Трём смертям не бывать

Глава 1

С десятого удара толстые плахи заскрипели, с двадцатого — затрещали и подались. Стрельцы споро выломали остатки дверей и сыпанули в горницу, уставя вперёд рогатины. Мы попятились (а кто замешкался, те, вон, на рогатинах извиваются, как червяки на крючках).

Шевельнулся строй, и вышел вперёд полутысячник. Сам, как и стрельцы, в кафтане из броневых пластинок, точно зверь-коркодел, однако без шлема, а потому видно, что немолодой, под сорок. В правой руке тесак, в левой — вогнепал ручной. А сам из панов — голова обрита и усы до груди. Дед сказывал, в его времена паны вогнепалом брезговали, а нынче все благородные своих детишек сызмальства учат, как заряжать, да как бить по цели, отдачи и грохота не пугаясь.

Оглядел сотник наше воинство.

— Эй, гнильё! — гаркнул. — Выдайте нам вашего вурдалака-погонщика, а сами топайте, куда хотите. Вы нам не больно-то нужны. А не послушаетесь — всех скопом на костёр. Ну?

— Да нечего, сынок, с ними разговаривать! — Снова колыхнулся строй стрельцов, и вперёд вышел волхв. Небольшого роста, но плечистый, а в шубе своей и вовсе копна копной, косматый да бородатый — из волосья только глазищи сверкают углями. Вытянул вперёд руки, пальцы растопырил да запел заговор.

Вот что ты скажешь... ни одного слова не понять, а в голове мешается, в глазах двоится... а тут слышу: туп! туп! туп!.. Оглядываюсь — товарищи мои, один да другой, на пол валятся. Гляжу, Хромушка моя сомлела, а Небоська её подхватил, упасть не даёт. В другое время я бы ему по заднице надавал — не замай, мол, мою кралю! А тут мы переглянулись, да назад отступили, смыкая строй вокруг пана боярина. Не хуже ратников.

* * *

Когда бегучая звезда упала, всё смешалось. Где-то, говорят, море на дыбы встало, где-то пламя до неба, где-то города каменные в мелкий щебень рассыпались. А наша вёска просто провалилась сквозь землю. Сам я в то утро пошёл верши на Завертайке проверить. А вернулся — на месте вёски щель в земле, шириной в полверсты, и там, в глубине, что-то шкворчит да туман клубами поднимается. Стоял я, да надышался того тумана и свалился. Нет, на в провал. Каким-то чудом на обрыве удержался.

Долго ли я так без памяти лежал — одни Боги ведают... если Они этот ужас пережили. А я, значит, полежал, встал, да пошёл прочь. День шёл, ночь шёл, ещё день. Пришёл в какой-то город — а там одни развалины. И плач. Под завалами плачут, те, кто завалы разгребает, пуще того плачут.

Тут меня как толкнуло — под большой плитой лежит младенчик. Уже и плакать не может, его и не слышит никто. Я плиту отвалил, мальца подхватил с земли, держу на руках... и тут вспомнил, что скоро двое суток как не ел.

В это время подлетают ко мне мужик да баба. Баба ревёт без слёз да немовля у меня из рук рвёт. Вопит «Отдай Славушку, тварь!» А мужик в лице переменился, махнул тесаком да левую руку мне и отрубил. Я младенца выпустил, а мужик норовит мне голову срубить. Я правой рукой закрылся — и её долой.

Я не успел удивиться, что ни боли не почуял, ни крови с меня не потекло... так, слизь какая-то закапала, и всё. Мужик тесак выронил, бабу да немовля в охапку, и прочь по развалинам заковыляли. Слышу, кричат: «Упырь, упырь пришёл людей жрать! Бей упыря!» Гляжу, народ сбегается, с заступами, да с топорами, с кольями. Я и задал оттуда такого стрекача, как никогда не бегал... пока жив был.

Я потом понял, что надышался подземной дряни у провала и обратился умруном. Мертвяком, который бродит, пока совсем не сгниёт. Это мне потом разъяснили, когда я попал в загородную усадьбу к пану боярину Убою Тихомировичу из Дрягвяничей-Небыльских. Память меня подводит, а тот день, конечно, помню. Встретились мне два вершника в чёрных накидках да говорят: «Эй, умрунок! Иди с нам!»

— Кто вы, — говорю, — такие, чтобы я с вами шёл?

Один отвечает:

— Мы те, кто может тебя здесь порубить за спалить, а может к делу приставить, ещё и поправишься! А то скоро вовсе мясо с костей отлипнет!

— Да на кой он боярину, калека-то! — говорит другой.

— То боярину решать, не нам. Ну что, умрунок? С нами пойдёшь или тут останешься?

Не знал я, что мне несказанно повезло. В усадьбе боярина приставили меня водяной ворот крутить. У боярина вся челядь из наших. Какие свеженькие, какие подпортились.

Но боярин о челяди заботился. Каждую седмицу соберёт умрунов в подземном храме, сам выйдет на середину, а там к медной жаровне дитя приковано, или девица — из живых, понятно. Боярин зажжёт жаровню, восславит Вечную Тьму да испечёт жертву заживо, а нам от того сил прибывает. Тот же Небоська, как на боярский двор попал, уже говорить разучился и ходить не мог, а три раза побывал на Чёрном Радении — расхорохорился, к девчонкам мостится.

И Хромушку я там же повстречал. И что с того, что мне её нечем обнять?

* * *

Пан боярин читает Славление Великой Тьмы, а нас вокруг него осталось меньше десятка. Самые стойкие, болью жертв закалённые. Рогатины покачиваются в нескольких вершках от наших лиц.

— Небось! — говорит Небоська. — Трём смертям не бывать.

Хромушка прижимается ко мне и улыбается своей безгубой улыбкой. Самой прекрасной в мире.