То не вечер

Глава 1

Горемыкин завозился на печи, как только завыли лютени.

Дирко корпел над спицами, пытался изловить петлю, чтобы явить миру новую.

– Вы там живы? – не стерпел Горемыкин молчания.

– Да, что ты, касатик, померли. Давно уж! – скорбно ответила Бабка, подмигнув Дирко.

– Померли? А говорит кто?

Голос Горемыкина дрожал.

Дирко позабыл про петли и, разинув щербатый рот, глазел на Бабку, что накручивала веретено, свивая с трудом добытый лютенев пух в отменно прочную нить.

– Как кто? – деланно удивилась Бабка. – Мертвяки! Они тебе не люди чоль?

– Тьфу на… Прости Господи!

Бабка беззвучно хохотала.

Дирко смеяться не умел. Но бабкины глаза синели так, что за пазухой у Дирка – там со слов Бабки пряталось что-то очень важное – завелось лохматое солнышко и стало греть хозяина сильнее, чем пуховая безрукавка.

Окончив молитвы, Горемыкин соскользнул с печи, долго топтался, сторожко к ним приглядываясь. Высматривал мёртвые они или не очень. Повздыхав, не выдержал, оторвался от печи, и так резво метнулся в сенцы, что Дирко даже позавидовал. Хотя он-то и от лютеней уворачивался.

Вернулся Горемыкин благостный, видать заклинания обережные хорошо легли, благодарно поклонился Бабке за горшок с кашей, снова долго молился и совсем уж приготовился отужинать, но застыл с ложкой, полной духмяной гречихи, у рта.

Солнышко внутри Дирко встрепенулось, больно Горемыкин нелепо выглядел, но оглянулся на Бабку. Та белыми губами шептала над осиновой щепой, обмакивая её в ранку, и замер. Потому что услышал.

Сначала тихое мелодичное пение. Потом шаги. Лёгкие.

Беда шла лебединой поступью, но от того не легче.

Что это беда. Дирко не сомневался.

В ночь из хмари добро не придёт. И без разрешения вламываться не будет.

До сей поры заслоны Горемыкины ни живой, не мёртвый, не механический одолеть не мог. А тут… словно их и не было.

Но сдаваться Дирко не спешил. Сгрёб тёплых печных углей, в воду бросил, на что угли грозно заворчали, грозя противнику, но тут же осеклись, увидев вошедшую.

Да и у него дух захватило.

Захотелось упасть пред Гостьей на колени и растаять от умиления.

Молодая с ребёнком у груди, скромно остановилась у порога, склонив виновато сребробелую голову и, вместо того, чтобы оторвать им головы, ждала.

– Проходи, проходи, милая. Обогрейся!

Бабка неожиданно поднялась с излюбленного места у печи, где она без устали отогревала прохваченные холодом кости, да никак отогреть не могла, и усадила туда Гостью.

Гостья поблагодарила кивком, чинно села и расслабилась. Тут Дирко увидел, какое усталое у неё лицо, и как дрожат руки держащие дитятю. Дёрнулся помочь, но странница отшатнулась, окатив взглядом истерзанной зверюги.

Такой Дирко видел на днях, у лютеня, тот в Кривую яму свалился. Механический, что там жил, проколол его шипами. Но не убил. Зверюга висел на шипах третий день, никак не помирая. Дирко его жалел, хоть и знал – тот враз слопает, если дотянется.

Дирко растерялся.

– Не надо. Мой маленький устал. Дорога длинная. Пусть поспит! – нежно улыбнулась Гостья. И бережно устроила ношу на коленях.

Дирко оглянулся на Бабку. Но та лишь показала взглядом – отойди.

Гостья приняла от Бабки чашу с творогом и отвар ромашковый. Из тех самых драгоценных ромашек, что они выторговали у барыг. Если Милка, корова их, обильно разросшийся от хмари мох, жевала спокойно, то людям его есть никак было нельзя. Еду приходилось выменивать и дорого, а за травы драли вообще безбожно. Три дня Дирко мотался по окрестям, лютенев пух собирая, чтобы купить пучок, который он в ладонь зажал.

Поэтому Дирко удивился щедрому угощению.

Перекусив Гостья так и заснула, сидя на лавке, даже во сне покачивая свёрток. А вот Дирко не спалось. Не потому что боялся. Горемыкин, тот боялся. Как спрятался от Гостьи под столом, так и не решился выползти. Сидел – молился.

Дирко хотел узнать, что с младенцем. И как только вой вокруг усадьбы улёгся, показывая, что преломлен хребет ночи, спустился тихонечко с печи и заглянул в ковш с водой огнём оживлённой.

В зерцале Гостья показалась ему ещё более красивою.

Но на коленях у неё… Нет, не принесла она в дом чудовище. Просто младенчик был умерший. Давно. Ссохся даже. Дирко хотел кликнуть Бабку, но вспомнил взгляд Гостьи. И понял – не выдаст. Не сможет.

Хотя сказку Бабкину о том, что есть в хмари Дикая мать, которая за мёртвого младенца сокровище даст, помнил. Но как бы ни хотел Дирко настоящий мотоцикл, отобрать дитятю не решился…

Гостья ушла на полдне, когда хмарь сделалась белою.

– Спасибо за тепло и кров, – поклонилась на прощание Бабке, – от жара сердца твоего любая хворь избудется. Проводи меня, –обратилась после к Дирко.

На Горемыкина, что выскочил из-под стола, чтобы его Дирко не пущать, только улыбнулась, и того как ветром сдуло.

Дирко проводил.

До ямы с механическим. Там начиналась граница с хмарью. Лютень жил ещё, но бока его двигались еле-еле.

– Отпусти его! – приказала Гостья. – Не бойся, не повредит тебе. А дитя из утробы его себе возьми. Станет оно тебе лучшим сокровищем, чем любое золото.

На этом Гостья шагнула в хмарь, оставив Дирко с раскрытым ртом.