Троекратный закат

Первая глава рассказывает о его неудачном опыте с галлюцинагенными грибами

Глава I. Мухомор

Эстония, Тарту. 8 августа 2046 года.

Город тонул в тяжелой, свинцовой хмари. Мрак въелся в швы панельных домов, пропитал асфальт и осел на ресницах. Я возвращался домой после смены на металлообработке — тело гудело от однообразной статичной нагрузки, в легких застряла металлическая пыль. По пути свернул в парк. В этом году он выглядел неестественно, почти издевательски зелёным: вопреки мертвенному небу здесь всё буйно цвело, источая влажную, удушливую свежесть.

У высокого, изъеденного жучками дуба я нащупал тайник — плату за еще один прожитый впустую день. Пантерный мухомор.

Дома меня ждала Ирис. На кухне пахло печеной картошкой — просто, по-семейному, уютно. Восьмилетняя Эмилия тут же подбежала с листом бумаги, взахлеб показывая рисунок: вид из окна на тот самый парк, через который я только что шел. Мы сели за стол. Обычный, тихий вечер, каких тысячи у тех, кто еще не сошел с ума.

Когда тарелки опустели, Ирис уложила Эмилию спать. Я вышел на балкон — «испробовать» купленную дурь.

Мир растворился мгновенно. Реальность поплыла мутными, грязными разводами, в сравнении с которыми даже вечный мрак Тарту показался бы легкой меланхолией. Дальше — звенящая, слепая пелена.

Я очнулся от звериного удара в дверь. Деревянная филенка треснула и влетела внутрь вместе с косяком.

Первое, что я увидел — собственные руки. Они были липкими, багровыми от запекшейся крови, иссеченными мелкими порезами. На полу у комода лежала Ирис. Слишком тихо. На ее светлом свитере расползалось тяжелое, черное при таком освещении пятно.

Я медленно повернул голову. За полупрозрачной занавеской стояла Эмилия. Из-за ее спины выглядывала маленькая ручка, оставляя на обоях смазанный, влажный красный след. В комнате стоял удушливый, металический запах бойни.

Осознание ударило под дых сильнее, чем тяжелый армейский берц, впечатавший меня ребрами в бетонный пол. Хруст ребра прозвучал удивительно четко — ничто так не отрезвляет от любого трипа, как сломанная кость и чужой матерок над ухом.

Дальше воспоминания слились в один грязный, неразборчивый ком, похожий на вчерашний морок. Несколько суток в бетонном мешке участкового, где я отчаянно пытался нащупать провал в памяти, но натыкался лишь на глухую стену.

А потом — суд.

— Мэтис Ренд, — голос судьи казался плоским, отрезанным от мира толстым стеклом. — Вы подтверждаете показания о том, что хладнокровно убили двадцатисемилетнюю Ирис Сепп и нанесли семнадцать ножевых ранений вашей восьмилетней дочери Эмилии Ренд?

— Да. Я подтверждаю. И признаю вину.

— Суд приговорил Мэтиса Ренда к пятнадцати годам лишения свободы в исправительной колонии строгого режима.

На следующий день меня выволокли из участка, загрузили в серый фургон и повезли на зону — туда, где под ржавой колючей проволокой начиналась моя новая жизнь.

Во второй главе только начинается ужас и понимание всего...

Глава II. Жизнь неудачника

Эстония, Тарту. 13 августа 2046 года.

Фургон выплюнул меня во внутренний двор колонии. Сырость здесь имела особый, въедливый вкус — смесь дешевого маховорочного дыма, хлорки и прелой фуфайки. Меня закинули в камеру, где воздух казался густым, хоть ножом режь. Надо было обозначаться.

— Вечер в хату, парни.

В ответ — тяжелая, липкая тишина. Сокамерники подняли головы, и во взглядах читалось чистое, брезгливое отвращение. Только мужик на верхних нарах, сплюнув шелуху от семечек, лениво кивнул:

— Здаров, молодой. Какими судьбами сюда?

Я замялся, чувствуя, как в горле встает сухой ком. Всплыл тот проклятый вечер — липкий морок, кровь на пальцах, крик.

— Я это... — выдавил я с трудом. — Убил жену. И... изрезал дочку. Пятнадцать лет. За такое дело.

Тишина в камере стала звенящей. Брезгливость в глазах мгновенно сменилась другим — глухим, суеверным страхом. Никто больше не проронил ни слова. Мне молча указали на скрипучую шконку у параши.

Следующие дни тянулись как резина. Сокамерники постепенно вернулись к привычной жизни: начали переговариваться, перекидываться картёжками, но со мной никто не заговаривал. Даже здесь, в выгребной яме общества, среди отбросов и убийц, я умудрился стать изгоем.

Впрочем, справедливо. Я был отвратителен во всем. Паршивый муж, мерзкий отец, никудышный сын, брошенный друг. Неудачник высшей пробы.

В четыре года меня бросил отец, променяв семью на очередную бабу. Мать тогда молча подписала бумаги на развод, меня даже не спросив. В школе на меня вешали ярлыки конченого шизоида — я молчал месяцами, глядя в одну точку, пока другие смеялись. После выпуска кое-как выучился на токаря, устроился на завод и каждое утро в восемь часов тащился к проходной на утреннем автобусе, как механический урод.

В 18 появилась Ирис. Моя первая и единственная зацепка за нормальную жизнь — хоть кто-то живой рядом, кроме матери. В 19 я уже держал на руках малышку — Эмилию. Она была совсем другой: тихой, умной, круглой отличницей, ни в чем не похожей на меня. Только вот в школу она больше не ходит. После того дня её заперли в казенном интернате для детей с покалеченной психикой.

А я? Я тонул. Цеплялся за химический туман, за наркоту, которая помогала обрубить провода, связывающие меня с реальным миром.

"Зачем я вообще существую?" — крутилось в голове в те ночи, когда бетонные стены камеры давили на череп. — Ничтожество. У меня больше нет ни жены, ни дочери, а мать после суда официально отреклась от меня через газету. Я — никто.

Спустя три месяца этой тюремной каторги нужно было хоть за что-то зацепиться, чтобы не сойти с ума окончательно. На зоне требовалось выбрать рабочую специальность. Токарного дела в списке не оказалось — старые станки давно сдали на металлолом, оставив заключенным только самую грязную, тупую работу.

Я взял бланк направления, тупо глядя на строчки. Выбор был невелик.

— Так, посмотрим... Электрик, сварщик, строитель. Пиздец ассортимент.

Терять всё равно было нечего. Новая жизнь требовала новых увечий.

— Ладно, буду жечь металл, — хмыкнул я про себя.

На следующий день я стоял перед начальником производства, добиваясь направления на сварочные курсы. Мне одобрили. Так началось мое знакомство с электродом и маской - инструментом, который станет единственным языком, на котором я смогу разговаривать с этим миром.

Глава 3 продолжает рассказывать про его жизнь в тюрьме

Глава III. Монотонные швы

Эстония, Тарту. 3 декабря 2046 года.

Сегодня мой первый день обучения сварочному делу. Ремесло, где придется плавить железо, вдыхать тяжелый, едкий запах шлака, который оседает черной сажей в легких, медленно и верно приближая меня к финалу.

Нам читали сухую теорию. Практики еще не было, но мне уже нравится. Обещают, что через неделю теории нас пустят к аппаратам. Жду не дождусь, когда смогу зажечь дугу и отвлечься от тех гниющих мыслей, что выедают меня изнутри.

11 декабря 2046 года.

Первая практика прошла так себе. Ожидал большего, но руки не слушались. Швы получались рваными, бугристыми, совсем не то что у матерых сорокалетних мужиков из соседних камер, которые кладут металл идеальной чешуйкой. Ничего, буду набивать руку.

4 февраля 2047 года.

Дело пошло на лад, рука привыкла, но этот гребаный запах металлической гари уже выворачивает наизнанку. Потребовал у надзирателя выдать мне нормальный противогаз вместо обычной маски — надо мной только поржали. Продолжаю жечь электроды через силу.

Последнее время всё чаще думаю о веревке. Рядом пустота. Мать отреклась, жена мертва, дочь заперта в интернате, а здесь я даже среди зеков остался чужаком, прокаженным фриком. Ну и ладно. Такой уж я уродился.

14 февраля 2047 года.

Сегодня пытался повеситься. Сорвалось. Меня вытащил проходящий мимо вертухай — я слишком громко забился в предсмертных судорогах, потому что инстинктивно цеплялся за воздух, боялся умирать по-настоящему. Хотя выхода всё равно не вижу. Избавиться от всего этого дерьма было бы идеальным выходом, но этот урод испортил всё.

Теперь меня заперли в одиночке. Никакого галдежа сокамерников, только голые стены и тишина, от которой едет крыша. На месяц отрезали от любых занятий из-за попытки суицида.

В карцере я потерял счет дням. Там не было окон, только бетон и тишина. Чтобы мозг не сгнил окончательно, я начал отнимать по семь от тысячи. Тысяча, девятьсот девяносто три, девятьсот восемьдесят шесть... Я дошел до минус трехсот, когда меня выпустили. Это было единственное, что держало меня на поверхности. Счет. И вера в то, что где-то там, за стенами, есть свет.

Когда меня наконец выпустили в столовую, весь барак тыкал пальцами и ржал:

— Эй, смотрите, «сварочный суицидник» идет!

Кликуха дурацкая, но спорить не стал. Не мне ее придумывать.

18 марта 2047 года.

Сегодня снова встал к аппарату. После месяца изоляции и чистых легких дым ударил в голову с новой силой, руки дрожали, и швы поначалу получались еще хуже, чем на первых уроках.

Я смотрел на белые, раскаленные искры. Они притягивали взгляд — яркие, слепящие, но живущие доли секунды.

Искры... — пронеслось в голове. — Они ведь точь-в-точь как мое состояние. Вспыхивают, слепят и сгорают в ничто. Может, я и живу только ради этих искорок?

Когда они гаснут, их подхватывает невидимый сквозняк, раскидывая пепел по всему цеху. Этот поток тащит их куда попало, стирая в пыль. Я ведь точно так же несусь по течению чужой воли, по реке неизвестности. И это будущее вряд ли принесет хоть капли тепла. М-да... Потоки.

Всю нашу планету тоже несет невидимый космический поток — она бешено вращается вокруг солнца, несясь в черную пустоту, которая рано или поздно сожрет всё живое. Но что способно поглотить целый мир? Наверное, только черные дыры. Никто толком не знает, как устроена эта бездна, но каждый понимает: она затягивает всё на своем пути, бесшумно блуждая по бесконечному космосу.

Интересно, как они вообще появляются на свет? Из какого точно такого же отчаяния?

Глава 4 расскажет почему к произведению добавлен тег про религии (да и произведение хотел именно по выдуманной религии делать)

Глава IV. Шадоизм

Эстония, Тарту. 6 мая 2047 года.

Каждый день превратился в монотонный круг. Я ходил на практику, жег электроды, и со временем швы начали ложиться ровно, аккуратно, без прежней грязи и нервов. Металл стал слушаться. Время тянулось бесконечно, но последние месяцы я жил только одной мыслями — теми самыми искрами, черными дырами и тем озарением, что накрыло меня в цехе.

В тюремной библиотеке я случайно наткнулся на потрепанную книгу без выходных данных. На обложке значилось: «Предел Сингулярности».

Я глотал страницы каждую свободную минуту. Эта книга перевернула всё. В ней описывалась религия, которую сектанты называли «шадоизмом». Если коротко выжимать ее суть, то черные дыры здесь — не просто слепые гравитационные ловушки из учебников по астрофизике. Это совершенные сверхсущества, переродившиеся из предыдущих, схлопнувшихся вселенных. Каждый раз, когда цикл мироздания подходил к концу, рождалась Абсолютная Сингулярность — только не черная, а слепяще-белая, — после чего запускался новый круг.

В книге четко прописывались каноны и ограничения:

Запрет на употребление птиц в пищу. Птицы за счет полета ближе к небесам и свободным потокам стоят выше человека, а значит, прикасаться к их плоти нельзя.

Запрет на причинение увечий самому себе. Любое повреждение собственной плоти — грех, потому что ты бездумно растрачиваешь материальную массу, которая критически необходима вселенной для приближения финального коллапса.

Посты. Главный из них — «неделя вастух». На четвертой неделе августа каждый адепт обязан после завтрака съедать дополнительный кусочек хлеба — исключительно ради увеличения массы тела.

А главное — концепция материи. Книга утверждала, что физическая масса любого живого организма — это овеществленная масса его души. Чем больше этой массы накопится в мире, тем быстрее наберется критический объем для прихода той самой Бесконечной Сингулярности. А строка из фолианта — «Все исповедующие эту веру переродятся в совершенных в судный день» — вцепилась мне в мозг намертво.

Это стало якорем. Ради этого стоило жить. Я начал следовать правилам, соблюдать запреты, цепляться за эту странную тюремную веру, лишь бы не сорваться обратно в петлю. На фоне этого и руки перестали дрожать: швы получались монолитными, прочными, намертво сплавляющими сталь.

1 сентября 2047 года.

Только что закончилась моя «неделя вастух». В столовой стоял привычный гул, пока кто-то за соседним столом не затянул тревожные слухи из внешнего мира. Литва начала войну с Латвией — братья по региону вцепились друг другу в глотки из-за передела политических сфер и амбиций.

— М-да... — процедил я сквозь зубы, ковыряясь в баланде. — Чего литовцам спокойно не жилось? Начать бойню с соседом, с тем же языком, с той же историей...

В мире явно назревало что-то тяжелое. Земля трещала по швам, и мне оставалось только надеяться, что этот геополитический пожар не сожрет остатки моего хрупкого мирка раньше, чем наступит та самая Сингулярность.

Глава 5 немного про политику, но это нужно для будущего Мэттиса

Глава V. Пепел

Эстония, г. Тарту — 9 октября 2049 г.

Конец войны между Литвой и Латвией обернулся полной оккупацией соседей и абсолютной, звенящей разрухой. Теперь от тех мест остались лишь дымящиеся остовы многоэтажек, выжженные поля и мгновенный откат всего региона в дикие девяностые. Воздух там пропах гарью и страхом: выживание по жестким талонам, пустые аптеки с выбитыми стеклами, дефицит врачей и кромешный, липкий ужас на руинах некогда живой земли. Цивилизация схлопнулась в считанные месяцы, оставив людям лишь право бороться за следующую порцию пайка.

Годы пролетели незаметно, слившись в единый монотонный ряд из искр и раскаленного железа. Я наконец получил диплом сварщика, и теперь мне не нужно горбатиться на убогой, бессмысленной работе — я могу творить с подлинным удовольствием. Мои швы получаются идеальными: ровными, чешуйчатыми, прочными, запечатывающими металл намертво, словно швы на теле заживающей раны. Параллельно я до конца растворился в вере. Шадоизм стал тем самым тяжелым, свинцовым якорем, который держит меня на плаву лучше любых таблеток и разговоров. Тот истеричный, меланхоличный Матис, что существовал три года назад, выгорел дотла в пламени горелки. Я изменился до неузнаваемости, но в какую именно сторону — превратился ли в бесчувственного монстра или в того, кто наконец познал истинную суть пустоты, — понять уже невозможно да и не нужно.

За это время у меня так и не появилось друзей или хоть каких-то значимых связей в этом сером мирке. Хорошо хоть дурацкая кличка наконец отпала сама собой, растворившись в тишине. Всё свободное время я провожу в полупустой городской библиотеке, где пахнет старой бумагой и тлением. Читаю запоем: научпоп, медицинские справочники, сложные инженерные мануалы и трактаты по квантовой механике. За эти годы в добровольной изоляции я проглотил больше ста книг и освоил столько всего, о чем на воле даже не смел мечтать. Ирония судьбы в том, что по-настоящему научиться быть собой получилось только взаперти, забаррикадировавшись от остального человечества.

26 ноября 2049 г.

Литва, едва оправившись от собственной экспансии, без предупреждения начала жестокую оккупацию Эстонии.

Таллин превратился в пепелище в первый же день. Точечные удары стерли с лица земли правительственные кварталы, а через неделю полыхал уже весь город. Вместо футуристических стеклянных высоток и уютных кварталов остались только обугленные скелеты зданий и серый, въевшийся в легкие, липкий пепел, который забивал дыхательные пути и оседал на зубах.

Эстония не продержалась и полугода. Всё рухнуло намного быстрее, чем предрекали любые армейские сводки и аналитики. Кошмар повторился один в один — точь-в-точь как недавно в несчастной Латвии, словно кто-то запустил страшную кассетную пленку по второму кругу. Сирены выли сутками, пока не смолкли навсегда, оборванные взрывами трансформаторов. Всё превратилось в кромешный ад, где каждый новый день казался лишь отсрочкой перед неминуемым концом.

Глава 6 про новую работу Мэттиса и последствия оккупации

Глава VI

Новая жизнь.

Эстония, г. Тарту. 2 февраля 2050 г.

После ожесточенной оккупации и неизбежного отхода назад жизнь потребовала приспосабливаться. В большинстве тюрем заключенным предлагали альтернативу: отправиться на восстановительные работы по разным городам. Перечень специальностей был широким, но мой взгляд сразу зацепился за знакомое слово. Сварщик. Выбор очевиден — лучше маска, держак и постоянный риск на объектах, чем медленная гибель в бетонном мешке камеры.

Эстония, г. Таллин. 3 февраля 2050 г.

Столица встретила меня не архитектурой, от которой впору было ждать былого величия — здесь больше нечему восхищаться. На месте целых кварталов чернеют руины, бывшие жилые дома превратились в рассадники крыс. В этой мертвой декорации теперь придется дышать, работать и пытаться удерживать подобие прежней жизни.

4 февраля 2050 г.

Первая смена. Бригада сварщиков с утра собирает каркасы из исконно-ржавой арматуры и обломков несущих конструкций. Работать на открытом воздухе после душных мастерских вроде бы легче, но масштаб разрушений вокруг давит морально так, что воздуха в груди едва хватает.

3 апреля 2050 г.

Будни вошли в колею, но дались они исключительно на чистом упорстве. Каждый день, с рассвета до заката, руки заняты делом, и это неизбежно сказалось на организме. Позвоночник от непрекращающейся нагрузки и дикого темпа теперь отзывается глухой, изматывающей болью.

15 мая 2050 г.

Весна в этих краях давно не пахнет листвой. Вместо зелени по разбитым проспектам гоняет серую пыль и клочки полиэтилена, а солнце сквозь перманентную пепельную взвесь выглядит грязным мутным пятном. Мы завариваем балки в бывшем районе Пыхья-Таллинн. Вокруг высятся скелеты многоэтажек, напоминающие выброшенных на берег мертвой Балтики гигантских китов. Спина после каждой смены превращается в сплошной комок боли, позвоночник ноет так, будто внутри запеклись куски раскаленной арматуры. Спасает лишь мышечная память да бережно хранимый запас вольфрамовых электродов. Вечером плетусь в сырую бетонную каптерку, где из досуга — лишь утробный гул патрульных машин оккупантов за окном и кружка остывшего чая.

28 июня 2050 г.

Стоит удушливая жара, с каждым вздохом в легкие оседает строительная взвесь. За эти месяцы я стал деталью местного механизма выживания. Нас бросают на самые аварийные участки, где конструкции трещат от малейшего дуновения ветра. Я веду шов практически вслепую, доверяя только ровному гудению дуги, озоновому запаху и ощущению металла. Люди вокруг ломаются: кто-то спивается суррогатным техническим спиртом, кто-то срывается к побережью в безнадежной попытке переплыть залив под прицелом патрульных катеров. Я никуда не бегу. Смысла нет. Есть только эта бесконечная металлическая рутина, швы, которые никогда не станут идеальными, и тяжелый гул усталости в затылке. Тень внутри меня за эти месяцы стала почти осязаемой.

12 августа 2050 г.

Бригадиры поговаривают о переводе на новый участок в портовой зоне. Там разрушения масштабнее, а дозиметры в подвалах зашкаливают, зато пайки выдают чуть исправнее. Мне уже всё равно. Организмы сыпятся: по утрам пальцы наотрез отказываются разгибаться от судорог, а в груди жжет, будто ребра выстланы ржавой сеткой-рабицей. В отражении разбитого осколка зеркала, прилепленного к стене каптерки, давно не видно человека — лишь еще один расходник этого мертвого города.

31 августа 2050 г.

Последний день лета. Воздух пропитан осенней сыростью и гарью. Нам закрыли крупный узел на центральной магистрали, и комендатура даже расщедрилась на дополнительный паек — банку мяса и пачку местных вонючих сигарет. Сижу на краю бетонной плиты руинированного дома, смотрю на закат, который из-за копоти в атмосфере похож на открытую рану, и чувствую пугающую пустоту. Завтра календарь перевернется на осень, но этот ресурс явно исчерпан раньше времени.

Глава 7 — развилка сюжета

Глава VII

Закат?

4 сентября 2050 г.

Бригаду перебросили на новый объект — предстоит поднимать очередную коробку взамен сгоревшего остова. Что ж, привыкать не впервой.

В 11:00 я уже впрягся в работу. Ветер треплет переплетенные прутья арматуры, конструкция выглядит пугающе зыбкой, но выбирать не приходится.

14:00. Только что закончился короткий перерыв на обед. Я снова поднимаюсь по каркасу, чтобы продолжить шов, но с самого утра навалилась тяжесть, от которой мутится в голове. Надо было закинуться хоть какой-то таблеткой от мигрени — последние полгода сна почти не было, и этот тупой внутренний износ уже доводит до предела. Как же осточертела эта бесконечная борьба за каждый день

15:00.

Я поднялся на шаткие леса и начал вести шов. Руки дрожали, электрод прыгал, металл сопротивлялся. Я вел плохо, но выжимал из себя остатки сил, просто чтобы дотянуть до конца этой проклятой смены. А когда смена закончилась — завалился на продавленный диван, сжимая холодную банку дешевого пива. Не для удовольствия. Чтобы отключить голову. Чтобы хотя бы на пару часов забыть о реальности.

18:36.

Я снова вел электрод. Спокойно. Он горел ровным, ослепительно-белым светом, прожигая ржавчину...

А потом электрод намертво прикипел к металлу. Короткое замыкание. Раскаленный шлак брызнул на руку, обжигая кожу. От резкой боли я дернулся, потерял равновесие и только в этот момент осознал, что стою на самом краю. Конструкция предательски шатается под ногами... Порыв ветра бьет в лицо... Багровый закат слепит глаза... Я не хочу, чтобы всё так заканчивалось... Шелест листьев где-то внизу... Ненависть к самому себе... Запах моря... Резкая, невыносимая боль. Видимо, это действительно конец моих дней. Конец. Я заслужил.

18:38.

Тело Мэттиса Ренда полетело вниз, в пустоту. Он повис на ржавой арматуре, проткнутый металлом насквозь — ребра хрустнули, ломаясь, как сухие ветки. Кровь. Много крови, заливающей бетон. Конец его дней. Конец его пути.

Возмездие настигло его за все деяния. Он каялся в них, он умолял, но ему ничего не помогло. Все люди рождаются и умирают — это лишь вопрос времени. Его время истекло. Досрочно.

5 сентября 2050 г.

Тело Мэттиса Ренда сбросили в море. Оно стало кормом для рыб, канув в темную пучину без могилы, без креста, без прощальных слов. Его бросили все. Его смерть не стала сенсацией или трагедией для этого мира. Она лишь пополнила ряды душ Коллапса. Его смерть была нужна только Бездне. Людям было всё равно. Им было наплевать.

Душа Мэттиса ушла, в 3 паралелли, но какая из них реальна?...

С восьмой по десятую главу будут варианты концовок, я не думаю что будет правильно делать единую концовку когда есть разные варианты для конца

Глава VIII. Троекратный закат. Концовка I — «Не первый, и не последний»

Тьма. Я умер. Кто я... на самом деле?

Я Мэттис Ренд.

Я Мэттис Ренд...

Я Мэттис Ренд?

Моя душа... моя личность... всё расплывается в этой тьме, именуемой «Коллапс». Я забываю, кто я. Я не помню своего лица. Меня не существует. Меня никогда не существовало.

Эта тьма... она черная. Мое прошлое — я не знаю его, но я вижу его корчащиеся силуэты во мраке. Я ненавидел. Я видел тьму. Но не такую. Эта — более мрачная, загадочная, плоская, пожирающая. И... чего я хотел на самом деле? Я не знаю. Точно не знаю. Меня больше нет.

Мое тело... мои органы... они всё еще висят на ржавой арматуре, истекая кровью. Я помню, как я умирал. Я ненавижу тьму. Я ненавижу себя. Себя! Ненавижу, ненавижу, ненавижу...!

Его душа скитается по просторам того, во что он верил и что теперь сам ненавидит. Он не был первым здесь. И он не стал последним.

Через неделю на его должность поставили нового сварщика. В его квартиру заселили других людей. Без него ничего не остановилось. Всё продолжилось. Без трагедий, без печали, без слов. Тихо. Словно его и не было.

Эта глава должна была быть основной, но я понял что она мне не особо понравилась и по этому придумал ещё две

Глава IX. Троекратный закат. Концовка II — «Предел Сингулярности»

Моя душа... куда она несётся?! Что это? Где я?

О, вот же... вот она. Сингулярность! Я вижу её!

Но... стоп. Я умер. Почему мой рассудок всё ещё существует? Я несусь сквозь бесконечный холодный космос к воплощению своей веры. Она сияет, она ослепляет...

Видимо, я стану хоть чем-то значимым в этом мире. Да! Я стану топливом для нового творения!

Душа Мэттиса присоединилась к Сингулярности... Последней. Настал Судный день. Все звёзды вселенной погасли. Все планеты покрылись вечным льдом. Человечество и все сущности вымерли. Их нет. Больше не существует ничего. Вселенная схлопнулась и перезапустилась.

— Где я?

Я — черная дыра? Да... Книга не соврала. Я стал совершенством.

Но ценой жизни всех существ...

Тогда в чём смысл? В чём смысл этого?!

Теперь я буду вечно блуждать по бесконечным просторам космоса и ждать нового конца, чтобы опять блуждать в новой вселенной...?

Я разочарован. Зачем всё это было? Зачем...

А вот и последний вариант концовки, но если честно мне симпатизирует первая концовка, а именно третий вариант это больше как реальность

Глава X. Троекратный закат. Концовка III — «Ложь»

Мрак. В котором нет даже лучика света.

Во что я верил? В ничто?

Почему я не стал совершенством? Где моя слава за все мои старания и страдания?

Видимо, я не заслужил. Как всегда.

Тьма. Мрак. Бессмысленность.

Здесь нет ничего. Здесь, куда я попал, нет ни капли жизни, ни капли присутствия света.

Сплошная тьма. Ничего нет.