался от того, что сердце билось слишком быстро, как у зайца, хотя я лежал неподвижно. Я думал, что это страх. Но потом понял: это был воздух. Он был неправильным.

Не словом. Всем телом. Это когда клыки есть, но их нельзя показать. Это когда хочешь убежать, но шею душит удавка. Это когда вожак не тот, кто умный. Это когда вожак тот, кто держит конец верёвки. И ты не в стае, ты на обратном стороне веревки. Ты один. И ты никто.

Я сбежал в ночь, когда он пил вонючую воду. Он оставил клетку незапертой. Он шатался, язык заплетался, ноги не слушались, его движения были как у порченого кабана. При этом он был самодовольный как никогда, думая, что я сломлен. Я не сломлен. Я терпел. Я ждал. Как ждал зайца у ручья. Терпение это тоже ум. Тоже охота.

Я выскользнул, медленно, как крадётся отец. Не шелохнул цепью. Прошёл мимо его ног когда он храпел, вонял, был уязвим, как заяц у воды. Я мог убить. Клыки готовы. Но я не стал. Потому что убийство будет шумным и оставит следы. А мне нужно было тихо скрыться и покинуть этот "ад". Я вышел в ночь и разорвал цепь о камень. Всю ночь точил ее о разные камни. Я убежал.

Не оглядываясь. Не вспоминая. Просто бежал, пока не упал. Шея кровоточила неделю и я вспомнил что люди используют в таких случаях "лекарства".

Глава VIII

После этого я долго не подходил к людям. Они стали для меня двумя вещами: теплом, которое умирает, и цепью, которая сковывает. Я обходил их костры за версту. Я не ел их еду, даже когда голод тянул внутренности к горлу.

Я жил один. Охотился один. Думал один.

Иногда, проходя мимо камней, я чувствовал, как от них идёт слабое тепло, не солнечное, не живое. Шерсть на лапах начинала покалывать, будто я наступал на муравейник. Я обходил такие места. Мир стал полон мест, которые нужно обходить.

Иногда, ночью, я вспоминал отца. Как он крался. Как он вёл стаю. Как, когда мы подходили к опасному месту, он уступал место старому волку не потому что слаб, а потому что умён. Потому что вожак это не титул. Это работа. Это ответственность. Это нести тех, кто идёт за тобой, даже когда они не видят опасности.

Я думал: "у меня нет стаи. Но я несу себя. Я и вожак, я и стая. И это тяжелее."

Глава IX

Я нашёл их зимой.

Не волков волков уже почти не было. Мир изменился, запахи стали чужими, многие умерли, как моя первая стая, в том первом Грохоте. Я нашёл щенков. Не волчат. Собачьих щенков. Их мать лежала мёртвой у дороги, распухшая, с запахом который следует обходить за версту. Щенков было трое. Они пищали, толкались в её шерсти, не понимая, что она не встанет.

Я мог уйти. Должен был уйти они не мои, не моей крови, не моей стаи.

Я остался.

Их маленькие тела дрожали не только от холода. Иногда они начинали пищать без причины, будто что‑то невидимое касалось их. Я грел их, закрывал собой, но чувствовал, что мир вокруг них злой, больной. Что он может забрать их так же, как забрал мою стаю. И я искал новый "дом" для нас.

Принёс им еду мышей, крыс, что попадалось. Они ели, пищали, толкались ко мне, как к матери. Я не был их матерью. Но я был тем, кто есть. Тем, кто несёт. Я лёг рядом, и они залезли в мою шерсть, грелись, дышали. Я не спал. Я слушал. Как слушал отец, когда стая спала.

И тогда я понял: "вожак это не тот, кто рождён первым. Это тот, кто остаётся, когда другие уходят. Кто несёт, когда некому нести."

Глава X

Щенки выросли. Не стали волками стали чем-то средним. Дикими, но не дикими. Моими, но не моей крови. Мы бегали вместе, охотились вместе, спали в куче. Я учил их запахами, положением тела, волчьим песням. Как красться. Как чуять ветер. Как не бояться болота, но уважать его.

Но они не пели. Они не знали песни предков. И когда выросли, они разошлись к людям, к кострам, к лёгкой еде. Я не остановил. Каждый выбирает свою стаю.

Я остался один. Снова.

Мир становился тише. Птиц было меньше. Звери уходили. Даже ветер иногда приносил пустоту — запах, которого не должно быть. Запах отсутствия жизни. И опять искал новый "дом.

Глава XI

Весной, когда снег таял и мир пах пробуждением, я услышал.

Далеко, за холмом, за рекой песнь. Настоящая. Низкая, долгая, перекликающаяся с ветром. Волчья.

Я замер. Уши вперёд, шерсть на загривке встала. Сердце которое я думал уже не умеет биться быстро забилось так, что заглушало всё.

Я не знал, реально ли это. Может, это ветер в расщелине. Может, это эхо моей памяти, моей крови, моих предков, которые жили до меня, будут жить после. Может, «зов предков» это не звук. Это то, что внутри.

Но я побежал. Четырьмя лапами, которые уже не так быстры, как у молодого. С шеей, где остался след от цепи. С грудью, где лежали все мои стаи потерянные, найденные, ушедшие.

Я бежал к песне. Или к себе. Или к тому, кем я был до первого Грохота, до первого света, до первой потери.

И даже в этой песне, чистой, волчьей, я слышал что-то надломленное. Как будто мир сам выл вместе с ней от боли, от усталости, от того, что его ранили чем-то, что не оставляет следов, но оставляет раны.

Я бежал домой.

Глава XII

"Вожаком быть трудно." Это я понял не сразу. Сначала я думал, что вожак это сила. Потом что это ум. Потом что это терпение. Потом что это умение уступить тому, кто знает больше.

Но теперь, бегущий к песне, я понял главное.

Вожак это тот, кто слышит зов. Кто не забывает, откуда пришёл. Кто несёт память стаи, даже когда стаи нет. Кто один но не одинок. Потому что в нём все те, кто был до него. Все те, кто будет после.

Мать. Отец. Старый волк у болота. Человек с дымом и солью. Женщина с травами. Даже щенки, которые не пели. Даже собаки, которые забыли. Даже тот, кто держал цепь - он тоже научил. Научил, чего бояться. Чего не становиться.

Мир стал другим. Воздух горьким. Земля жгучей. Вода тяжёлой. Но зов остался. Он не умирает. Даже когда всё вокруг умирает.

Я стая. Я вожак. Я зов.

И я бегу навстречу.