Тьма во век веков

Глава 1 «Колыбельная»

Ты знаешь Олежка не всегда ведь мир таким был… Я вот иногда вспоминаю те времена. Нынче, конечно, говорить о таком не принято, но хорошо было… Очень хорошо. Росли деревья, цветы… Но ты все это в голову себе не бери… Олежка, мир тот мертв уже давно, а тебе в этом жить еще, расти, уму-разуму набираться, так что ты слушай меня старого так – в одно ухо влетело, из другого вылетело.

Олежка молча лежал под одеялом, и в тусклом свете лучины едва различал очертания силуэта дедушки, который сидел на краю его кровати. В печке, которой лет было, наверное, намного больше чем самому Олежке мирно потрескивал огонь. Он знал, что это небывалая роскошь – очаг в доме, и потому гордился этим. Он любил слушать дедушку, любил его рассказы перед сном под треск огня в печи, особенно когда дневная суматоха уже сходила на нет, и не было необходимости казаться взрослым и сильным. Иногда, он даже сам просил дедушку повторить воспоминания своей молодости. Порой, дедушка говорил возмутительные вещи, за такие немедленно приводят приговор к исполнению, и тогда Олежку это злило, кровь в нем кипела, он обижал дедушку, прогонял его, а тот кряхтел, пожимал плечами, уходил в соседнюю комнату их небольшой землянки, но никогда не обижался. Весь последующий день потом Олежка думал над словами дедушки, а вечером сам невзначай, во время ужина похлебкой или тюрей, начинал задавать наводящие вопросы и развязывать дедушке язык, а тому только повод дай, и вновь Олежка слушал уже в тысячный раз пересказ одной и той же истории, и каждый раз эмоции его накрывали, слушал он с ужасом, восхищением и торжеством.

Когда мне было лет чуть больше чем тебе, как сейчас помню в третий класс я только пошел, вывела нас классная руководительница на улицу. Мы и рады были что урок раньше времени закончился, но не знали еще чем все это обернется. День стоял майский, уж числа и не вспомнить теперь, тепло было, мы куртки побросали, врассыпную, бесились прыгали бегали…

- От этих слов Олежку покоробило, нынче за такое плетью всю спину распорят, но он слушал и не перебивал.

А лицо у нашей классной угрюмое и настороженное было, я тогда один, кто додумался и подошел спросить - что такое с ней? Ответила она мне что-то тогда невразумительное – учебная тревога мол. Тут и остальные классы вывели, но я особо не помню, лет то мне сколько было… Родители быстро за мной приехали, «тут как тут» отец появился, под руки меня схватил, быстро парой слов с классной моей перекинулся, и понес меня в машину. Тогда и взвыл пронзительный вой. Времени уже прошло так много, но до сих пор кровь в жилах стынет. Как же называл этот вой отец? Воздушная тревога кажется… Благо, жили мы не далеко от школы, быстро до дома доехали, никогда не видел, что бы он так торопился. Я у отца все расспросить хотел, зачем он со школы меня забрал, я с ребятишками играть хотел, а он не отвечал ничего. Как до дома добрались сказал - «полезай в погреб с матерью, а я за сестрой твоей.» - поцеловал меня и уехал. Мать моя, добрая душа, помогла мне спуститься, люк закрыла и на руки к себе усадила. «Ничего не бойся, все хорошо». Так и сидели мы, но не долго, минут 5 может, а потом землю всю как затрясло, свет погас в нашем погребе, и она тихо-тихо заплакала так, что я даже не заметил поначалу. Я уже тогда понял недоброе что-то случилось, спрашивать ничего не стал.

Трясло долго, всю ночь, да так сильно, что в погребе этом, где мы сидели, с потолка земля сыпалась. Страшно мне было, но мама моя меня к себе сильно-сильно прижала и успокоила, так я и уснул.

Утром все стихло. Мать люк открыть попыталась, да не вышло. Как не давила изо всех сил, даже щелочки не образовывалось. Засыпало выход, видимо. Мать виду не подавала, шутила со мной. – Скоро нам помогут, дверь откроют, и все хорошо будет.» - так каждый раз она отвечала, когда я спрашивать начинал, или хныкать что хочу домой. Так мы дня два там в темноте просидели, а может и больше, в темноте то, что день что ночь.

На этом моменте Олежка путался всегда. Он категорически не понимал, при чем тут темнота, разве дни и время когда нужно спать, а когда бодорствовать, определяются не по большим часам на стене здания министерства стабильности и процветания? Темнота то она всегда темнота, какая разница что день, что ночь… Но слушал Олежка с таким интересом рассказ своего деда, что и вопросы задавать не хотелось совсем.

Когда я делал вид что засыпаю, - продолжил дед, голос его немного затрясся, - видел, как она плакала, сидела и молилась. Раньше Олежка, до министерства и войны этой прокля… священной… - Олежка понял, что дед хотел «проклятой» сказать, но пересилил себя, и выдавил несуразное «священной» - люди в бога верили. Это что-то вроде нынешнего министра, такое высшее существо к которому люди обращались, когда времена плохие наставали.

На третий день мать в погребе нашем свечи старые и спички нашла. Мы свет разожгли, тусклый-тусклый, но даже от него глаза заболели! Тогда со светом нашли мы старый домкрат и хвала всевышнему, он работал. Весь день мы тогда с мамой разбирались как он работает, масло в него долили, все в погребе нашем было.

Домкрат, Олежка, это такое устройство что бы грузы поднимать, ну я тебе уже рассказывал, нынче нет таких устройств сложных, а раньше эдакая вещица – простой считалась… Во какие времена были! Спать уже хотелось сильно, когда получилось его к дверце люка приладить. Мать начала люк поднимать, и только щелочка начала появляться, мать опомнилась и на меня противогаз одела, его тоже в старых отцовских вещах нашли. Ты знаешь - что это, вам на уроках показывали наверняка… Открыли мы люк наконец. Мать сама вылезла, и я за ней. Вот я удивился, тогда открывшемуся зрелищу… Ни дома нашего, ни деревьев, ни машин, один выжженный пустырь, и темнота… Все как сейчас, только вот если указатели, тропинки, и здание министерства убрать. Но ты представь, Олежка, просто представь, для меня какой это был шок!? Был дом у нас большой, красивый, когда в погреб мы спускались, а как вылезли - нет ни дома нашего, ни школы через две улицы, ни гаража ни садика – сестры моей. А земля черная-черная даже сорняки, и те сгорели…

Дедушка замолк, Олежа знал, что на этом моменте в рассказе деда подождать нужно, пока старый с мыслями соберется. Он промолчал минуту, потом снова продолжил но уже медленно, вытягивая каждое слово, будто давалось оно ему с большим трудом.

Мать моя, женщина не из робких, но тогда она на колени опустилась и просидела так минуты три, закрыв лицо руками. Я хоть и маленьким был, не подходил, не стал тревожить. Потом она резко поднялась, лицо ее было невозмутимо, будто и не тревожило ничего. «Ладно, пойдем отсюда, здесь нет ни еды, ни воды, ни других людей». А к слову о воде и еде, все что было в погребе мы, конечно взяли с собой, но было у нас, мягко скажем, не много… Одна банка старой тушенки, да канистра с водой, которая хранилась в погребе на случай отключения центрального водоснабжения.

- А что такое центральное водоснабжение – спросил Олежка.

- Это что-то вроде трубы металлической, такой как та, по которой дым из нашей печи на улицу идет, только меньше и с краником таким. Его если в одну сторону покрутить вода из трубы льется, а в другую покрутить, перестает течь.

Олежка, никогда раньше не видевший, что бы вода была где-то кроме колодца рядом со зданием министерства, все равно не понимал, как это. Куда текла вода, зачем она там была нужна, что самое главное, что за краник нужно было крутить…Тем не менее, он не стал расспрашивать дальше, во первых, он был уже взрослым, по крайней мере он был в этом уверен, а во вторых умным мальчиком. А умные и взрослые мальчики много вопросов не задают.

Шли мы долго, не понятно было ночь была или день. Все время темно было, прям как сейчас, но сейчас все привыкли уже, а тогда люди совсем по-другому жили… если темно значит ночь, если светло – значит день… Шли мы в основном молча, только я все время просил объяснить, что случилось, когда папа придет, где моя систра, почему нашего дома нет, и школы тоже… Мать не отвечала, или говорила коротко и отрывисто. «Отец ушел. Сестру забрал с собой. Школы пока что не будет, как дойдем до места, разберемся.»

Уж не знаю сколько дней мы шли, может два, может итого меньше, но в конце концов я совсем из сил выбился. Посмотрев на меня, мать вздохнула и сказала, что я прав, и надо отдохнуть. Она нашла неподалеку лунку в земле, размером с половину нашей с тобой землянки, и мы разместились там на ночлег. Я снова начал истерить, очень хотел противогаз снять, уши от него болели, и вся кожа на голове ныла, но мать мне строго на строго запретила это делать. – Но ведь ты же без этой противной штуки! Тем более она мне мешает дышать, как я буду спать?! В ответ на это мне прилетел подзатыльник, «ты на меня поменьше смотри, делай что говорят, а то сейчас дальше пойдем вместо того что бы отдыхать». Тогда я быстро успокоился, и хотя обиделся немного, все таки устроился рядом. Она меня обняла, и я уснул.

Когда проснулся мать уже не спала, она лежала рядом и гладила мои руки. Глаза ее покраснели, руки стали цвета белого – белого так, что это было видно даже под тусклым светом, едва пробивающимся через черное небо.

Мать разрешила мне на минуту снять противогаз, мы попили воды и пошли дальше. Стало тогда совсем тоскливо. Я снова начал расспрашивать ее о том где отец и когда они с сестрой нас догонят. Я боялся вдруг они придут домой, а мы ушли. Она со мной не разговаривала. Настроение ее было совсем угрюмым, она только и делала, что упорно шла вперед, волоча меня за руку. Когда я снова устал и стал проситься на привал, она разрешила мне немного вздремнуть прямо посреди выжженного поля, но уже через час разбудила, и мы продолжили путь. Я очень хотел спать и перестал истерить. Когда я успокоился, то стал замечать, что мать стала частенько оставлять меня, и отходить в «туалет». Я понимал, что такое, когда человека рвет, так как еще в мирное время, однажды отравился стухшим ёгуртом, но как я не пытался узнать у матери, где она взяла ёгурт, она только отмахивалась от меня как от назойливой мухи. После третьего привала, она стала совсем медленно идти, часто спотыкалась и бормотала что-то себе под нос. Я стал часто плакать, одергивать ее за руку. В эти моменты она приходила в себя, опускалась на колени крепко обнимала меня, говорила, что любит и прижимала к груди мои маленькие детские руки. Потом все стало совсем плохо, как я не одергивал ее, она все реже приходила в себя. Я очень боялся – потому что не понимал, что происходит. В конце концов, она стала разговаривать с отцом и сестрой, а никого рядом не было…

Дед снова замолчал, Олежка нахмурился. Он знал, чем закончится история, и сильно не любил эти сентиментальные моменты. Он взрослый мальчик, а взрослые не плачут.

Мы снова сделали привал. Я сам усадил мать около какого-то выступа из почерневшей кирпичной кладки. Как мать легла, я тоже закрыл глаза и в одно мгновение уснул. Проснулся я сам, в прошлые привалы меня будила мать. Как только я открыл глаза, то обнаружил, что у матери был сильный жар. Из носа шла кровь, все тело били судороги. Я дал ей попить и ей немного полегчало. Через минуту она обратилась ко мне.

- Сынок, дальше ты один пойдешь. Я останусь тут, но буду мысленно с тобой каждый твой шаг. Тебе нужно идти в направлении где горит вон тот одинокий огонек, - она слабой рукой указала на тоненький лучик света вдали, который я раньше не видел. Ни в коем случае не снимай противогаз, пообещай мне! Экономь воду, тебе идти не меньше суток еще. Сейчас поешь, и собирайся в дорогу.

Я плакал. Много плакал. Очень много. Бросился ей на шею, умолял пойти со мной, говорил, что мы дойдем и все хорошо будет, что там и папа и сестра… Она молчала и просто гладила меня по спине.

Когда я успокоился она посмотрела на меня грустными глазами, поцеловала в лоб прямо через противогаз и отправила вперед. Я не хотел идти без нее, и тогда она сказала: - Если ты сейчас пойдешь, то успеешь как раз вовремя. Если ты успеешь, то в нужное время мы с тобой увидимся. – Я спросил – «это правда, что ты тоже придешь и мы увидимся?». Она немного помедлила с ответом, а потом посадила на руки.

- Сынок, посмотри на небо. Там под слоем черного смога, есть чудесное небо, и яркие-яркие звезды. С одной из звездочек на небе на тебя смотрит отец и твоя сестра. Мне тоже нужно на звездочку. Со временем, я позову тебя к себе, и мы обязательно встретимся. Ты же хочешь, что бы мы увиделись? – я кивнул – тогда сейчас сделай, как я говорю. Не снимай противогаз, не сворачивай с дороги, не оборачивайся, не делай долгих привалов, остерегайся разломов в земле, экономь воду, а когда станет тяжело смотри на небо, и ничего не бойся. Мы с отцом обязательно будем за тобой следить и сопровождать тебя. - Она сняла с шеи свой крестик и надела его на меня. - А теперь, иди. И я пошел. Я шел быстро, не останавливался и не оборачивался.

- Но ведь ты не дошел до этого фонарика, ведь так? – уточнил Олежка, желающий пропустить занудный, на его взгляд рассказ о том, как его дед будучи ребенком боролся сам с собой.

- Да, ты прав, я шел не останавливаясь очень долго, но свет от луча был по-прежнему далеко. От бессилия я упал на землю, так как споткнулся о какую-то корягу, торчащую из земли. Мне было плохо, одиноко и очень страшно. Я посмотрел на небо, хотел спросить у отца, сколько мне еще идти, но не увидел там ни одной звезды. Именно в этот момент ощущение того, что я совершенно один на бескрайнем выжженном плато, захлестнули меня. Я вскочил и из последних сил рванул обратно к матери. Я бежал как будто на аварийных батарейках. Бежал долго и не чувствуя усталости. Когда же я все-таки выдохся, снова споткнулся, кувыркнулся через голову, и приземлился на спину. Моя канистра с водой вылетела у меня из рук и приземлилась в полуметре от меня. Я поднял голову, от удара пластик в секунду треснул, вся вода разлилась, в глазах все плыло и кружилось. Я ощупал противогаз. Стекло через которое нужно смотреть на мир, треснуло...

Я приподнялся, по всему телу разлилась боль от многочисленных ушибов и ссадин, усталость тоже давала о себе знать. Я сел на край небольшого выступа на земле, стянул противогаз и заплакал. Воздух был прохладный и кислый на вкус. Не смотря на свой возраст я уже тогда понимал, что от пробитого противогаза толку ноль, да и без запаса воды долго не протянешь. Я совершенно провалил миссию, возложенную матерью на меня. Мы не увидимся с ней у лучика света, на который она мне указала. Она придет, а меня нет, я заблудился. Отец с сестрой тоже придут, и долго будут меня ждать, а я не приду, потому что понятия не имею куда мне идти. Я с силой поднялся, посмотрел еще раз вокруг. Когда надежда моя совсем пропала, я сел обратно на свой выступ и закрыл лицо руками. Это, кажется, конец – подумал я. Как сейчас отчетливо помню, мне показалось, что на этом все и закончится, как внезапно позади меня раздалось:

- Эй парень ты там живой, ты чего сидишь?

Я обернулся, это были военные, прямо как на картинках, в форме, с оружием.

- А ну иди сюда, ты чего здесь совершенно один? – я кивнул в ответ, но подходить не спешил.

- С нами пойдешь? У нас тут полевой лагерь для всех уцелевших. – я отрицательно помотал головой.

- Почему не хочешь?

- Меня у фонарика мать и отец с сестрой ждут.

- У какого фонарика? – спросил военный, и тогда я вкратце рассказал, что произошло. Про мать, которая на звездочке, про отца, который следит за мной с неба, про направление которое дала мне мама, и про то как я провалил все ее поручения.

Военный, что разговаривал со мной объяснил мне, что их лагерь оснащен мощным прожектором, как раз для того, чтобы все выжившие его видели. Он сказал, что нам с ним в одну сторону, они идут домой к большому фонарю.

Вдруг начал лить дождь, прямо как из ведра.

- Ну же, чего стоять под кислотным ливнем, и так уже без противогаза отравленным воздухом надышался, голова теперь весь вечер болеть будет, пошли с нами, может твои родители уже там?!

И я пошел. Мне дали новый противогаз, и я побрел за военными, абсолютно без сил, промокший, в разорванной одежде, весь в синяках и ссадинах.

Дед остановился на словах пути за военными и прибытия в лагерь. Он привстал с кровати, подошел к Олежке. Тот уже мирно спал, совсем как его дочка, родившаяся уже после «священной» войны… Беззаботное лицо ребенка, размягчало сердце старика, привыкшего жить в этом страшном мире, казалось уже смирившегося с ним, но в глубине души никогда не готового мириться с новым мироустройством. Он укрыл Олежку, пожелал ему спокойной ночи, и ушел к себе в комнату.

Двухкомнатные землянки в это темное время, были большим богатством, так же, как и очаг в печи, который дедушка и Олежка поддерживали даже когда не было необходимости в приготовлении пищи.

Дедушка Олежки сел за стол, зажег лучину и достал сверток засаленных листков. Из-за пазухи драного пиджака достал шариковую ручку – большую реликвию, между прочим! И записал:

Я должен записать то, что произошло. Эти записи представляют огромную угрозу для текущего мироустройства, меня могут убить… Но да и гори оно все синим пламенем! Так не может продолжаться вечно. Я последний кто помнит… Министерство переходит все рамки, в договоре этого не было! Этому миру нужна большая встряска и я не могу унести все, что знаю с собой в могилу.

После ядерной катастрофы наступила полярная зима. Густые облака смога заволокли небо. Свет на земле самым ярким днем, стал сопоставим с ночным, от луны, светившей до войны. Люди, что скрылись во время бомбежки в убежищах и подвалах, со временем сплотились вокруг группы военных. Государственность, ровно, как и культура и само понятие цивилизации, существовать перестала. Три с лишним года на поверхности земли нельзя было находиться без противогаза. Дождевая вода заставляла кожу покрываться волдырями. Выпивший такой воды умирал в муках, а воздух без очистки уже через 12 часов заставлял кашлять кровью.

Но люди, почти как крысы – они умеют приспосабливаться. Когда наше поселение разрослось почти до 3 тысяч человек, остро встали вопросы отопления и пропитания. Запасы военных были не вечными, и люди стали уходить в подземелье. Подобно кротам, они рыли норы, искали уголь, корни деревьев и все что может гореть. Там же под землей, где не доставали радиационные осадки, на биоотходах и золе стали выращивать картошку, репу, пшеницу и т.д.

Жизнь начинала входить в свое русло, но тут появились они… Сейчас их зовут министрами стабильности и процветания, построили им отдельное здание, и почитают как богов, но все было по-другому. Тогда их звали бесами, и боролись с ними как могли. Первыми против них выступали военные, они прогоняли их своим прожектором, автоматными залпами, эффективнее всего помогали огнеметы. Но в мире, где нету солнца и на землю не попадает свет очень сложно бороться с тьмой. Уже скоро военные пали, им на смену пришло ополчение…

На этих словах ручка деда остановилась, он машинально отодвинул рукопись в сторону и уснул.

Глава 2 «Снова в школу»

Олежка проснулся рано утром. Как любил выражаться дедушка «ни свет, ни заря». Олежа не понимал смысла этого выражения, но оно прочно засело ему на подкорку. За это, он своего дедушку сильно недолюбливал. Все дело в том, что упоминание в любом ключе слова свет, или заря, или восход – прямой призыв к революции, и согласно закону номер три, который был принят министерством стабильности и процветания в самом начале существования послевоенного мира, карается казнью на месте, без права на защиту и помилование. По сути, его дедушка был злостным террористом, и спасало его только то, что из землянки он практически не выходил, да и ты была в высшей степени странной. Во-первых, только у Олежки дома всегда горел огонь в печи. Родители всех его одноклассников, с которыми он сдружился, и был у них в гостях, не позволяли себе такого расточительства, и использовали дрова только во время приготовления пищи. Дедушка всегда говорил, что он помнит и ценит старые порядки, а новое не всегда синонимично со словом «хорошее». Очаг в доме, по мнению дедушки, должен светить ярко, даже когда сгустилась тьма. «Пусть все вокруг и поклоняются тьме, Олежка, главное ты помни, свет внутри тебя не должен угасать какие бы страшные и темные времена не наступали…». В такие моменты Олежка подскакивал до небес от ярости. «О чем ты говоришь, дед! Какие ужасные вещи! Министерство следит за нами, заботится за тем что бы мы не использовали позорный свет, и нет никакого света у меня в душе, я пионер темного движения, и я считаю, что за такие слова тебя нужно казнить на месте!» Конечно Олежка не хотел, чтобы деда казнили, хоть и не раз говорил ему это, но делал он это лишь по тому, что дед говорил такие гадкие вещи. На самом деле, он сильно любил своего единственного родственника, и потому всегда молчал о том, какие разговоры они ведут у себя в землянке, когда все жители поселения ложились спать.

В их доме, достаточно большом, по сравнению с прочими землянками, было много и других странностей. Так к примеру, только дедушка из всех, кого знал Олежка – никогда не тушил лучину в их жилище, даже в часы соблюдения темноты, которые устанавливало министерство с определенной периодичностью, и которые были призваны указать на единство всех живущих людей, и выказать их повиновение министрам тьмы.

Олежка спустил ноги с кровати и пошел одеваться, громко зевая. Попил горячий напиток, который все хоть и называли «чай», на самом деле был отваром из неприхотливых к естественному освещению трав, и когда Олежка уже был собран, двинулся к выходу. Он взял висящий на стене у входа в землянку фонарик с динамо-машинкой, и проверил «светопоглотитель».

Светопоглотители были на всех без исключения фонарях в их поселении. Каждый был волен делать светопоглотитель из того, что посчитал нужным, и что было под рукой. В случае Олежки, светопоглотителем служил старый капроновый чулок, который приладил ему дедушка. Цель существования светопоглотителя - рассеивать свет таким образом, чтобы он не светил слишком ярко и не бил лучом. Таков был второй закон, установленный министерством с самого начала их правления, после подавления сил ополченцев и их последнего «порицаемого» восстания, против священных министров стабильности и процветания.

Как только Олежка перешагнул за порог землянки он очутился в полной темноте. В этот день через черные тучи совсем не пробивался свет. Была осень, и солнце ослабло, чему разумеется, несказанно радовались министры.

Дедушка еще спал. Олежка тихо прикрыл дверь, и начал крутить небольшой рычажок на фонарике. Динамомашинка на фонарике зажужжала и через светопоглотитель стал пробиваться ослабший в мире тьмы лучик. Он был робким и слабым даже без чулка на отражателе, а с ним, его едва хватало на то, чтобы разглядеть дорогу под ногами. Олежка побрел в сторону второго крыла министерства, гордо именуемого – школой стабильности и процветания.

Олежка шел еле волоча ноги, как вдруг проклятый камень попался ему под ногу и он покатился кубарем вниз по извилистой тропинке. Громко ругаясь Олежка поднялся, стал отряхиваться и собирать свои конспекты. В это время он думал о том, как бы было здорово быть министром тьмы, или хотя бы уметь видеть, без этого унизительного явления, и рудимента в физике - как свет, ведь если б только его глазам не нужен был свет, он бы заметил этот чертов камень, и все тело, теперь, не было бы в синяках…

Когда Олежка дошел до школы, он спустился в один из пролетов старого подземного перехода. Такие вроде строили до войны, чтобы переходить под дорогой с автомобилями, но Олежка не был в этом уверен, да и не сильно понимал что такое автомобили... Олежка зашел в класс, и увидел привычную картинку: с десяток если не больше таких же приглушенных фонариков со светопоглотителями, и бледны лица его одноклассников.

Тут были: Владимир – сын богатых родителей, которые общаются с министрами теснее всех остальных, Игорь – близкий товарищ Олежки, но немного не далекий в высоких материях и не любитель разговоров на тему Света и Тьмы, Саша который любил покушать и поразглагольствовать о том, что в будущем все люди станут такими же могучими и священными как министры. Из девочек была Василиса – большая фанатка министерства и пионер движения «тьма против света», и Катя чья скрытность и резкие ответы на любые вопросы зачастую до смерти пугали Олежку. Прочих ребят Олежка либо не знал, либо в темноте этого подземелья, просто не видел.

К Олежке подошел Игорь – его самый близкий друг, и у них завязалась беседа.

- Вот бы глаза как у министров! - сказал Олежка, - я бы тогда видел в темноте, и не шлепнулся сегодня о камень… - Игорь согласился и шепнул ему на ухо:

- Ты знаешь, я тут такой информацией владею… Ты будешь в шоке, но я слышал от отца, который слышал от своего друга, у которого есть сын, который учился раньше с отцом Владимира, родители которого близко общаются с министрами, что сейчас все министерство занято разработкой инновационных имплантатов – кротовых глаз, которые будут вставлять людям, и те будут почти как кроты! То есть видеть без света! Тогда можно будет забыть об этой погани! – кивнул Игорь на фонарик Олежки, и тот стыдливо потушил его.

Кроме Игоря Олежка ни с кем близко не общался. Общаться со всеми было запрещено по дополнению к первому закону. Сам закон гласил о запрете любой подрывной деятельности, против министерства, или о его критике, а дополнение говорило о том, что массовые собрание людей, или чересчур выраженная общительность не приветствуются министерством, в виду того, что представляют опасность для стабильности строя.

Ребята сидели в зале совершенно тихо, по распоряжению министерства за 6 минут 30 секунд до начала занятия, все разговоры должны быть прекращены, а все фонари выключены. Единственным источником света, оставалась хилая лучина, закрепленная на противоположной стене. Нарушители, этого закона будут наказаны по всей строгости.

В классе было сыро, и прохладно. Олежке хотелось домой. Хоть он и порицал Дедушку за его своенравный характер и странный подход к жизни, Олежку манил огонь в печи, сухость и уют – которые были у него в землянке, и больше не были нигде. Именно по этой причине, никогда и никто из одноклассников, даже его самые близкие товарищи не были у него дома. Такое количество света (Две лучины на небольшую землянку, и свет от огня в печи) – находились под строгим запретом и узнай о них в министерстве, тут же последуют вопросы, и возможно даже самая строгая мера наказания – казнь на месте без правы на реабилитацию, помилование, или смягчения приговора.

Вдруг тишина прервалась шумом от ворвавшегося в помещение одного из одноклассников. Олежка не помнил его имени, но кажется его звали Ваня. Он бежал до своего места весь в поту. Он практически опоздал, занятие должно было начаться через 9 секунд. За такое больше 40 раз плетью по спине от служителей министерства получишь. Но это не самое страшное! Ваня бежал, не погасив свой фонарь! Олежка зажмурил глаза, в надежде, что все обойдется. Класс замер в немом трепете, но Ваня не успел добежать до места, и не успел погасить фонарь, когда дверь со стороны кафедры открылась и на сцену вышел один из министров – преподаватель. Увидев Ваню, который не успел добежать до места, да еще и с не погашенным в классе фонариком министр остолбенел. Конечно лица министров никто никогда не видел, они носили черные плащи, которые были воплощением самого отсутствия света как такового, и сложно сказать был ли тот удивлен видеть такую наглость, но думаю он был сильно зол. Ваню ждала непременная расправа и наказание по всей строгости, но произошло нечто еще более страшное. С фонаря Вани упал на скорую руку примотанный изолентой светопоглотитель. Луч от фонаря Вани хаотично пробежался по спине, резанул по министру, и тут же скрылся в руках обезумившего от ужаса Вани. Служитель темного министерства вскрикнул, когда луч от фонаря полоснул его и скрылся за дверью. Немая тишина в классе стала нестерпимой, и кто-то из одноклассников шепнул: «Ваня, беги!».

Но Ваня не успел убежать, все двери ведущие из класса захлопнулись. Появившийся как из неоткуда ветер затушил единственную лучину и класс погрузился в тьму. Немая тишина и ужас застыли в помещение. Стало холодно, одиноко страшно… Сырость и плесень со стен казалось лезла под одежду. Хотелось выть от желания покинуть это место. Вдруг резкий крик и хруст. Тишина… Соседи, сидящий вокруг Олежи, стали сбиваться к нему в угол и прижиматься друг к другу. Прошло минуты три абсолютного ужаса и безмолвия, прежде чем лучина загорелась сама собой. Ваня лежал на полу на животе. Его поза казалась почти естественной, только лицо смотрело на потолок, при этом Глаза еще моргали, а из уголков рта, узкой струйкой бежала кровь.

- Записывайте – раздался громкий, немного хриплый голос нарушивший тишину, царящую в зале. Говорил преподаватель - один из темных министров, - и даже не вздумайте ему сочувствовать! Сегодня вы стали свидетелями одного из самых опасных террористов современности. Ученик - Иван совершил покушение на министра стабильности и процветания. Он посягнул на государственный строй, и хотел устроить революцию. Приговор был вынесен со всей строгостью и приведен в исполнение. Во избежание подобных прецедентов, сегодня мы повторим с вами 3 главных закона которые каждый житель нового времени должен знать наизусть, и верить в них больше чем в свою собственную мать, во имя тьмы во век веков!

Класс хором повторил: «Во имя тьмы во век веков!»

- Закон первый, любая подрывная деятельность, направленная против стабильности и процветания, или представителей министерства нашего общества – запрещены. Дополнение к закону: запрещается массовые собрания, чрезмерная общительность порицается. Во имя тьмы во век веков!

- Во имя тьмы во век Веков – хором повторил класс.

- Закон второй – запрещено использование сфокусированных источников света. Не допускается использование фонарей без светопоглотителя. Запрещено использование большого количества лучин в помещении, одновременно. Запрещено использовать источники света в часы соблюдения темноты, устанавливаемые министерством. Во имя тьмы во век веков! – снова прокричал министр, и класс повторил за ним.

- Закон третий – любое упоминание слова свет, его производных, а также слов рассвет, закат, освещение запрещены, если не используется в контексте борьбы с ним. Во имя тьмы во век веков! – снова ученики повторили за ним эту фразу.

- Записывайте задание на завтра, каждый должен переписать три основных закона не менее 40 раз в свою тетрадь черными чернилами. А сейчас переходим к теме нашего урока. История формирования священной тьмы, и падение позорного рудимента физики – света.

Учитель говорил размеренно и монотонно:

Когда прошла священная война, укрывшая одеялом землю от разрушительного света, земля оказалась на новой ступени своего развития, но глупые люди терзались по старому «светлому» миру…Они спрятались в своих подземных роскошных домах – так называемых бункерах, и зажгли там мини солнца, работающие от электричества, не открывая до тех пор душу тьме, но уже тогда были и те, чьи персональное солнца святили не ярко, и они воочую лицезрели нашу госпожу – Тьму. - Класс зашумел. - «ТИХО!!!»Когда люди стали выходить на улицу и оказались во мраке, к ним явилась тьма, наша госпожа и мать всего сущего! Они воспротивились ей! - Класс вошел в состояние религиозно-фанатичного безумия, в порыве безумной агонии, кто-то колотил себя по лицу, кто-то молча мычал, кто-то восторженно хлопал в ладоши.Началась стодневная война. Военных быстро разбили, и хотя у них было оружие – фонари, огнеметы, лампы и прожектора, у них не было самого главного. У них не было веры… Скрылось солнце, дьявольская звезда несущая разрушение силам тьмы! Остатки мятежников были проглочены тьмой, а люди приклонившие колена перед ней, и сделавшие правильный выбор навсегда, одели на свои фонари светопоглотители.Вожак мятежников – единственный кого министерство сочло нужным оставить в живых из армии мятежников. Он кровью подписал договор о прекращении провокаций, одел на свой фонарь светопоглотитель и тьма – наша благородная мать разрешила ему жить. Будьте как старый мятежник – избавьте свой разум от светопаразитических мыслей и откройте душу тьме.С тех пор министерство стабильности и процветания заботится о каждом из вас. Оно строит лучшее будущее, совсем скоро вы сможете и вовсе обходится без своих дьявольских наследий ваших предков. Вам ни понадобятся ни фонари ни светопоглотители. Вы будете, как лучшие из животных, священные кроты! Уже скоро всех вас мы прооперируем.После этих слов я поймал на себе восторженный взгляд Игоря, и кивнул ему в ответ расплываясь в улыбке.

Глава 3 «Глаза»

Олежка зашел домой поздним вечером. Он отворил дверь, и тут же из помещения ударил в нос приятный аромат только сваренного супа. Дедушка приветливо помахал рукой.

- Дед, привет, а чем это так хорошо пахнет? – спросил Олежка.

- Я порылся в старых припасах, что у меня под кроватью, и помимо старого хлама, нашел целую упаковку нетронутых консервов. Как же я давно не ел ничего, кроме бесплатной тюри от министерства!

- Здорово… Дед, а мне тебе столько всего нужно рассказать! – воскликнул и без того счастливый Олежка, желая, как можно скорее поделиться новостями сегодняшнего дня.

- Плохого, или хорошего? – спросил дед, помешивая суп ложкой, и улыбаясь широкой добродушной улыбкой.

- Конечно-же хорошего, - воскликнул Олежка, - Сегодня наказали опасного террориста!

Дед нахмурился.

- Кто же это? - спросил он, после некоторой паузы.

- А Ваня, одноклассник наш…

- Как… Ванька!? Это сын кладовщика нашего что-ли? – обомлел дедушка.

- Ну да, он самый! Ты не представляешь, что он натворил… Он на общественный строй посягнул, забежал растрепанный, почти опоздал, и с фонаря его светопоглотитель отвалился, ну он и полоснул учителя нашего.

- И что же это с Ванечкой они сделали? – спросил дед, схватившись за сердце.

- Дедушка, ты чего так расстраиваешься?! Он был опасным преступником! Ему вынесли приговор о смертной казни, и тут же привели в исполнение. Лучина сама собой потухла, а когда она снова сама собой загорелась, он уже лежал на животе и смотрел на потолок, только глаза моргали еще какое-то время.

- Да как же это… Это же Ванька… Я его с детства знал… - твердил дедушка, забросив суп, и сев на край кровати стоящей рядом.

- Что же ты так расстроился дедушка? Он опасный преступник, террорист и иностранный агент. Получил по заслугам!

- Олежка, ну разве можно ребенка назвать террористом только за то, что он не вовремя на урок пришел!? Что у него чертов чулок с фонаря отвалился? Разве его вина, что этих гадов – министров проклятых, любой луч жалит как пчела пасечника? Разве не с ним рядом ты рос? Разве не видел ты, насколько открытый и добрый мальчонка рос? А разве родители его, что работают по 14 часов в сутки, заслужили того, что бы их сына так назвали за такой пустяк? Что же у тебя Олежка, души нет что-ли совсем!?

- Дед, да как ты смеешь так говорить о министрах?! Они нас защищают, кормят, поют! Заботятся о нас!

- И в чем же их забота?! – спросил дедушка, пыл которого спал – тем что обирают нас? Баланду нам эту выдают, а сами на армейских складах сидят? Или может тем, что детей наших под видом террористов истребляют? - говорил он уже совсем по-другому, не поднимая голоса и головы. Казалось он сдулся как воздушный шарик. Весь сморщился, стал в одночасье понурым, будто вся жизнь из него утекла.

- Да как ты можешь такое говорить! Они уже объявили, что завтра всех нас прооперируют, и глаза нам кротовые установят, что свет нам больше не нужен будет!

- Как?! – спросил дедушка, снова схватившись за сердце и белея как лист бумаги. – Так это не шутки, они действительно собираются сделать это?!

- Именно! Это кстати вторая хорошая новость. – довольный собой, подытожил внук.

Дедушка поднял взор на Олежку, из глаз его текли слезы. Он долго молча смотрел на внука, прежде чем что-то выдавить из себя.

- Иди сюда Олежка, иди сюда сынок… - подозвал он его. Олежа подошел.

- Садись вот рядышком, и смотри. - Дедушка приоткрыл затвор у печки и указал на огонь.

- Ты знаешь Олежка, если ты уже все решил, и точно уверен в своей правоте, я не буду тебя отговаривать, посиди просто со мной немного. Я хочу провести с тобой еще немного времени у огня, прежде чем его вид будет у тебя вызывать нестерпимую боль…

- Как это боль? – спросил Олежка, - как при порезе или перломе?

- А ты думал ты и днем и ночью видеть будешь? Крота если на свет вытащить он же ничего видеть не будет…

- Не произноси это слово… - насупился Олежка.

- Какое слово? Свет – что ли? Да брось ты, мне жить то осталось два понедельника, а тебя завтра прооперируют, тебе и самому его произносить не захочется. Забудь ты обо всем, просто на огонь посмотри. Он ведь совсем живой, пляшет на дровах, дарит нам тепло, уют, пищу готовит, он ведь друг и верный спутник человечества с самого начала времен… Не зря мудрецы раньше говорили, можно вечно смотреть на две вещи, как течет вода, и как горит огонь. Так давай посмотрим в последний раз вместе, как раньше, когда ты еще совсем крохой был…

Они сидели у огня и кушали горячий суп. Он обжигал рот, но был нестерпимо хорош… Такой насыщенный вкус, такие яркие ощущения… Олежка сидел рядом с дедушкой и смотрел в печь, прямо в ее сердце, прямо на пламя, которое прыгало и скакало. Олежка словил себя на мысли, что он абсолютно счастлив, что ему очень хорошо сейчас. Что та жизнь за стенами их светлой и теплой землянки – холодна и темна, она пропитана сыростью и плесенью… Как Олежка не гнал прочь эти мысли, они настырно лезли ему в голову, но он не мог себе позволить признаться в их правоте. Он гнал их и гнал, прочь, вон из головы, прочь… Так и не заметил, как уснул.

Утром он проснулся, как всегда выпил чай и отправился в школу. Дедушку он этим утром не видел, тот либо спал в дальней комнате, куда Олежка не заглядывал, либо вышел поторговаться с соседями, выменивая старые бесполезные побрякушки на съестные припасы.

Олежка шел по дороге спотыкаясь о камни, свеча своим безжизненным фонарем со светопоглотителем, и думал о том, как бы было здорово все видеть в темноте, но боль от утраты способности смотреть на огонь в печи, ощущение тепла и уюта, которые он навсегда потеряет, его тяготила не меньше. То общее что так их объединяло с дедушкой в теплые семейные вечера, навсегда испарится…

Олежка пришел в класс, уселся на свое место и достал свои записи. 40 повторений 3 основных законов. Несмотря на то, что вчера он не сидел пол ночи, приписывая 40 повторений, он был готов к занятию. У него заранее была припасена целая стопка этих повторений, и каждый раз, когда им задавали подобное повторение одного и того же, он просто отсчитывал нужное количество.

Олежка развернул засаленные листки, и проверил: не было ли клякс и ошибок. Внезапно он увидел то, что прочитать в своих записях никак не рассчитывал. Рядом с его корявыми, едва читаемыми, загогулинами, было каллиграфическим подчерком выведено: «Да воссияет свет над землей, да падет тьмы завесы, да даст нам свет силы праведной, чтобы силы тьмы повергнуть, и установить мир на земле, где у детей будет солнце, а у всех ныне живущих чистое небо над головой» - Олежка на секунду провалился в воспоминания. Он не понимал откуда, но знал, что это лозунг ополченцев, знал, что этот лозунг кричали люди, когда бились с темными министрами, но не мог вспомнить, где и при каких условиях слышал это. Тем временем, Олежка вернулся к реальности. Лозунг врагов в священной войне, на листке с законами, установленными святыми министрами – это сиюминутная смерть, измена режиму, прямое подтверждение участия в терроризме… Олежка оторопел. Министр тьмы медленно плыл над землей и заглядывал каждому в листок, помечая выполненные задания. Олежка затрясся от страха, сейчас к нему подойдет министр и увидит лозунг низвергнутых мятежников. Его же убьют, и даже слушать не станут, что он этого не писал... Даже изорви он этот лист на тысячи кусочков, министры все равно поймут, что там было написано. Они склеят их, в этом можно и не сомневаться… Министр уже подошел к сидящему рядом Игорю. Кровь пульсировала в висках. Внезапно, даже сам для себя, Олежка скомкал лист, засунул его себе в рот, и не жуя проглотил. Министр, при виде этой картины, в недоумении остановился.

- Олег, зачем ты сделал это? – мертвецким голосом удостоверился министр.

- Министр, на листке была клякса, я не хотел расстраивать вас, лучше пусть мое задание будет невыполненным чем выполнено с кляксой.

После гениальной отмазки Олежки, Министр задумался, видимо мысленно совещаясь с другими министрами, на тему того, какое наказание ему придумать. Наконец, только после двух минут долгого ожидания, он задал вопрос:

- Олег, за невыполнение домашнего задания предусмотрено строгое наказание, ты об этом знаешь? – прохрипел Министр, приближаясь вплотную к Олегу, так что последний уже чувствовал холод и саму смерть.

- Да – дрожащим голосом ответил Олег.

- Но Министры тоже бывают благосклонны, к тому же мы учитываем твое желание выполнить задание идеально. Твое наказание будет ничтожным, завтра ты предоставишь в 13 раз больше повторений чем должен был сегодня.

Олежка с облегчением выдохнул, и именно в этот момент министр закончил проверку домашнего задания и поднялся на сцену. «Вы все справились!» - сказал он, - «Значит вы достойны высшей чести, кротовых глаз. Лучшее благо, из когда-либо созданных министрами для жителей земли… Я понимаю, что вам сложно сдержать ваш восторг, но поверьте, еще сложнее его будет сдержать, когда вы прозреете, и увидите на сколько прекрасен наш темный мир. Вы навсегда отречетесь от света, вы поймете сколько боли он несет нам – министрам, и вы будете также счастливы, как и мы, когда окажитесь в полной темноте. Вы будете практически равны министрам!»

Игорь повернулся к Олегу. Его улыбку было видно даже при ужасном освещении, которое было в классе, но Олежка увидел и нечто большее, чем улыбку. Ему показалось, что под маской восторга, прятались жуткий страх и испуг. Тем не менее Олежка тоже улыбнулся ему в ответ, хотя в душе и скреблись кошки.

Олежка внезапно понял, что очень хочет домой, к печке, и как бы ему не было больно это признавать, к свету в их землянке. Олежка уговаривал себя, что это всего лишь провокация его собственного сознания, страх перед изменениями, уверял себя, что отсутствие света - это благо, тьма - это хорошо, но что-то внутри, отчаянно сопротивлялось логическим доводам. Казалось, какой-то внутренний механизм сломался. Уверенность в собственной правоте испарилась. Весь мир перестал казаться простым и однополярным, где свет – зло, а тьма – добро. Олежка почти заплакал, от бессилия справиться с самим собой, он был готов вскочить и убежать, все его привычное понимание мира рушилось. Он плевать хотел на переписанные законы, на тьму и ее министров. Ему было все равно на весь этот мир, его манил свет! Больше всего на свете Олежка хотел смотреть на огонь в землянке и прижаться к дедушке…

Все прервал министр. «Сегодня мы прооперируем первую тройку. По нашему мнению, в нее должны войти лучшие ученики. Владимир – сын отличившихся своей преданностью министерству, родителей, Василиса - главный пионер темного движения, и Олег, который хоть ранее и не был выдающимся учеником, сегодня доказал свою любовь к тьме! У Олежки все внутри провалилось. Чертов листок! Откуда на нем появилась эта надпись с лозунгом ополченцев?! Олежка обмяк как тюфяк, из глаз его, еще пока человеческих, полились слезы. Он взмолился силам тьмы, что бы это был лишь дурной сон. Потом передумал, и стал молиться силам света. И пусть за это его убьют самой мучительной смертью, он не хочет кротовые глаза. Он не такой как все, он не любит тьму, его манит огонь и свет.

- Я прошу передать мое право быть в первой тройке прооперированных -Игорю, для него это большая честь. Я понимаю на сколько это важно для него, и считаю, что так будет правильно – тихо проговорил Олежка хлюпая носом.

- Спасибо – шепнул Игорь, только кажется, совсем без ликования.

- Олег, это очень благородно с твоей стороны, - изумился министр, - но у меня складывается впечатление, что ты сомневаешься в наших компетенциях… Тебя избрало само министерство, не подобает ему перечить! И почему ты плачешь? Разве ты не желаешь кротовых глаз? Или ты террорист? – начал злиться министр.

- Это слезы счастья – сказал Олежка, понимая, что при любом другом ответе, его убьют. Он поднялся из своего угла, и на шатающихся ногах побрел в сторону Минстра. Он в последний раз взглянул на лучину и смиренно понурил голову, топая к сцене.

Олежка поднял ногу на первую ступеньку и в ушах у него прогремел ошеломляющий силы пульсирующий удар. «Надо же, как сильно сердце бьется! Даже в ушах пульс слышу…» -подумал Олежка и сделал еще один шаг. Тогда задвоилось в глазах и затряслись стены. «Нервная система шалит, так и сознание потерять недалеко…» - снова подумал Олежка, а со лба его выступила испарина. Когда он сделал третий шаг, раздался пронзительный душераздирающий крик. Он поднял голову, и понял, что это все ему не причудилось! И грохот, и крик, и тряску стен чувствовали все присутствующие, включая и самого министра.

В классе воцарилась тишина, и тревога. Министр замолчал и прислушался. Тишина стала невыносимой. Министр приказал сесть всем по местам и двинулся к входной двери, из-за которой слышались шаги и грохот. Внезапно для всех, дверь, под действием сильного удара ногой или плечом, распахнулась… Яркая белая вспышка полностью ослепила Олежку. Он закрыл глаза рукой, и услышал до боли знакомый голос, только теперь он говорил не по домашнему, не по теплому и доброму, а жестко чеканя слова, говорил громко, говорил смело и даже дерзко. В голосе чувствовалась сила и уверенность… Это был его дедушка.

- Да воссияет свет над землей, - проревел он, - да падет тьмы завесы, да даст нам свет силы праведной, чтобы силы тьмы повергнуть, и установить мир на земле, где у детей будет солнце, а у всех ныне живущих чистое небо над головой!

Олег пересилил себя и раскрыл глаза. Не было ни тени прошлого дедушки, сутулого, погасшего человека. Казалось, что дедушка помолодел лет на 20. Он стоял, гордо распрямив спину, в светоотражающем костюме. Его забрало освещал пучок света, а в руках был мощнейший прожектор из всех, что когда-либо видел Олежка. Он обернулся к министру. Тот корчился и на глазах испарялся под лучами прожектора.

- Дед? – спросил изумленный Олег.

- Да Олежа, это я. Беги домой, я задержу их сколько смогу, там в моей комнате найди большую книгу. В ней тетрадь. Прочитай ее. Ты получишь ответы на все вопросы, а обо мне не печалься, кажется, я наконец сделал то что должен. Олег бросился в объятия, но дед решительно оттолкнул его. «Я люблю тебя Олег, но не теряй времени! Я один стою тысячи этих дьявольских выродков, но их миллионы, и мне их долго не сдержать!» Олег отпрянул и побежал к двери, как и велел ему дедушка, но за руку его ухватил Игорь.

- Возьми меня с собой я не хочу кротовые глаза! Я молю тебя! – проговорил тот. Олежа оторопел. Такого он не ожидал.

- Идем - решительно ответил Олег другу и они вдвоем пустились на утек.

Тем временем со стороны сцены где некогда стоял министр, а теперь была бесформенная субстанция из костей и гнилой плоти, из-за двери вышли еще министры, они были со щитами, которыми они прикрывались от прямых лучей света.

- Во имя света! – крикнул Дед и кинул в них что-то. Они бросились в рассыпную, но было поздно! Громкий взрыв прогремел, и яркая вспышка осветила помещение. От нее резануло глаза, хотя Олежка уже отбежал от помещения достаточно далеко.

- Нет! Дедушка! – крикнул он, и рванул обратно, понимая, что больше никогда не увидит родного человека.

- Стой, - оборвал его Игорь. Тебе нельзя туда, они убьют нас...

- Ты не понимаешь, - ответил Олежка и стал вырываться из цепких рук друга.

Но дед был жив. На сцене лежали щиты, кости, по всем стенам разметало ошметки гнилой плоти.

- Это световая граната – сказал Игорь и они вместе побежали в дом к Олежке, куда их направил дед.

Глава 4 «Когда тайное становится явным»

Олежка, запыхавшийся от бега переступил через порог их землянки. Вместе с Игорем, два друга бежали сломя голову через все поселение. Олежка сразу обратил внимание, что огонь в печи почти погас. Он первым делом нагнулся к очагу и подложил дров. Неизвестная ему самому сила подсказала сделать это.

- Что ты делаешь? – спросил его изумленный Игорь, - ты собрался что-то готовить? Тебе не кажется, что ты выбрал не лучшее время?

- Сложно объяснить, - ответил Олежка, - сколько я живу, я ни разу не видел, что бы огонь в этой печи угасал. Он горел тут всегда, не только для приготовления пищи, как у всех остальных. Сейчас дедушка покинул наш дом, он бьется со злом, и я не хочу, чтобы огонь затух.

- Только подумать, еще вчера министры - это добро и мы обсуждаем силы тьмы как высшее благо, а уже сегодня министры - зло… - улыбнулся Игорь – как я давно этого ждал… Впрочем, что дальше?

- Дед говорил про тетрадь в его комнате, ее нужно прочесть.

Ребята оперативно рыскали по комнате деда, долго искать не пришлось, она лежала на самой большой полке, с подписью «ДЛЯ ОЛЕЖКИ». Он взял ее в руки, и начал читать в слух:

«Дорогой Олежка, я знаю, что тебе сейчас тяжело… Если ты это читаешь, значит меня уже нет, или я в плену у врага. Тем не менее, я рад, что ты это читаешь. Ты должен знать, что я счастлив, потому что я, наконец, сделал правильный выбор.

Ты наверняка обращал внимание, что как бы ты не просил, я никогда не рассказывал тебе продолжение той истории, из своего детства, которую ты так любил слушать. Ты знаешь о том, что моя мать погибла от радиации. Ты знаешь, что меня подобрали военные, что вскоре появились министры. Что была война, что военные пали, но ты не знаешь главного… Военные пали, но люди не желали жить под гнетом темных демонов, и началась 40 летняя война. Я успел жениться, вступить в ряды ополченцев, твоя мать - моя дочь успела вырасти, а я стать генералом и возглавить ополчение. Мы больше 10 лет отбивали наступление тьмы. Мы были молоды, и полны решимости, а потому переломили ситуацию и перешли в наступление. Шаг за шагом мы освобождали землю, и освещали ее. Все больше и больше поселений оказывались спасенными, и наша мощь нарастала. В последние дни войны количество людей, которых мы спасли, и которые к нам присоединились было намного больше тех чисел, которых ты можешь себе представить. В последний день войны, мы подошли к главному рубикону. Это был оплот самой тьмы. Победа была в нашем кармане, человечество было практически спасено. Все изменилось утром, ровно 15 лет назад. Мою уже взрослую дочь, твою маму захватили темные министры. После не продолжительных переговоров, которые прошли в абсолютной тайне, я не мог спать. На следующий день я был сломлен, просто не мог жить с этим, и пошел на предложенные ими условия. Я подставил тысячи и тысячи людей, которые стояли за мной, верили мне, и были готовы умирать во имя света, ради того, что бы спасти твою маму. Вскоре тьма перешла в контрнаступление, я не отдавал нужных приказов, понимая, что иначе больше никогда не увижу свою дочь живой… Человечество было разбито, мои ребята, мои войны были истреблены все до единого. Миллионы детей осиротели, их жены овдовели, и лишь одному бойцу удалось уцелеть – главнокомандующему… Эти сволочи в знак унижения оставили меня жить, понимая, что после такого, жизнь становится худшей пыткой чем сама смерть. Я кровью подписал документ о прекращении войны, о безоговорочной капитуляции. Твою мать отпустили.

Она возненавидела меня, так как лишь она одна догадывалась о том, что я натворил. Это было хуже, чем смерть. Когда она посмотрела на меня, сразу после освобождения, я увидел в ее глазах боль всех людей, которых я предал. Она не произнесла ни слова, и до конца своих дней я не слышал от нее ни одного звука. Я остался совершенно один, предатель, без дочери, без света.

Вскоре я узнал, что твоя мать была беременной, и на почве этого, я нашел в себе новые силы жить. Ты стал тем лучиком, который помогал мне идти даже в самые темные времена. К сожалению, ты не застал своих родителей, твой отец был одним из лучших бойцов, очень храбрый человек. Он был убит в бою, а твоя мать скончалась в родах. Министры тьмы уничтожили медицину, считая, что рабы должны быть либо здоровыми, либо должны умереть. Я забрал тебя к себе, и каждый раз, когда смотрел на тебя, тысячи судеб которые я погубил отпускали мою душу. Каждое утро я говорил себе, что сделал все правильно, и не мог верить себе, пока не увижу тебя.

Времена шли, ты рос, но боль и горечь оставались со мной всегда. Мой сон никогда не был прежним, и я знал, что однажды предав себя и все человечество, обратной дороги нет. Все это время, что ты рос, я готовился к реваншу. Во времена, когда ополчение было сильным, совет ученых и офицеров, подготовил еще одну специальную операцию под кодовым названием «кислотный ливень».

Сейчас впервые за 15 долгих лет, мне впервые легко, я взял оружие, и я ухожу к своим ребятам. Я больше не предатель сам для себя, я совершил ошибку, и расплачиваться теперь за нее тебе, но я наконец то делаю то, что должен. Я уничтожаю зло, во имя света, во имя добра, во имя чистого неба.»

Игорь стоял абсолютно ошеломленный, Олежка продолжал читать:

«Я знал, что однажды этот день наступит. Я знал об этом, но каждый раз смотря на тебя, я его откладывал. Вчера я понял, что если не сейчас, то уже никогда. Когда я услышал о кротовых глазах, я вспомнил о том кто я, что я должен защищать мирное население. Но было слишком поздно идти исполнять протокол «кислотный ливень», я иду спасать тебя, а ты сделаешь все, для того что бы его запустить. Да, я вспомнил об этом поздно, но лучше поздно чем никогда. Ты сейчас дома, а я сейчас в школе, верно? По крайней мере я так рассчитывал. Если это так то, у тебя совсем не много времени. Министры знают о том, кто я, и со мной разделаются быстро. Плохо то, что скоро они придут и сюда. Молю бога, что бы ты опередил министров.

Под моей кроватью стоит сцепка из аккумуляторов. Если ты нажмешь на большую кнопку, все поселение осветит яркий прожектор. Его луч не позволит министрам высунуться из их логова, но аккумуляторов на долго не хватит. Через пару минут его луч ослабеет, а ты тем временем, должен уйти далеко за пределы нашего поселения. Будь скрытным, если придется драться, то воспользуйся своим фонарем. Сними с него светопоглотитель, и используй как меч. До старого укрытия 9 километров. Ты знаешь где оно находится, тебе нужно лишь вспомнить – мы ходили туда с тобой вдвоем, когда тебе было лет 5, не больше. Укрытие - это старый бункер военных. В командном центре, введи на панели код «кислотный ливень», и поверни спусковой механизм. В воздух поднимутся 8 крылатых ракет. Вместо тратила в них химикаты. По задумкам наших ученых, еще до моего предательства, распыленная химия вызовет страшный кислотный дождь. Весь смог который закрывает небо, выпадет осадками, и ты впервые увидишь небо. Удачи тебе Олежка. Я знаю, что ты мал, и что я возлагаю на тебя тяжелейшая бремя, но помни, сейчас в твоих руках судьба не только твоя, но и всего человечества.»

Олежка оторвался от записи в тетради, и посмотрел на Игоря, который со злобным оскалом и слезами на глазах смотрел на Олежку.

- Олежа, - злобно прошипел Игорь, - а ты знаешь, кто убил моего отца?

- Нет, - ответил Олежка, не понимая агрессии Игоря.

- Его убили министры в войне, как раз в ее последний день. – Он говорил это тихо, но чувствовалась ярость и нестерпимая злоба в каждом слове Игоря.

- Я с детства ненавижу тьму, - продолжил он, - с детства знаю, что это министры корень всех зол, именно они уничтожили моих родных людей. И я каждый раз смотрел на тебя, и не понимал, как ты можешь эту погонь так восхвалять… Теперь я понял, твой дед предатель, и ты предатель. Это твой дед убил моих родителей, а ты просто урод и предатель. – говорил он и приближался к Олежке, так что последний начал пятиться.

- Да что ты такое говоришь, Игорь? Я же не знал, я же просто слушал ту чушь про министров, которые о нас якобы заботились, все это время.

- Нет Олежа, тебе меня не обмануть, ты не глупый, ты просто не мог быть на столько наивным, чтобы верить их болтовне по поводу стабильности, процветания, бесплатной тюри! На фоне их роскоши, богатств, зверств! Скольких наших с тобой друзей они убили? Просто так! За то, что они опоздали, или фонариком посветили… И после этого ты думаешь, что я тебе поверю в то, что ты мог этого не замечать раньше? Ты либо идиот, либо ты такой-же моральный урод, как и твой дед! - с этими словами он схватился за кухонный нож и бросился на Олежку.

Олежка машинально швырнул ему в лицо тетрадку деда, и бросился к выходу. Игорь скинул с лица тетрадь, и побежал в след за Олежкой. Тот уже был на улице. Игорь выскочил за ним, и в секунду, оказался в кромешной темноте. Он огляделся. В такой темноте не было видно собственных рук не то что Олежки. Он остановился и выдохнул. Пыл спал, и он понял, что погорячился, что дал эмоциям взять верх над здравым смыслом. Он опустил нож и упал на колени горько рыдая. В душе он понимал, что его друг не виноват. Я ведь и сам, ни раз легко себе объяснял, что все эти убийства и издевательства над людьми, со стороны министров – это благо. Их болтовня настолько зомбирует, что поверить в нее очень легко… Внезапно Игорь прервался в своих размышлениях, он почувствовал холод, и ощущение, что тьма находится рядом. «Олег, прости меня! Сделай то, что нужно» - успел выкрикнуть Игорь, прежде чем хрустнула шея, безжизненное тело с грохотом упало на землю.

Тем временем Олежка на корточках сидел метрах в 20 и прятался за землянкой, когда услышал голос друга и хруст шеи. Он понял все слишком быстро. По телу пробежали мурашки, от страха начала подкатывать тошнота. Олежка заткнул себе рот, что бы не закричать, но быстро совладал с собой, и аккуратно высунулся из-за укрытия. В свете, падающем на землю через открытую дверь их землянки, он увидел министра. Аккуратно, стараясь не издавать лишнего звука, Олежка стал смотреть из-за своего укрытия. Первый министр медленно заплыл во внутрь, второй повторил за ним, прикрываясь плащом от яркого света лучин в землянке.

Олежка снова скрылся за своим укрытием. Теперь счет был на минуты, министры скоро ознакомятся с записями и постараются его опередить. Олежка со считал до трех, собрался с мыслями и сделал последний рывок. Он бежал изо всех сил не менее полу часа. Он бежал и даже не замечал одышки, как будто ноги несли его сами. Ему казалось, что его все время преследуют. Он по привычке не снимал светопоглотитель, да и сам фонарь включил, только когда отбежал на столько далеко, что перестал видеть свет от открытой двери их уютной землянки.

Олежка бежал долго, даже сам он не мог бы сказать с точностью сколько, прежде чем, едва заметная прежде, усталость не начала тяжелым грузом давить на него. Ноги подкосились, и он без сил упал на землю. Он лежал и смотрел на небо. В голове его пробегали тысячи образов. Ему казалось, что вот-вот его догонят министры, что он будет растерзан, что его будут пытать, что министры захотят узнать, где находится бункер… В эту секунду Олежка вдруг понял, что все это время, он сам не знал куда бежал. Ноги несли его сами по этой знакомой тропе. Как будто он бывал здесь, но как только он задумался куда он бежит, подсознание управлявшее его дорогой отключилось. Олежка огляделся еще раз, теперь все окружающее казалось ему не знакомым, как будто он был тут впервые. «И куда дальше?» - мысленно спросил себя Олежка, - «Где я вообще?». Понимая что совершенно без понятия где находится, Олежка посмотрел на небо и заплакал. Внезапно он вспомнил рассказ дедушки и с иронией заметил, как все циклично. Подобно своему предку он лежал сейчас в воронке от взорвавшегося когда-то снаряда и был напуган, не знал куда ему идти, и точно был уверен лишь в одном, с неба за ним приглядывают…

- Олежка! – раздался голос.

- Дедуша, это ты? – спохватился Олежка и огляделся.

- Да Олежка это я.

- Ты где, дедушка?

- Я повсюду, я приглядываю за тобой, где бы ты не был…

- Дедушка, я не понимаю где ты, твой голос, он со всех сторон! – в истерике выкрикнул Олежка.

- Олежка, сейчас это неважно, я в лучшем месте, а ты, самое главное слушай свое сердце Олежка, оно тебе подскажет…

- Голос затих, и больше ничего не отвечал, ни смотря на крики Олежки. Он просил о помощи, умолял ему ответить, все было безрезультатно.

Так прошло не меньше часа, Олежку всего трясло от продолжительной истерики. Он был совершенно один, без защиты, в выжженной пустыне. Олежка лежал, смотрел на небо, ему не хотелось, что бы министры догнали его, но ему стало так безразлично, он не видел пути, его жизнь потеряла смысл, и хотя он сам еще в силу возраста этого не осознавал, апатия принесла с собой умиротворение и Олежка уснул.

Во сне яркой вспышкой ослепили его воспоминания. Он совсем маленький идет за ручку с еще молодым дедом, и тот ему говорит: «Когда ты будешь взрослым, однажды, скорее всего тебе придется сюда вернуться, и сделать то, что не смог в свое время сделать. Запомни эту тропу, и самое главное вот эту воронку от взрыва. Это углубление, укажет тебе на место входа.»

После этих слов во сне Олежка проснулся. Рядом все было тихо. Олежка с трудом вспоминал произошедшее с ним во сне, и с удивлением обнаружил, что воронка из его сна, это и есть то углубление, в котором он уснул, а заваленный вход в подземелье, который не был виден ранее, находится за его спиной.

Олежка поднялся и подошел ко входу. Его завалило камнями, сломанными досками, спекшейся землей. Олежка руками откинул пару самых легких валунов, и открыл себе узкий лаз во внутрь.

Внутри было холодно, сыро, пахло болотом и гнилью. Олежка наконец снял светопоглотитель и обомлел. Яркий луч осветил помещение, и Олежкиному взору открылся вид из миллионов кнопок и рычажков, дисплеев и пультов. Олежка с нескрываемым трепетом смотрел на это, и не мог поверить, что такое человечество существовало, что оно было способно создать «это!»

Олежка подошел к единственному бледно горящему дисплею. На экране было написана инструкция. Олежка ввел нужную команду на табло, повернул спусковой механизм и старые стены затрещали. Через секунду потолок старого здания осыпался, а еще через секунду Олежка, уже рядом с дедушкой смотрели сверху, как в небо одна за другой поднимались крылатые ракеты. Олежка, никогда раньше не видевший таких ярких вспышек, меньше чем через час увидел небо и первые солнечные лучи. Дедушка знал, что запуск ракет приведет к обрушению убежища, он знал, что внуку не выжить, но долг красен платежом… Однажды тысячи расплатились жизнями, что бы родился Олежка, сегодня Олежка расплатился жизнью, что бы жили миллионы. Теперь они стояли и смотрели на все сверху и улыбались. Дедушка точно знал, что все сделал правильно. «В следующей жизни Олежка, нам с тобою тоже повезет, обещаю» - сказал дедушка и похлопал Олежку по плечу. Вместе они пошли туда, где их уже давно ждали родные и близкие.