В далёком Краю

Глава 1

Топ. Топ. Топ. Они шагали так, будто на ногах – по гире. Дышали, как астматики. По-звериному огрызались, когда наталкивались друг на друга. Умертвии чуяли человека, но не могли найти, оттого злились ещё сильнее, рычали, щёлкали челюстями. Мутанты видели, как приземистый, крепко сбитый мужчина забежал именно в это здание. Видели так близко, что могли бы заметить пересекающий лицо шрам, кривой глаз, перебитый нос, скошенный подбородок, рваное ухо, многодневную щетину, жёсткие космы чёрных волос – все подробности лица человека. Могли бы, если бы их подавленный ядом мозг уделял внимание таким мелочам. Они утратили человеческую сущность, осталось только неутолимое чувство голода, однако никакая пища их не спасла бы: они гнили заживо.

Кривой укрылся за стойкой бара, сидел, вжавшись в неё спиной, намертво вцепился в «калаш». Автомат и несколько рожков к нему бродяга подобрал на улице. Бесхозные, валявшиеся на дороге стволы насторожили, но Кривой внутреннему голосу не подчинился. В городе могли быть медикаменты и еда, в коих испытывал острую нехватку любой одиночка. Группа Кривого погибла в схватке с людоедами: такими же выжившими, как и он. Такими же внешне, их внутренний мир Лес изуродовал. На грани выживания они позабыли о совести, преступили черту, возможно, сначала ужаснулись содеянному, а потом смирились, очерствели, озверели. Встреча с ними добавила Кривому новых шрамов, новых седин. Он многое повидал, испытал на собственной шкуре на пути из Сибири в Европу. Умертвий встретил впервые, но не растерялся. Устал. Каждый день преподносил сюрпризы. Сколько ж можно изумляться?

Кривой вытер пот с ладоней и лба, осмотрелся, насколько хватало взгляда. Вот она! Невзрачная, сливающаяся со стенами дверь. За ней, ‒ как пить дать, подсобка, возможно, с чёрным ходом. В любом случае сидеть на месте нельзя, умертвии рано или поздно найдут.

Кривой закинул автомат за плечо, вооружился мясным ножом и тихо продвинулся вдоль барной стойки, поближе к запримеченной двери. Последние метры предстояло одолеть без укрытия. Сиплые стенания умертвий раздавались совсем близко. Без маленькой стычки не обойдётся.

Кривой собрался с духом, вскочил на ноги и встретился лицом к лицу с умертвием. Мутант оскалился, вскинул руки. Кривой оттолкнул его и мощным ударом разрубил череп до середины. «Как спелый арбуз, ‒ прошептал бродяга, подбадривая себя, ‒ ничего сложного». Труднее, оказалось, вытащить нож. Кривой едва успел снести голову второму умертвию.

‒ Счастливо оставаться, господа, ‒ бросил бродяга остальным мутантам и заскочил в подсобку.

Умертвии с рёвом бросились следом. Дверь открывалась в их сторону, что играло Кривому на руку. Мутанты не столь умны, чтобы догадаться повернуть ручку и потянуть на себя. Станут ломиться, пока не разделают дверь в щепки.

В подсобке было сумрачно, свет лился из небольшого окна в двух метрах от пола. Помещение загромождали пустые тары из-под бутылок, уборочный инвентарь. Чёрный ход отсутствовал.

Кривой тут же обзавёлся новым планом. Состроил из пивных ящиков шаткую конструкцию под окном, осторожно влез на неё, открыл створку и оценил размеры лаза. Остался недоволен, поморщился. С громким «ха» ударил прикладом автомата по створке. Если сбить её с петель, лаз чуть расширится. Каждый удар грозил опрокинуть Кривого на пол, лёгкие ящики опасно тряслись под ногами. Пятое «ха» сопроводилось грохотом и матерщиной.

Между тем напор на дверь усиливался, полотно тряслось и гудело от кулаков. Умертвии кричали, ревели, иступлённо визжали, скреблись, стучали, пинали и даже пытались грызть.

Кривой отстроил себе постамент заново и завершил начатое. Прошёлся очередью из автомата по раме, выломал сколько смог, выглянул наружу. Умертвий поблизости не увидел, зато заметил одну странность: ветки всех ближних деревьев тянулись в одну сторону, к окошку подсобки. Паранойя?

Кривой тряхнул головой, бросил автомат на землю и попробовал протиснуться в окно. Весь съёжился, скрутился, кое-как втиснул плечи, возликовал и… понял, что застрял. Извивался, как червяк, дёргался вперёд, назад – ни в какую. Глупая смерть… Злость, отчаяние, обида нахлынули разом.

‒ Давай, давай же! ‒ заорал Кривой, пытаясь протолкнуться.

Позади затрещала дверь, стенания умертвий усилились. По-видимому, мутанты пробили дыру в полотне. Вот-вот снесут напрочь.

‒ Проклятье! Пожри тебя пламя, Лес! А-а-а!

Рывок, рывок. Плечи саднили, кровоточили, но Кривой не чувствовал боли, только холод, от которого немели члены. Нет, он не станет обедом гниющей массы. Кривой словно обезумел, вопил, брызжа слюной и рвался, рвался наружу, оставляя на раме кусочки мяса.

‒ Тихо ты! Всех дохляков созовёшь, ‒ вдруг раздалось совсем рядом.

Кривой ошалело уставился на пацана лет пятнадцати, рыжего, конопатого, с хитрым прищуром глаз. Юнец был одет в лисьи шкуры, голову покрывала, точно капюшон, морда убитого животного с отломанной нижней челюстью. Пояс заменяла обмотанная вокруг талии в несколько кругов бечёвка, за неё были заткнуты пистолет и два ножа, один другого длиннее.

‒ Малый, ‒ просипел Кривой, ‒ малый, помоги.

‒ Ща.

Юнец засучил рукава, подпрыгнул, повис на Кривом, упёрся ногами в стену, обхватил за плечи и потянул. Не получалось, тогда паренёк попробовал высвободить Кривого рывками. Бродяга стоически терпел боль в плечах и с тревогой прислушивался к какофонии у двери в подсобку. Полотно разлеталось на куски. Чем шире становилась дыра, тем яростнее напирали умертвии.

Победоносный рёв и громкий хруст мог означать лишь одно: мутанты прорвались. Кривой похолодел, выпучил глаза и зачастил:

‒ Давай, малый, давай. Они вот-вот схватят меня.

Юнец потянул изо всех сил, натужно зарычал, раскраснелся, на лбу проступила вена. От боли у Кривого проступили слёзы.

‒ Пошёл, кажется, ‒ сдавленно промолвил юнец и резко дёрнул.

Парень и Кривой полетели в бурьян. Из подсобки донёсся рокот падающих тар и озлобленное рявканье умертвий. Кривой как заново родился. Смотрел на небо и дивился, какое ж оно голубое.

‒ Ещё чуть-чуть и меня бы сожрали, ‒ отстранённо сказал бродяга.

‒ Позже отблагодаришь. Надо бежать. Ты весь город на уши поднял выстрелами. А Лес и без того раздражён, спасибо возрожденцам.

«Так вот чьи автоматы, ‒ догадался Кривой. ‒ Где же хозяева? Не те ли умертвии в военной форме?»

Юнец подскочил с земли, протянул руку, торопливо представился:

‒ Меня Лисом кличут.

‒ Кривой.

‒ Ага, побежали.

‒ Куда?

‒ За мной, больше тебе пока знать не надо.

Небо затягивалось тучами, поднимался ветер, вдалеке послышался гром ‒ готовился Шторм, самое мощное оружие Леса. У Кривого вопросы разом отпали. Он отыскал в кустах автомат и пустился вдогонку за парнем.

Под ноги то и дело подворачивались пни, корни, коряги, словно Лес нарочно чинил препятствия. Порой Лис выкрикивал малопонятные предупреждения: «плотожорка», «вьюн». Кривой инстинктивно уворачивался от опасностей, известных, но прятавшихся под незнакомыми терминами. К примеру, плотожорку – огромный плотоядный бутон на толстом мясистом стебле ‒ в Сибири называли ловчим. Растение хватало жертву за голову да так, живьём, и переваривало. Мучительно медленно, несчастный успевал сойти с ума от пытки.

‒ Тпрр! ‒ вдруг остановил Лис. ‒ Переведи дух. Город далеко, да и шуметь нельзя.

Лес имел собственное мнение: над головой раскатисто прогремело. Земля ответила шипением. Кривой знал этот звук.

‒ Обойдём стороной, ‒ предложил бродяга.

‒ Не, там Роща Смерти. Целая плантация плевков. Знаешь такие?

‒ Возможно, ведь каждый называет эти напасти как хочет.

‒ Плевки – они и есть плевки, ‒ пожал плечами Лис, ‒ потому как плеваться, бестии, горазды. Почувствуют движение и ну ‒ плеваться иглами. Замертво свалишься, плевкам на перегной.

‒ В Сибири их называют игольниками, а на Урале ‒ стражами.

‒ Да ты, вижу, всюду побывал.

Кривой безучастно кивнул, посматривая по сторонам.

‒ У нас, ‒ продолжал Лис, ‒ есть умельцы: добывают эти шипы на стрелы. Мы – народ мирный, но порой приходится защищаться.

‒ Вы – это кто?

‒ Думаю, ты слышал о нас как о поселении Край.

Лис пригнулся, зашептал:

‒ Позже доболтаем. Не шумим.

Впереди земля прогнулась в громадную яму с рваными краями. Дно блестело слизью и оплавленными камнями. Посреди ямы, в зеленоватом тумане возвышались три земляных столба. Аномалия казалась живым существом, мерно дышащим и настороженно наблюдавшим за людьми.

Пока Кривой глядел на кислотную яму, ногу обвил вьюн. В стороне прошуршало, Кривой дёрнулся на звук с автоматом наготове и, конечно, споткнулся. Пальцы рефлекторно сжались ‒ прозвучал выстрел.

Лис побелел. Столбы в яме загудели.

‒ Ложись! ‒ крикнул Лис.

Кривого качнуло и накрыло мраком.

***

Кривой с трудом разлепил веки. За мутной пеленой различил мягкий тёплый свет и старческое седобородое лицо. Слышался какой-то свист, приглушённое громыханье. Лихорадило. Кожа на правой стороне туловища словно натянулась до предела – вот-вот лопнет.

Кривой облизал сухие, потрескавшиеся губы. Тут же в них ткнулась деревянная чашка.

‒ Выпей, дружок, ‒ сказал старик. ‒ Родниковая.

Вода оказалась студёной до ломоты в зубах, враз отрезвила. Взор прояснился.

Кривой лежал на тюфяке, набитом сеном, в глухой комнате из жутко старого кирпича. У изголовья, на полке, чадили, распространяя неприятный запах, жировые свечи. На грубо сбитом табурете сидел старец в серых шкурах. Его лицо утопало в седых волосах, даже рот едва угадывался, часть из них была заплетена в тугие косички.

‒ Где я? ‒ прохрипел Кривой.

‒ В Таракановском форту. Не волнуйся, тут безопасно.

‒ Что это за звуки?

‒ Шторм надвигается. Нет-нет, лежи. Ты сильно обгорел. Завтра нагуляешься, а пока отдыхай.

Кривой вскинул брови.

‒ Издеваешься, отец?

‒ Увидишь. Живокост и не таких латал.

‒ Не понимаю.

‒ И не нужно. Выпей.

На сей раз напиток пах травами. Кривой сделал несколько глотков, сморщился от горьковато-вязкого привкуса, но допил: доброе лицо старика внушало доверие.

‒ Как тебя зовут? ‒ спросил Кривой.

‒ Волк. Тот ‒ санитар леса, а я – Края, ‒ усмехнулся старец. ‒ Лис сказал, ты назвался Кривым. Неважное прозвище. Как твоё настоящее имя?

Кривой ответил не сразу. Он так давно не назывался по паспорту, что и подзабыл, что в нём написано. Старое имя всколыхнуло цепочку воспоминаний, приятных и в то же время болезненных.

‒ Максим, ‒ слова давались тяжело, как при ангине. ‒ Гришин.

Молчание.

‒ С Лисом всё в порядке? ‒ справился Кривой.

‒ Да, не переживай. Чуть одежду подпалило и волосы – ерунда.

‒ Я видел людей. Они походили на зомби…

‒ Мы их так и называем. Дубна полна ими. Это всё Лес. Местные разозлили его сопротивлением, и Он наслал тучу мутировавших ос. Их яд парализует большую часть мозга, разрушает клетки – так, что человек гниёт заживо. Если состояние отравленных можно назвать жизнью.

Мысли Кривого путались, веки тяжелели, по телу разливалась приятная немота. Путано, тщательно подбирая слова, бродяга спросил:

‒ Что ты мне дал?

‒ Спи. Тебе нужен отдых.

В комнате словно убавилось света, все звуки заглушил размеренный стук сердца. Кривой отключился.

***

Волк сидел на том же месте, возможно, не отходил. Лицо старика ожесточилось, застыло в задумчивости.

‒ Сколько я спал? ‒ прошептал Кривой.

Волк вздрогнул, часто заморгал, вопросительно посмотрел на бродягу. Кривой повторил вопрос. Старик устало отмахнулся:

‒ Сколько надо. Почти сутки.

‒ И ты…

‒ Нет, меня подменял Лис. Будущий лекарь… ‒ в последних словах слышалось разочарование.

‒ По ком вздыхаешь, отец?

‒ А? Да случилось… Ночью. Ты сам-то как?

Кривой осторожно пошевелил обожжённой рукой – боль практически ушла. Похоже, Волк использовал артефакт. Бродяга спустил ноги на пол, сел и весело ответил:

‒ Зудит, ноет, а впрочем, как новенький.

Волк мелко покивал, снова вздохнул.

‒ Слушай, Максим, могу ли я тебя просить о помощи?

‒ Ты ещё спрашиваешь. Я жив благодаря тебе и Лису.

Старик молчал, видимо, не решался озвучить просьбу, сомневался, стоит ли. Кривой подтолкнул:

‒ Слушаю. В чём дело?

Волк вздохнул и начал издалека:

‒ Ты поправился. Сейчас, конечно, поспешишь к солнцу, там увидишь много новых людей, познакомишься. В отличие от меня ты ничего о них не знаешь, у тебя нет устоявшегося мнения, твой взгляд не замылен.

Кривой заёрзал, он не любил долгие вступления.

‒ Я хочу, чтобы ты был внимательнее, ‒ продолжал Волк. ‒ Если кто-то будет вести себя странно, неестественно, фальшивить, ты заметишь скорее. О каждом таком подозрительном поведении я хотел бы знать.

‒ Ну, так знай: ты говоришь странно.

‒ У нас человека убили. Когда все прятались в казематах от Шторма.

Кривой почесал щетинистую скулу, нахмурился, пробормотал:

‒ А говорил безопасно, ‒ и уже громче добавил: ‒ Чем смогу, помогу.

‒ Только никому о нашем уговоре.

‒ Разумеется. Расскажи хоть кого убили, имела ли жертва врагов, завистников? Может, ссорился с ней кто недавно? Я ведь не Шерлок, по оброненной пуговице картину убийства не нарисую.

Старик беспомощно пожал плечами.

‒ Все любили её. Я так думаю, но, может, я чего-то не замечал. У нас люди хорошие, преступников нет. Все ‒ мирных профессий. Алёнушка же первой красавицей была в поселении, умная, добрая, отзывчивая. И с Лесом ладила. Я её в Совет прочил, натаскивал.

‒ Совет?

‒ В Совет старейшин. Я стар, пора задуматься о преемнике. Люди не могут жить без лидеров. Среди нынешних старейшин много учёных, нам есть что передать следующему поколению. Я, к примеру, – доктор медицинских наук.

‒ Красавица, говоришь? Так, может, целью убийства была не смерть? Смерть – верное средство замкнуть рот. Бабы из нас дураков делают, даже из мирных.

Волк посмотрел на Кривого дико, один глаз нервно дёрнулся и старик отвернулся, чтобы скрыть отвращение, накрыл ладонью лицо и застыл, потом вытер навернувшиеся слёзы, тихо произнёс:

‒ Кто ж осмелится проверить? Да и незачем покойной честь порочить. Если ты прав… Нет, не это важно, убийцу надо найти.

Кривой развёл руки со словами:

‒ Нет мотива – нет убийцы.

‒ Ты, вижу, человек рассудительный. Может, сам Лес послал тебя к нам.

‒ Да ты о нём, как о Боге.

‒ Я уже не знаю, что думать. Может, Бог всегда был рядом с нами, вокруг нас? Ты бинты-то не снимай, ‒ сменил старик щекотливую тему, ‒ пускай живокост работает.

‒ Хорошо, отец. Если тебя не затруднит, помоги на свет выбраться, мы, я так понимаю, под землёй. Да и место убийства покажешь.

‒ Проводить провожу, а место сам отыщешь. Негоже нам вдвоём там показываться, люди сразу всё поймут. Место приметное, святилище наше.

‒ И кому ж вы здесь поклоняетесь, Лесу?

‒ Кто Лесу, кто его жителям – кому пожелают. Молодёжь не видела ни церквей, ни мощи человеческого разума. Они восхищаются красотой природы, боятся и уважают Лес, желают быть сильными, как медведь, и быстрыми, как заяц.

‒ Ожидаемо, мы вернулись к истокам, ‒ недовольно заключил Кривой. ‒ Надеюсь, ты и другие старейшины не допустите того, чтобы наша смена грозу приписывала какому-нибудь Зевсу или тому же Лесу. Вы ведь учёные, чёрт возьми!

‒ Ты знаешь: Шторм – оружие Леса. Так почему бы обычную грозу не связывать с Лесом? Учёные знают не всё и так же, как и все люди, ошибаются.

Кривой закатил глаза и сказал в сторону:

‒ Господи, я попал в секту. Волк, то есть ты считаешь Лес – это и есть Бог? Ничего, что по его вине мы сидим в сыром каземате, а могли бы лежать на диванах перед телевизорами?

‒ В этом виноват только человек. Нам был дан шанс исправиться. Великий Потоп обнулил историю. Лес преподнёс нам урок, но мы его не усвоили. Теперь наше поселение – это Ноев Ковчег, человечеству снова дан шанс. Именно мы построим цивилизацию, лучше прежней. Не вояки из Армии Возрождения, взгляды которых ты, вижу, разделяешь, нет. С Лесом не воевать надо.

Кривой хмыкнул, язвительно спросил:

‒ Мечтаешь об утопии? Человечество существует уже не одно тысячелетие, и всё такое же. Думаешь, теперь изменится? Гляди, даже в твоём Ковчеге завелась паршивая овца. Мы наступали и будем наступать на одни и те же грабли.

‒ Знаешь, как делались великие открытия? Все говорили: «Невозможно». Приходил новый человек и делал, потому что не знал, что это невозможно.

‒ Или потому, что ему на голову яблоко упало. Думай, как знаешь. Я не могу поклоняться тому, кто жаждет моей смерти.

‒ Лес не хочет никого убивать, он защищается.

‒ И чем же ему угрожала моя семья? ‒ зло спросил Кривой; в глазах блеснул холод, от которого Волку стало зябко.

Старик опустил голову, смущённо промолвил:

‒ Лес рубят – щепки летят.

Форт – звучало обнадёживающе, но Кривому пришлось разочароваться. Убежище поселения Край выглядело удручающе. Ветхие, сыпавшиеся стены скалились рваными краями провалов. По щербатому, истерзанному временем и непогодой кирпичу разбегались трещины, порой с детскую ладонь в ширину. Ни одного целого окна, на крыше казармы – настоящий лес. Кругом вилась, топорщилась, стелилась, пушилась зелень. Проходы между казармой и внутренним валом кое-как зачистили, застроили хижинами, но о благоустройстве говорить было нельзя.

Святилище располагалось у западного фасада казармы, там, где в декорации стены угадывалось нечто церковное. Как и обещал Волк, найти место убийства оказалось легко. Алтарь, окружённый звероподобными идолами, не мог не привлечь внимание. Скалившиеся истуканы, казалось, смотрели с издёвкой, сверху вниз. Только бородатый волхв сокрушался по убиенной. Стены около святилища были обильно расписаны загадочными символами. Такие же, но по одиночке, часто встречались и в коридорах, и по внешнему периметру вперемешку с полустёртыми, выцветшими надписями вроде «ДМБ 1976» или «Здесь был (имярек)».

На алтаре остались лишь засохшие тёмно-бурые пятна крови. Труп уже унесли, может, и похоронили. Здешних порядков Кривой не знал, только понимал, что христианского в них мало.

Бродяга так засмотрелся на местных божков, что не заметил, как подошла сгорбившаяся под тяжестью овечьей шкуры женщина. Ей перевалило уж за полтину, горбатый нос выдавался далеко вперёд, как у галки, и постоянно шмурыгал. Именно этот звук, а также дурной запах от грязной, свалявшейся овечьей шерсти заставили Кривого обернуться. Женщина плакала.

‒ Жаль молодку, ‒ произнесла она. ‒ А Мишеньку как жаль. Такая пара красивая была. Блондинистые, светлоглазые – ангелочки. Ой, извините, вы же ничего не знаете. Меня Варварой зовут.

‒ Кривой, ‒ буркнул бродяга, женские слёзы его всегда смущали.

‒ Вы простите меня, ничего не могу с собой поделать. Девочку у нас убили. Вечером, когда вас принесли. Ирод какой-то, ножом в грудь. Прямо тут, на глазах у духов. А я всегда говорила – не защитят они нас, Господь один.

‒ Вы её мать? ‒ перебил Кривой, не в силах более слушать причитания.

‒ Нет-нет, разве ж мы похожи? Извините дуру старую, вы ведь её не видели. Сын мой – Миша ‒ жениться на ней собирался. Уж такая пара была – загляденье. А накануне поссорились… Мишенька теперь так переживает, что не успел простить её. Вот так: был человек, и нет его. А слово-то ‒ не воробей… Бедный Мишенька.

Кривой уставился под ноги, пустым голосом сказал:

‒ Вы знаете, я тоже потерял любимую. И дочь, и двух сыновей. Знаю, каково вашему сыну. Передайте ему мои соболезнования.

Варвара воспряла, ухватила Кривого за руки.

‒ Мил человек, дорогой мой, миленький, может, поговоришь с Мишой? Отца-то у него давно уж нет. Поговорите, надо ведь жить дальше. Боюсь я за него.

Кривой только того и ждал. Притворно вздохнул, спросил:

‒ Где его искать?

К Михаилу он шёл, съедаемый совестью. Нехорошо поступил. О семье всплакнул себе на выгоду. Разве ж можно так? Да и чему он научит парня? Самого постоянно донимают кошмары, а порой и призраки. Глянет на мальчонку и видит сына, моргнёт – нет, похожи просто. Теперь такое редкость, а поначалу кренило сильно, чуть не свихнулся. Вот и снова: увидел на стене давно написанное уравнение «Маша + Коля = ♥», и словно по сердцу резануло, вспомнил, как с женой на набережной Алушты вешали замок со своими именами, клялись не оставлять друг друга. Кто же нарушил клятву? То ли Света покинула Кривого, то ли он должен был отправиться вслед за ней…

Кривой уловил знакомый дразнящий запах из далёкого прошлого. Заметил на валуне здорового вихрастого блондина с осоловелыми глазами и всё понял. Пахло вином. Чего-чего, а ягоды в лесу не так уж сложно отыскать. Видимо, поселенцы не чурались гнать брагу.

Кривой сел рядом с Михаилом, подал руку.

‒ Кривой.

‒ Миша, ‒ вяло отозвался детина и так же вяло сжал ладонь.

‒ Убиваешься?

Скулы Михаила напряглись, он сердито взглянул на Кривого, правда, никак не мог поймать фокус.

‒ Чего тебе? ‒ набычился, что телёнок обиженный. ‒ Беркут подослал? Миру не бывать, я его выведу на чистую воду.

‒ Я не знаю, кто такой Беркут, зато вижу, ты неважно выглядишь. Много выпил?

Михаил пошарил за спиной, словно испугался, что его запасы покрали. Кривой заметил всего одну бутылку, однако пузатую и почти пустую.

‒ Думаю, тебе хватит, ‒ заключил бродяга. ‒ А то натворишь делов.

‒ Натворю! ‒ с вызовом крикнул Михаил. ‒ Я ему всю морду разукрашу.

‒ Кисти заготовил, художник?

Михаил шутки не понял, но почувствовал возражение со стороны Кривого, возмутился:

‒ Защищаешь? Его? Обоих убью!

Замахнулся бутылкой, да Кривой вовремя её отнял, поспешил успокоить:

‒ Тихо, тихо ты. Я вообще здесь человек новый. Так-то ты гостей встречаешь? Я знать не знаю про ваши здешние дела. А про Алёну слышал. Вот пришёл соболезнования высказать. Сам-то скольких близких похоронил, считать надоело.

‒ Из-звини, ‒ язык у Михаила заплетался, похоже, раньше парень если и выпивал, то чисто символически.

‒ А Беркута я убью, ‒ решительно выпалил Михаил, стукнув кулаком о ладонь. ‒ Ты не мешай, ‒ поводил пальцем.

‒ Оно, конечно, не моё дело, но с чего ты взял, что Алёну Беркут убил?

‒ Да эти горцы – психи! Если не им, то никому. Алёна меня, ‒ Михаил ударил себя грудь, ‒ выбрала. Меня! А Беркут проигрывать не умеет.

‒ Так что ж ты вино хлещешь? Я бы на твоём месте уже прижал бы к стене этого Беркута и с пристрастием допросил бы.

Михаил провёл ладонью по лицу, будто маску стащил, засопел часто, спросил сурово:

‒ Нож есть?

‒ Зачем он тебе? Вон кулаки какие, что молот.

Михаил приподнял руки, оценил кулаки, кивнул сам себе и резко встал, пошатнулся, Кривой подскочил и выровнял парня, с деланной серьёзностью попросил:

‒ Ты только не зашиби его.

‒ Это уж моё дело.

Бродяга уступил Михаилу дорогу, усмехнулся у него за спиной. Веди, веди, клубок.

***

‒ От меня не спрячешься. Выходи! Выходи, трус! ‒ кричал Михаил.

Поселенцы пытались успокоить здоровяка, но он их отталкивал, огрызался и звал, звал Беркута. Кривой терпеливо наблюдал издалека. Долго ждать не пришлось.

‒ Явился! ‒ со злой радостью воскликнул Михаил и неуверенным шагом направился к поджарому смуглому парню с жёстким барашком волос.

Беркут, потный, подуставший, держал в руке лопату, к металлу прилипли глинистые комья грязи. Судя по всему, только пришёл из леса, копал могилу.

К парню подскочила черноволосая девушка, начала толкать его в грудь и быстро шептать. Беркут сверкнул карими глазами, воткнул лопату в землю, аккуратно отстранил девушку и двинулся навстречу Михаилу. Шёл быстро, решительно, Кривой уже знал итог стычки.

‒ Арсен, не надо! ‒ взмолила брюнетка.

На лице Беркута проступила брезгливая улыбка. Михаила шатало из стороны в сторону, он бормотал нечто бессвязное, смотрел исподлобья. Беркут уложил его в три удара, тихо и бескровно. Оглядел поверженного Михаила с презрением и вернулся за лопатой. Брюнетка в порыве чувств было бросилась к нему, но Беркут остановил её жестом. Девушка сникла.

Поселенцы засуетились вокруг Михаила, никто ни слова не сказал Беркуту. Кривой подошёл к кавказцу, дружелюбно заметил:

‒ Неплохо дерёшься.

Беркут посмотрел на бродягу, как на врага, резко выдернул из земли лопату и пошёл прочь.

‒ Меня Кривой зовут, слышал, наверное, вчера Лис притащил. Если б не он…

‒ Мне всё равно, кто ты, чужак, ‒ холодно оборвал Беркут, не оборачиваясь.

Внутренне Кривой вспыхнул, но вида не показал, проглотил обиду. Главное, узнал в лицо ещё одного подозреваемого, а допросить успеет.

‒ Он – хороший человек, ‒ виновато промолвила брюнетка грудным, грубоватым голосом, ‒ не держите на него зла.

Кривой разглядел девушку вблизи: невзрачная, с болезненно белой кожей, пышными длинными ресницами вокруг колючих глазок, волосы прямые, редкие, блестящие от жира, одежду словно у колдуньи стащила.

‒ Я – Ворона, ‒ представилась девушка. ‒ Как раны?

‒ Спасибо, затягиваются на удивление быстро. Да, Кривой. А что, девочка, с твоим другом?

‒ Да вы, наверное, слышали: Алёну убили. Беркут… ‒ девушка отвела взгляд и выдавила: ‒ любил её. Та ещё вертихвостка, да простит мне Лес. Одного ей было мало. Сказала бы «нет» парню да голову не морочила.

‒ Она и с Беркутом встречалась?

Ворона быстро взглянула на бродягу и тут же потупилась, быстро проговорила:

‒ Да что это я вас гружу, да и нельзя о покойниках плохо отзываться.

‒ Продолжай, я вижу, ты выговориться хочешь, ‒ по-отечески ласково сказал Кривой. ‒ Я – человек новый, сплетничать мне не с кем. Наш разговор останется между нами, чтоб мне плевков кормить.

Ворона смущённо улыбнулась, опустила голову ещё ниже, поправила чёлку, пожала плечами.

‒ Да что тут рассказывать? Алёнка молчала: ни «нет», ни «да» ‒ вот Беркут и вился вкруг неё. Алёнка посмеивалась да с Медведем сосалась, как наедине останутся. Не нужен был ей Беркут, а не отпускала. Тоже мне, зверька нашла. Хоть Варвара её за волосы потаскала, может, ума прибавилось. Да кто теперь узнает…

‒ Варвара? Мишина мать? ‒ удивился Кривой, он вспомнил согбенную, хлюпающую носом женщину и никак не мог представить её фурией.

Ворона будто почувствовала недоверие бродяги и поспешно добавила:

‒ Да, да, она самая. Медведь Алёнку с Беркутом застукал, в лесу. Не в том, страшном ‒ на другом краю поселения. Там гулять можно: тихо, спокойно, ‒ мечтательно произнесла Ворона.

«Неужели нашёл?» ‒ чуть было не закричал Кривой. Сколько лет прошло в поисках безопасного места, без мутантов, без напряжённой тишины, только мирный шум крон и заливистая трель пичуг ‒ как в старые добрые времена. Когда-то Кривой назывался егерем и мог часами наслаждаться прогулкой по лесу. Бродяга уже позабыл то чувство, наполнявшее его в близости со здоровой природой, в удалённости от людей. Какая-то лёгкость что ли наполняла сердце…

Стоп. Алёна. Убийца. Всё остальное потом.

‒ В каком смысле, застукал? ‒ спросил Кривой.

‒ А всё-то вам надо знать. Целовались, говорят. Может, ещё чего, я за ними не следила, ‒ и при этом нервно потёрла около уха – признак лжи. ‒ В общем, разругались они, Медведь с Алёной, а Беркут довольный ходил, о свадьбе грезил. Не знаю, мне кажется, Алёну Варвара убила. Только вы никому.

Кривой приподнял брови.

‒ Да-да, вы бы видели, как она Алёну поносила, ‒ с плохо скрываемым злорадством поделилась Ворона. ‒ Варвара души в сыночке не чает, а тут такое… Предательство ‒ не иначе. Позор для семьи. А Мишка-то её – слабак, сразу на себе крест поставил. Из-за чего? Из-за поцелуя? Да Беркут сам поцеловал Алёнку, а та его оттолкнула.

Кривой еле сдержал усмешку. Всё-таки Ворона следила. Конечно, она ведь любила Беркута, ревновала к Алёне. Только слепой этого не увидел бы. Возможно, она же и привела Михаила на опушку леса, чтобы насолить сопернице, заставить её сделать окончательный выбор. Когда же всё пошло не так…

Кривой пристально посмотрел Вороне в глаза, та и запнулась, испуганно промямлила:

‒ Чего это вы на меня так уставились?

Могла бы, заключил Кривой. Взгляд жёсткий, злой, голос бойкий, смелый. Могла бы…

***

‒ Как Миша, сильно его? ‒ справился Кривой у Варвары.

Женщина, казалось, ещё больше сгорбилась, будто на неё взвалили весь небосвод.

‒ Ох, чтоб пусто этому Беркуту было, ‒ горестно вздохнула Варвара. ‒ Видел же, что Мишенька не в себе.

‒ Не убил же, матушка. Миша перебрал, это верно. Вы ведь сами слышали, как он раскричался.

‒ А вы где были? Вы же с ним разговаривали.

‒ Мне думалось, я его успокоил, а он возьми и в драку полез. Вбил себе в голову, что Алёну убил Беркут.

Лицо Варвары не изменилось, по-прежнему выражало безмерную усталость, даже мускул не дрогнул.

‒ А что, мог, ‒ безучастно произнесла она пустым голосом. ‒ Он – мальчик импульсивный. Племя его к женщинам относится особо. Сначала назойливы, как мухи, и щедры, как шахи, а потом ‒ сущие тираны. Был у меня по молодости один южанин…

‒ Мам, кто пришёл? ‒ крикнул из хижины Михаил.

‒ Друг, Мишенька. О тебе справиться.

Послышались тяжёлые шаги, показался Михаил: сломанный нос распух, глаза по-детски невинные, на губах – виноватая улыбка. Такой муравья не задавит, что уж о человеке говорить. Правда, говорят, в тихом омуте черти водятся…

‒ Проспался? ‒ насмешливо спросил Кривой.

‒ Да уж. Что-то я… ‒ Михаил почесал голову. ‒ А с тобой мы говорили накануне, так? Извини, запамятовал, как зовут.

‒ Кривой.

‒ Да-да. А что, я хоть разок ударил его?

Бродяга хмыкнул, ответил:

‒ Пьяным сложно сохранить лицо. Не переживай, все понимают.

Неловкое молчание. Кривой задумался, не закинуть ли удочку, авось, что словится?

‒ Скажи, Миш, правду люди толкуют, якобы Алёна и с Беркутом встречалась?

С Варвары вмиг сошла оцепенелость, глаза вспыхнули.

‒ Имейте совесть! ‒ возмутилась она.

‒ Ничего, ничего, мам. Эх, не знаю. Я ж и слушать её не желал, как увидел их… ну, целующимися. Теперь жалею. Вдруг она и впрямь не виновата была. Да что уж теперь…

‒ Ну всё, Мишеньке отдохнуть надо. Спасибо, что зашли, проведали. Выздоравливайте и сами, ‒ Варвара чуть ли не толкала Кривого, так торопилась спровадить.

‒ Извините, ляпнул, не подумав, не хотел никого задеть, ‒ разыгрывал волнение Кривой и пятился.

‒ Ничего подобного. Всегда рады вам, но не сейчас. У Мишеньки был трудный день.

Кривой понимающе кивал и в то же время мысленно собирал пазл. Кусочков, явно, не хватало. Возможно, их даст Беркут.

***

Из-за сырости и холода в стенах форта мало кто ночевал. Да и камень поймать можно было влёгкую, крепость была в аварийном состоянии. Казарму и окружавшие её казематы использовали как склады, убежища от Шторма. Беркут оказался исключением. Обосновался на верхнем этаже казармы, нашёл место без окон, без щелей, где и крыша цела, и стены.

Дом Беркута представлял собой белёную глухую комнату. На стенах висели плошки с горящим жиром. Напротив входа стояла голая деревянная кровать. Видимо, Беркут спал прямо на досках. Рядом, в углу ютилась также собственноручно сколоченная тумбочка. Был там и самодельный умывальник наподобие деревенского.

Беркут сидел на кровати и стругал из берёзовых веток стрелы. Заметив Кривого, грубо спросил:

‒ Чего надо?

‒ Все только и говорят о твоей с Михаилом драке.

‒ И пусть мозоли трут. Тебе чего?

‒ Познакомиться зашёл. Я ведь теперь один из вас.

‒ Беркут.

‒ Кривой.

Бродяга было ступил с протянутой рукой, но услышал:

‒ Познакомился? Проваливай.

Кривой сжал губы, со свистом втянул носом воздух, поискал место, где б присесть. Стоять было неловко: словно наказанный школьник перед директором школы. К сожалению, единственный табурет, под рукомойником, занимал таз.

‒ Соболезную твоей потере, ‒ проникновенно промолвил Кривой.

‒ Неужели? Ты меня в первый раз видишь, Алёну и вовсе не успел узнать.

‒ Я знаю, каково терять близких.

‒ Да тут практически каждый кого-то потерял, жилетку выжимать придётся.

‒ Я не ожидал от тебя слёз. Просто подумал, тебе будет полезно знать, что некоторые считают тебя… убийцей.

Беркут бросил стрелу и нож, упёрся локтями в колени и обхватил голову.

‒ Убирайся, ‒ сдержанно произнёс он.

‒ Я бы на твоём месте искал бы убийцу, а не отсиживался в укромном уголке.

‒ Ты всё ещё здесь?

Кривой разочарованно покивал, повернулся к выходу, но Беркут окликнул:

‒ Постой. Что там говорят? Горец ‒ горячая кровь – сошёл с ума от ревности? Расисты долбанные. Зачем мне её убивать? Она была моей! Я её любил. Она, думаю, любила меня, просто сама этого ещё до конца не понимала.

Кривой ухмыльнулся. Парня прорвало. Весь день он хранил молчание, держался подальше от людей. Теперь всё накопившееся стремилось высвободиться.

Кривой прошёл вглубь комнаты и сел на тумбочку.

‒ Понимаешь, я её поцеловал, она не отстранилась, не влепила пощёчину. Даже когда с Медведем поссорилась, молчала, не ругала меня. Значит, обдумывала, кто ей нужен.

‒ Не оттолкнула, говоришь.

‒ Зачем мне врать? Медведь всё видел, спроси. Может, и убил со злости. У него не тот характер, чтобы бороться за своё. Так-то духу у него не хватит, пацифист хренов, а выпившим мог. Сам видел, как на меня полез.

‒ И весело ж с вами, ребята, ‒ прошептал в сторону Кривой.

‒ Да что ты там, как бабка, бормочешь?

‒ Говорю, по тебе девка сохнет, а ты тут киснешь. Осмотрись, свет клином на Алёне не сошёлся, ‒ сказал и сам себе опротивел, бессовестно вышло.

‒ Ты о Вороне? Видел Алёну? Нет, если б видел, то понял, что у них ничего общего. Ворона – девчонка умная, перебесится.

Беркут поднял нож и принялся вырезать на стреле выемку под тетиву. Успокоился, значит, выговорился. Вспыхнул, как искра, и так же быстро потух.

‒ Алёну уже похоронили? ‒ спросил Кривой.

Беркут зашипел: рука дрогнула, и нож задел палец. Беркут присосался к ране, как вампир, ответил раздражённо:

‒ Вечером. За южной стеной. У нас там кладбище. Пока Лес не дотянулся до него.

‒ Не против, если я приду?

‒ Приходи. Я-то что?

‒ А с Вороной ты бы поговорил. Мучается девка.

‒ Я ей повода для надежд не давал.

«Как и Алёна тебе, ‒ подумал Кривой, ‒ а гляди ж, как всё обернулось».

От Беркута Кривой уходил одержимым сомнениями, по зубам ли ему орешек, который он взялся раскусить.

Кривой закрыл глаза и глубоко вдохнул прохладный, бодрящий воздух – пился, как вода. Щебет птиц, стук дятла, звонкий счёт кукушки… Неужели дома? Дети, Света!

Кривой вздрогнул от шороха, явно не принадлежавшего лесу. Бродяга осмотрелся и заметил, что из-за ствола широкого дуба торчат чьи-то ноги. Поселенец? Труп? Умертвий?

Кривой обнажил охотничий нож и, крадучись, направился к дубу.

Из-за дерева выглянул Лис, прищурился, с насмешкой спросил:

‒ Да ты никак зарезать меня решил?

Кривой выпрямился, вернул нож в чехол, оправдался:

‒ Осторожность лишней не бывает. Что ты здесь делаешь?

Подошёл к юноше, увидел у него на коленях потрёпанную книгу с рыжими страницами и произнёс:

‒ Ясно. Откуда?

‒ Из города.

‒ Так это ей я обязан жизнью?

‒ Не, эту я принёс неделю назад.

‒ Ну ты даёшь! Ради сказок рисковал шкурой.

‒ Это не сказки, ‒ нахмурился Лис и отложил книгу в сторону.

Кривой сел рядом, поинтересовался:

‒ И что же пишут? Как разжечь костёр, определить стороны света, поставить петлю для зайца? Не? В таком случае зря испытывал судьбу. Надо учиться выживать, а не романсы читать. Гляди-ка, стихами заговорил. Да что ты надулся? Сам же знаешь, город полон мертвяков, а ты, как в библиотеку…

‒ Это не романс, ‒ твёрдо заявил Лис. ‒ Волк говорил, мы похожи на кельтов, вот я и читаю о них.

‒ Ну да, вы тоже живёте в хижинах и месяцами не моетесь, ‒ съёрничал Кривой и хлопнул юношу по спине.

‒ Нет, ‒ раздражился Лис. ‒ У них были старцы наподобие наших старейшин: тоже врачевали, судили, проводили ритуалы…

‒ Какие ритуалы? ‒ встрепенулся Кривой.

Перед глазами ясно встал алтарь, окружённый идолами. Алёну ведь не просто так убили, на алтаре закололи, как ягнёнка.

‒ Ну, разные… ‒ растерялся Лис. ‒ Жертвоприношения там.

‒ Что же, и у вас они практикуются?

‒ Да нет, но друиды тоже с Лесом накоротке были. Ну, и за жрецов: свадьбы там проводили, похороны.

‒ А людей убивали? Чтобы богов умилостивить?

Лис икоса взглянул на Кривого, пожал плечами со словами:

‒ Не известно. Не исключено. А что это ты вдруг?

Кривой улыбнулся, ответил:

‒ Да сказок давно не слышал. Вот, захотелось. Ты продолжай. Какие ещё сходства углядел?

‒ Этих мудрецов все уважали и слушались, попасть в их число было не так уж просто, отбирали лучших. Все свои знания они передавали устно. Ничего не записывали, поэтому о них так мало известно, только из косвенных и немногочисленных источников. В общем, всё, как у нас. За одним исключением, у кельтов вроде бы не было жрецов-женщин. Оно и правильно.

‒ Это почему же?

‒ Редко какого мужика не пилит жена. А представь, если вместо мужа у неё было бы целое племя.

Кривой с Лисом переглянулись и громко засмеялись.

***

Солнце почти зашло. Поселенцы собрались у костров на ужин. Из здорового общего котла разливали мутную похлёбку с какими-то кореньями, стеклянными на вкус, но питательными, по заверениям поселенцев. На вертелах поджаривались птичьи и заячьи тушки. Охотники нетерпеливо кружились вокруг мяса и весело переговаривались.

Кривой ел суп, морщась. Без соли еда – не еда. Впрочем, бродяга уже и забыл, когда пища доставляла удовольствие. Он смотрел невидящим взглядом на костёр и обдумывал поставленную Волком задачу.

Ревность и обида ‒ мелочные поводы для убийства, но сколько таких случаев Кривой вычитывал из газет в прошлой жизни, превратившейся в мираж. Да и зачем Волку вовлекать чужака в поиски убийцы, если убийца – он сам? Для отвода глаз? Как он сказал? Кривой ни о ком ещё не составил мнения. Ни о ком, кроме Волка. Их тайный уговор вычеркнул старейшину из списка подозреваемых.

Картина складывалась интересная. Волк проводил с Алёной больше всех времени. Вполне мог проникнуться чувствами. Кривой вспомнил, как Волк расхваливал Алёну, как смутился, когда бродяга предположил изнасилование. По доброй воле девушка не отдалась бы дряхлому старику.

Волк – член Совета старейшин. На нём большая ответственность: жизни поселенцев и порядок в Краю. Ради большого блага люди, облечённые властью, зачастую решались на маленькое зло. Маленькое сравнительно. Что одна душа, когда на другой чаше весов ‒ десятки, сотни, тысячи? Алёну не просто убили. Её принесли в жертву Лесу, разъярённому вторжением солдат и Кривого в Дубну.

С другой стороны, неизвестно, как проводился обряд. Может, там не требовалось никаких тайных знаний. Может, Алёну просто-напросто закололи, призвав Лес к милосердию. Идея о жертвоприношении могла прийти любому. До того, как мир полетел в тартарары, люди успели почерпнуть много информации из книг, телевидения, радио, Интернета. Даже у тех, кто в то время был ребёнком, а ныне – подросток, что-то отпечаталось в памяти. Но… в таком случае разве не разумнее убить менее ценного поселенца? Алёна готовилась стать старейшиной, лекарем, хранителем истории и мудрости человечества, связью времён.

Так кто же убийца? Беркут, Михаил, Варвара, Ворона, Волк? Или и вовсе незнакомый Кривому человек?

‒ Несут. Несут! Бедняжка, ‒ зашептали поселенцы.

Кривой увидел похоронную процессию. Гроб покачивался на плечах Михаила, Беркута и ещё двух внушительного вида мужчин. Впереди шёл Волк, остальные старейшины окружили гроб подковой. У всех старцев – по факелу.

Поселенцы примыкали к процессии сзади. Кривой тоже влился в толпу. Они спустились в подземный коридор и поднялись уже за стенами крепости. Миновали фруктовый сад и остановились на поляне, усеянной крестами. Пока немногочисленными, с два десятка, что говорило о молодости поселения Край.

Гроб поставили у ямы, чтобы дать последнюю возможность проститься с покойной. Волк начал поминальную речь, но Кривой её не слушал, изучал лица присутствовавших. Кто плакал, кто смотрел в ноги, кто ‒ пустым взором перед собой. Скорбь, смущение, глубокая задумчивость, отстранённость… В глазах Беркута пылал гнев и жажда мести, у Михаила ‒ блестели от сдерживаемых слёз. Варвара выглядела всё такой же подавленной, как и при последней встрече. Ворона смотрела с жалостью на Беркута. Волк, казалось, говорил искренне, с дрожью в голосе.

Кривой присматривался к каждому, до кого дотягивался взгляд. Не заметил ни одного злого, торжествовавшего, стыдливого, виноватого лица. Только несколько окаменелых не позволяли читать себя. За такими масками могли скрываться какие угодно чувства.

Кривой так увлёкся, что не заметил, как похороны подошли к концу. Мужчины осторожно опустили гроб в яму и принялись засыпать. Несколько женщин разного возраста безудержно рыдали, причитали, ‒ должно быть, родственницы Алёны. Многие подходили к ним, приносили соболезнования, а потом ручьём перетекали к полноватому лохматому юноше, жали ему руку, кивали, скучно поздравляли.

Кривой тронул тщедушного мужичонку с бородкой клинышком и спросил:

‒ Извините, я задумался. Что произошло, кто тот мальчик?

‒ Волк назвал преемника. Панда – добрый малый и с умом. Характером мягковат, да Волк, может, его выдрессирует.

Кривой заметил, как от толпы отделилась худая тень и помчалась прочь, на холм.

‒ Он переживёт, ‒ раздался рядом голос Волка, старик смотрел туда же, куда и Кривой.

‒ Лис зол на меня, ‒ тут же объяснился Волк. ‒ Надеялся, что я снова его возьму к себе в ученики.

‒ Снова?

‒ Да, ещё до Алёны я обучал его. Дух у мальчика сильный, лидера. Да и умом Бог не обделил. Своенравен только, непокорен. Мы часто с ним спорили. На всё у него была своя точка зрения, отличная от моей и других старейшин. Лес для него ‒ соперник.

‒ А для тебя союзник? ‒ насторожился Кривой.

‒ Мы все здесь стремимся к этому.

‒ Каким образом? Задабривая Лес, как друиды?

‒ Извини?

‒ Да брось. Ты ведь сам говорил, как вы похожи на кельтов.

‒ Я не мог такого говорить, потому как ничего не знаю о кельтах. Я – доктор медицинских наук, не исторических.

Кривой взглянул на старца недоверчиво, спросил как бы между прочим:

‒ После того, как я выпил твоё зелье, ты ещё долго сидел со мной?

‒ Когда снаружи утихло, люди стали выбираться наверх и обнаружили Алёну. Я был обязан покинуть тебя.

‒ То есть убийство произошло во время Шторма, когда все попрятались в казематы?

‒ Шторм так и не случился, ‒ помотал головой Волк.

‒ Я ведь чётко слышал его приближение. Ты сам говорил.

‒ Да, меня это тоже удивило, ‒ Волк что-то недоговаривал.

‒ Думаешь, это связано с убийством?

‒ Я боялся, что и ты придёшь к этому. Да, судя по всему, смерть Алёны успокоила Лес. Не знаю, как такое возможно. Тут был задействован какой-то ритуал.

‒ И никто из старейшин…

‒ Никто. Извини, но мне необходимо поговорить с Лисом. Мальчик, наверное, считает меня предателем.

‒ Позволь, сначала я. Надо прояснить кое-какие моменты.

‒ Это так важно?

‒ Поверь, ‒ твёрдо сказал Кривой.

Волк кивнул, произнёс:

‒ Он, наверное, на том холме, у двойной берёзы. Его любимое место.

***

Берёзы росли рогаткой, выгибаясь дугой. На одном стволе лежал Лис, на другой мальчик закинул ноги. С холма открывался вид на Таракановский форт и кладбище. Люди с факелами отсюда казались светлячками.

‒ Уходи, ‒ буркнул Лис.

‒ Чего нос повесил? ‒ примирительно спросил Кривой.

‒ По-моему, глупо об этом спрашивать после похорон.

‒ Ты дружил с ней?

‒ С кем? А, не очень-то, но всё равно – она одна из нас, ей бы жить да жить.

‒ Ты ведь не о ней думал. Даже не сразу понял, про кого я спросил.

‒ Ты у нас мысли читаешь? ‒ вспылил Лис.

‒ Поживёшь с моё…

‒ Я не хочу сейчас ни с кем говорить.

‒ Это ведь из-за Панды, да?

Лис метнул в Кривого короткий злой взгляд, возмутился тихо:

‒ Да что ты привязался?

‒ Говорят, Панда – неплохой малый: умный, добрый, а здоровья в нём сколько. Такой не скоро в могилу сойдёт.

‒ Да какой из него старейшина! ‒ в сердцах воскликнул Лис и тут же осёкся, смутился.

‒ Говори, говори, раз уж начал.

Лис поджал губы, сдержанно пустился в объяснения:

‒ Судья должен быть строг и непреклонен, а Панда всех боится. Да он за минуту десять раз мнение поменяет, ежели давить будут. Да и к чему обучать кого-то с нуля, когда есть…

‒ Ты? Волк рассказал мне, что обучал тебя.

‒ Волк уже стар, ходит с трудом. Он может не успеть, ‒ оправдался Лис.

‒ А тебя бы успел.

‒ Ты не думай…

‒ Нет, нет, ты прав. Вождь должен уметь принимать трудные решения, поступаться моральными принципами ради народа. Это по силам только волевому человеку. Правда, в вашем поселении нет вождя. Когда правителей несколько, принимать верные решения проще. С чем не справится Панда, совладают другие старейшины. Из него может получиться хороший лекарь.

Лис презрительно хмыкнул.

‒ По крайней мере, ‒ продолжил Кривой, ‒ он не станет резать своих, чтоб утолить жажду Леса.

Лис резко повернул голову в сторону бродяги. Лица Кривой не видел, уже порядком стемнело, но повисшая тишина указывала на то, что слова мальчишку задели.

‒ Как мне сказали, Панда – умный парень, ‒ непринуждённо повторил Кривой, ‒ он не станет брать пример с варваров. Как, говоришь, их звали? Кельтами? Чего молчишь?

‒ Я не в настроении болтать, ‒ пробурчал Лис.

‒ Он много чего не будет делать, ‒ добавил он, подумав. ‒ К примеру, пользоваться артефактами, за исключением крайних случаев.

‒ Разве это плохо?

‒ Старейшины держат арты под замком, а надо пользоваться ими, ‒ Лис говорил торопливо, выдавая сильное волнение, и безучастно, словно попутно обдумывал нечто. ‒ Они значительно могут облегчить жизнь, в первую очередь, на охоте.

‒ Мы ведь не знаем, как они влияют на наши организмы. Может, они радиационны.

‒ Ты уже сутки ходишь с ними под бинтами. Не умер же.

‒ Тебя не переспоришь, ‒ усмехнулся Кривой.

‒ А зачем спорить? Дают – бери.

‒ А не дают – бери силой.

Снова повисло напряжённое молчание. Каждый пытался разглядеть собеседника в кромешной темноте. Небо застилали тучи, и Кривой видел напротив лишь тощий силуэт и поблёскивающий белок глаз.

‒ Как думаешь, Алёна годилась в старейшины? ‒ спросил бродяга. ‒ Мы тут давеча посмеялись, а если серьёзно?

‒ Какое это теперь имеет отношение? ‒ раздражился Лис.

‒ Имеет.

‒ Она неплохо справлялась, ‒ нехотя, сквозь зубы ответил мальчик.

‒ Неплохо, значит... Хм, тогда верхом глупости было её убивать.

Лис соскочил на землю, быстрым, широким шагом прошёл мимо Кривого. Бродяга бросил вслед:

‒ Ты куда сорвался? Я бы не советовал гулять одному в потёмках. Вдруг тот болван и тебя решит принести в жертву.

Кривой догнал Лиса. Мальчик заорал:

‒ Отвяжись! ‒ из глаз брызнули слёзы. ‒ Что тебе от меня надо?

‒ Тише-тише, ‒ Кривой поднял руки и мельком глянул на пояс мальчика. ‒ Кстати, где твой нож?

‒ Я выкинул его! Ясно? Выкинул!

‒ Думал, избавиться от неприятных воспоминаний?

‒ Я спас всех! Ясно? Так надо было!

‒ Можешь придумывать сколько угодно оправданий, но совесть проницательна. Ты решал свою проблему, а Шторм… мы бы пересидели его под землёй.

‒ Никто не знает, что Шторм может принести в очередной раз. Мы могли сдохнуть!

‒ Не тебе решать, кому жить, кому нет.

Лис придвинулся к бродяге вплотную, чуть не клюнув его носом, и зло процедил:

‒ Ещё вчера ты умолял меня об обратном.

Их взгляды встретились. В глазах Лиса пылала ненависть. Кривой сохранял невозмутимость.

Лис повернулся спиной, сел и запустил пальцы в волосы, всхлипнул и с отчаянием произнёс:

‒ Всё зря. Всё лесом.

‒ Неужели для тебя так важно стать старейшиной?

‒ Я хотел быть хоть кем-то, что-то значить. Ты рос в приюте? Тебя выбрасывали, как ненужную вещь? У меня нет ни фамилии, ни отчества. Я – никто.

‒ Нет, ты – убийца.

‒ Да я лучше всех этих учеников! Что они могут? Куда приведут? Так и будем сидеть в сырой разваливающейся крепости? Надо искать лучшее место, у нас полно артефактов. Мы можем разогнать быдло Хана.

‒ Хана?

‒ Его шобла держит всю окраину в страхе, вот мы и прячемся за стенами. А могли бы…

‒ Тут старики и дети. Думаешь, им нужна война?

‒ Рано или поздно Лес поглотит форт.

‒ Но пока что здесь, наверное, только здесь мы в безопасности.

‒ Лес не мог поглотить весь мир. Должно быть место…

Кривой помотал головой, скептически рассудил:

‒ Если только на севере, во льдах.

‒ Туда я и отправлюсь, ‒ решительно заявил Лис и резко поднялся.

‒ Ты там погибнешь. Или даже не дойдёшь. В одном ты прав: здесь тебе делать нечего. Ты мог бы начать жизнь заново, стать членом одной большой семьи, но, видимо, тебе этого мало. Советую позабыть прошлое, иначе нигде тебе не будет покоя.

‒ Ты меня прогоняешь? Ты? Ты – чужак, и недели у нас не пробыл. Я спас тебе жизнь!

‒ Я помню. Теперь я спасаю твою. Даю возможность тихо уйти.

‒ У тебя нет никаких доказательств моей вины.

‒ Достаточно того, что я всё знаю, ‒ из-за густой листвы вышел Волк. ‒ Я хожу не так быстро, как Максим, поэтому слышал лишь часть разговора, но её оказалось достаточно.

Лис выглядел затравленным зверем, смотрел то на Волка, то на Кривого, растерянно пятился.

‒ Уходи, Лис, ‒ мрачно потребовал Волк. ‒ Этой же ночью. Иначе утром я соберу Совет и выдвину предложение разрешить смертную казнь.

Лис стиснул зубы, лицо напряглось. Короткий кивок, и мальчишка зашагал в лагерь.

Он ушёл, когда все уснули. Ушёл красиво. Помимо личных вещей: пары книг, котелка, спичек и прочей необходимой походной мелочи ‒ стащил у Беркута лук со стрелами, у Кривого ‒ «калаш», а также взломал хранилище артефактов и оставил там лишь голые полки да записку: «Я найду Эдем!»

май 2014

мкр. Автозаводец

Если рассказ вам понравился, мне будет приятно, если вы об этом сообщите. Сделать это на сайте можно через кнопку "Нравится", комментарий или личное сообщение.