Удильщик

Эпиграф.

«Во тьме без дна и без краев

Свет зародился от чего?»

/Цюй Юань. Вопросы к небу/

Здесь темнота на самом дне,

Удильщик счастлив тут вполне.

Зажег свой тусклый огонек

И рыбку глупую привлек.

Плывет она на блёклый свет.

Через мгновенье – ее нет!

Был этот желтый светлячок

Живой коварнейший крючок.

На лбу отростком с огоньком

Он промышлял на дне морском.

«Рыбак» на завтрак добывал

Того, кто мимо проплывал.

/Людмила Буртан. Удильщик/

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять.

Будто можно те на эти,

Как на рынке, поменять.

/Александр Кушнер. Времена не выбирают /

Пролог. Глава 0. Местность 0. Эпизод 1й. Остаточный личностный слой индивидуальной памяти Л-Т 54214, Рэм.

Тьма была ледяная и беспросветная. Лишь изредка, словно призрачные вздохи, со дна поднимались одинокие пузырьки. Иногда проносились мимо полупрозрачные комочки или истлевшие волокна бурых водорослей. Пустота. Холодная, тёмная пустота затопила весь мир. А потом вдруг из тьмы возник крошечный огонёк. Он двигался и приближался медленно и незаметно. Он был единственным светом в этой тьме, и он был уже близко. В этой тьме и в этом холоде так хотелось быть ближе к нему, ближе к теплу и свету. Свет во тьме всегда кажется добром. Но когда светящаяся звёздочка приблизилась вплотную, из-за неё выступила огромная тень, и, распахнув гигантскую жуткую пасть, покрытую тысячами острых, как иглы, зубов, чудовище одним стремительным рывком поглотило меня. Несмотря на лютый холод, меня окатила волна горячего, как огонь, пота, и огнём же скрутило живот. Тварь была настолько жуткой и уродливой, будто бы она была олицетворением ада. В её мерзких внутренностях я задохнулся от вони и удушья, и невыносимая жуть, и ещё более невыносимая боль в животе, и нестерпимый холод привели меня в такое отчаяние, что я закричал. То есть я хотел закричать изо всех сил, но лёгкие мои были мертвы, и закричать я не смог, а только открывал рот и в бессилии мотал головой…

Глава 1. База Т4. Эпизод 1й.

- Вставай, пора… Медок легонько похлопывает меня по одеялу. Я открываю глаза. Спать хочется невыносимо, но надо вставать. Нестерпимо холодно, я весь закоченел. Зато при первом же движении, тупая и почти незаметная боль в правом боку, наливается горячей резью. Значит, всё-таки начался перитонит… Плохо дело… Подниматься надо медленно и аккуратно. Я сажусь на кровати и так же аккуратно и не спеша натягиваю берцы. Наклониться вниз и затянуть шнуровку особенно тяжело. К горлу подкатывает тошнота, и мгновенно прошибает холодный пот. С трудом разогнувшись, на несколько секунд приваливаюсь виском к ледяной стене. Надо вставать… Я встаю. Я с отчаянием смотрю на Командира и говорю одними губами, почти беззвучно:

- Мне совсем плохо, дайте обезболивающего…

Но Медок, хоть и смотрит в упор, меня будто и не слышит и не понимает, а, дружески подмигивая, говорит:

- Давай, Рэмка, давай! Иди умываться, в сортир, и на общее построение! Смотри, какая буря разыгралась! - он показывает пальцем в мониторы на столе дневального. - Грех не воспользоваться такой чудной погодкой! Вторую группу поведёшь!

Я?? Поведу группу? Да что он, ослеп? Я же еле на ногах стою!

Командир снова кивает мне – иди мол, и отворачивается к дневальному, так и не дав обезболивающего… Бред какой-то. Но приказ есть приказ, иду…

В коридоре ещё холоднее, чем в дежурке, объединённой с закутком, в котором стоят наши двухъярусные кровати. На полу лежат нетающие кусочки льда и снег, нанесённые с улицы. Первое подразделение с Летаком во главе уже построено. Все стоят пока вольно, ждут других. Начинают строиться и ребята Подводника. Лекс вальяжно вываливается в коридор и отпускает налево и направо свои фирменные шуточки, - народ посмеивается.

Я наконец-то заворачиваю за угол: туалет и душ. Заранее трясёт от мысли, какая холодная вода потечёт сейчас из-под крана.

По стенке возвращаюсь назад и еле успеваю встать в строй, - наши уже все вдоль стены и по стойке смирно. Боль вынуждает склониться вперёд и прижать бок рукой. Медок кидает на меня взгляд через плечо и отделяется от группы командиров. Знаком показывает поменяться местами Сэму, самому здоровенному бойцу нашей группы, и стоящему за мной во второй шеренге Колу.

- Вторым номером у Рэма будешь, - внушительно говорит Медок Сэму, - защищать командира группы! А пока придержи его, - вишь, плоховато твоему старшому...

...надо же, заметил-таки…

Сэм одной своей огромной лапой берёт меня за ремень на пояснице, другой за портупею и прихватывает ткань комбеза на плече. Сознание моё совсем помутилось, и, если бы не Сэм, сейчас бы так и рухнул на пол. Фактически сам я уже и не стою, а вишу в мощных руках Сэма, как тряпичная кукла. Общий инструктаж окончен и начштаба начинает обходить командиров групп, выдавая индивидуальные задания. Медок поглядывает в мою сторону и видимо прикидывает, что пора. Он резко и быстро, в один шаг оказывается передо мной и незаметным движением втыкает мне в ногу иглу. Синька! Я удивлённо открываю рот и округляю глаза: откуда? Мне? Так вот почему он был так уверен и назначил меня командиром. Знал, что есть доза синьки и пожертвовал ею ради меня! Я даже не успеваю испытать чувство благодарности и впадаю во временную кому перезагрузки.

Глава 2. База Т4. Эпизод 2й.

Я открываю глаза. Я физически чувствую, как догружается второй мостик. Голова пока ещё кружится, и зрение расфокусировано. Но это ничего, пара секунд, и всё будет в норме. Зато тело уже в полном порядке – ничего не болит, и ноги стоят твёрдо и ровно, как и идеально прямой корпус. Голова тоже держится ровно и правильно. Вот только глаза… Глаза у меня сейчас должны быть почти без зрачков, - одна радужная оболочка. И сердце колотится где-то прямо в основании черепа. Это от приёма синьки, это тоже сейчас пройдёт.

Дежурный делает шаг ко мне – с инструктажем командира первого отделения закончили, - и за ним передвигается Начштаба. Я киваю через плечо Сэму – мол, я норм, можешь отпускать. И Медок подтверждает кивком – да, всё норм, очухался. Сэм отпускает руки. Дежурный, обвешанный спецсредствами и в полной боевой, с бесстрастным выражением лица, зачитывает по планшету:

- Командиром второй группы назначается Эль-Т 54214, Рэм.

- Есть! – я ору так, что даже Начштаба морщится. Дежурный же бесстрастно зачитывает задачу и инструкцию. Я уже вполне в состоянии адекватно воспринимать информацию, да и задание у нас понятное. Трудно не запомнить: первая, третья и четвертая группа идут по основному пандусу и вдоль по земле, осуществляя основной удар. Мы, вторая, - переходим в корпус А, и должны подняться на уровень не ниже третьего этажа, а затем идти через всё здание параллельно нашим основным группам и прикрывать их с высоты, присматривая за крышей корпуса Б, а заодно и за «воздухом» по возможности. Пятая группа переходит на внешнюю сторону нашего корпуса Б и идёт по пандусу с той стороны. Шестая остаётся на опорном пункте. Прикрывает, принимает раненых, охраняет дежурку и казарму.

Корпуса А и Б, собственно, являются двумя довольно длинными зданиями, соединёнными переходом на уровне второго этажа. Наш опорный пункт находится как раз в самом начале корпуса Б, у самой перемычки. И раньше из коридора у дежурки можно было как опуститься в подвал, так и подняться в надстройку, на второй этаж. Корпус Б - одноэтажный, состоит из ячеек-складов, частично заполненных паллетами с давно испорченными продуктами, мусором и остатками ГСМ. Через склады есть два перпендикулярных коридора, - недалеко от опорника и ближе к концу здания. Через коридоры можно пройти на внешнюю сторону корпуса, там тоже пандус, к которому подведена ветка древней железной дороги. Второй этаж в нашем корпусе возвышается только над нашей дежуркой, и из него переход переброшен в шестиэтажный корпус А. Но воспользоваться переходом нашей группе, увы, не удастся. Неделю назад, противник попытался выбросить нам на крышу десант с тяжелого транспортного турболёта, который благополучно и был сбит Лексом при помощи «Гарпуна». Подбитый турболёт рухнул и снёс как верхние этажи в углу корпуса А, так и частично разрушил переход. Так что идти нам предстояло по открытой площадке, по земле. Площадка в норме полностью простреливается противником, но наступившая метель нас прикроет. …как и попытку наступления основных групп…

Метель, по данным синоптиков, должна прекратиться в течение получаса. За это время нам всем надо выйти на исходные и приготовиться к битве. За это время основные группы должны занять рубеж у окончания корпуса Б и оттуда совершить мгновенный и резкий рывок в сторону врага. У противника значительное численное преимущество и наш шанс в неожиданности и дерзости атаки. Второго шанса не будет…

Глава 3. ПКБ №1. Эпизод 1й.

.Шурик отчаянно взъерошил волосы и со всей силы ударил кулаком по столу! Вот же противный интеграл попался! Ну то есть он хотел бы со всего маха треснуть по столу кулаком, но делать это ночью, находясь на дежурстве, было никак не допустимо. Во-первых, нельзя громкими и резкими звуками обеспокоить спящих больных. Во-вторых, удара кулаком со всей силы от перворазрядника ГТО, старенький, небольшой, но зато уютный столик, мог и не перенести. И Шурик на самом деле сдержался и только слегка шлёпнул ладонью по стопке томов Смирнова, Владимира Ивановича.

- И что же мне с ним делать, и что же мне с ним делать… - задумчиво пропел Шурик себе под нос, и возведя очи горе, начал грызть простой химический карандаш фабрики Красина.

- А ничего не буду с этим интегралом делать! ...пока во всяком случае… А попью-ка я сейчас чайку! Да ещё и с пирожком от Дарьи Петровны! Настроение сразу улучшилось, и Шурик радостно и энергично хлопнув в ладоши, потёр руки и поднялся, чтобы поставить новенький электрический чайник. Он налил воды из лабораторного крана и воткнул вилку в электричество. Чайник довольно скоро уютно забулькал, а Шурик, торжественно скрестив руки на груди, наблюдал за физическим процессом изменения агрегатного состояния Н2О. И вот пар повалил из горлышка чайника, а крышечка задребезжала, - кипяток был готов! Оставалось только лёгким движением подхватить чашку с надписью «Общепит», Дулёвского завода, и кинув в неё ложечку ароматного грузинского чая, залить крутым кипятком. А затем, открыв лабораторный ящик, извлечь маленький бумажный кулёк с кубиками сахара-рафинада и растворить их в чашке…

Позвякивая ложечкой в чашке, Шурик неспешно подошёл к окну. Ночь мягко обволакивала спящий город, вдалеке, где-то со стороны Окружной, доносились звуки идущего состава: - тадах-тадах, тадах-тадах… и гудок… Тихо и далеко… Рожок золотистого месяца плыл по ночному небу в окружении мерцающих звёзд. В парке тихонько шелестели кроны деревьев, будто перешёптывались между собою во сне.

Шурик облизал чайную ложку и положил на стол. Ложка звякнула, и в тёмном коридоре неожиданно шевельнулась тень. Шурик снял очки, и протирая их, близоруко сощурился на тьму за дверным косяком, - там явно кто-то был.

Глава 4. База Т4. Эпизод 3й.

Метель шла стеной и надёжно прикрывала от противника. Хоровод снежных хлопьев, пропитанных радиоактивной пылью, делал невозможным не только оптическое, но и радиоэлектронное наблюдение. Вторая группа выдвинулась к корпусу А. Площадку между корпусами преодолели быстрым броском. Здесь такой же пандус, как и на нашей стороне, - склады, как же ещё? Сэм и Санчо, выхватив откуда-то обломок деревянного бруса, удерживали ступеньку, а подразделение мгновенно взлетело на пандус и рассыпалось вдоль стены. На самом деле корпус А – серая территория, не контролируется ни противником, ни нами. То есть он под нашим огневым контролем, но ни опорника, ни хотя бы пары постов там нет. А самое главное, в пустующем здании развелись фреглы, они же шуршики, - мутанты из животного мира. Название «фреглы» всплыло в памяти у кого-то из наших стариков-командиров. Были когда-то давно такие смешные выдуманные персонажи. И жили они на скале Фреглов. И они смеялись. Собственно, это и всё, что осталось в памяти. Наши фреглы-шуршики - это мутация то ли самих летучих мышей, то ли совсем других исходных видов, но давшие похожий внешне результат. Фреглы крупнее летучей мышы, размером с ворону, тело и морда скорее крысиные. И так же как летучие мыши не любят свет. В тёмных подвалах и заблокированных складах, фреглы активны сутки напролёт, и полезть туда может только сумасшедший. А наружу они могут вылезать только по ночам. Но к счастью, такие экспедиции наружу шуршики не любят, - снаружи холодно, а на складе и в подвалах всё же заметно теплее. Фреглы не только прекрасно летают, но и быстро и ловко бегают по земле и лазают по норам и щелям, по всей базе можно услышать шуршание в переборках, коммуникациях и подвалах, - оттого и «шуршики». Они крайне хитры, агрессивны и постоянно одержимы мыслью о еде. Едят шуршики всё. Абсолютно всё, что могут перемолоть их крепкие и острые зубы. Всё живое однозначно. Дерево и пластик по возможности. Человечина, - особый, редчайший деликатес, но и киборги вполне пойдут. Мясо, конечно, модифицированное, более жёсткое и совсем не то, кости и вовсе не погрызть в удовольствие – мешают влившиеся в них титановые нити экзоскелетов. Всякие дополнительные щитки бронезащиты органов, да и кровь не та, с добавками технических присадок. Не так вкусно, как обычный человек, но жрать можно. Во всяком случае, куда вкуснее перемёрзших деревянных балок, пропитанных креозотом. Фреглы живут большими колониями и нападают всегда стаей. И если отбиться от даже десятка шуршиков вполне реально, то противостоять ораве в сотню, а то и две кровожадных, бесстрашных и упорных в своём намерении тварей практически невозможно. Тут ни бронеплита груди не поможет, ни скорость реакции, ни пулемёты с огнемётами. Сожрут с титановыми костями и Вася-кот! Ещё и бронеплиты погрызут и вылижут до блеска.

Мы проходим по стеночке к входу на лестницу, и я трогаю дверь. Дверь закрыта. Дергаю посильнее, - без толку. Такое ощущение, что не просто закрыта, а заварена с той стороны.

Глава 5. ПКБ №1. Эпизод 2й.

- Заходи-заходи, полночный гость! И долго ты там уже стоишь?

Шурик приглашающе мотнул головой тьме.

- Да заходи ты уже! У меня как раз и чайник только что вскипел! Чайку попьём! С пирожками!

И Шурик заговорщицки подмигнул, и только на мгновенье отвернулся за второй кружкой, как гость сразу же беззвучно оказался за столом.

С Ванечкой Шурик познакомился в первое же своё дежурство, и надо сказать, сначала испытывал порядочное напряжение. Ещё бы! Студента-практиканта, сразу предупредили, что в клинике есть привилегированный пациент, которому уже традиционно и по умолчанию разрешено шляться по больнице где и когда угодно! Хоть днём, хоть ночью! «Ты только не бойся, он очень смирный и вообще замечательный! Никаких хлопот он тебе точно не доставит! Ну да сам увидишь! А запирать его нельзя, он уже привык к свободному перемещению, и это может его травмировать!» - сказала зам. Главврача, потрепав Шурика по плечу, и убыла домой.

Несмотря на самые похвальные характеристики, данные Ванечке, в первое своё дежурство Шурик немного нервничал. Мысль о свободно разгуливающем по спящей клинике психе, не способствовала комфортным ощущениям. И первое неожиданное обнаружение Ванечки, наблюдающим из темноты за дежурным, тогда Шурика здорово напугало. Впрочем, дело прошлое. С Ванечкой Шурик давно подружился и привык к его обычаю появляться бесшумно, как приведение, и наблюдать из темноты. И на самом деле, представить себе более приятное, доброжелательное и смиренное существо было бы затруднительно. Просто и фантазии не хватило бы. Ванечка всегда прибывал с обаятельной и тихой улыбкой на лице, обращённой ко всем и каждому без исключения. Всегда находился в хорошем настроении, всегда был тих и спокоен. Никогда и ни на кого не обижался и никогда никого не обижал. Любая грубость, агрессия, обращённая к нему, вызывала у Ванечки или ту же совершенно спокойную улыбку инопланетянина, который просто не понимает, что его обижают, или жалость и заботу. Это было очень странно, но кричащего или злящегося на него человека, Ванечка воспринимал видимо, как больного, которому очень плохо и которого надо, конечно, пожалеть и помочь, а уж никак не злиться в ответ. Впрочем, выражения злобы, агрессии, раздражения, да и просто плохого настроения за Ванечкой никогда не замечалось. Максимум – это лёгкая и светлая задумчивая печаль, которая проявлялась изредка, когда Ванечка погружался в какие-то свои размышления и уходил в себя. И надо сказать, что случалось такое редко, ибо Ванечка был занят постоянно и времени на самосозерцание ему просто не оставалось! Ванечка был занят с утра и до глубокой ночи, стараясь помочь всем и каждому. С утра он помогал дворнику мести территорию. Потом тут же шёл помогать уборщицам мыть и убирать помещения клиники. Помочь на кухне почистить картошку, разнести обед или перемыть посуду, помогал нянечкам вынести утки, перестирать одежду в прачечной, разгрузить или загрузить пришедшую машину. Летом с особым удовольствием и детской радостью ухаживал за клумбами, собирал мини-букетики на столы персонала и пациентов, зимой – убирал снег, закидывал уголь в топку кочегарки и вместо букетиков составлял такие же маленькие композиции из хвойных веточек с шишкой, или веточки с гроздью рябины, или замерзший шиповник, или даже засушенный с лета цветок, из своих неведомых запасов. Казалось бы, всё это успеть просто нереально, но Ванечка успевал, причём всегда с видимой радостью и удовольствием. Но самым удивительным талантом Ванечки, оказалась его «психиатрическая практика».

Первый раз это, кажется, обнаружилось, когда Ванечка стал свидетелем припадка у Лукерьи Петровны Комлиной, - весьма тяжелой пациентки, характер и поведение которой, пожалуй, было полной противоположностью Ванечке. Петровна, казалось, ненавидела весь мир, на всех всегда была зла, ругалась, плевалась и кидалась на окружающих при каждом удобном случае. В крайнем случае старая ведьма просто что-то злобно шипела себе под нос. Буйную, конечно, держали отдельно, но иногда выводили в общий коридор, чтобы отвести помыться или на очередной медосмотр, если требовалось использование приборов, которые так запросто в палату не принести и не прикатить.

Итак, в очередной раз, когда Комлину вели по коридору, у нее случился очередной приступ истерики и ненависти к окружающим. Старуха завизжала и забилась в руках санитаров, и, ловко извернувшись, ухитрилась сильно укусить санитара Дубинина, Пал Константиныча, мужчину 46 лет, весьма дюжего и опытного. А второй санитар, - Петя Жостов, парень молодой, но тоже очень крепкий, и ростом под два метра, немного растерялся и ослабил хватку. Лукерья почти уже вырвалась, и быть бы в коридоре большой и неприятной возне, и, возможно, с неприятными последствиями, но рядом случился Ванечка. По рассказам свидетелей и самих санитаров, Ванечка совершенно молниеносно, оказался сразу вплотную к буйствовавшей Комлиной и обнял её, прижав к своей груди. Оба санитара же, по их позднейшим рассказам, будто бы разом впали в неожиданный и необъяснимый ступор. Замерли по непонятной им самим причине. Также замерла и Петровна. Так все и стояли пару минут, не шевелясь, будто изваяния скульптора. А затем Ванечка отошёл назад и посмотрел прямо в глаза по-прежнему замершей Лукерье. Взгляд у Ванечки был какой-то особенно внимательный, сочувствующий и с примесью немного грустной и доброжелательной улыбки. Он постоял так ещё немного. Кивнул будто бы всем сразу и как ни в чём не бывало, удалился по своим многочисленным делам. А санитары как будто само-собой взяли бережно под локотки совершенно успокоившуюся Комлину и совершенно спокойно доставили в процедурную и обратно. Но самое удивительное, что Петровна с тех самых пор изменилась самым коренным образом. На людей она больше не кидалась, и злоба к миру пропала в ней совершенно. Припадки иногда случались, но протекали уже совсем по-иному. Петровна просто тоскливо и негромко подвывала и сжималась в позу зародыша.Это была именно тоска, уныние, но никак не злоба.

По прошествии недели, когда у Комлиной случился очередной приступ, дежурная санитарка Верочка Софрина, бывшая свидетельницей первого происшествия, додумалась позвать Ванечку. Догадка Верочки оправдалась полностью. Как только Ванечка появился в палате, Петровна успокоилась. А после того, как он присел на край койки, и успокаивающе погладил Комлину по голове, та и вовсе пришла в хорошее расположение духа, с удовольствием пообедала и сказала Верочке «спасибо» и в последствии долго не доставляла персоналу ни малейших хлопот. Через несколько месяцев Петровну окончательно вывели из списка буйных. Припадки у неё ещё изредка случались, но только в виде тоски и уныния со слезами. А персонал уже знал, как эти припадки купировать, и сразу звал Ванечку, одно появление которого сразу снимало всё уныние и приводило Комлину в состояние доброжелательного покоя. Она даже стала частенько улыбаться той самой тихой и загадочной улыбкой, столь свойственной самому Ванечке. Ванечку, конечно же, пытались расспрашивать, как это превращение ему удалось, но он не отвечал, а только обаятельно улыбался в ответ.

Глава 6. База Т4. Эпизод 4й.

Лекс смотрит на меня в упор и вопросительно пучит глаза. Затем вытаскивает пиропатрон и дважды резко дёргает подбородком вверх и вбок: мол, ну чо, коммандер? Высадим дверку? Сколько можно тупить??

Не хочу я открывать эту дверь… Не хочу, и всё тут… Подхожу и осторожно приникаю к двери. Сразу же я чувствую отвращение, - мне сразу хочется отойти назад и вообще куда-нибудь подальше. Но я преодолеваю эмоции и прижимаю голову к ледяному косяку двери. Слышно какое-то тихое и ровное гудение техногенного свойства. Электричество? Вентиляция? Вода в трубах? Непонятно. Здесь уже давно ничего не должно бы работать. Потом послышались шипящие звуки, чем-то похожие на дыхание, и тонкие щелчки. Что это? Ни на что не похоже… Но эти последние звуки уже не кажутся техногенными. Живое? Что живое может издавать такие звуки?

Лекс беззвучно хлопает в ладоши и разводит их в стороны, кривясь и выворачивая голову вбок, - не, ну что за командир у нас?! Мы долго тут мяться будем, а?!

Лекс попал к нам на Базу случайно, раньше он в каком-то штурмовом спецназе состоял, из тех, что руководствуются девизом «слабоумие и отвага!»… Парень он неплохой и боец отличный, только мыслит исключительно прямолинейно и о последствиях не думает. Прямой, тупой и упорный. Как бульдозер. А уж такое слово как «интуиция» ему и вовсе не понять.

Но моим ребятам на представление Лекса ровно пополам. Все внимательно смотрят на меня и ждут команды. Хорошо. Но двигаться всё равно надо. И надо думать, как.

Пожарная лестница, идущая по внешней стене здания, обнаруживается недалеко, и мы начинаем подъём.

На уровне третьего этажа запрыгиваем в разбитое окно. Выше третьего этажа на лестнице выбито звено, - выше не подняться. Собственно, и достаточно. Крыша корпуса А, отсюда видна достаточно хорошо. Четвёртый было бы лучше, но туда уже только по внутренней лестнице. Посмотрим… Мы оказываемся как раз на пролёте со знаменитой «мышеловкой». Я про это помещение слышал, но в каком точно подъезде и на каком этаже не знал. Ну так вот она родимая, – любуйся! Уж не знаю, что там когда-то было, но построили «мышеловку» очень грамотно, и в те давние времена пройти без разрешения этот пост было невозможно даже большой вооруженной группе. Если, конечно, нет поддержки с тяжёлым вооружением.

Сразу с лестничной клетки, оказываешься перед мощнейшей решёткой от пола до потолка и от стены до стены. В решётке была сделана соответствующая, и тоже решетчатая дверь. Дверь открывалась при помощи автоматики, управляемой из помещения местной охраны, и посетитель попадал в первую клетку. Затем шла ещё одна решётчатая перегородка с такой же дверью на приводе, образуя вторую секцию. Во второй секции имелось небольшое окошко из вмурованного, сильно тонированного бронестекла непомерной толщины, и узкая щель, в которой торчал бронированный лоток, - явно чтобы посетитель мог туда положить документы для проверки. А затем следовала секция три, - точная копия первой. На пути к чему была устроена такая мощная точка фильтрации, теперь уже не узнать, да и не нужно. Охраны уже давным-давно нет, и система не работает, но старые замки заклинены насмерть. Зато теперь понятно, что отсюда на этаж не попасть и придётся выйти-таки на лестничную клетку и подняться минимум на четвёртый. Мы вышли на лестничный пролёт и осторожно стали подниматься. Отдалённый и тоскливый трубный звук, непонятно с какой стороны, заставил всех облиться холодным потом. Звук был неописуем, и он был жутким. Все мы видели смерть, и нередко смерть страшную и мучительную, но всё же привычную. От простой и понятной пули, от снарядов, огнемётов, или хотя бы столь же привычных шуршиков. Но это… Оно было полностью потустороннем и необъяснимым. Мы разом замерли и стояли так пару минут, не двигаясь, и переваривая впечатление от звука. И, наверное, у всех мозг бился в конвульсиях, пытаясь срочно придумать какое-то простое и успокаивающее объяснение. Это же просто старые трубы вентиляции! Это же просто снежная буря задувает в них, рождая в хитросплетениях системы такой звук! Это всё ветер, просто ветер! А ты, что дружок, испугался? Да ну, это же смешно! Ну-ка шевели ногами! Быстренько на четвёртый! Нам уже пора бы позицию занимать! Скоро буря должна стихнуть и станет видна крыша корпуса Б!

Мы вышли на четвёртый. Тут всё просто. Небольшой тамбур и мы в коридоре, идущем, видимо, через весь этаж. Темновато. По обеим сторонам коридора отдельные комнаты. В некоторых двери закрыты и даже заварены. В некоторых нет. Там, где двери приоткрыты, - сочится свет, но не везде... Кажется, в некоторых кабинетах окон нет вовсе, или их тоже заварили?

Всё происходит мгновенно: кто-то из наших, стоящих в арьергарде, вдруг резко и без команды открывает шквальный огонь. Все мы мгновенно кидаемся к стенам и выступам. Кто-то с ходу присоединяется к остервенелому огню, кто-то, быстро заняв позицию, ждёт команды, пытаясь понять, что происходит. Я оказываюсь за вентиляционным коробом у стены и тоже вскидываю ствол. И никого сзади нас не вижу. В кого стреляют?

- Прекратить огонь!

Воцаряется тишина, прерываемая только нашим дыханием. Все ошарашенно смотрят друг на друга. В кого мы стреляли? Что произошло-то?

- Кто открыл огонь?

Тишина. Все по-прежнему переглядываются в полном недоумении.

- Повторяю! Кто открыл огонь?!

В конце концов, все взгляды сходятся на стоящем позади всех Санчо. Санчо, в отличие от всех остальных, так и не повернул ко мне голову, а по-прежнему напряжённо смотрит в сторону коридора сзади нас.

- Санчо, что там было? Почему без команды открыл огонь?

Он наконец-то реагирует и медленно поворачивает ко мне голову… Рот его приоткрыт, дыхание хриплое и судорожное, а глаза абсолютно круглые и невменяемые. Такое ощущение, что повернул его тело второй мостик, повернул чисто автоматически, потому что командир группы назвал его имя, но вот сознание бойца сейчас где-то далеко. Меня он не видит и не слышит. Перед ним до сих пор стоит то, что он увидел в коридоре позади.

Мы все напряжённо оглядываемся, но ничего нет. Ни следов появления кого-либо, ни попадания по чему-либо. Только отметины от пуль на стенах, полу и потолке. По разности реакции Санчо и остальной группы, ясно, что видел нечто, именно и только он. Другие стали стрелять чисто на автомате, по направлению. Лепя в белый свет как в копеечку.

Я подхожу к товарищу вплотную.

- Что случилось? Что ты там увидел?

Санчо по-прежнему молчит и только судорожно дышит. Такой ступор у бойцов нашего подразделения мне ранее видеть не приходилось.

Все мы, когда-то погибшие в бою солдаты, сгоревшие заживо пожарные, казнённые смертники, погибшие в ДТП, в экспедициях, разбившиеся в самолётах, и принявшие мученическую смерть в затонувших подлодках, - все мы видели смерть во всех её обличиях, мы видели, как погибают наши дети и любимые, как стираются целые города и отдельные судьбы. Все мы были воскрешены в усовершенствованных телах киборгов. И потом мы ещё не раз умирали и были восстановлены заново. Чего один из нас может так бояться? Вплоть до полного ступора и паралича? Чего? Смерти?! Всего-то лишь какой-то смерти? Пусть даже страшной и мучительной… сколько раз это уже было с нами? Тщательно стираемая каждый раз память не даёт это знать, но оставшееся в нас сущность человека, остатки личности шепчут, что не один раз и даже не два. Пока тело можно, и есть где восстановить, пока цел второй мостик, пока голова не разлетелась в куски, каждый будет восстановлен заново и перепрошит. И цикл повторится снова.

Он продолжает стоять как каменное изваяние с вытаращенными в пустоту глазами.

И тут я хватаю его за грудки и трясу:

- Санчо! Санчо, твою м-мать!!! Да приди ты уже в себя! Что там было?! Что ты там такое увидел?! Ты можешь мне сказать, что ты там такое увидел??!!

Глава 7. ПКБ №1. Эпизод 3й.

Второй раз талант Ванечки проявился в отношении местного сторожа, Ивана Григорича Журова. Журов пил горькую. Собственно, на дежурствах он держался и обязанности выполнял должным образом, но заступить на сутки с похмелья, или уйти в запой на пару недель было для Григорича нормой. В свои же законные выходные он пил практически беспробудно. Его терпели. И начальство, и коллектив были в курсе причины горького пьянства Журова: пока он воевал в составе 1-го Белорусского фронта, 5-й Ударной армии, всю его семью, оставшуюся на оккупированной территории, заживо сожгли немцы. Иван Григорьевич вернулся героем, весь в орденах и вместо радостной встречи оказался у братской могилы, на окраине села. С того дня Журов запил. Чтобы герой совсем не спился, его и пристроили через знакомых на работу сторожем в «дурку». Так и шло. Григорич старался держаться на работе, начальство жалело и относилось с пониманием, глядя сквозь пальцы на перегар после выходных и периодические «отгулы».

В один прекрасный день, Ванечка старательно наводил чистоту в рекреации, где и стал случайным и незамеченным свидетелем разговора временно исполняющего обязанности Главврача, профессора Владимира Генриховича Невельского и коменданта здания, Петра Петровича Комлева. В разговоре обсуждались проблемы с пьянством Журова. Не обошлось и без упоминания его личных обстоятельств, как смягчающих. Но всё же, увы, речь шла об увольнении. И тут вдруг, никем не замеченный Ванечка возник прямо перед начальством и, как всегда скромноулыбаясь, произнёс: «Не надо!». Невельской и Комлев буквально остолбенели от удивления и только молча то переглядывались, то упирались взглядами в Ванечку. Он же, искательно улыбнувшись обоим, продолжил: «Он перестанет пить».

Начальство было потрясено этим неожиданным заступничеством и утверждением. И дело было вовсе не во вмешательстве пациента в разговор начальства. Дело было в том, что Ванечка не говорил. Многие в клинике считали Ванечку немым и ни разу не слышали его голоса. Ванечка предпочитал молчать и улыбаться. Впрочем, некоторые утверждали, что Ванечка говорит вполне себе нормально. Чисто и грамотно. Но делает это крайне редко и мало. Произносил буквально пару слов в месяц. Причем угадать, когда он использует свой дар речи, было совершенно невозможно. Поэтому вовсе не удивительно, что Ванечкина речь, - о чудо! – аж в целых пять слов, произвела такое впечатление. Владимир Генрихович очнулся первым, добродушно и успокаивающе притронулся к Ванечкиному плечу и кивнул. Ванечка вежливо и скромно кивнул в ответ и удалился. А Невельской, разведя руками, обратился к коменданту:

- Ну как Вам сие действо, Петр Петрович? Думаю, нам определённо надо отложить решение по Журову, и понаблюдать…

- Пожалуй, что и так, - согласился Комлев, почесав в затылке.

И обещанное было исполнено. Причём снова совершенно непонятным образом. Ванечка начал с того, что при помощи только одной своей обаятельной улыбки, каким-то образом внушил Василию Кондратьевичу, завхозу клиники, что ему нужна краска и кисти. А получив желаемое, отправился красить небольшой хозблок у проходной, на который и выходило единственное окно сторожки. Затем организовал вдоль неё же клумбу, собрав и пересадив ряд цветов, собранных по всей территории больницы.

Надо сказать, что на фоне нежно-голубой краски, цветник и правда смотрелся уютно и эстетично. Все сторожа, любившие посидеть и покурить на лавочке под окном проходной, оценили Ванечкино старание, что выражалось не только в словах благодарности всеобщему любимцу, но и в усердном подкармливании. С Ванечкой делились семечками, угощали горячим чаем с сахаром, а то и домашним пирожком. Единственный, кто никак не отреагировал, был тот же Журов. Ему было ровным счётом всё равно. Но Ванечка, видимо, имел чёткий план. Он начал появляться у проходной, в дежурства Журова, именно во время перекуров на скамейке. Происходило это так: как только Иван Григорьевич садился на скамеечку, неизвестно откуда появлялся и Ванечка. И доброжелательно улыбаясь, деликатно присаживался с краюшку. Сторож, как всегда, был серьёзен, хмур и молчал. Ванечка улыбался как Чеширский кот и тоже молчал. Журов докурив, вставал и уходил в сторожку, и Ванечка вставал и убегал по другим своим многочисленным делам. Казалось, что ничего не меняется и не происходит. Но действительно принявшийся незаметно наблюдать за ситуацией профессор Невельской, вдруг с удивлением отметил, что как-то очень плавно, и оттого незаметно, перемены таки наступили. Шло время, а в запои Журов больше уходил, и как-то незаметно исчез перегар, а руки больше не тряслись. Само выражение лица старого солдата также медленно и незаметно менялось. В нем становилось всё меньше хмурой замкнутости и суровости, и больше спокойной светлой отрешённости, свойственной мудрому старцу или философу древности. Слух, подтверждаемый очевидным фактом, что Ванечка непостижимым образом исцелил спивавшегося сторожа, облетел всю больницу. За Ванечкой начали ходить. Он не отказывал никому и никогда. И вроде бы чудес больше и не было. Ванечка просто выслушивал и улыбался, и людям становилось легче, а боль и переживания уходили. Иногда что-то по мелочи налаживалось в жизни, но что это было? Ванечкина работа или просто так совпало, - понять было невозможно. В конце-концов, так уж устроен человек: - Вот просит он в беде помощи у Бога, - а случись чудо, и по прошествии пары дней ему уже думается, что зря он молился и просил, - всё и так, само собой разрешилось!

Так было и помощью Ванечки, прибежала молоденькая медсестра в слезах, выговорилась о несчастной любви, ей и полегчало, а потом и наладилось всё, само собой естественно.

Обращались к Ванечке и за помощью с другими пациентами клиники. Например, Павел Петрович Ландовский, бывший известный художник и лауреат Сталинской премии, страшно боялся грозы. С ним случались припадки с истошными криками, рыданиями и истерикой. Он в ужасе рвался бежать непонятно куда, бился об стены, пол и решётку окна. Не помогали и лошадиные дозы успокоительных инъекций. Действовать они начинали, только когда гроза шла на спад и сама истерика сходила на нет. Приходилось просто накрепко пеленать и привязывать к кровати. Так было раньше, до того как Ванечка прославился своими талантами. Теперь же его звали, и он просто садился рядом со стариком Ландовским и успокаивающе поглаживал его по руке, кивая ему головой и улыбаясь: мол, всё хорошо, не бойся, всё хорошо! И Павел Петрович успокаивался и даже улыбался в ответ. Ни уколы, ни смирительная рубашка были больше не нужны. А Ванечка сам всегда оказывался в нужное время в нужном месте.

По-настоящему же, очевидно таинственные и страшные события, были ещё впереди.

Глава 8. База Т4. Эпизод 5й.

- Рэм, это Летак! Ты на месте? Приём!

- На подходе, ищем ставку! Тут не так пусто, как ожидали… Приходится оглядываться. Приём!

- Давай Рэм, дружище! Шевелись! Концерт в разгаре, нужен взгляд со стороны, и твои бурные овации! Отбой!

Да, надо шевелиться… Буря прекратилась, а основная группа пошла вперед. Нам срочно надо выходить на позицию. Мы переходим на бег и спешно ищем большую комнату или зал с окнами во двор. Как на зло, слева идут только маленькие кабинеты с одним окном. Это собственно по дверям видно,- слишком часто расположены, можно даже и не открывать двери. Мне такие кабинеты не подходят, если использовать их, то придётся разделяться по одному на кабинет, а это плохо. Учитывая, всю эту непонятную возню в корпусе, учитывая перекошенное лицо Санчо, оставаться по одному в помещении, спиной к коридору? Ну уж нет, - дудки! Группу я разделять не буду!

Наконец-то вижу впереди много света, - судя по всему, большая рекреация. И тут я допускаю ошибку. Из-за спешки я влетаю в зал, не осмотрев его внимательно, и не сразу замечаю в углу странный светильник. Ножка у него из толстого серо-коричневого каната, неровная по всей длине, и достающая аж до потолка. А под самым потолком, в углу, горит жёлтый шар, размером с голову. А за шаром что-то топорщится странное…И два блестящих, белых клина держат шар сверху и два таких же снизу. Странная штука.

И тут она зашипела и прыгнула на нас. Нечто вроде огромной змеюки, с большими острыми клыками, которая зачем-то чуть не заглотила подвешенную в углу под потолком лампу, да так и застыла, держа её клыками. Бред бредовый… Как тварь ухитрилась так вытянуться, стоя во весь рост, и зачем вцепилась в фонарь?

Тварь была мощная и очень быстрая, поэтому рассуждать было некогда. Тем более, что откуда-то слева стал быстро нарастать звук мощных ударов, будто хлыстали по стена большим тросом. Звук приближался снизу, и, видимо, там имелся колодец, из которого скачками неслась ещё одна змеюка.

Я и скомандовать не успел, да и не нужно это было – все и так дружно ломанулись назад во всю прыть. Пролетев пару десятков метров по прямой, мы всей группой шарахнулись в первый же открывшийся влево коридорчик, явно ведущий к очередной рекреации или лестничной площадке. Было тут темновато. Окна отсутствовали, а освещение не работало. Звуков сзади больше не было, мерзкие твари явно перестали нас преследовать.

- Группа, стой!

Остановились, оглядываясь и приходя в себя. Нет больше никого. Тихо и спокойно. Темно только. Странно, что змеюки отстали, с чего бы? Темноты испугались? А может и испугались, кто знает… Странное место. Это не рекреация, конечно, и тем более не площадка лестничной клетки. В темноте тонет довольно большой зал с колоннадой вкруг. Такой колоннаде место во дворце, а никак не в утилитарном корпусе, ещё более утилитарной базы. А по середине зала совсем темно и холодом тянет – значит где-то есть дыра наружу и немалая, но по ощущениям далеко отсюда, просто протягивает хорошо. Пытаюсь сообразить, в какую сторону теперь лучше двигаться, чтобы не возвращаться строго назад к старым знакомым пресмыкающимся. Но наше дальнейшее перемещение происходит независимо от нашей воли: пол вдруг начинает быстро крениться и едет в сторону под углом. А мы валимся на этаж ниже. Как становится понятным, пол был временным, чем-то вроде лесов, на которые настелили доски и фанеру.

Тут совсем тьма, только с трудом угадывается двухэтажная ротонда из тех же колонн. Тихое бархатное шуршание раздаётся со всех сторон. Лекс первым зажигает фонарь, и мы видим, что все стены буквально облеплены фреглами. Они одним целым пушистым ковром покрывают все стены помещения. Притихшие и шокированные нашим неожиданным прибытием, шуршики, видимо, решили замереть и посмотреть, что будет дальше и кто к ним пожаловал, но свет привёл их в ярость. Они бросились на нас мгновенно и со всех сторон.

- Все вкруг! Спиной к спине! Огонь!

Фреглы не так страшны сами по себе, страшны они в массе, своим удушающим превосходством в количестве. Мы отбивались остервенело, но исход битвы был бы предрешён не в нашу пользу, если бы Кол и Алекс, совершенно чудом, не выпалили бы из своих туб в одну сторону, и чудом же не попали в какую-то, видимо, слабую точку среди плит. Две плиты вылетели наружу вчистую, одна из верхних повисла боком на арматуре, а одна из нижних треснула пополам, и теперь была как отогнутый наружу лепесток. Сразу стало светло, очень светло. Прямо перед нами в сером мареве садилось солнце и неистово жгло малиновым огнём заката глаза.

Фреглы с дикими воплями рванули с поля боя в какую-то дыру, ведущую вовнутрь, в привычную темноту. Раненые пищали и бились среди бетонного крошева и собственной крови.

Все мы замерли и восхищённо смотрели на закат, пока Лекс не выдал длинную фразу, состоящую исключительно из матерных ругательств, что должно было выразить высшую степень его восхищения этим закатом. Все засмеялись, напряжение спало.

Я выглянул в пролом, и стало понятно, где мы и куда двигаться.

Мы уже на четвёртом и двигаемся быстро. Находится и рекреация по нужной стороне с пятью окнами на площадь. Корпус Б должен быть как на ладони. Осматриваемся. Вроде всё норм. Вот только у дальнего выхода серебрится тоненькая паутинка. Я подошёл ближе. Ну да, паутинка, причём вся такая пыльная, давно заброшенная. А ещё по краю дверного проёма - тоненькая полоска желтоватой немощной пенки. Чисто автоматически я эту паутинку рукой и смахнул, сам не знаю зачем.

Видимо, отключился я на долю секунды. Открываю глаза, чувствую, но не слышу, что ребята что-то кричат. Голова раскалывается… Странный железно-кислый вкус на языке и колет… Весь язык покалывают тысячи иголок, а теперь и в голове то же самое… Пытаюсь подняться и снова валюсь на пол. Руки и ноги почти не слушаются, я их ощущаю меньше и меньше с каждой секундой. Иголки колют уже по всему телу, только теперь это уже большие спицы! Я начинаю задыхаться и биться в судорогах, и я кричу во всю силу лёгких! Я тону в крови, нет в белой извести, нет в мутной слизи! Я тону и огромные щупальца из тёмной бездны залезают мне в черепную коробку и пытаются выпить мой мозг… Сознание уже готово погаснуть, но второй мостик уже полностью взял командование в свои руки и принимает экстренное решение. Армия наноботов выброшена в мою кровь, все линии связи переподчинены второму мостику. И я зависаю в безвременье между жизнью и смертью. Кажется, что не бьётся сердце и не дышат лёгкие. И мозг умер, или впал в кому. Мутная вода несёт меня по горному ручью сверху вниз. Меня бьёт о камни, я захлёбываюсь водой, но я ничего больше не чувствую. Я парализован.

Проходит всё ещё скорее, чем началось. Поезд резко разгоняется и исчезает в туннеле, издав резкий гудок. Толчок тёплого воздуха из тоннеля, и отзвук. А самого поезда уже нет. Был и нету, будто и не было никогда.

Я с удивлением трясу головой и сажусь. Это что сейчас было? Во рту сухость, больше ничего. Очумело оглядываюсь: ни пены, ни паутины. Зато стены, пол и потолок все покрыты чёрными разводами.

- Ты как, командир? – Сэм, опустившись рядом на колено, кладёт мне руку на плечо.

- Спасибо, в порядке. Что было, когда я отключился?

- Ну мы увидели, как тебя колотит, так сразу и поняли, что это биологическая атака неизвестного типа. Тебя оттащили, а всю эту пакость пожгли из огнемёта.

- Молодцы, всё правильно… Давайте теперь к окнам, ребята, и крышу корпуса Б взять под контроль… А ты, Сэм, вместе с Гором, смотрите за коридором, чтобы к нам никто больше со спины не подкрался…

- Летак, мы на позиции. Приём!

- Принял. Открывай огонь по ситуации.

Глава 9. ПКБ №1. Эпизод 4й.

О том, что Ванечка совершает чудеса, поползли слухи. У Кати, внучки Веры Степановны, работавшей уборщицей в больнице, была беда. Пару лет назад, когда она, ещё только научившись ходить, девочка опрокинула и разбила склянку с керосином. От испуга расплакалась и потёрла глаза испачканными в разлитом керосине руками… Сразу никто ничего не понял, и что имел место химический ожог роговицы, стало ясно намного позже, когда уже ничего сделать было нельзя. Появилось бельмо – помутнение роговицы. Через год Катя практически ослепла. Первое время это был ад. Малышка плакала и просила маму, чтобы та помогла ей снова видеть мир, и никто ничего не мог поделать. У взрослых от горя всё валилось из рук. Но постепенно все привыкли и смирились. Но после нескольких удивительных случаев с Ванечкой и под влиянием слухов, у Степановны снова забрезжила надежда. В воскресный день, когда никого из начальства не было, она привела внучку в больницу. Ванечка сидел на скамейке недалеко от проходной и как будто бы специально их поджидал. Во всяком случае, на сбивчивые просьбы и мольбы Степановны, он реагировал спокойно и доброжелательно.

- Помоги! Я знаю, что ты можешь, помоги! – Степановна, рыдая, заламывала руки.

Ванечка кивнул, молча бережно взял девочку за руку и повёл в свою палату. Бабку пробил холодный пот, - поможет или нет? И что он вообще сделает, он ведь всё-таки пациент дурки… Мало ли? Теперь ей стало страшно, и она уже готова была вырвать ручку Катьки из его руки и бежать не оглядываясь. Но ужас сковал волю Степановны, и она просто шла сзади, не смея издать ни звука, и уж тем более не смея прикоснуться к внучке или Ванечке. А он, словно почувствовав, вдруг приостановился и повернулся к старухе. Ванечка протянул руку и коснулся её плеча, одновременно спокойно и ласково кивнув, - мол не бойся, всё будет хорошо. И Степановне сразу стало легче. Зашли в маленькую, отдельную Ванечкину палату. Степановна села на стул, пытаясь унять дрожь, а Ванечка сел на кровать, поставив Катю перед собой. Он ничего не говорил и ничего не делал, а просто рассматривал. А потом просто обнял её и мягко прижал к себе. Всё, что было дальше, уборщица точно вспомнить не могла. Смутно помнила короткий вскрик боли Ванечки и его же хрип. Девочку он отпустил и повалился на пол, а Катька плакала, закрыв лицо руками. Схватив внучку в охапку, Степановна бросилась вон, а Ванечка бился на полу в конвульсиях, выгибал спину и беззвучно кричал, будто от страшной боли.

Дежурная сестра, заметившая возню в коридоре, а потом и крики с детским плачем, бросилась к палате и застала уже только одного Ванечку, исполнявшего беззвучную, но жуткую пантомиму. Он по-прежнему изгибался, катаясь по полу, и разевал рот в беззвучном крике. А потом он открыл глаза. Глаза его были белыми. Совершенно белыми, без зрачков и радужной оболочки. А из его рта текла мерзкая жёлтая пена, в которой вилась токая антрацитно-чёрная струйка. Сестра завизжала от ужаса и кинулась вон, звать на помощь.

Всё кончилось хорошо, и очередное чудо свершилось. Дома у Степановны вдруг обнаружилось, что бельма у Кати больше нет и зрение полностью вернулось. Ванечка же вскоре перестал метаться и лежал неподвижно, как труп. Санитары подняли его на кровать, и он лежал, не шевелясь почти сутки.

В понедельник сразу по прибытии доложили самому Владимиру Генриховичу. Невельской сразу же отправился осмотреть Ванечку, но ничего особенно удивительного не увидел. Ванечка выглядел приболевшим и испытывающим слабость, но тем не менее выглядел он вполне обычно. Сидел себе смирно на своей кровати и доброжелательно улыбался. Никаких белых глаз без зрачков не было и в помине. Не осталось и следов жёлтой пены, - палату помыла уборщица. Пижаму пациенту тоже сменили. Одним словом, ничего кроме мистического рассказа дежурной сестры не имелось. Невельской осмотрел Ванечку, наивно хлопавшего на него совершенно нормальными глазами, и в глубокой задумчивости удалился в свой кабинет. А уже на следующий день, Ванечка, как обычно, помогал дворнику мести дорожки, перетряхивал с завхозом больничные матрасы и докрашивал забор.

Надо ли говорить, что для Веры Степановны, Ванечка стал буквально божеством? На его прикроватной тумбочке не переводились свежайшие и румянейшие домашние пироги и компоты, а слухи уже полностью захватили больницу и принимали самые гротескные формы.

Глава 10. База Т4. Эпизод 6й.

Схватка на дальнем конце корпуса Б идёт вовсю, и отсюда, из корпуса А, противник виден как на ладони. Видно, что наши надежды на внезапную атаку не оправдались, враг перешёл к контратаке. А на площадь между корпусами подтягивается бронеход и десантный транспортёр. По рельсовым путям сзади корпуса Б, видимо, ударили из огнемётной системы – там всё горит. Но с самого краю штурмовики противника начали забираться на крыши складов корпуса. Ну для этого мы здесь и есть. Сейчас поможем. Я поднимаю руку и быстро отдаю команду:

- Лекс! Тубой по коробочке!

- Кол! Ромб за тобой!

- Гор, Сэм! Чистить крышу!

- Остальные бегло по основной группе! Огонь!

Моя группа открывает шквальный огонь. Лекс точно сажает из тубы в коробку бронебой, но срабатывает активная броня. Бронеход упорно ползёт вперёд и неспешно наводится на наших у пандуса. Лекс хватает вторую тубу и тщательно целится в то же место. Это правильно. Активной брони там больше нет, - главное точно попасть… Лекс стреляет и попадает точно. Коробочка прошита насквозь, и её буквально разрывает от внутренней детонации боекомплекта.

Вместо радости от удачных действий группы, я почему-то испытываю смутное беспокойство. Мне кажется, что я что-то упустил… Что? Ладно, вспомню…

Тыл! Тыл я упустил, вот что!! Шквальный огонь со спины обрушивается на нас мгновенно и неожиданно. Лекс, получив очередь в затылок, делает кульбит в окно. Сэм успевает среагировать и откатиться за колонну, веером поливая из крупнокалиберного атакующую нас группу. Я вскидываю тубу с василиском, неизвестно откуда взявшуюся под рукой, и она выплёвывает свой огненный смерч в коридор с нападающими. Всё, конец, живых не осталось.

Как ни странно, наши потери минимальны. Убит только Лекс. Лёгкие ранения у меня и ещё пары бойцов, не в счёт - такие наши внутренние наноботы заштопают за пару-тройку минут. Тяжёлый один – Санчо. Хрипит, лёжа у стены. По груди растекается бурое пятно. Я подхожу и сажусь на корточки рядом. В комбезе бойца всего-то две дырки, обычный стрелковый калибр. И это странно, что он от такого пустяка, валяется на полу и хрипит.У каждого из нас на груди бронеплита, которую простым стрелковым не пробить. Не понимаю, почему? Кровь выходит толчками. Осторожно осматриваю раны, разрезаю комбез, и снова застываю в недоумении. У Санчо очевидно не просматривается бронеплита под кожей, её нет. Совсем нет. Я поднимаю голову и смотрю на Санчо, глаза в глаза. Санчо пытается усмехнуться, но захлёбывается своей кровью, давится и с трудом хрипит:

- Что, удивлён… к командир? Да, я н-не один из вас… я… обычный человек. Я даже не… не солдат… у-учён-ный, физик… Жалко, не ус-пел… По… понимаешь, тут в-ведь такое… Санчо судорожно дёрнулся и… его тело обмякло, - всё, он мёртв. Меня будто оглушили. Человек. Физик. Как он среди нас оказался? Почему никто не знал? Как это вообще возможно? Бред какой-то, зачем?! Что он хотел и не успел мне сказать?!

Все наши стоят полукругом и молча смотрят на нас. На меня и на труп Санчо. А я смотрю на них. В голове совершенно пусто. Кажется, там пустыня. Не песчаная, а просто голая потрескавшаяся земля до горизонта, под блеклым бесцветным небом, и ветер катает перекати-поле…

Тишина. Я снова чувствую беспокойство, снова я что-то забыл и упустил… Эта тишина… Слишком тихо… Там, у корпуса Б, должен идти бой, там только что шёл бой… Я медленно подхожу к окну…

Глава 11. ПКБ №1. Эпизод 5й.

В июне настала жуткая жара, и ни политые дворниками дорожки и газоны, ни жидкая тень парковых деревьев, ничто не приносило облегчения. Чуть полегче было в ординаторской, где на пределе сил трудился днепропетровский вентилятор ВЭ-1, да выручал Нарзан из морозилки новенького холодильника ЗиЛ.

Владимир Генрихович, снял тяжёлые очки в роговой оправе, и потерев переносицу, устало упёрся лбом в запястье левой руки. Жара действовала совершенно выматывающе, а стопка выписок, которые требовали внимания и.о. главврача, действовала угнетающе.

Невельской нехотя убрал руку от лица и бросил взгляд в окно. На территории вверенной больницы царил покой и порядок. Из окна была видна и одна из дорожек, с расставленными вдоль скамеечками. И на одной из них сидел Ванечка, который, как казалось, и вовсе не страдал от жары, а с обычным добродушным умилением наблюдал окружающий его мир. Этот таинственный пациент, о котором распространялось столько удивительных слухов, сразу же приковал к себе взгляд профессора. Собственно, и сам Невельской был свидетелем перемен со сторожем Журовым… Владимир Генрихович задумался, мысли текли лениво и уплывали к потолку, как колечки дыма из трубки курильщика:

…впрочем… впрочем, влияние Ванечки на исцеление от алкоголизма сторожа отнюдь не очевидно… Не очевидно... М-да… А остальное? Надо признать, интереснейшая фигура этот Ванечка! И кстати, надо бы посмотреть его историю болезни…

Жуткий истошный крик буквально выбросил Невельского из кресла и швырнул к окну. Сначала он никак не мог понять, откуда раздаётся этот вой, смешанный с хрипом, но увидев направление бегущих к источнику звука санитаров, разглядел и нарушителя спокойствия. Вопил Ванечка! Самый тихий, спокойный и беспроблемный пациент, страшно кричал и колотился в истерике. Он забился под скамейку и страшно кричал, захлёбываясь от ужаса. Глаза его были совершенно безумны, а руки… выставленные перед собой руки, дрожали крупной дрожью… И Владимир Генрихович был бы готов поклясться, что дрожали они не просто так, - Ванечка будто бы держал перед собой невидимый автомат или ручной пулемёт… Он отчаянно стрелял из своего невидимого оружия во что-то страшное, ужасное, неотвратимо приближающееся к нему…

Подбежали санитары и мгновенно выхватили из-под лавки Ванечку. Заламывать всеобщего любимца никто не хотел, да и Ванечка мгновенно замолчал и теперь стоял совершенно смирно, только глаза его были по-прежнему выпучены и затуманены, а рот полуоткрыт. Ванечка тяжело дышал… Вихрем подлетела и Вера Степановна, неясно каким чудом почувствовав, что с её благодетелем беда. Степановна обхватила Ванечку и, истерично гладя, стала скороговоркой успокаивать, - всё хорошо, не бойся, всё хорошо, я с тобой, не бойся! Пациент кажется и правда успокоился, и только смотрел мимо всех, куда-то в пустоту, где он по-прежнему видел иной, скрытый мир, доступный лишь его взгляду.

- Снег идёт, - сказал Ванечка. Тут уже застыли все, - и санитары, и Вера Степановна, - Ванечка говорил крайне редко. Сначала в больнице и вовсе считали, что он глухонемой, но потом оказалось, что Ванечка таки говорит, и говорит прекрасно, просто не любит, и делает это крайне редко. Он мог и за несколько месяцев не сказать ни слова, обходясь только кивками головы или другими жестами. Но изредка он мог вдруг выдать слово, а то и два. Совсем редко таинственный пациент мог выдать и несколько фраз, но такое было и вовсе исключительным событием. Что особенно удивительно, Ванечка, как правило, говорил по совсем незначительным поводам, а вот по поводам важным молчал. Например, он постоянно со всеми здоровался улыбкой, или лёгким кивком головы, но однажды вдруг мог с кем-то поздороваться словами. Без всякого повода. Или проработав полдня в кочегарке, и обходясь как всегда жестами и кивками, вдруг спросить обалдевшего от неожиданности истопника Михеича, - Ещё угольку подбросить? – да так естественно и просто, будто и не он с утра общался одними знаками да кивками.

- Снег идёт, - повторил Ванечка. – И они идут за снегом. Идут…

- Кто? Кто идёт? – Всполошилась Степановна и опять прижала Ванечку к себе, - Ты не бойся, нет тут никого, это тебе показалось! Это от болезни просто! Не бойся, сейчас пойдём к доктору, он добрый, он тебе поможет, да? Вера Степановна взяла его за руку и повела к корпусу, - Ванечка смиренно пошёл. Санитары на всякий случай шли сзади, мало ли…

- А снега нет никакого, - продолжала успокаивать старуха, это же пух! Обыкновенный тополиный пух!

Ну да, был июнь, и пух с тополей летал повсюду. Невельской разжал пальцы, впившиеся в подоконник и в задумчивости, вернулся за стол. Ванечка так ничего и не сказал, стоял молча и вымученно улыбался. Вымученно и жалко. И Владимир Генрихович велел вернуть Ванечку в палату.

Хмм… Стало быть пух, зима, они придут из-за снегопада, придут и застанут врасплох… Надо будет стрелять, только бесполезно, потому что победить невозможно и очень страшно… Страшно… Что-то у тебя связано с этой метелью, с этим снегом… Что-то очень страшное крепко в тебе засело, да, друг Ванечка?

Глава 12. База Т4. Эпизод 7й.

- Выходим!!

Надо поторапливаться, теперь надо поторапливаться… Мы быстро проскакиваем коридор и, достигнув лестницы пятого подъезда, горохом сыплемся по ступенькам вниз.

- Быстрее! Быстрее!!!

На третьем этаже пролёт опять заварен… Да что такое-то опять?! Сэм выглядывает в окно, - пожарной лестницы поблизости нет, снаружи не спустишься. Да некогда нам возиться. Благо ещё две тубы есть! Кол в одно движение вскидывает тубу и разносит преграду.

- Пошли!!!

На втором темно. А ещё запах. Мерзкий такой, явная органика. Плохо. Пахнет фреглами. Причём в самом прямом смысле. Темно и тепло, для этих тварей, самое оно. Сейчас они, конечно, забились по щелям, туба их распугала, только вот ненадолго, ох не надолго… Надо пошевеливаться, да побыстрее…

Тупик! В темноте я не сразу увидел, что лестница внезапно заканчивается, прохода на первый этаж нет вообще! Весь проход лестничной площадки просто залит бетоном… Тут, скорее всего, и туба ничем не поможет. В окно бы, - тут уже невысоко, - да окон нет. Принимаю решение двигаться по коридору к четвёртому подъезду, поближе к «перемычке». Жестами показываю: двигаться тише, держать периметр. Мог бы и не показывать, и так всем всё понятно. Если на верхних этажах было ощущение пустоты, то тут совсем другое дело. И смердящий дух живого, и техногенное жужжание, и приглушённые звуки со всех сторон. То камешек где-то скатится, то зашуршит, то тихонькое такое клацанье по металлу, будто коготочки… Бежим колонной по двое, но теперь помедленнее, надо быть внимательнее, а то так влетишь с разгона…

Впереди зал, там посветлее, видимо окна. А в зале что-то непонятное… Постепенно снижаем темп и застываем на входе.

Я такого раньше не видел и лучше бы не видел никогда. Вроде бы и ничего такого страшного, но жуть пробирает до костей. Посреди зала, среди крошеного бетона и мусора, на спине лежит голый ребёнок, грудничок. Лежит, пыхтит, тихо ручками-ножками шевелит. Только уж очень странный он какой-то. Весь в слизи, и из головы толстая такая кишка вырастает и уходит куда-то из зала, куда не видно. А ещё он как бы немного приплющенный сверху, что ли… Неестественный… И тут мы слышим детский крик. И рот он вроде как открывает, только звук не оттуда. Да и странный звук. И, похоже, вроде бы на плач малыша, да не то... Никакой это не ребёнок, это приманка… Приманка!

- Удильщик, - говорит Сэм. Совершенно спокойно и уверенно говорит, будто знает на все сто. Я смотрю на его выжидательное, и он продолжает:

- Рыба такая была, в океанах, очень глубоко. Страшная – жуть! У неё из носа вырост был, тонкий и длинный, навроде удочки… А на конце огонёк. На этот огонёк, в темноте другие рыбки приплывали, им хотелось света во тьме или просто интересно очень было. А может думали, что это как раз для них еда… Тут-то Удильщик разевал зубастую пасть, - ам! И сжирал их. Это, видимо, тоже такой Удильщик, - видишь кишка из него? А на том конце пасть с зубами. Большущая должна быть пасть, судя по размеру наживки…

- Я не понял тебя Сэм. Рыбы тут быть не может. Откуда тут рыба? И что значит «удочка»? Тебя, когда последний раз восстанавливали, наверное, потёрли что-то не то, это бывает, это не страшно. Только большого тут быть ничего не может, еды тут маловато для большого организма. Мне вот что интересно, - а на кого эта тварь тут может так охотиться? Копия младенца, это же вроде для людей, но людей тут давно нет, а тогда к чему? Да и любой человек, если он не сумасшедший и не контуженный, ещё издали поймёт, что что-то тут не то. Ненастоящий это ребёнок. Кого Оно тогда может так приманивать?

- Командир, я этого не знаю, конечно, но могу предположить, что это для шуршиков приманка, - тихо произнёс Кол, - они в тонкостях не разбираются, и мозг у них маленький, а человечину любят…

Мерзкий звук доносится сзади, из тёмного коридора, - будто огромный рот, полный слюны, чавкнул, предвкушая обед. А из тёмного коридора спереди, тоже какое-то отчётливое шебуршение. Негромкое, но объёмное такое, видимо, что-то большое там возится. Кажется, мы заблокированы.

Всё, дискуссий достаточно. Я делаю жест тишины, и так же показываю задачу. Мы сбиваемся в плотное каре и ощетиниваемся стволами во все стороны, не забывая про потолок. Все мы чувствуем, как Оно приближается, двигаясь одновременно и сзади, и спереди. Я киваю Колу, и он берёт на плечо тубу. Ничего, пробьёмся. Туба штука серьёзная.

Глава 13. Местность ноль. Эпизод 2й. Остаточный личностный слой индивидуальной памяти Л-Т 54214, Рэм.

Пух. Пух кружится и падает. Падает тихо и плавно. Он массивный и одновременно лёгкий. А ещё он холодный, как снег. Потому что это и есть снег. Снег идёт без конца, и весь мир скоро завалит этим снегом, и станет чисто. Светло и чисто. И тихо. Кол бредёт, прихрамывая, спиной ко мне, куда-то от меня. Я хочу позвать и не могу, но он будто чувствует и оборачивается. Он бросает на меня взгляд через плечо, и почему-то смотрит на меня сурово и недовольно:

- Что ты тут делаешь? Уходи!

- Кол! Кол! Ты что? Это же я! Мы же друзья с тобой, мы же вместе! Почему? Ты меня не узнаешь?

- Тебе нечего тут делать, уходи. Он отворачивается и уходит в снег, и не оборачивается больше. И Медок с печальной и доброй улыбкой успокаивающе кивает мне, - мол, ты не переживай, ты иди, так надо. Тебе с нами не по пути, тебе в другую сторону. Пока в другую. У нас своё, а у тебя своё. И ничего тут не поделаешь… увидимся ещё! Он кивает, и я отступаю назад. Становится всё темнее, и за хлопьями снега, свет угасает окончательно.

А потом я вижу огонёк. Огонёк приближается из-за тьмы и снегопада. Он всё ближе и отчётливее. Что это? Прожектор бронехода противника? Я поворачиваю голову и поднимаю вверх, чтобы увидеть лицо мамы, которая держит меня за руку. Моя рука в вязанной варежке, а её в изящной перчатке из искусственной кожи, кофейного цвета и с меховой оторочкой. И я поправляю меховую ушанку, которая слезла мне на глаза.

- Мам, что это светит из темноты? А вдруг это Удильщик?

Она смотрит на меня с удивлением:

- Удильщик? Ты хотел сказать, рыбак? Это трамвай идёт, - разве ты не видишь?

Она смеётся:

- Ну ты и выдумщик! Надо же, какого-то «удильщика» придумал! Почему? Какое сходство с трамваем?

И правда, теперь-то я и сам вижу, - не один огонёк, а две круглые фары. И из тёмного переулка, уютно постукивая по рельсам, выкатился старенький красно-оранжевый троллейбус. И салон его был освещён мягким голубоватым светом, и сам переулок уже не был таким тёмным, а романтично подсвечивался редкими фонарями, в свете от которых снег играл разноцветными огоньками, будто сыпались бриллианты. Переулок назывался «Проектируемый проезд номер такой-то», и здесь вливался в Варшавское шоссе. И на нашей стороне проезда был сверкающий новогодними огнями «Детский мир», откуда мы только что вышли. Теперь в сумке у мамы лежали новые ёлочные игрушки, настольная игра «Морской бой» и отличный железный танчик с поворачивающейся башней. На той стороне шоссе высилась громада НИИСЧЁТМАШа, где мама работала инженером-чертёжником. А на рельсах трамвая лежало пара небольших веточек от ёлки, и пахло хвоей. И пахло мандаринами, непонятно откуда и почему. Одним словом, пахло счастьем и Новым годом. Потом я положу в альбом новую марку – треугольную, со Спасской башней и еловыми ветками, украшенными игрушками, надписью: «С Новым годом!» и крупными, очень красивыми, цветными цифрами «1978». Праздновать мы пойдём к соседям по лестничной площадке – Юткиным. Мама с папой будут отмечать за столом с красивыми салатами и янтарным шампанским, а мы с Катькой будем играть в странную помесь игры в «дочки-матери» и «войнушки». Потом будут выстрелы шампанского, бой курантов по телевизору, звон бокалов, подарки и бенгальские огни… и нас уложили спать, потому что было совсем уже поздно. А потом я проснулся один в пустой и холодной квартире. Я звал, я обошёл все комнаты, но никого не было, и было очень страшно. И тогда я, рыдая, оделся сам как мог, открыл дверь и вышел из квартиры…

Глава 14. ПКБ №1. Эпизод 6й.

- Таким образом, Анна Сергеевна, когда странности, связанные с нашим свет Ванечкой, превысили всякие разумные пределы, я хотел было изучить его историю болезни… Впрочем, как Вам должно быть известно, она по факту пуста. Кроме как Ф.И.О. – «Иванов Иван Иванович», как я подозреваю, просто присвоенных пациенту за неимением других данных, там почти ничего и нет. Возраст и дата рождения, скорее всего, также просто «присвоены». Ну и довольно общий диагноз «психогенная амнезия». Никаких данных о поступлении нет, личных вещей на хранении тоже. Ну и замечательная пометка «не подлежит любым обследованиям и вмешательствам»…

Я тут человек относительно новый, в статусе и.о., и не хотел бы торопиться с выводами, но право…

После вчерашнего приступа, когда новички из младшего персонала, сначала попытались сделать пациенту успокаивающий укол и сломали два шприца, а затем ещё и сделали рентгеновский снимок, по собственному почину, выяснилось, что у Ванечки действительно много странного и необъяснимого внутри. И металлическая плитка, защищающая грудную клетку и усиленный скелет, и другие органы непонятной природы. Возникает вопрос, с кем именно мы имеем дело? У меня складывается ощущение, что Иван Иванович, мягко говоря, не совсем наш пациент, и непонятно почему и по каким соображениям он вообще тут находится…

Невельской снял очки и потёр переносицу, опустив глаза в пол. Тема была деликатная, но он ещё не догадывался насколько, и в каком собственно роде.

Анна Сергеевна Воронова занимала должность заместителя главврача и работала в своей должности около десяти лет, а вообще в ПКБ №1 и того больше. Воронова молча покусывала губу, глядя в окно. В кабинете воцарилась тишина, тикали часы, с улицы слышны были переклички птиц и шелест листьев, а из коридора разговоры персонала. Где-то разбилась склянка. Анна Сергеевна вздрогнула и, будто проснувшись, заговорила:

- Владимир Генрихович, поверьте, мне крайне затруднительно говорить на эту тему, но я Вам доверяю, и, также как Вы, вижу, что положение серьёзно. Я давала подписку о неразглашении, но видимо, в «органах» произошёл сбой в работе, и контроль над ситуацией утерян. Пожалуй, сейчас мне следует Вам всё рассказать…

Невельской напрягся и удивлённо поднял брови:

- Продолжайте, Анна Сергеевна. Обещаю, что не буду предпринимать скоропалительных решений и мы вместе всё обсудим.

- Благодарю Вас. Как Вы уже поняли, пациента привез именно сотрудник органов госбезопасности, и те скудные данные, что есть в истории болезни, были продиктованы им. Представился он как майор ОГПУ, Алексеев. Ваш предшественник, главврач Никитин, получил устные указания разместить доставленного гражданина в клинике, запретил любые медицинские исследования и вмешательства. Обратите внимание, - не медицинские, а вообще любые. Также майор нам заявил, что пациент совершенно смирный и не доставит хлопот, но в случае чего, его лучше не трогать и сразу звонить в ОГПУ, лично Алексееву. И в связи с высокой секретностью личности пациента и связанного с ним дела, никому никакой информации давать нельзя, - только Алексееву лично. О чём мы с Никитиным и дали подписку. Впоследствии комитетчик появлялся лично пару раз, проверял условия содержания пациента и общался с ним с глазу на глаз, а потом ещё пару раз звонил, осведомляясь, всё ли в порядке с пациентом. Затем майор перестал и появляться, и звонить, а мы о нём благополучно забыли, потому как и других дел хватало, а Ванечка действительно не доставлял ни малейших хлопот, все к нему привыкли. Затем ушёл Никитин, и Вы стали временно исполняющим. А когда стали проявляться странные случаи с Ванечкой, я конечно вспомнила про Алексеева и позвонила в ОГПУ. Но там ответили, что он переведён в другое место и связаться с ним невозможно. Но я давала подписку о неразглашении, понимаете? Я не могла разговаривать о пациенте ни с кем, кроме посвящённого в дело майора, - мне это очень чётко было указано. И я понятия не имею, что теперь делать…

- М-да… Положеньице однако… - Владимир Генрихович рассеянно побарабанил пальцами по поверхности стола, - но с ныне действующим куратором от ОГПУ нам, видимо, всё же придётся связаться… Как Вы думаете?

И Воронова сумрачно кивнула в знак согласия.

Глава 15. База Т4. Эпизод 8й.

Впереди остался последний пролёт лестницы и вон впереди уже видна приоткрытая дверь на улицу, - сейчас выйдем отсюда на свободу.

Меня вдруг пронзает резкая и болезненная судорога. Очень быстро, как удар молнии. Была и нет. На секунду подворачивается нога, и я чуть не падаю, но в следующую секунду, всё снова нормально. Что это было? Я продолжаю быстро спускаться по ступенькам, и тут меня бьёт второй раз, теперь сильнее. Окатывает холодным потом, - да что ж это такое?!

Это яд! – подсказывает центр аналитики, - сильный яд! Тварь проткнула меня чем-то: то ли тонкий, длинный, острый как игла - зуб, то ли жало на хвосте, - всё произошло слишком быстро, да и не больно было. Чик, и всё. А тварь уже разнёс Кол, выстрелом из тубы. В клочья разнёс.

И тут меня бьёт в третий раз, теперь совсем сильно. Так сильно, что тело отказывается подчиняться, будто бревном перебивает ноги, и я лечу головой прямо в бетонную стену. Но почувствовать болезненный удар, я не успеваю, потому как за мгновение до встречи с бетоном, что-то вырубает моё сознание напрочь.

Глава 16. ПКБ №1. Эпизод 7й.

Так уж вышло, что Шурик, учившийся на Физтехе, на подработку попал сюда, на сугубо медицинскую специальность. А с другой стороны, и чему ж тут удивляться, если вся семья Шурика была исключительно из медиков? Вот и помогли устроиться дежурным санитаром в Первый ПКБ. Зарплата тут для студента очень даже неплохая, а работа оказалась в основном довольно спокойной. На ночных дежурствах можно было и учёбой заняться, и поспать успеть. Ночью в больнице тишина, покой и одиночество. Вот разве что Ванечка в гости заглянет.

Ванечка любит появиться неслышно и застыть в тени, тихо наблюдая, как студент корпит над учебниками. Таинственный пациент щурится как чеширский кот, и кажется, получает огромное удовольствие буквально от всего. Он с удовольствием разглядывает главы учебника, формулы, выводимые студентом в общей тетради, с умилением смотрит на янтарный чай в гранёном стакане и на настенные часы. Весь этот мир кажется Ванечке прекрасным и уютным. Каждый звук, каждый атом пространства ценен и неповторим. А за окном ветерок шелестит листьями… Ах…

Завтра работу сдавать, а ничего у Шурика не получается. Формулы рассыпаются, а интегралы вовсе не желают выстраиваться в красивые и правильные расчёты. Уставший студент снимает очки и трёт уставшие глаза. Сейчас, минуточку отдохну и снова всё перепроверю. Где же я ошибся? Почему…

Голова клонится на руки, и Шурик засыпает. А Ванечка, наоборот, подходит ближе, и аккуратно подтянув к себе тетрадь, внимательно просматривает формулы. Затем пациент берёт ручку, и повертев её между пальцев, будто примериваясь, склоняется к столу…

Глава 17. Физтех. Кафедра. Эпизод 1й.

- Эй, Шурик, привет! А кстати, тебя к Ректору вызывают!

Шурик нервно срывает очки и автоматически протирает их носовым платком. Внутри всё похолодело. Ну вот, началось! Надо идти и получать заслуженное. Да ладно! Чего нервничать-то так? Ну виноват, ну напортачил с работой, не отчислят же за это? Пересдам! Хотя, конечно, тут другое… О-хо-хо… Если честно, то тут без мистики не обошлось. Работу он хотел доделать в последнюю ночь на дежурстве в ПКБ. Да вот только он точно помнил, что недоделал и заснул. А когда его с шутками и прибаутками разбудила дневная смена, он вскочил и понёсся в институт, совершенно забыв о том, что работа не готова! В голове было только «проспал!» и «опаздываю!».И только в последний момент, уже отдавая тетрадь, Шурик вспомнил, что работа не выполнена! В отчаянии Шурик раскрыл тетрадь и… застыл, вытаращив глаза и приоткрыв рот. Он же помнил, что недоделал… Что был исписан и исчёркан правками лишь один лист, а сейчас в тетрадке была полная работа на несколько листов с грамотным и аккуратным оформлением, с шапкой, постановкой задачи, со всеми сносками и выводами! И пока остолбеневший студент хлопал глазами, староста группы, Лидочка Пёрышкина, ловко выхватила у него тетрадь, и с общей стопкой переправила профессору.

Шурик так и выплыл из аудитории на полусогнутых, не понимая, что, собственно, сейчас произошло. И он уже было убедил себя, что, видимо, доделал-таки работу в приступе лунатизма и забыл об этом, но тут его и окликнул Федька Кислов, чтобы сообщить, что сейчас их группа собирается ехать на дружеский матч по волейболу, с ребятами из Московского авиационного. Про авиационщиков говорили, что у них неплохая команда и сразиться с ними будет интересно. Предвкушение состязания, спортивный азарт – всё это, как ветром выдуло все мысли о сданной работе.

Глава 18. База Т4. Эпизод 9й.

Сознание постепенно возвращается… Я стою лицом к чёрной колонне. Мои руки парят над головой и раскачиваются. Раскачивается колонна и я сам. Ноги… Ноги я не вижу, слишком плотно прижат к колонне, но чувствую, что они будто бы затекли. Может завалило камнями? Руки почему-то не хотят слушаться, и опускаться не хотят – знай себе реют над головой, вопреки всем законам гравитации… А дальше, в вышине, колонна разделяется на две трубы, которые раскачиваются вперёд-назад, попирая само небо, равномерно и по очереди, то подламываются посредине себя, то снова выпрямляются. Небо же то грязно-белое, то чёрное и какое-то слишком плотное, но рыхлое…

Потом резко начинается грохот, и я вдруг улетаю в небо, и чувствую всем телом удар о небесную твердь. Сознание снова отключается.

Хрипы, тяжёлое отрывистое дыхание, стон. Я открываю глаза.

Я лежу на грязном снегу. На площади между корпусами «А» и «Б».

Рядом, привалившись спиной к снежному пригорку, сидит Сэм и тяжело дышит. А по его бело-серому комбезу обильно течёт чёрно-красная кровь, толчками выходящая откуда-то из области груди. Странно. Следов сильного поражения вроде и нет, откуда столько крови?

- Сэм?

Он снова сдавленно стонет и скрежещет зубами.

- Сэм, ты как там? Какие повреждения?

Он с трудом и заикаясь пытается ответить, но только издаёт невнятные звуки, а зубы его исполняют чечётку. Я подползаю вплотную. Тут Сэм отрывисто сглатывает и начинает говорить:

- К-ком-м-ма-аандир, я н-нее знаю, ч-что уу меня з-задето. Б-больно о-очень… Я хо… х-хочу те бе сказ-зат-ть… в-важ-жно-е…

- Погоди, Сэм, а какие сведения по повреждениям даёт второй мостик? Откуда тебе в грудь попало-то вообще? Там же бронеплита? И на комбезе - так, порез… Со спины? Не могло со спины – там бронеплита ещё больше и мощнее…

- Н-нет у м-еня п-плит-ы. Оск… Оскол-лок чиркнул и… и в-всё… Я… я не из в-ваших, но… ноо-омер не настоя-щий. Я п-просто чел-ловек. Я… Я физ-ик, ос-собое з-задан-н-ни-е. И экзо… экзос-скилет-та нет…

- Не понимаю… Без экзоскилета? Физик?? Почему?!

- Н-не-е пере... бивай, ком-мандир, време-ни… ма-ало… Тут п-под землёй ос…осо-бый объект… В-важный… Раз гонный колаи-дер там и … Тем… темпор-раль-льный… Вар-р-риат-тор… Вх-ход – будка, в-в-низ под пе-е-ерех-ход. У… Уни-нич-чтожь! Нель-льзя, что-бы врагу… Попад-дут туда – всё, к-конец…

Сэм судорожно дёрнулся и обмяк.

Ветер завывает и кидает мне в лицо мелкую ледяную крупку, будто стекло толчёное. Я оглядываюсь. Вокруг пусто и тихо. Поскрипывает приоткрытая створка двери в третий подъезд корпуса «А». Но никого не видать и на пандусе вдоль корпуса «Б». А где ребята из моей группы? Почему нет часового у входа на опорный пункт? Ну противника, допустим, отбили. А наши-то все где? Я нахожу на ощупь рацию и включаю вызов:

- Группа два, есть живые? Приём.

В динамике одно шипение и треск. Ветер завывает и снова кидает в лицо пригоршню ледяной крупы.

- Центральный – командиру группы два. Приём.

Снова одинокий треск и шипение.

Не может быть. Я что, остался один? Этого просто не может быть! Куда все делись? Да нет, погоди, не выдумывай чепухи… Может моя рация не в порядке? Или… Или просто в опорник засадили чем-нибудь крупнокалиберным, и пришлось спуститься в подвал, а там два метра бетона со свинцовой прослойкой над головой – экранирует напрочь. Не проходит сигнал. Просто не проходит. А наши там уже давно, просто видели, наверное, как Сэм меня на себе пёр и как по нему шандарахнуло – вот и думали, что мы с ним всё, трупы. Вот и оттянулись к пандусу скорее, чтобы и их не накрыло… Правильно, логично!

Логично? О-хо-хо… А тупая заноза в сердце ноет: - Э-нет! Не ушли бы так! Даже под обстрелом, просто так не ушли бы – проверили, живы там товарищи или нет?

Глава 19. ПКБ №1. Эпизод 8й.

Часы тикают на стене в ординаторской, как всегда ночью, тихо и уютно.

Только на душе Шурика кошки скребут, а заявившийся на огонёк Ванечка, больше не кажется таким простым и открытым. И улыбка у Ванечки сегодня другая, не как обычно. Обычно он улыбается открыто и по-детски, а теперь у него улыбка усталого взрослого человека, немало на своём веку повидавшего.

- Слушай, Вань, тут такое дело… Я на прошлом дежурстве работу писал и…

- Да, это я дописал её за тебя, - ты уж прости меня, пожалуйста.

Ванечка виновато пожимает плечами.

- Но, видишь ли, какое дело, дядь Шур, у меня уже почти не осталось времени, и я просто вынужден обратиться к тебе за помощью. Мне больше некого просить. И деда успеть повидать мне просто необходимо. Я не могу без этого уйти, понимаешь? И поэтому мне надо было как-то тебя убедить, что я не сумасшедший и что я говорю правду.

Шурик сидел как окаменевший, приоткрыв рот. Его не покидало ощущение нереальности происходящего. Сон! Это, наверное, просто сон! – думал Шурик.

- Прости, как-то сумбурно у меня получается, - продолжил Ванечка, - но ты, пожалуйста, потерпи, я сейчас всё объясню. Видишь ли, я твой внучатый племянник. Я внук твоего брата – Виталия. Я ещё пока здесь не родился, но я ещё буду. Я появлюсь в 1973 году.

- Погоди… Шурик потряс головой. – Погоди, брат же даже не женат ещё!

- Женится, не сомневайся – улыбнулся Ванечка, вот на Нюре Малышевой и женится – она бабушка моя.

- Не веришь, что я из будущего? А как профессора на твою работу отреагировали, которую я дописал?

Это да. – подумал Шурик. – Что да, то да. Профессора, с ректором во главе, чуть душу из него не вынули, выпытывая, как он до таких невиданных и передовых формул и решений дошёл, да ещё и чуть не передрались между собою, споря, возможна ли теория, объясняющая эти расчёты, или нет. А профессор Сергей Палыч Никитин так и сказал, что представленное в работе видение студента, его решения, соответствующие теории - есть дело весьма отдалённого будущего… М-да… Из этой ситуации ещё выгребать и выгребать, спасибо тебе, Ванечка! Он хотел было язвительно поблагодарить внучатого племянника за подкинутые проблемы в институте, но вместо этого сказал другое:

- Погоди-ка… а что же это ты меня «дядьшурой» называешь, если я брат твоего деда? Тогда «дед Шура», должно быть!

- Ну так вышло, - улыбнулся Ванечка. – Я с рождения видел, что тебя так моя мама звала, вот я и стал за ней повторять. А жену твою будущую, Марию Ефимовну, я тоже по примеру матери всю жизнь буду звать «крёстнамань», потому как моей матери она будет крёстной. Я, как повзрослее стал, понял конечно, что неправильно вас называю, но уже все так привыкли.

Ну ладно, хорошо, допустим… - Шурик снял очки и потёр переносицу, - так что ты от меня хочешь?

- Время, штука относительная. Там, откуда я, идёт война. Последняя и страшная. Эту экспериментальную штуку, - темпоральный вариатор, тайно построили ещё до войны, только испытать, как понимаю, не успели. А я вот испытал и получил отпуск перед смертью. Довольно длинный отпуск. Я не знаю, как это получилось, как я сюда, именно сюда попал. Видимо, это что-то из моего подсознания машина сама вытянула, вот… Я тут был очень счастлив, в этом светлом времени, и мне приносило огромное наслаждение любоваться на этот мир каждый день. А ещё я откуда-то получил способности творить маленькие чудеса и помогать людям. Понятия не имею, как и почему. Возможно, на мою природу повлияло отравление от укуса монстра-мутанта из того, будущего мира, радиация или само прохождение через временной вариатор… не знаю… Но это было замечательно! Я очень счастлив и благодарен Богу за этот отпуск! Но ещё у меня появилась связь с прибором, ощущение времени. И я теперь точно знаю, что всё это счастливо проведённая здесь вечность, - всего лишь мгновение ТАМ. И ТАМ враги уже у двери вариатора и скоро начнут её ломать. А пускать их в этот мир никак нельзя, поэтому мне надо будет в тот момент снова оказаться внутри, на той стороне и взорвать кабинку к чёртовой матери! Время… Времени у меня совсем мало осталось, и мне очень важно успеть повидать своего деда, Виталия Никаноровича. Я очень любил его. Он умер, когда я ещё был маленьким, но я помню, как он скакал на четвереньках и катал меня на себе, - мне было так весело, и я просил ещё и ещё… А он уже был на краю смерти, и наверное, ему было очень больно, но он не подавал виду. Ему оставалось всего пару месяцев жизни. А ещё я помню, как один из самых красивых, светлых и радостных эпизодов в моей жизни, как летним вечером мы идём с дедом гулять на полянку за участком. Мы идём по обсаженной кустами тропинке, а на всё небо пылает ярко-малиновый закат, и весь мир вокруг стал такой красивый, малиновый! И кусты, и деревья, и травы, и мхи и всё небо! А мы шли, не спеша в этот малиновый свет, и дед держал меня за руку… Такого чувства покоя, радости и красоты вокруг, я больше не испытывал никогда в жизни… Я просто не могу покинуть этот мир, не повидав деда. Понимаешь?

- Понимаю… Шурик опустил голову и закрыл её руками. – Только что же это ты тогда сразу к нему не пошёл?

- Так ведь я не знал, как его найти. А сюда меня сами привезли, и встреча с тобой, дядьшур, счастливая случайность. Ну или подарок… ЕГО подарок… Собственно, ты ж знаешь, дед сейчас капитан ОГПУ, и каким бы добрым, справедливым и честным человеком он ни был, но долг офицера госбезопасности прежде всего, и шансов убедить его, что он мой дед, а сам я из будущего, в общем-то, нет. Встреча же наша имеет все шансы на печальный для меня исход. Так что беседа наша имеет смысл именно сейчас, когда нежданное моё путешествие в любом случае подошло к концу.

- А ты не боишься, что он тебя не отпустит? Дверь в кабинку вариатора сломают, пока ты будешь сидеть в следственной камере на Лубянке и что тогда?

- Конечно не отпустит! Долг офицера! Но, как я уже говорил выше, я этот темпоральный вариатор теперь чувствую и понимаю, как бы… И я совершенно уверен, что в нужный момент он меня сам закинет в кабинку, и вернёт на станцию отправления в тот самый временной отрезок, из которого я и прибыл…

Так что запирай, не запирай – всё едино. Ну как, поможешь?

Глава 20. База Т4. Эпизод 10й.

Через обмёрзшие окуляры бинокля видно плохо, но всё-таки видно. Видно, как за дорогой, что идёт перпендикулярно к корпусу Б, возятся бело-серые тени. Видно плохо, зато слышно хорошо- взрёвывают движками как минимум три коробочки… или ромба… Дорого мне обошлась встреча с этим Удильщиком, до сих под муть в голове…

Солнышко пробивается через серую небесную хмарь и кажется жить стало веселее, и пахнет оттепелью, снегом и жизнью. И почти незаметно смердит со старой бойни, которая находится где-то там, на старой территории базы, за железнодорожными путями. А ещё пахнет раскрошенным, мёртвым деревом, машинным маслом и холодным металлом. Именно холодным. Горячий металл – он совсем по-другому пахнет, это-то мы хорошо знаем.

Нас осталось пятеро. Кроме меня из корпуса А, выбрался Кол. А в развалинах караулки нашлись остальные.

Утром похоронили Медка. С почестями и флагом – как положено. Кол выгнал последний живой электрокар, чтобы после прощания поставить паллеты с трупом на рейтинги под крышей. Чтобы фреглы не достали.

Построились, стояли молча. Мне хотелось сказать что-нибудь, но язык словно отнялся и слова не приходили на ум. Когда хоронят людей, читают молитвы. Я хотел вспомнить молитву, но не мог. Вспомнилась «крёстнаманя», жена «дядьшуры». Она была как-то связана с церковью. Вспомнился дождливый день на маленькой кривой улочке, почти в самом центре города, узкой и тихой. Храм лепился прямо к жилому дому. А внутри было сыро и душно, с потолка капало. И оглушающе пахло ладаном и воском. Я вспомнил.

- Вечная память! Вечная память Медкову Михаилу Сергеевичу!

Товарищи смотрели на меня с удивлением.

- Да ребята, я знал его настоящее имя, которое он носил ещё до того как.

Это получилось случайно. Или не совсем случайно… У меня была возможность заглянуть в личностный файл Командира, и я это сделал. Потому что он был слишком похож на моего деда. На моего деда, которого я так любил. Будто он был его реинкарнацией. Этого, конечно, не могло быть, дед умер ещё в моём детстве, задолго до начала производства киборгов, до создания «Объекта 63» и до прихода к власти воспитанников Чистых.

- Вечная память!

Я выстрелил из ракетницы – в ответ на той стороне явно зашевелились.

Так, ладно, видимо сейчас на нас пойдут. Я огляделся. На пандусе стоит неизвестно откуда взявшаяся Шилка – эдакий гибрид малой зенитки, крупнокалиберного станкового пулемёта и малой скорострельной пушки. Штука не сильно мощная, но универсальная по применению и скорострельная. Раньше у нас Шилки не было… Наши захватили трофей, пока я возился в корпусе А? Да ладно, - не важно… Есть и есть. Я показываю жестами, и у Шилки встаёт Кол, а Ант со Стэном спускаются с пандуса и передвигают лёгкую, буксируемую ракетницу на более удобное место. Ракетница смонтирована на раме с четырьмя колёсами и двигать её удобно. Сам начинаю двигаться по пандусу в сторону противника, от колонны к колонне, и не отрываясь от бинокля. Нас мало, но и противник потрёпан. У противника есть бронетехника, но зато мы в обороне и у нас два лёгких, но мощных орудия, которыми можно маневрировать. Исход схватки будет зависеть от того, кто раньше и точнее откроет огонь. Поэтому мне важно подойти к врагам поближе, чтобы скорректировать огонь своих.

А дальше… а дальше всё случилось как-то мгновенно. Я почти не помню боя. В голове только разрозненные эпизоды. Я лечу куда-то спиной вперёд, как в бездонный колодец, Кол, очень спокойно и холодно отстреливающийся из-за последней колонны короткими очередями, Шилки нет даже следа, Стэн возится внизу у дебаркадера, пытаясь поднять ракетницу, завалившуюся набок. Потом пустота и тишина. Стэн сидит на раме ракетницы, а вокруг пустые коробки из-под снарядов. Все пустые, - снаряды, видимо, кончились. Сам Стэн совсем чёрный. Весь чёрный. Видимо он горел. Кол сидит на паллетах и задумчиво курит.

Я почему-то опять оказываюсь впереди по пандусу, короткими, резанными очередями отплёвываюсь в наползающую серую массу, горящий «ромб» со свёрнутым вниз и набок стволом… И трупы – много трупов. Ветер тащит ледяную, колючую белую крупку. Становится совсем холодно и темно. Впереди, на пандусе, ещё живая автоматика, зажигает каким-то чудом оставшиеся пару ламп.

- Будешь? – Спрашивает Кол.

Я беру протянутую флягу и отпиваю маленький глоток ледяной воды. Чисто автоматически. Ни есть, ни пить почему-то не хочется. Тепла бы. Хоть чуть-чуть согреться. Караулка разрушена полностью и укрыться нам негде. Хорошо, что я помню, что когда-то давно, в прошлой жизни, караульные на первом посту прятали плоский кусок пенопласта за пожарным щитом.

Мы кладём пенопласт на паллеты и устраиваемся спиной к спине. Пенопласт – отличная штука. В любой мороз можно на него сесть и скоро почувствуешь тепло. Мы совершенно обессилили, и я даже не помню, кто провалился в сон первым. Собственно, нам бы надо по очереди караулить неприятеля, но нам было уже всё равно. Откуда-то из глубин подсознания выплыла древняя песня о другой войне из совсем другого, давно не существующего мира:

«К нам подмога не пришла, подкреплений не прислали. Нас осталось только двое, нас с тобою ******. Все братушки полегли и с патронами напряжно, но мы держим рубежи, мы сражаемся отважно».

Глава 21. База Т4. Эпизод 11й.

Холодно. Как же невыносимо холодно. Всё во мне смёрзлось и даже мысли в голове. Я долго пытаюсь, но не могу пошевелиться.

- Кол, ты как там, проснулся? – за спиной тоже холодно, но я чувствую, что опираюсь на что-то ледяное и каменное…

- Кол! Эй, Кол! Кол?

Да нет же, нет, не может быть! Не может быть! Не может!

Я больше даже не помню, как я замёрз и что ни руки, ни ноги не слушаются, - я вскакиваю мгновенно и с ужасом поворачиваюсь к нему. Кол падает с паллета на бок, прямо на промёрзший пол пандуса. Падает как колода, с глухим стуком, - мёртвая деревянная колода…

- Кол… - я с тоской и ужасом продолжаю его звать, чисто по инерции. Мозг никак не хочет принять тот простой факт, что я остался один – совсем один.

Мы стали друзьями с первого дня. Когда меня перевели и привезли в подразделение, и я ещё не был поставлен на довольствие, как раз был обед. На меня не было порции, и Кол просто молча подошёл, и отдал половину своего пайка. Молча кивнул и отошёл есть свою половину. Он редко и мало говорил, он всегда чётко и точно выполнял приказ, на него можно было положиться. И он никогда не улыбался.

Вечная память тебе, Кол… Вечная память…

Что-то сильно бьёт меня в спину и отбрасывает на паллеты. Чувствительно, но не страшно, попадание в защитную бронеплиту на спине.

А… Так это вы опять идёте, серые крысы? И как же вам не надоест умирать на этом проклятом пандусе? – я сдвигаюсь за колонну и отвечаю короткими резанными очередями. Тупая боль прошивает кость ниже колена, и я падаю. Это конец. Ну так и что с того, конец так конец. Все мои товарищи убиты, пришла и моя пора. Обидно только… что же это мы так долго держались за эту базу, за этот никому не нужный корпус, а теперь вот всё – враг победил. Победил, стало быть… Положивши кучу своих бойцов и техники… А зачем, собственно? Мы ведь на самом краю базы – дальше забор, и всё. А за забором просто выжженная и разбитая бывшая промзона – ни одного целого здания, ни дорог, ничего! Только километры обледеневшего дроблёного камня и ржавой арматуры, битое стекло, насыпи из гравия и песка, остовы горелой техники. А дальше… Дальше вообще всё в труху и атомное заражение, туда засадили Полынью…

Так куда же вы так ломитесь? И почему мы так отчаянно, до конца держали этот последний краешек базы? Базы, на которой, вообще-то, ничего ценного нет? И стратегически важной эта база никак не является. Так зачем же??

Стоп! Сэм, который оказывается вовсе не Сэм, нет тот Сэм, что мы думали, не один из нас… Что-то он мне говорил перед смертью, перед своей человеческой смертью, из которой нет возврата… Что-то важное он мне говорил… И я вдруг вспомнил. Вспомнил и пополз к лестнице с пандуса. А потом вдоль стены и под арку, - благо под уклон. Вперёд и вниз. Там ещё и ледок под аркой обнаружился, и я покатился совсем быстро.А вот и маленькая будочка из бетона, сразу за аркой и перед забором. Тоже мне, нашли место для этого, как его? Не помню, да и неважно… Совсем близко уже, метров пять всего-то. Только вот я-то ползу, а противник бежит, и они тоже уже совсем рядом, - сейчас сделают из меня решето, - никаких бронеплит не хватит. А я ползу, упорно ползу к будочке и жду, когда пристрелят. Только они не стреляют почему-то. Стучат каблуки, щёлкают затворы, слышны хриплые команды взахлёб, но никто не стреляет. А я уже у двери. И тут я делаю последнее усилие, и уцепившись за ржавую кромку двери, встаю на одной ноге и подтягиваю простреленную. И открываю дверь. Просто беру и открываю. Она не закрыта, не примёрзла, не приржавела, а будто бы только и ждала меня, - она даже не скрипнула, пока я её открывал.

Там, сзади завопили взахлёб, и наконец-то начали стрелять, правда стреляли явно в воздух, это я отчётливо почувствовал. Они слишком боятся попасть в драгоценную будочку. А я уже прыгаю на одной ноге через порог и захлопываю за собой дверь. И на засов! Дверь толстая, стальная и засов мощный, но это, конечно, ненадолго. Я отворачиваюсь от двери и застываю от изумления, будто бы я попал в другой мир. Автоматически зажёгся свет внутри кабинки, и теперь я в упор вижу полированные панели и янтарно-светящуюся панель управления с непонятными символами. В голове пусто и ничего, кроме изумления и ступора, но зато я чувствую, как подсознание совершенно по-свойски общается с кем-то или с чем-то и само начинает руководить действиями моих рук и касаниями пальцев. Пальцы исполняют замысловатый танец на янтарной панели, а бедное моё измученное сознание за ненадобностью отключается, и я проваливаюсь в темноту.

Глава 22. ОГПУ, следственный отдел. Эпизод 1й.

Помещение небольшое и тонет во тьме. Горит только яркая карболитовая настольная лампа на столе. Здесь одновременно душно и сыро. Маленький облезлый деревянный стол, испачканный чернилами, стул за столом и табуретка, на которой сижу я. Больше ничего в помещении то ли нет, то ли не видно в темноте. Помещение одновременно похоже на маленький кабинет и на камеру. Дверь открывается, он входит и представляется: капитан Соколов Виталий Никанорович. Я узнал его сразу и еле сдержался от желания вскочить и броситься его обнимать с радостным криком «дед!!!», но я понимаю, делать этого нельзя. Я для него совершенно незнакомый человек, да кроме того ещё и в статусе «подозреваемого», личности странной и, возможно, опасной. Возможно, враг и предатель, возможно диверсант, в лучшем случае очень странный сумасшедший.

Капитан бросает на меня внимательный взгляд, кладёт на стол серую папку с делом, и, присев на стул, закуривает папиросу, одновременно раскрывая папку и бегло просматривая листы.

Я чувствую, как слёзы подкатывают к горлу и как растекается горечь. Я бы заплакал, будь я обычным человеком, но я же не человек. Не совсем человек… Я – киборг, и у меня, как и у всех нас, удалены слёзные железы, - плакать я не могу в принципе.

Дед, - говорю я, - что же ты делаешь? Тебе же врач запретил курить! У тебя же сердце и половины желудка нет. Да ещё и куришь такую отраву жуткую, да ещё и без фильтра! Выбрось ты эти папиросы, нельзя тебе!

Он продолжает спокойно курить, просматривая материалы моего дела. Он меня не слышит. Конечно не слышит. В горле у меня пересохло, и говорю я совершенно беззвучно, как рыба, шевеля губами.

Дед, пролистав материалы, отодвигает папку и кладёт перед собой лист чистой бумаги и снова мельком взглянув на меня, извлекает из стола перо и чернильницу.

- Ваша фамилия, имя, отчество. Год и место рождения.

- Я затрудняюсь ответить. Есть разные версии, и каждая в некотором роде соответствует действительности.

- Выберете наиболее соответствующую действительности версию: вот вам мой совет, - дед смотрит мне в глаза серьёзно и спокойно.

- Хорошо. Боюсь, ты… простите, Вы мне не поверите, но я попытаюсь. Я – Соколов Рем Леонидович, родился 6 марта 1973 года в Москве.

Дед, неспешно потягивая папиросу, совершенно спокойно записывает показания. Скрипит и шуршит по бумаге простенькое железное перо.

- …и я твой внук.

Он даже не вздрогнул. Или я опять говорю беззвучно, потому что не могу произнести это громко и вслух?

- Когда и при каких обстоятельствах утеряны документы? Кто может подтвердить вашу личность?

- Очень давно… я не помню… наверное, когда я умер первый раз… Потом документов уже точно не было, они не нужны в системе. У нас там всё определяется личным буквенно-цифровым кодом и определяется данными системы. …подтвердить? Тут никто не может. Я только дядьшуре рассказал, но и он, собственно, может мне верить только на слово…

Дед пишет так же ровно и без эмоций.

- Место жительства? Место работы, службы?

- У нас не бывает места жительства, оно нам не нужно. На последний момент, пожалуй, комендант и глава сил прикрытия Базы Т4, как старший по званию и единственный выживший.

Дед стряхивает пепел в пепельницу из того же карболита, что и лампа, и на мгновение кидает взгляд мне в глаза. Он, конечно же, не верит мне, и просто фиксирует ту чушь, что я несу. Так положено. Кроме того, завравшегося агента легче всего ущучить на расхождениях в собственных показаниях. Враль всегда что-то да забудет или упустит из ранее рассказанного и начнёт допускать расхождения…

- Вы в курсе, какое сегодня число и какой год?

Дед всё-таки решил перейти к разговору по существу.

- Да, в курсе. 14 июля 1968 года.

- Вы осознаете, что по Вашим же показаниям, до даты Вашего предполагаемого рождения осталось ещё около 5 лет? То есть Вы ещё не родились на свет?

Он смотрит на меня совершенно спокойно. Ни враждебности, ни раздражения, ни насмешки.

- Да, это так и есть. В этом мире я ещё не родился.

- И как это следует понимать? Вы человек из будущего?

И снова никакого раздражения или сарказма, то же абсолютное спокойствие.

- Да, я из будущего. Правда, я теперь уже не совсем человек, я киборг. ЛТ-8434562, Рэм.

- Киборг Рэм Соколов? Забавно… однофамилец…

Дед снова склоняет голову и продолжает писать.

- Я не однофамилец, я твой внук!

Теперь я уже говорю громко и чётко. И он откладывает перо и удивлённо поднимает бровь.

- И кто же твои родители, «внучок»?

А вот и сарказм, - ну что ж, крепость любой нервной системы имеет свой предел.

- Моя мать – твоя дочь, Соколова Надежда Витальевна. Отец – Керн Леонид Викторович. Мать с ним уже познакомилась, но к тебе с бабушкой ещё не приводила.

- Так. А бабушку как зовут?

- Малышева Анна Фадеевна.

Дед, судя по всему, поражён, но внешне сохраняет то же абсолютное спокойствие и корректность.

- Я понимаю, что в мои слова сложно поверить, но это правда. Просто подумай, откуда я это всё знаю? А ещё есть дача в Малаховке. Вы с Дядьшурой поставили там старую ванну под старой сосной, чтобы набиралась и согревалась вода для полива грядок, а сбоку на ней лежит коряга, похожая на крокодила, и вы с братом срезали лишние сучки, вырезали пасть и раскрасили. Получилось очень хорошо, я даже немного его побаивался, когда был совсем маленьким.

Дед слушал с недоверием, и наверное, прикидывал зачем за ним, вовсе не значительным лицом, следовало так следить и выяснять такие подробности? Кому это надо? Какой такой разведке?

С другой стороны, ему, коммунисту и офицеру ОГПУ, верить в такую чушь с путешествиями во времени и вовсе не полагалось. Тем более если рассказывает об этом не уважаемый советский академик, а какой-то непонятный подозреваемый.

Подозреваемый… Вообще-то, этот странный человек и подозреваемым формально назван быть не может, - не в чем его подозревать. Ничего плохого не сделал. Напротив, по характеристике из ПКБ №1, - только хорошее. «Доброжелателен, аккуратен, дисциплинирован. Активно оказывал помощь персоналу и контингенту… необъяснимым образом исцелилось или получило значительное облегчение несколько человек… именно после общения с ним… имело место несколько странных эксцессов... впрочем, все закончились хорошо... Политических взглядов не высказывал, но всегда с видимым удовольствием слушал по радио выступления ответственных товарищей из ЦК партии, новости об успехах страны, коммунистические песни. Когда было поручено, с удовольствием, очень бережно и старательно побелил бюст Владимира Ильича Ленина в актовом зале… Маловероятно, что является вражеским агентом или врагом народа. …ну разве что действительно гениальный актёр… чего в принципе нельзя исключать…»

М-да… А тут ещё показания брата, на даче которых он сам категорически настоял. Судя по его словам, этот человек из будущего, знает физику и высшую математику на уровне, поражающем академиков и профессоров, запросто пишет формулы, дойти до которых современная наука не могла бы… Интересно… Что же с ним делать? Обоснованных претензий к нему нет. Подозрительный, странный – да, без документов, чушь несёт. Но всё-таки ни на врага, ни на преступника не похож. А на то похоже больше всего, что самое место ему там, откуда его и привезли – в дурке.

А я смотрю на него. Простое и открытое лицо, худощавый, оттопыренные уши. Это потом дети внуки настоящих врагов народа будут писать книги и снимать фильмы про ужасных, подлых и злобных, трусливых и заносчивых нквдешниках – «кровавой гэбне». Почему-то большая часть детей врагов народа, которых якобы всячески уничтожали и отправляли в ссылки, впоследствии заняли значительные места в министерствах культуры и образования. Многие, видимо, прямо из ГУЛАГа, куда их сослали всей семьёй, попали в режиссёры, артисты, журналисты, писатели, историки, прочие деятели культуры. А что касается НКВД… Немалое количество сотрудников набирали по партийному призыву, - то есть коллективы заводов, колхозов и организаций выбирали и отправляли из своей среды самых честных, верных, порядочных. Тех, кого уважали и кому доверяли. Мой дед пришёл в НКВД по тому же партийному призыву из обычной школы, где он был учителем в младших классах. Я не помню, чтобы он хоть раз как-то ругался, обижался, обижал других. Я помню его весёлым, помню спокойным и задумчивым, но я ни разу не видел его злым или обиженным. Он всегда был добрым и светлым. Мама рассказывала, как он однажды принёс домой подобранного котёнка, а бабушка была против, и он тихо, с мягким упрёком сказал: «Ты же сама мать, Анна. Неужели ты не можешь пожалеть брошенного маленького ребёнка?» Но у бабушки сантиментов не было, ей тут были не нужны животные, и несмотря на уговоры мужа и дочери, она так и не согласилась приютить маленький пушистый комочек. На следующее утро, дед забрал котёнка к себе на работу. Тогда война уже закончилась, он демобилизовался из ОГПУ, и теперь работал завхозом в Московском Планетарии. Для котёнка нашлось место в его кабинете – уютная корзинка с обрезками тёплых шерстяных тканей, блюдечко для еды и молока. Ещё был маленький красный мячик с зелёной полоской, шерстяной клубок, зеркальце, чтобы играть с солнечным зайчиком, и бантик на нитке. Мама рассказывала, как приходила на работу к отцу и играла с котёнком. Потом кошка выросла и так и жила при Планетарии, где её кормили и холили. А дед там уже не работал. У него к тому времени было больное сердце и отрезали половину желудка. Когда я родился, он уже не мог работать. С самых первых моих дней я больше всех помнил и любил не маму, не отца и не бабушку, а именно его – деда. Это было одно из самых счастливых и волшебных моих воспоминаний, как мы с ним летом на даче в Малаховке идём вечером на прогулку. Прямо за нашим забором, администрация посёлка оставила парковую зону, для прогулок дачников. А называли все это место всеобщих прогулок – «полянка». И вот мы с дедом идём на полянку, по тропинке между кустов спиреи, а прямо перед нами июльское солнце разливается в ярко-малиновый закат и всё вокруг окрашивает в золотой и малиновый цвет. Мир делается сказочно красивым и торжественным, и мы с дедом останавливаемся и держим друг друга за руки и любуемся на эту красоту. Кусты спиреи и мох вдоль тропинки тоже окрашены закатом и светятся в красно-золотом мареве. И я чувствую такое восхищение и счастье, я как будто тону в этом волшебном зареве, и мне хорошо и немного грустно, так что даже сжимается сердце…

Столько лет прошло, а я всё помню. Наверное, это был самый счастливый момент в моей жизни…

Глава 23. ОГПУ, следственный отдел. Эпизод 2й.

- Дед, - говорю я – ты, наверное, мне не веришь и даже не имеешь право верить, Но я рассказал правду – я твой внук. И я, правда, из будущего. Из очень страшного будущего, а совсем не такого, каким оно видится здесь вам. Там я умер, и потом из меня сделали киборга. Я там тоже как бы примерно в звании равном капитану сейчас. Только наших всех перебили, и я остался один. А защищали мы там, как я только в конце узнал, самую настоящую машину времени – темпоральный вариатор. Вот он и забросил меня сюда. Не знаю, как и почему, именно сюда, в это время. Наверное, что-то снял из моей человеческой памяти, остаточного личностного слоя. И отправил меня в самое, по моим ощущениям счастливое время, - время всеобщей радости и оптимизма, время добрых и светлых людей, время в котором есть ты – мой любимый дед, которого я так любил и который так рано от меня ушёл. Наверное, это Бог сделал мне такой подарок, как аванс за спасение мира. Ты как коммунист, конечно, не веришь в Бога, но я-то знаю точно, что он есть, ты уж поверь.

Одним словом, я не знаю, как работает это прибор, но я его как бы стал чувствовать. Я знаю, что мой отпуск заканчивается. Я специально тянул и не пошёл к тебе сразу, хотя и очень хотел, но я же понимаю, что долг есть долг и специально рассчитал время нашей встречи так, чтобы не успело случиться ничего такого, о чём ты потом будешь мучительно жалеть. Меня здесь не будет. Меня не будет очень скоро. Мне надо закрыть дверь в этот мир навсегда. Мне нужно вернуться туда, откуда я пришёл, не впустить сюда страшное зло.

- Я очень прошу тебя, дед, хотя бы подержи меня за руку, хотя бы совсем недолго. Скажу тебе честно, я хоть и не совсем человек по сути, и тело у меня не человеческое, но душу у меня человеческая вполне, душу свою я никому не отдавал, и поэтому я хоть и нежить, но и человек тоже. И мне не хочется возвращаться и умирать снова, но другого выхода нет, закрыть дверь в этот мир больше некому. Ты мне поверь, пожалуйста, мне больше некого просить, и я прошу тебя дед – мне нужна граната, одна граната. Я понимаю, какой это для тебя бред и какой риск, но я почему-то верю, что ты мне поможешь, и всё произойдёт, как и должно произойти.

Он подошёл и обнял меня. Сердце моё заколотилось, как обезумевшая птица в узкой клетке, горечь залила горло, и я бы конечно зарыдал навзрыд, но получился только глухой стон, слёзы не шли, ведь как известно, у всех киборгов удалены слёзные железы…

Глава 24. Исход. Часть последняя.

По черно-белому телевизору идёт вечерняя программа, звук включен совсем тихонько, но слышно, как играет энергичное и немного тревожное «Время вперёд!», по полю торжественно ползут ряды тракторов, ряды людей в костюмах и военных мундирах разом поднимаются и дружно аплодируют Президиуму, занимающему места на фоне огромного знамени с ликами Вождей. В комнате хорошо и спокойно, в комнате полутьма. Светится только экран телевизора и настольная лампа в уютном желтом тканевом абажуре. Я уложен спасть на диване, бабушка вяжет, сидя за столом под светом настольной лампы.

- Дедушка, - прошу я, а почитай мне, пожалуйста, про Рассеянного с улицы Басеенной!

Дед встаёт с кровати, присаживается к бабушке за стол. Берёт книжку Маршака, надевает очки.

- Ну, слушай:

- Жил человек рассеянный На улице Бассейной.

Я слушаю мягкий, спокойный голос деда и начинаю засыпать. Мне уютно и спокойно, только откуда-то слева, со стороны коридора будто дует холодным и тревожным… И я нехотя поворачиваю голову… Так…

Он опять поспал немножко.

И опять взглянул в окошко,

Увидал большой вокзал,

Потянулся и сказал:

"Что за станция такая -Дибуны или Ямская?"

А с платформы говорят:

"Это город Ленинград".

Закричал он: "Что за шутки!

Еду я вторые сутки,

А приехал я назад,

А приехал в Ленинград!"

Панель управления темпорального вариатора по-прежнему горит янтарным цветом, здесь холодно и сыровато. В простреленной ноге чувствуются толчки крови. Боль глухая и почти незаметная.

Однажды на трамвае Он ехал на вокзал

Снаружи слышны голоса. Дверь пытаются вскрыть, орудуя чем-то тяжелым и железным.

И, двери открывая, Вожатому сказал:

А, стало быть хотите войти? Дверь вам открыть? Да я открою, не трудитесь ломать замок, сейчас и открою…

«Глубокоуважаемый Вагоноуважатый!

Я протягиваю руку и щёлкаю замком, - дверь открывается. Они все замерли и смотрят на меня, а я смотрю на них. Вьюга началась и яростно посыпает нас снежной крупой. И почему-то мерещится мне косо воткнутая в сугроб облезлая ёлка с парой разбитых шаров и игрушек, с обрывками мишуры. И мандариновые шкурки на снегу рядом…

Вагоноуважаемый Глубокоуважатый!

Мне совершенно не страшно, только навалилась вдруг усталость и какое-то безразличие.

Во что бы то ни стало Мне надо выходить.

Я достаю из кармана гранату и неспешно вытаскиваю чеку… Они мгновенно отпрянули, но куда там. Чека уже звякнула об пол кабинки, бежать бесполезно.

Нельзя ли у трамвала Вокзай остановить?»

Взрыв разрывает на куски и меня, и их, и кабинку вариатора. Искорёженные куски металла и бетона взлетают в воздух.

Вожатый удивился — Трамвай остановился.

Вот и всё. Нет больше входа, и выхода нет. Уничтожен и замурован навсегда. А где-то далеко, в своём логове бьётся в бессильной истерике Предиктор Удильщика… Но мне это уже всё равно. Я поднимаюсь над землёй, над вьюгой, - в серое и размытое.

Все они здесь: Медок, так похожий на деда, Кол, Ярик, Санчо, Сэм… Я вижу их всех, я всё ближе к ним.

- Извините, ребята, что задержался.

- Да нет, ничего, мы тут не торопимся, тут незачем торопиться. Присоединяйся.

Посвящается моему деду, Виталию Никаноровичу

и моему бывшему командиру Михаилу Степановичу

июнь 2025 года. Москва.