Тени над Москвой: Билет из Ада

Глава 1: Предгрозовое Затишье

Кондиционер в офисе «РосИнформЦентра» на Садовом выл на пределе, но всё равно не справлялся с июльской духотой, навалившейся на Москву свинцовым одеялом. Алексей Макаров, тридцатичетырёхлетний начальник аналитического отдела (звучало солиднее, чем было на самом деле – всего три человека в подчинении), откинулся на скрипучее кресло и потёр переносицу. На огромном мониторе перед ним застыла карта страны, испещрённая тревожными значками – очаги «сепаратистских выступлений», «провокации на границах», «оранжевые метастазы». Терминология была казённая, выверенная, но за ней уже чувствовался холодный сквозняк чего-то по-настоящему страшного.

«Прорвёмся, – привычно подумал Алексей, отгоняя непрошеную тревогу. – Не в первый раз. Россия всегда выстаивала». Эту мантру он повторял себе и коллегам уже несколько месяцев, с тех пор как ситуация начала откровенно выползать из-под контроля.

Сегодняшний утренний селектор с руководством снова был полон грозных заявлений и обещаний «жёсткого ответа». Генеральный директор, бывший полковник с тяжёлым взглядом и голосом, будто высеченным из гранита, вещал о «сплочении нации перед лицом угроз» и «необходимости дать отпор внутренним и внешним врагам». Алексей слушал, кивал, делал пометки в ежедневнике. Он верил. Или, по крайней мере, очень хотел верить. Ведь если не верить в это, то во что тогда?

– Лёш, ты на обед идёшь? – в дверях его кабинета возникла голова Витька, молодого программиста из соседнего отдела, вечного скептика и либерала «в душе». – Там в столовке сегодня солянка почти как домашняя.

Алексей поморщился. – Некогда, Вить. Надо до вечера сводку по «южному направлению» подготовить. Говорят, там «Чистильщики» эти совсем озверели. Хотя, по мне, так их всех давно пора… почистить. Как и этих, «республиканцев» курских. Предатели.

Витька вздохнул, заходя в кабинет и прикрывая за собой дверь. – Лёх, ты реально веришь, что всё так просто? Что вот есть «мы» – хорошие, и «они» – плохие? Там же люди, как мы с тобой. У них своя правда, наверное. Может, их довели?

Алексей резко повернулся. – Какая правда, Вить? Правда в том, что они страну на куски рвут! Хотят, чтобы как в девяностые – хаос, бандиты, нищета? Чтобы дядя Сэм тут командовал? Мне такой «правды» не надо. Москва – это центр, это сила. Только она может порядок навести. И наведёт. Вот увидишь, через пару месяцев вся эта шваль под лавку забьётся. Наши их быстро научат Родину любить.

Витька покачал головой. – Ох, Лёха, Лёха… Ладно, как знаешь. А солянку ты зря пропускаешь. Война войной, а обед по расписанию. Хотя, чувствую я, скоро и с расписанием, и с обедами будут проблемы.

Он вышел, оставив Алексея наедине с его картой и его верой. Алексей снова уставился на монитор. «Чистильщики»… «Республиканцы»… «Восточный Альянс»… Красноярск, Саянск – тоже, значит, предатели. Сибиряки, всегда такие основательные, правильные. И туда зараза пробралась. Обидно было за страну. Но злость перевешивала. Злость на тех, кто раскачивал лодку, кто мешал жить спокойно.

Вечером, по дороге домой в своей старенькой «Шкоде», он слушал новости. Диктор бодрым голосом сообщал об «успешных операциях по нейтрализации незаконных вооружённых формирований» и о «консолидации здоровых сил общества вокруг национального лидера». На Кутузовском, как всегда, была пробка. Алексей смотрел на спешащих по своим делам москвичей, на сверкающие витрины, на яркую рекламу. Вот она, нормальная жизнь. И кто-то хочет всё это разрушить? Нет, не выйдет. Москва не сдаётся. И он, Алексей Макаров, тоже не сдастся. Он на своём месте будет делать всё, чтобы помочь. Пусть даже просто составляя аналитические сводки. Капля камень точит.

Дома его ждала жена, Лена, и дочка, семилетняя Машка. Лена в последнее время всё чаще хмурилась, слушая новости, а Машка начала задавать неудобные вопросы, наслушавшись разговоров взрослых. – Пап, а война – это страшно? – спросила она сегодня за ужином. Алексей погладил её по голове. – Это далеко, Машунь. И не война, а так… операция по наведению порядка. У нас здесь, в Москве, всё будет хорошо. Папа не даст вас в обиду.

Он тогда ещё не знал, насколько пустыми окажутся его слова. Он ещё верил, что бетонные стены московских домов и незримая мощь государства способны защитить его семью от надвигающегося урагана.

Но ураган уже набирал силу. И его первые порывы вот-вот должны были обрушиться на город, сметая иллюзии вместе с крышами и жизнями.

Глава 2: Гром над Головой

Месяц спустя после того июльского совещания, Москва уже не просто напоминала растревоженный муравейник – она гудела, как оголённый провод под высоким напряжением, готовая взорваться от любой искры. Лихорадочное ожидание неотвратимого смешивалось с показным, почти истеричным оптимизмом, льющимся с экранов телевизоров. Алексей Макаров, как и миллионы других москвичей, существовал в этом диссонансе, пытаясь сохранить остатки здравого смысла и веру в то, что «центр» всё держит под контролем. Слухи, однако, были сильнее любой пропаганды. Они просачивались сквозь информационные блокады, передавались шёпотом в очередях, в курилках, в переполненных вагонах метро. Говорили о прорывах на фронтах, о нехватке боеприпасов, о панике в верхах. Алексей гнал эти мысли, списывая их на «вражеские голоса» и «пораженческие настроения».

В магазинах, несмотря на официальные заверения, что «никаких перебоев с продовольствием нет и быть не может», полки с товарами первой необходимости пустели с пугающей скоростью. Гречка, сахар, мука, консервы – всё это сметалось в первые же часы после привоза. Лена, его жена, поддавшись общей панике, начала делать запасы, превращая их небольшую квартиру в подобие склада. Алексей сначала ворчал, называя это «бабьими страхами», но потом и сам, нет-нет, да и приносил домой то упаковку соли, то лишний блок спичек, то несколько упаковок бинтов из аптеки. «На всякий случай», – бурчал он себе под нос, стараясь не встречаться взглядом с Леной.

На работе в «РосИнформЦентре» обстановка была нервной. Его аналитический отдел зашивался, обрабатывая потоки информации, которые становились всё тревожнее. Карты на огромных мониторах пестрели красными флажками, обозначавшими территории, вышедшие из-под контроля Москвы. Слово «отступление» официально не употреблялось – его заменяли эвфемизмы вроде «тактического маневра» или «выравнивания линии фронта». Но Алексей, видя реальные сводки потерь личного состава и техники, понимал, что дело плохо. Очень плохо. Однако признаться в этом даже самому себе было страшно. Это означало бы признать, что всё, во что он верил, рушится. Поэтому он с удвоенной энергией погружался в работу, выискивая в донесениях хоть какие-то позитивные моменты, цепляясь за них, как утопающий за соломинку.

Тот августовский день, перечеркнувший всё, начинался буднично и серо. Низкое, свинцовое небо сочилось мелкой моросью, превращая городскую пыль в грязное месиво. Алексей, как обычно, отвёз семилетнюю Машку в школу. Занятия всё ещё шли, хотя классы заметно поредели – те, у кого была возможность, давно отправили детей из столицы, к родственникам в деревню или просто «куда подальше». Машка, обняв его на прощание, серьёзно сказала: «Пап, ты только будь осторожен». От её взрослой серьёзности у Алексея неприятно кольнуло сердце.

Лена утром поехала на другой конец города, к своей матери, Валентине Сергеевне, одинокой и не очень здоровой женщине. Нужно было помочь ей с продуктами и лекарствами – в последнее время достать что-то в аптеках стало настоящей проблемой. «Я постараюсь вернуться пораньше», – сказала Лена, целуя его в щёку. «Береги себя», – ответил Алексей, ещё не зная, какой зловещий смысл приобретут эти обыденные слова всего через несколько часов.

Он сидел в своём кабинете на седьмом этаже здания на Садовом кольце, пытаясь сосредоточиться на очередном отчёте по «ситуации в приграничных с Курской областью районах». Цифры не сходились, информация была противоречивой. Внезапно здание качнулось – не сильно, но ощутимо, будто гигантская рука толкнула его. Зазвенели стёкла в окнах, с полки упала папка с документами. Алексей замер, прислушиваясь. Тишина. И тут же, через несколько секунд, донёсся глухой, утробный гул, от которого заложило уши и завибрировал пол под ногами. Это не было похоже на привычные уже сирены воздушной тревоги, которые выли по несколько раз в день и на которые большинство сотрудников уже почти не реагировало, отделываясь дежурными шутками. Это было что-то иное, гораздо более мощное и страшное.

Алексей подскочил к окну, выходившему на юго-восток. То, что он увидел, заставило его похолодеть. Над городом, в стороне Останкинской телебашни, медленно поднимался в небо уродливый, грязно-серый гриб дыма и пыли. Пока он смотрел, не в силах отвести взгляд, ещё один такой же гриб вырос ближе, где-то в районе Третьего транспортного кольца. И ещё один, совсем рядом, так что он инстинктивно отшатнулся от окна. Земля снова содрогнулась.

В коридорах «РосИнформЦентра» поднялся крик. Женский визг, мужские возгласы, топот десятков ног. Паника, до этого тлевшая под спудом официального спокойствия, вырвалась наружу, как джинн из бутылки. Кто-то метался по коридору, кто-то пытался дозвониться родным, но сотовая связь, и так работавшая с перебоями в последние дни, рухнула окончательно. Интернет тоже потух, оставив на экранах мониторов лишь беспомощные сообщения об ошибке подключения.

«Лена! Машка!» – эта мысль, как раскалённый гвоздь, вонзилась в мозг Алексея, парализуя все остальные.

Он бросился к выходу из кабинета, едва не сбив с ног свою секретаршу, молоденькую Людочку, которая стояла посреди коридора, закрыв лицо руками и сотрясаясь от рыданий. Лифты, естественно, не работали. По гулкой лестничной клетке, перепрыгивая через две-три ступеньки, он помчался вниз, расталкивая обезумевших от страха коллег. На улице его встретил хаос.

Садовое кольцо, обычно забитое машинами, превратилось в месиво из брошенных автомобилей, бегущих людей и обломков чего-то, что ещё недавно было частью города. Небо на юго-востоке затягивало чёрным, маслянистым дымом. Со стороны центра доносились новые, раскатистые взрывы, от которых дрожала земля. Вой сирен – пожарных, скорых, полицейских – смешивался в непрерывный, режущий уши звук апокалипсиса.

Алексей, почти не соображая, что делает, рванул к своей «Шкоде», которую по счастливой случайности оставил на небольшой парковке во дворе соседнего здания. Руки его тряслись так сильно, что он несколько раз уронил ключи, прежде чем сумел открыть дверцу. Мотор завёлся с первой попытки – маленькое чудо в этом рушащемся мире. Куда ехать? Первым делом – Машка. Её школа находилась относительно недалеко, в переулках за Арбатом. Лена… Лена у матери, а это на другом конце города, в Чертаново, которое, судя по направлению взрывов и столбам дыма, сейчас превращалось в настоящий ад.

Он вывернул на Садовое, пытаясь вклиниться в поток машин, которые ещё двигались, и как-то пробиться против основной волны пешеходов, бегущих прочь от центра. Но это было почти невозможно. Город погружался в анархию. Алексей видел, как горит верхний этаж старинного доходного дома, и из окон, как живые, вырываются оранжевые языки пламени. Видел, как несколько человек отчаянно пытаются вытащить кого-то из-под обломков рухнувшего рекламного щита. Едкий запах гари, смешанный с каким-то незнакомым, тошнотворным химическим запахом, бил в нос, вызывая кашель.

«Это они… проклятые сепаратисты! Курские выродки, ростовские фанатики! Добрались-таки до сердца Родины!» – стучало в висках. Ярость смешивалась с леденящим ужасом. – «Ну, ничего! Москва им этого не простит! Наши им покажут, где раки зимуют! Сейчас поднимут авиацию, ударят «Калибрами»…» Но где-то в самом дальнем уголке сознания уже шевелился мерзкий червячок сомнения: а если не поднимут? А если уже нечем ударять?

Те несколько километров до Машкиной школы он ехал почти два часа, хотя в мирное время этот путь занимал не больше пятнадцати минут. Улицы были забиты брошенными машинами, перекрыты упавшими деревьями и столбами. Несколько раз ему приходилось выезжать на тротуар, рискуя задавить кого-нибудь из мечущихся пешеходов. Наконец, он добрался. Здание школы, старое, но крепкое, к счастью, уцелело. Во дворе и в холле толпились перепуганные дети и несколько учителей, пытавшихся сохранять подобие порядка.

Алексей нашёл Машку в углу спортзала, где собрали младшие классы. Она сидела на полу, обхватив колени руками, бледная, с огромными, полными ужаса глазами, но, увидев его, бросилась на шею, вцепившись так, что он едва мог дышать. – Папочка! Я так боялась!

Он прижал её к себе, чувствуя, как колотится её маленькое сердце. – Всё хорошо, доченька, я здесь. Всё будет хорошо.

Теперь – Лена. Он снова и снова набирал её номер, но телефон упрямо молчал – «нет сети». – Мам у бабушки, – прошептала Машка, не отпуская его. – Она утром поехала, сказала, что привезёт бабушке лекарства.

Алексей стиснул зубы до боли. Чертаново. Самое пекло. Он должен был туда добраться. Но с Машкой на руках это было самоубийством. Выход нашёлся неожиданно. Одна из учительниц, Анна Васильевна, пожилая, но энергичная женщина, жила в соседнем со школой доме. Она собиралась увести к себе нескольких детей, чьи родители не объявились. – Оставляйте девочку у меня, Алексей… э-э… – она запнулась, не зная его отчества. – Игоревич, – машинально подсказал он. – Алексей Игоревич. У меня подвал крепкий, ещё сталинской постройки. Пересидим. А вы поезжайте за женой. Только осторожнее.

Он поцеловал Машку, пообещав вернуться как можно скорее, и снова сел в машину. Но проехать удалось всего несколько кварталов. Улицы окончательно превратились в непроходимые завалы. Кое-где уже появились первые, наспех сколоченные блокпосты – несколько вооружённых автоматами солдат и полицейских, которые с растерянными и злыми лицами пытались регулировать движение, но получалось у них плохо. Алексей понял, что на машине дальше не прорваться.

Он бросил свою «Шкоду» в каком-то дворе и пошёл пешком, стараясь держаться переулков и дворов, подальше от центральных улиц, которые, как он инстинктивно чувствовал, были сейчас самыми опасными. Город, который он знал с детства, который любил и которым гордился, на его глазах превращался в смертельную ловушку. Витрины магазинов, ещё вчера сверкавшие огнями и завлекавшие дорогими товарами, были разбиты. Из зияющих проёмов какие-то люди – не всегда маргинального вида, встречались и вполне прилично одетые – тащили всё, что попадалось под руку: еду, одежду, бытовую технику. Это ещё не были классические мародёры, скорее – люди, обезумевшие от страха и внезапно обретённой безнаказанности. Но Алексей понимал, что грань между ними очень тонка и скоро будет стёрта.

Несколько раз ему приходилось падать на землю, инстинктивно закрывая голову руками, когда совсем рядом, за соседним домом или на соседней улице, раздавались оглушительные взрывы. Небо, и без того хмурое, затягивало чёрным дымом всё плотнее. Сверху начал сыпаться мелкий, жирный пепел, который скрипел на зубах и раздражал глаза.

Он видел смерть – не в кино, не в новостях, а вот здесь, на улицах его родного города. Разорванное пополам тело на тротуаре, возле которого уже копошились какие-то тени. Женщину, воющую над кем-то, накрытым грязной простынёй, из-под которой виднелась детская ручка. Людей с пустыми, стеклянными глазами, бредущих по улице неизвестно куда, спотыкающихся, падающих и снова поднимающихся, как сомнамбулы.

«За что? – снова и снова бился в его воспалённом мозгу этот проклятый вопрос. – За что нам всё это? Мы же просто жили, работали, растили детей…» И тут же, вытесняя жалость к себе и другим, вскипала жгучая, всепоглощающая ярость: «Это они виноваты! Все эти проклятые сепаратисты, нацисты, предатели! Все, кто пошёл против Москвы, против России! Гореть им в аду! Каждому!»

К вечеру, когда начало темнеть, он, совершенно обессиленный, грязный, с гудящей от взрывов головой, добрался до окраины Чертаново. Здесь было ещё хуже, чем в центре. Многие дома были разрушены, некоторые ещё горели. Улицы были завалены обломками бетона и арматуры. Воздух был густым от дыма и пыли. Во дворах метались пожарные и спасатели, пытаясь вытащить людей из-под завалов. Крики, стоны, плач – всё смешалось в один непрерывный гул человеческого страдания.

Тёщин дом, панельная девятиэтажка, чудом уцелел, хотя все окна были выбиты, а стена со стороны двора почернела от копоти. Алексей нашёл Лену и Валентину Сергеевну в подвале дома, который жильцы наскоро превратили в подобие бомбоубежища. Лена, увидев его, бросилась на шею, рыдая. Она была жива, только на руке кровоточила длинная царапина от разбитого стекла. Тёща сидела на каком-то ящике, бледная, но спокойная, и тихо читала молитву.

В тусклом свете единственного фонарика, который кто-то принёс, Алексей видел лица людей, набившихся в подвал – старики, женщины, дети. Искажённые страхом, покрытые пылью и копотью, они мало походили на тех благополучных москвичей, которых он привык видеть каждый день. Война пришла и к ним, не спрашивая разрешения.

Ночью авианалёты и артобстрелы возобновились с новой силой. Теперь уже били не только по окраинам, но и по центру. Подвал ходил ходуном от близких разрывов, с потолка сыпалась штукатурка. Казалось, ещё немного – и дом рухнет, похоронив их всех под обломками. Люди теснее прижимались друг к другу, кто-то молился вслух, кто-то тихо стонал, кто-то впал в апатичное оцепенение. Алексей обнимал Лену, пытаясь согреть её своим телом, и думал только об одном: Машка. Он должен вернуться за Машкой. И они должны выбраться из этого ада, из этой братской могилы, в которую превращалась Москва.

А ещё он думал о тех, кто превратил его город в руины. И ненависть к ним была почти физической, обжигающей горло, как кислота. «Мы победим, – шептал он сам себе, как заклинание, как молитву. – Мы выстоим. Москва не сдаётся. Мы отомстим. Каждому. За всё».

Он ещё не знал, что война – это не только взрывы и смерть. Что она умеет выжигать не только города, но и души. И что его вера в правоту своего дела и его ненависть к врагам пройдут через такие испытания, которые ему и не снились в самых страшных кошмарах. Ад только начинался.

Глава 3: Московский Котел

Дни слились в один нескончаемый кошмар, расцвеченный вспышками взрывов и криками умирающих. Ночи были ещё хуже: тьма, холод, давящая тишина, прерываемая лишь отдалённым гулом канонады и воем сирен, от которого уже не было спасения. Москва превратилась в осаждённую крепость, в кипящий котёл, где перемешались страх, отчаяние, ненависть и звериный инстинкт выживания.

Алексей, Лена и Валентина Сергеевна перебрались из полуразрушенного дома тёщи в подвал соседней школы – он был просторнее и, как казалось, надёжнее. Здесь уже собралось несколько сотен человек – жители окрестных домов, те, кто не успел или не смог уехать. Спали на полу, на принесённых из дома матрасах, одеялах, или просто на голом бетоне, прижавшись друг к другу для тепла. Еду делили, воду экономили.

Первые несколько дней Алексей ещё пытался поддерживать в себе и других остатки оптимизма. Он рассказывал о «несокрушимой мощи российской армии», о «неизбежном контрударе», который вот-вот сметёт врага. Многие слушали его с надеждой, цепляясь за его уверенный тон, как за спасательный круг. Но время шло, а «контрудара» всё не было. Вместо этого город всё плотнее сжимало кольцо осады. Связь с внешним миром практически отсутствовала. Лишь обрывки радиопередач, которые удавалось поймать на старенький приёмник, принесённый кем-то из стариков, сообщали о «тяжёлых боях на подступах к столице» и «героическом сопротивлении защитников города». Но даже сквозь казённый оптимизм дикторов сквозила тревога.

Еда быстро заканчивалась. Те запасы, что люди принесли с собой, таяли на глазах. Начался голод – тихий, мучительный, высасывающий силы и волю. Алексей, как и другие мужчины, у которых ещё оставались силы, начал делать вылазки в город в поисках пропитания. Это было смертельно опасно. Улицы простреливались. В любой момент мог начаться артобстрел или авианалёт. Но голод был сильнее страха.

Во время одной из таких вылазок Алексей впервые столкнулся с тем, что пошатнуло его веру в «своих». Они с двумя другими мужиками из подвала, бывшим водителем автобуса Петровичем и молодым парнем, студентом по имени Вадим, рискнули добраться до оптового склада на окраине района. Ходили слухи, что там ещё остались какие-то продукты.

Склад действительно был почти цел, но охранялся. Не солдатами регулярной армии, а какими-то людьми в разношёрстной форме с нашивками «Территориальная Оборона Москвы». Они выглядели скорее как банда, чем как защитники города. Их командир, рябой мужик с бегающими глазками и автоматом Калашникова наперевес, встретил их враждебно. – Чего надо, гражданские? – прохрипел он, сплюнув под ноги. – Продуктов, – сказал Алексей, стараясь говорить спокойно. – У нас в подвале женщины, дети, старики. Голодаем. Рябой хмыкнул. – Продукты, говоришь? А что взамен? У нас тут, знаешь ли, не благотворительная организация. Война, всё для фронта, всё для победы.

«Для какого, к чёрту, фронта?» – хотел крикнуть Алексей, глядя на их сытые, холёные рожи, так контрастировавшие с измождёнными лицами людей в подвале. Но сдержался. – У нас есть немного денег, – сказал он, хотя знал, что деньги сейчас почти ничего не стоят. – Может, какие-то вещи… – Деньги – бумага, – отрезал рябой. – Вещи… Ну, посмотрим. Есть часы хорошие? Золотишко? Девки молодые в подвале есть? Для поднятия боевого духа, так сказать.

Алексея передёрнуло от омерзения. Петрович, обычно спокойный, побагровел. – Ты что несёшь, сволочь! – рявкнул он. – Мы тут за Москву кровь проливать готовы, а вы… Рябой и его подельники угрожающе вскинули автоматы. – Э, полегче, папаша. А то мы тебе быстро покажем, кто тут сволочь. Проваливайте, пока целы. И скажите спасибо, что не шлёпнули, как мародёров.

Им пришлось уйти ни с чем. На обратном пути Алексей молчал, переваривая увиденное. Это были «свои»? Защитники? Почему тогда они ведут себя как оккупанты? Почему отбирают последнее у тех, кого должны защищать?

Сомнения, как ржавчина, начали разъедать его некогда монолитную веру. Он всё ещё ненавидел тех, кто напал на Москву – «курских», «ростовских», всех этих «сепаратистов». Но теперь к этой ненависти начала примешиваться горечь и растерянность. Мир переставал быть чёрно-белым.

В подвале новости об их неудаче встретили со скорбным молчанием. Голод становился всё невыносимее. Люди слабели, становились апатичными или, наоборот, раздражительными и агрессивными. Начались ссоры из-за куска хлеба, из-за глотка воды. Человеческое в людях уступало место животному. Алексей с ужасом наблюдал за этим распадом.

Однажды в подвал пришли «представители власти» – двое в форме без знаков различия и один в штатском, с папкой в руках. Они объявили о «временной эвакуации трудоспособного населения для нужд обороны города». На деле это означало отправку на рытьё окопов, разбор завалов, работу на полуразрушенных заводах – практически под дулами автоматов. Отказаться было нельзя. Тех, кто пытался возражать, грубо обрывали или просто уводили «для выяснения личности».

Алексея, как мужчину крепкого телосложения, тоже включили в списки. Лену, к счастью, не тронули – она ухаживала за больной Валентиной Сергеевной и несколькими другими стариками. Перед уходом Алексей крепко обнял жену. – Я вернусь, – сказал он, хотя сам в это уже не очень верил. – Береги себя и Машку. Я должен был её забрать…

Его и ещё несколько десятков мужчин из их подвала под конвоем повели на окраину города, где ещё недавно был большой парк. Теперь там, среди вывороченных с корнем деревьев и воронок от снарядов, кипела работа. Тысячи людей – мужчин и женщин, старых и молодых – рыли противотанковые рвы и окопы. Охрана – те же самые бойцы «теробороны» или каких-то непонятных «добровольческих батальонов» – подгоняла их криками и тычками прикладов. Условия были нечеловеческие. Кормили раз в день какой-то бурдой, от которой сводило желудок. Спали прямо на земле, под открытым небом, несмотря на холодные августовские ночи. Многие болели, но медицинскую помощь почти не оказывали. Тех, кто падал от истощения или ранений (случались и обстрелы), просто оттаскивали в сторону и оставляли умирать.

Алексей работал на износ, стиснув зубы. Ярость и отчаяние боролись в нём. Ярость на врагов, которые довели его город до такого состояния. Но всё чаще – и ярость на «своих», которые обращались с людьми хуже, чем со скотом. Он видел, как охранники отбирают у измождённых рабочих последнюю еду, как избивают тех, кто пытается роптать. Он видел, как привезённых на грузовиках «проштрафившихся» или «подозрительных» расстреливали прямо на краю рва, для острастки остальным.

Это была уже не оборона города. Это была агония. И Алексей, когда-то веривший в «справедливую войну» и «защиту Родины», начинал понимать, что в этом аду нет правых. Есть только палачи и жертвы. И грань между ними иногда стирается до неузнаваемости.

Он вспоминал Витьку из своего отдела, его скептические усмешки, его слова о «другой правде». Тогда Алексей отмахивался от них, считая это пораженчеством и либеральной гнилью. Теперь он всё чаще ловил себя на мысли: а что, если Витька был прав? Что, если там, по ту сторону фронта, такие же люди, обманутые, доведённые до отчаяния, вынужденные убивать, чтобы выжить?

Эта мысль была страшной, подрывающей основы всего его мировоззрения. Он гнал её, цеплялся за привычные лозунги о «врагах» и «предателях». Но семя сомнения уже было посеяно. И оно начало прорастать в его измученной душе, питаясь ежедневным ужасом и несправедливостью московского котла.

Однажды ночью, во время очередного артобстрела, когда они прятались на дне свежевырытого окопа, рядом с Алексеем упал снаряд. Его оглушило, засыпало землёй. Когда он пришёл в себя, вокруг стонали раненые. Охранники, вместо того чтобы помочь, с криками и матом пытались заставить уцелевших продолжать работу.

Именно в этот момент что-то в Алексее сломалось окончательно. Ненависть к внешнему врагу никуда не делась. Но к ней добавилось нечто новое, холодное и острое, как лезвие – презрение и отвращение к тем, кто, прикрываясь высокими словами, творил беззаконие и превращал своих же сограждан в рабов.

Он понял, что должен бежать. Не просто вернуться в подвал к Лене и Машке. А бежать из этого города, из этой войны, от всех них – и от чужих, и от «своих». Куда – он ещё не знал. Но оставаться здесь было равносильно медленной и мучительной смерти – физической или духовной.

Московский котёл вываривал из него остатки прежних убеждений, оставляя лишь обожжённую пустоту и отчаянное желание выжить.

Глава 4: Голос из Другого Мира

Шанс на побег представился через несколько дней, во время очередной переброски «рабочей силы» с одного участка «обороны» на другой. Колонну из нескольких грузовиков, набитых измождёнными людьми, включая Алексея, атаковал беспилотник. Не чандрийский, ещё неизвестный тогда, а какой-то из тех, что использовали противоборствующие стороны – то ли республиканцы, то ли кто-то с юга. Раздался взрыв, один из грузовиков загорелся. Началась паника, стрельба. Охрана, состоявшая из каких-то отморозков в камуфляже без опознавательных знаков, растерялась, часть из них бросилась врассыпную, другие открыли беспорядочный огонь.

Алексей, воспользовавшись суматохой, выпрыгнул из кузова своего грузовика и, не разбирая дороги, бросился в сторону ближайших развалин. За ним последовало ещё несколько человек. По ним стреляли, но в наступивших сумерках и дыму от горящего грузовика было трудно целиться. Алексею повезло – он уцелел.

Несколько часов он плутал по разрушенным кварталам на окраине Москвы, стараясь держаться подальше от оживлённых улиц и блокпостов. Голод и жажда мучили неимоверно. Ноги гудели от усталости. Но мысль о том, что он снова на относительной свободе, придавала сил.

Он уже почти отчаялся найти укрытие на ночь, когда наткнулся на полуразрушенное здание какого-то бывшего НИИ. В одном из подвальных помещений, куда он рискнул сунуться, горел тусклый огонёк. Подойдя ближе, Алексей увидел нескольких человек, сидящих вокруг самодельной печки-буржуйки. Они были одеты в странную, не московскую, но явно военную форму, грязную и потрёпанную. Рядом лежало оружие.

Сердце Алексея ухнуло. Враги. Диверсанты. Может, те самые, что атаковали их колонну. Он хотел было тихо ретироваться, но было поздно – его заметили. – Стой, кто такой? – раздался негромкий, но властный женский голос.

Из тени вышла женщина лет тридцати пяти, невысокая, крепко сбитая, с коротко стриженными светлыми волосами и очень усталыми, но внимательными серыми глазами. В руках она держала автомат, направленный ему в грудь. Алексей поднял руки. – Свой… москвич… Я от охраны сбежал, нас на окопы гоняли…

Женщина и её спутники – ещё двое мужчин, тоже вооружённых – рассматривали его с недоверием. – Москвич, говоришь? – усмехнулся один из мужчин, пожилой, с обветренным лицом и сединой на висках. – А мы думали, в Москве одни «защитнички» остались, которые свой народ в землю вкапывают.

Алексей не знал, что ответить. Эти люди не выглядели как те «звери-сепаратисты», которыми их рисовала пропаганда. Уставшие, настороженные, но в их глазах не было той тупой жестокости, которую он видел у охранников на «трудовом фронте». – Вы кто? – наконец выдавил он. – А ты как думаешь? – женщина чуть опустила автомат, но не сводила с него взгляда. – Судя по твоей реакции, ты нас за врагов держишь. Восточный Альянс. Слыхал о таких? Из Сибири мы.

Восточный Альянс. Сибиряки. Те самые, которых он ещё недавно ненавидел, считал предателями. А теперь они стояли перед ним, живые, и почему-то не спешили его убивать. – Зачем вы здесь? – спросил Алексей, чувствуя, как пересохло во рту. – Москву… разрушать? Женщина горько усмехнулась. – Москву и без нас неплохо разрушают. И свои же, как я погляжу. Мы здесь не для этого. Разведгруппа. Были. Теперь вот пытаемся к своим пробиться.

Их разговорились. Не сразу, с опаской, с недоверием с обеих сторон. Но постепенно лёд начал таять. Женщину звали Ольга, она была капитаном медицинской службы. Пожилого – Степан, бывший охотник, теперь снайпер. Третий, молодой парень по имени Кирилл, оказался связистом. Они рассказали, как их группа попала в окружение, как они потеряли большую часть людей, как уже несколько недель пытаются выйти из московского «котла».

Алексей слушал их и не верил своим ушам. Они говорили о своей земле, о Сибири, которую они защищают. О том, что их города – Красноярск, Саянск – тоже бомбят, и что там тоже гибнут мирные люди. Они говорили о том, что не хотели этой войны, что их заставили взяться за оружие, когда Москва попыталась силой навязать им свою волю, отобрать последние ресурсы, растоптать их самобытность. – Мы не против русских, пойми, – говорила Ольга, глядя ему прямо в глаза. Её голос был тихим, но убедительным. – Мы сами русские. Большинство из нас. Мы против той власти, которая превратила нашу страну в тюрьму, которая стравила народ друг с другом. Мы за то, чтобы каждый регион сам решал, как ему жить. Чтобы не было этого вечного московского диктата, этой лжи, этого воровства.

Алексей молчал, ошарашенный. Всё, во что он верил, все его представления о «врагах» и «своих» рассыпались в прах. Эти люди – «сепаратисты», «предатели» – говорили о том же, о чём он сам начал думать в последние дни: о несправедливости, о лжи, о праве на достойную жизнь. Только они осмелились сказать это вслух и взяться за оружие. А он… он до последнего цеплялся за иллюзии, пока сама жизнь не ткнула его носом в грязь.

– Но… пропаганда… Нам говорили, что вы… фашисты, наёмники Запада… что вы хотите уничтожить Россию… – пролепетал он, чувствуя себя полным идиотом. Степан криво усмехнулся. – А вы не думали, кто на самом деле наёмники и фашисты? Те, кто свой народ на убой гонит, кто города свои бомбит, кто мародёрствует под прикрытием «защиты Родины»? Мы здесь видели ваших «защитничков». Знаешь, чем они от тех же «чистильщиков» отличаются, о которых вы так много кричите? Почти ничем. Методы те же. Только флаги разные.

Ольга подлила Алексею в кружку горячего чая – непонятно откуда взявшегося, но невероятно вкусного и согревающего. – Мы не ангелы, парень, – сказала она. – На войне не бывает ангелов. И у нас всякое случается. Но мы, по крайней мере, стараемся оставаться людьми. И мы знаем, за что воюем. За свою землю, за своих детей, за будущее, где не будет места ни московским боярам, ни заокеанским кукловодам. А за что воюете вы, москвичи? За то, чтобы и дальше кормить эту ненасытную свору в Кремле? За то, чтобы ваши сыновья гибли неизвестно где и неизвестно за что?

Алексей не нашёл, что ответить. Слова Ольги, простые и горькие, били не в бровь, а в глаз. Он вспомнил сытые рожи охранников на складе, жестокость конвоиров на «трудовом фронте», равнодушие «властей» к страданиям обычных людей. И ему стало стыдно. Стыдно за свою слепую веру, за свою ненависть, за свою наивность.

Они проговорили почти всю ночь. Ольга, Степан и Кирилл не пытались его агитировать или вербовать. Они просто рассказывали. О своей жизни до войны, о своих семьях, о том, как всё начиналось. И чем больше Алексей слушал, тем яснее понимал, что мир гораздо сложнее, чем ему казалось. Что нет абсолютного добра и абсолютного зла. Есть только люди, со своими слабостями, страхами, надеждами. И есть те, кто умело играет на этих слабостях и страхах, разжигая ненависть и войну.

Утром, когда начало светать, Ольга сказала: – Мы уходим. Попробуем прорваться на север, там, говорят, фронт не такой плотный. Ты можешь пойти с нами, если хочешь. Но предупреждаю, это опасно. Очень опасно. Или можешь оставаться здесь. Выбор за тобой.

Алексей посмотрел на этих троих – уставших, грязных, но не сломленных. В их глазах он увидел то, чего ему так не хватало в последнее время – осмысленность, цель, товарищество. Но он не был готов. Не был готов взять в руки оружие и воевать против своих же, пусть даже тех, кого он теперь презирал. Он был сломлен, опустошён. Всё, во что он верил, рухнуло. И на этом пепелище пока не выросло ничего нового.

– Я… я не могу, – выдавил он. – У меня здесь… семья. Жена, дочь. Я должен их найти, спасти. Ольга кивнула с пониманием. – Береги их. И себя береги. Может, когда-нибудь ещё встретимся. Если выживем в этой мясорубке.

Они оставили ему немного еды – сухари, банку тушёнки, флягу с водой. И ушли, растворившись в утреннем тумане, как призраки.

Алексей остался один. Один на один со своим прозрением, со своим стыдом, со своим отчаянием. Мир перевернулся. Враги оказались не совсем врагами, а «свои» – не совсем своими. И что теперь делать с этим знанием, он не представлял.

Одно он знал точно: он больше не мог оставаться в Москве. Он должен был забрать Лену и Машку и бежать. Бежать от этой войны, от этого безумия, от всех этих «фронтов» и «альянсов». Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда. Лишь бы выжить. И, может быть, когда-нибудь попытаться понять, как жить дальше в этом новом, страшном, расколотом мире.

Он больше не хотел ничего знать о политике, об идеологиях, о «великих целях». Он хотел только одного – спасти свою семью и сохранить в себе остатки человечности. Если это ещё было возможно

Глава 5: Эхо в Пустоте

После ухода сибиряков Алексей ещё долго сидел в промозглом подвале бывшего НИИ, тупо глядя на остывающие угли в буржуйке. В ушах всё ещё звучали слова Ольги, Степана, Кирилла. Простые, лишённые пафоса, но такие убийственно точные. Они, как кислота, разъедали наслоения лжи и пропаганды, которыми так долго был пропитан его мозг.

«…Мы не против русских… Мы сами русские… Мы против той власти, которая превратила нашу страну в тюрьму…» «…А вы не думали, кто на самом деле наёмники и фашисты? Те, кто свой народ на убой гонит…» «…На войне не бывает ангелов… Но мы, по крайней мере, стараемся оставаться людьми… А за что воюете вы, москвичи?..»

За что?.. Этот вопрос эхом отдавался в его пустой, гудящей голове. Раньше ответ был простым и ясным: за Родину, за Москву, за единство страны, против сепаратистов, террористов, наймитов Запада. Он так искренне в это верил. Так яростно это отстаивал в спорах с Витькой, со всеми, кто сомневался. Он гордился своей верой, своей непоколебимостью.

А теперь?

Что осталось от этой веры? Пепел. Такой же, как тот, что покрывал улицы его родного города.

Алексей закрыл лицо руками. Ему было не просто стыдно – ему было физически больно от осознания собственной слепоты. Он, начальник аналитического отдела «РосИнформЦентра», человек, который должен был анализировать информацию, видеть суть вещей, оказался таким же обманутым болваном, как миллионы других. Или хуже – он сам был частью этой лживой машины, пусть и маленьким винтиком. Его сводки, его отчёты – всё это тоже было частью той пропаганды, которая сейчас убивала людей, разрушала города, превращала страну в ад.

«Боже, какой же я был идиот!» – эта мысль билась в его мозгу, как пойманная птица. – «Считал себя умным, проницательным. А на деле – слепой фанатик, готовый оправдать любую мерзость, если она прикрыта правильными лозунгами».

Он вспомнил свои разговоры с Витькой. Как он презрительно отмахивался от его сомнений, как обвинял его в «пораженчестве» и «отсутствии патриотизма». А Витька, этот вечный скептик и «либерал», оказался прав. Он видел то, чего не хотел видеть Алексей. Или боялся видеть.

Страх… Да, в основе его фанатичной веры, как он теперь понимал, лежал именно страх. Страх перед хаосом девяностых, который так умело использовали пропагандисты. Страх потерять ту хрупкую стабильность, тот привычный уклад жизни, который, как ему казалось, могла обеспечить только сильная центральная власть. Страх признать, что мир не чёрно-белый, что всё гораздо сложнее и страшнее.

И вот теперь, когда его мир рухнул, когда он сам прошёл через унижение, голод, страх смерти, когда он увидел истинное лицо тех, кого считал «своими», и услышал правду от тех, кого считал «врагами», – теперь ему не за что было цепляться. Пустота. Звенящая, ледяная пустота в душе.

«Враги… Сепаратисты… Предатели…» – эти слова теперь казались ему пустыми, бессмысленными ярлыками. Ольга, Степан, Кирилл – они были врагами? Они, защищающие свою землю, свои семьи, своё право на жизнь? А те, кто гнал его и таких же, как он, на убой, кто мародёрствовал в осаждённом городе, прикрываясь лозунгами о «защите Родины» – они были «своими»?

Алексей застонал. Голова раскалывалась. Он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, будто из него вынули стержень, на котором всё держалось.

Что теперь? За что бороться? Кому верить?

Он вспомнил глаза Ольги – усталые, но полные какой-то внутренней силы и правоты. Она не пыталась его переубедить, не звала на баррикады. Она просто поделилась своей болью, своей правдой. И эта правда оказалась сильнее всех громких лозунгов, всех официальных заявлений.

«Они, по крайней мере, стараются оставаться людьми…»

А он? Кем стал он? Загнанным зверем, готовым на всё, чтобы выжить? Или ещё нет? Ещё осталась в нём хоть капля того, что делает человека человеком?

Мысли метались, путались, обрывались. Он вспоминал Машку, её испуганные глаза. Лену, её дрожащие руки. Они – вот единственное, что ещё имело смысл. Его семья. Он должен их спасти. Не ради какой-то мифической «Родины» или «великой цели». А просто потому, что они – его семья. И он их любит.

Но как их спасти? Куда бежать? В этом мире, охваченном войной, где каждая сторона считала себя правой и готова была убивать за свою «правду», где можно было найти безопасное место?

Может, к ним, к сибирякам? Ольга сказала, что он может пойти с ними. Но он не был готов. Он не воин. Он не хотел больше ни за кого воевать, ни за «красных», ни за «белых», ни за «синих». Он вообще больше не хотел иметь ничего общего с этой войной. Он хотел только одного – чтобы всё это кончилось. Чтобы его оставили в покое.

Отвращение. Вот то чувство, которое теперь доминировало в его душе. Отвращение к войне, к насилию, к лжи, к политике, к идеологиям. Ко всему тому, что превратило его жизнь и жизнь миллионов других людей в этот кровавый кошмар.

Он встал. Ноги плохо слушались, но он заставил себя двигаться. Надо было выбираться из этого подвала, пока не наступил рассвет. Надо было возвращаться в тот ад, где оставались Лена и Машка. Надо было попытаться их вытащить.

План был туманным, почти нереальным. Добраться до школы, где они прятались. Убедить Лену (а главное, тёщу, которая наверняка будет против) уходить из Москвы. Куда? На восток? Может быть. По крайней мере, там, по словам Ольги, ещё оставались островки относительного порядка. Или просто идти куда глаза глядят, подальше от линии фронта, подальше от больших городов.

Он уже не думал о том, кто прав, кто виноват в этой войне. Ему было всё равно. Он понял главное: когда грохочут пушки, когда льётся кровь, когда матери оплакивают своих детей – правда умирает первой. И нет такой цели, которая могла бы оправдать этот ужас.

Алексей выбрался из подвала на полуразрушенную улицу. Утренний туман ещё не рассеялся, скрывая уродство разрушенного города. Где-то вдалеке глухо ухали орудия. Война продолжалась.

Но для Алексея Макарова она уже закончилась. Та война, которую он вёл в своей голове, война за «правое дело», война «своих» против «чужих». Теперь у него была другая война – война за выживание. Своё и своей семьи. И в этой войне он мог рассчитывать только на себя.

Он побрёл по пустынным улицам, стараясь не думать ни о чём, кроме следующего шага. Впереди его ждал долгий и опасный путь. Путь через ад. Путь к спасению. Или к гибели.

Но он шёл. Потому что больше ничего не оставалось

Глава 6: Исход из Преисподней

Путь обратно к школьному подвалу, где он оставил Лену, Машку и тёщу, оказался дольше и опаснее, чем Алексей предполагал. Москва, даже её окраины, превратилась в лабиринт из руин, завалов и импровизированных баррикад. Город жил по своим новым, звериным законам: прав был тот, у кого в руках автомат и кто готов был без колебаний пустить его в ход.

Алексей старался передвигаться скрытно, дворами и переулками, избегая центральных улиц, где патрулировали то остатки каких-то армейских подразделений, то банды мародёров, неотличимые от «защитников». Несколько раз ему чудом удавалось избежать столкновения с ними, спрятавшись в каком-нибудь полуразрушенном подъезде или за грудой обломков. Еда, оставленная сибиряками, быстро кончилась. Голод снова стал его постоянным спутником.

Он видел такое, от чего кровь стыла в жилах и разум отказывался верить в происходящее. Видел повешенных на фонарных столбах людей с табличками «Мародёр» или «Пособник врага» – часто без всякого суда и следствия. Видел, как на площади, где ещё недавно играли дети, вооружённые люди делили награбленное, не обращая внимания на лежащие рядом трупы. Видел женщин, продававших себя за кусок хлеба или банку консервов.

Москва превратилась в чистилище, где с людей слетала вся шелуха цивилизованности, обнажая либо звериную суть, либо, наоборот, неожиданное милосердие и самопожертвование. Но последнего было гораздо меньше.

Его вера в то, что где-то есть «свои», хорошие, правильные, окончательно испарилась. Были просто люди, доведённые до крайности, пытающиеся выжить любой ценой. И были те, кто пользовался этим хаосом, чтобы грабить, убивать, насиловать. Принадлежность к той или иной «стороне» уже не имела никакого значения. Ужас был интернационален.

Когда он, наконец, добрался до знакомой школы, его сердце сжалось от дурного предчувствия. Школа была цела, но вокруг царила какая-то зловещая тишина. Во дворе, где раньше толпились люди, было пусто.

Он осторожно вошёл внутрь. Коридоры были пустынны и гулки. Запах гари и нечистот стал ещё сильнее. Дверь в подвал была приоткрыта. Алексей с замиранием сердца спустился вниз.

Подвал был почти пуст. В тусклом свете единственной коптилки он увидел лишь несколько теней, забившихся в дальние углы. Лены, Машки и Валентины Сергеевны среди них не было. – Где все? – хрипло спросил Алексей, обращаясь к одной из теней, оказавшейся сгорбленной старухой. Старуха медленно повернула к нему измождённое, землистое лицо. – Увели… Вчера пришли… Военные… Сказали, эвакуация… Погрузили всех на машины и увезли… Куда – не сказали…

Алексей почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Увезли. Куда? Зачем? Живы ли они? – А… моя жена… Лена Макарова… и дочь… Маша… и тёща… Валентина Сергеевна… Вы их видели? – он задыхался от волнения. Старуха долго молчала, потом покачала головой. – Не помню, милок… Всех подряд забирали… Кто сопротивлялся – прикладом… Может, и твоих… А может, они раньше ушли…

Раньше ушли? Куда? Он же просил Лену ждать его.

Отчаяние охватило Алексея с новой силой. Он был готов разрыдаться, закричать, биться головой о стену. Но нельзя было поддаваться. Он должен был их найти.

Он выбрался из подвала, как пьяный. Куда идти? Где искать? Город огромен, а теперь ещё и превращён в руины, кишащие опасностями.

И тут он вспомнил слова Ольги: «Мы уходим. Попробуем прорваться на север, там, говорят, фронт не такой плотный». Север. Может, и тех, кого «эвакуировали», повезли туда же? Или, наоборот, на юг, в сторону наступающих «чистильщиков»? Или на запад, где, по слухам, активизировались «республиканцы»?

Неопределённость была хуже всего. Но сидеть сложа руки он не мог.

Он решил двигаться на север. Интуитивно. Может, ему повезёт, и он наткнётся на какой-нибудь лагерь беженцев, или на колонну эвакуируемых, или… или просто уйдёт подальше от этого проклятого города.

И он пошёл. Один. Без еды, без оружия, без чёткого плана. Только с отчаянной надеждой в сердце и с отвращением ко всему, что его окружало.

Путь из Москвы был адом. Город не хотел его отпускать. Он цеплялся за него воронками от снарядов, руинами домов, трупным запахом, голодными глазами выживших. Алексею пришлось прятаться от патрулей, обходить зоны боёв, несколько раз он попадал под обстрелы, чудом оставаясь в живых.

Он видел колонны беженцев – таких же, как он, отчаявшихся, потерявших всё, бредущих неизвестно куда. Их грабили все кому не лень – и «свои», и «чужие». Он видел, как матери отдавали последнее, чтобы спасти своих детей. Видел, как старики умирали прямо на дороге, и их никто не хоронил.

Война предстала перед ним во всей своей неприглядной, отвратительной наготе. Никакого героизма, никакого патриотизма. Только грязь, кровь, страдания, жестокость, безумие.

И чем больше он видел, тем сильнее становилось его желание – не просто выжить, а уйти, убежать, исчезнуть из этого мира, где люди с такой лёгкостью убивают друг друга, прикрываясь красивыми словами и флагами.

Он уже не ненавидел «врагов». Он не сочувствовал «своим». Он презирал их всех – всех, кто развязал эту бойню, всех, кто в ней участвовал, всех, кто её оправдывал. Он чувствовал себя песчинкой, затянутой в гигантскую мясорубку, и единственным его желанием было вырваться из неё, пока его окончательно не перемололо.

Через несколько дней, измождённый до предела, он вышел на окраину какого-то подмосковного городка, который, казалось, война пощадила больше, чем столицу. Здесь было тише, не так много разрушений. Но люди были такими же напуганными и настороженными.

Он набрёл на стихийный рынок, где какие-то предприимчивые дельцы продавали втридорога продукты, выменянные или украденные. У него не было ничего, что он мог бы предложить взамен. Но ему повезло – какая-то сердобольная женщина, увидев его состояние, сунула ему кусок чёрствого хлеба и кружку воды. – Иди, милок, – сказала она, перекрестив его. – Иди, куда глаза глядят. Может, и спасёшься. Здесь ловить нечего. Скоро и до нас доберутся.

И Алексей пошёл. Он не знал, найдёт ли он Лену и Машку. Он не знал, выживет ли сам. Но он шёл. Прочь от Москвы, прочь от войны, прочь от всего этого безумия. Он больше ничего не хотел знать, ничего не хотел понимать. Он хотел только одного – чтобы его оставили в покое. Чтобы он мог просто жить. Если это ещё возможно в этом мире, сошедшем с ума.

А что будет дальше? Даже ангелы не ведают

Глава 7: Театр Абсурда на Краю Бездн

Алексей шёл уже много дней, потеряв счёт времени. Он двигался на север, как ему казалось, хотя ориентироваться было сложно – солнце часто скрывали тучи или дым от далёких пожаров. Он пересёк несколько вымерших деревень, видел сожжённые поля, разбитые дороги, забитые остовами военной техники и гражданских машин. Иногда ему встречались другие беженцы, такие же измождённые и отчаявшиеся, но он старался держаться от них подальше. Любое скопление людей привлекало внимание тех, кто искал лёгкую добычу.

Еду он добывал как придётся: где-то находил брошенные огороды, где-то удавалось выменять на последние оставшиеся у него безделушки (зажигалку, перочинный нож) немного еды у таких же бродяг. Спал в заброшенных домах, в лесу, под открытым небом, если погода позволяла. Он похудел так, что одежда висела на нём, как на вешалке. Борода отросла, волосы спутались. Он и сам себя не узнал бы, посмотрись в зеркало.

Мысли о Лене и Машке не отпускали его ни на минуту. Где они? Живы ли? Эта неизвестность была самой страшной пыткой. Но он гнал от себя отчаяние, заставляя себя двигаться вперёд. Надежда, пусть и призрачная, ещё теплилась в его душе.

Однажды, пробравшись в полуразрушенный посёлок в поисках воды, он наткнулся на работающий радиоприёмник. Он стоял на столе в покинутом доме, видимо, его забыли или не смогли унести хозяева. Батарейки ещё не сели. Из динамика доносился трескучий, прерывистый голос диктора, вещавшего на какой-то международной частоте, которую Алексей с трудом разбирал – кажется, английский.

Он не очень хорошо знал язык, но отдельные слова и общий смысл уловил. И то, что он услышал, заставило его замереть на месте, забыв о жажде.

Диктор срывающимся голосом говорил о «неожиданном вмешательстве», о «неизвестных технологиях», о «загадочной Республике Чандрия», которая «внезапно изменила баланс сил в российском конфликте». Говорил о «хирургически точных ударах», о «бесшумных летательных аппаратах», которые «нейтрализуют любую современную технику».

Алексей слушал, и ему казалось, что он сходит с ума. Чандрия? Какие-то супертехнологии? Это что, розыгрыш? Бред сумасшедшего? Он ведь только что вырвался из ада обычной, «земной» войны, с её грязью, кровью, артиллерией и автоматами. А тут – какие-то пришельцы, не иначе.

Мир, который он и так считал безумным, окончательно превращался в театр абсурда.

В последующие дни он ещё несколько раз натыкался на обрывки информации – то из разговоров других беженцев, то из случайно услышанных радиопередач. Новости становились всё более фантасмагорическими. Сначала – Чандрия и её таинственные «миротворцы», внезапно усилившие Москву (ту самую Москву, из которой он бежал и которую теперь ненавидел ещё больше, если это было возможно). Потом – интервенция НАТО. «Гуманитарно-стабилизационная операция», как её называли в эфире. Альянс, который он раньше считал главным врагом, теперь, оказывается, тоже влез в эту кашу, занимая западные и северные территории.

Алексей уже не пытался анализировать или понимать. Он просто принимал это как данность. Мир сошёл с ума. Окончательно и бесповоротно. Все воюют со всеми. Появляются какие-то новые, непонятные силы. Старые враги становятся ситуативными союзниками, чтобы завтра снова вцепиться друг другу в глотки. А обычные люди, такие как он, как Лена, как Машка – они просто щепки в этом урагане, расходный материал в играх сильных мира сего.

Отвращение к происходящему достигло в нём такой силы, что ему иногда хотелось просто лечь на землю и умереть, чтобы больше не видеть и не слышать всего этого. Но мысль о семье заставляла его двигаться дальше.

А потом пришла новость, которая перекрыла всё остальное. Ультиматум Атамана Лешего. «Мёртвая рука». Семьдесят два часа до конца света.

Об этом говорили все. Паника, охватившая даже самые отдалённые уголки, куда добирался Алексей, была почти осязаемой. Люди, ещё вчера готовые убивать друг друга за кусок хлеба, теперь замерли в ужасе перед лицом общей, тотальной угрозы. Алексей, услышав это, сначала не поверил. Потом – поверил и ощутил странное, ледяное спокойствие. Апокалипсис? Ну что ж, может, это и к лучшему. Если человечество настолько безумно, что готово уничтожить само себя, то, может, оно и не заслуживает другой участи.

Эти семьдесят два часа он провёл в каком-то заброшенном скиту, который нашёл в лесу. Он не молился – он давно потерял веру во что бы то ни было. Он просто сидел, смотрел на огонь в печке, которую ему удалось растопить, и думал. Думал о своей никчёмной, разрушенной жизни. О Лене и Машке. О том, что он так и не успел им сказать, как сильно их любит.

Когда семьдесят два часа истекли, а мир не взорвался, он не почувствовал облегчения. Лишь усталость. И ещё большее отвращение к этому фарсу. Теперь какие-то бандиты из тайги диктуют условия всему миру? Что дальше? Прилетят инопланетяне и потребуют дань?

Он вышел из скита и снова побрёл по дороге, уже ни на что не надеясь, ничего не ожидая. Он стал почти как автомат – ел, когда удавалось найти еду, спал, когда падал от усталости, шёл, потому что надо было идти.

Однажды он вышел к большой реке. На берегу стоял полуразрушенный речной порт. И здесь он впервые увидел ИХ.

Не чандрийцев – о них он только слышал. А солдат НАТО.

Они выглядели совершенно иначе, чем все те военные, которых он видел до этого. Чистая, аккуратная форма незнакомого образца. Новенькая, с иголочки, техника – бронемашины, грузовики, какие-то странные аппараты, похожие на большие квадрокоптеры. Они действовали слаженно, без суеты, без криков и мата. Разворачивали какой-то лагерь, выставляли посты.

Алексей замер за деревьями, наблюдая за ними. Вот они, «агрессоры», «оккупанты», которыми его так долго пугали. Но сейчас, после всего, что он пережил, они не вызывали у него ни страха, ни ненависти. Лишь какое-то отстранённое любопытство. Ещё одни игроки в этом безумном спектакле. Чем они лучше или хуже других?

Он видел, как они общаются с местными жителями – теми немногими, кто ещё остался в посёлке у порта. Не агрессивно, скорее, настороженно, но корректно. Раздавали какую-то еду, воду. Кто-то из них даже пытался говорить по-русски, ломано, но понятно.

Для Алексея это было ещё одним штрихом к картине всеобщего абсурда. Враги, которые ведут себя приличнее, чем «свои». Мир окончательно вывернулся наизнанку.

Он не собирался к ним подходить. Ему ничего от них не было нужно. Он хотел только одного – пройти мимо, остаться незамеченным, продолжить свой путь в никуда.

Но судьба, или то, что от неё осталось, распорядилась иначе.

Когда он попытался обойти лагерь натовцев по кромке леса, его заметил патруль. Двое высоких солдат в касках и тёмных очках, с автоматами наперевес. Они что-то крикнули ему на своём языке. Алексей остановился, подняв руки. Он знал, что это конец его одиночного путешествия

Глава 8: Билет в один конец из Ада (Финал)

Двое натовских солдат подошли к Алексею, держа его на прицеле. Один из них, тот, что был повыше и, видимо, старше по званию, что-то быстро сказал на английском. Алексей, несмотря на шок и усталость, понял общий смысл – «Стой, не двигайся, кто такой?».

Его школьного английского, когда-то казавшегося ему вполне приличным, сейчас едва хватало. Голова была пуста, слова путались. – Ай… Ай эм… – он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово. – Ай эм… фром Москоу. Беженец… рефьюджи.

Солдаты переглянулись. Тот, что повыше, снова что-то сказал, указывая на его лохмотья, на его измождённый вид. Потом жестом показал ему идти вперёд, в сторону их лагеря.

Алексея привели к палатке, над которой развевался флаг с красным крестом. Внутри было тепло и пахло медикаментами. Молодая женщина в форме с нашивками медика обратила на него внимание. Она тоже заговорила по-английски, спрашивая, не ранен ли он, не нужна ли ему помощь.

Алексей мотал головой. Физической боли он почти не чувствовал – всё заглушала внутренняя пустота и усталость. – Ноу… Ай эм… окей. Джаст… тайерд. Вери тайерд. – Он пытался объяснить, что ему нужна не медицинская помощь, а… а что ему нужно? Он и сам не знал.

Разговор явно не клеился. Женщина-медик с сочувствием смотрела на него, но не понимала, чего он хочет. Солдаты, приведшие его, стояли у входа, явно не зная, что с ним делать дальше.

В этот момент в палатку заглянул ещё один военный – мужчина средних лет, с нашивками офицера, но без той полевой выправки, что была у патрульных. На его лице было выражение скорее интеллектуальной усталости, чем военной суровости. – What’s the problem here, sergeant? – спросил он у одного из солдат.

Солдат что-то коротко доложил. Офицер посмотрел на Алексея внимательно, оценивающе. А потом, к его полному изумлению, обратился к нему на чистом, почти без акцента, русском языке: – Здравствуйте. Меня зовут майор Стивенс. Я из группы по работе с гражданским населением. Вы можете говорить по-русски? Вы откуда?

Алексей опешил. Русский язык, такой привычный, здесь, от этого человека в чужой форме, прозвучал как нечто ирреальное. – Да… я… Алексей Макаров. Из Москвы. – Он с трудом выговорил своё имя, будто оно принадлежало кому-то другому.

Майор Стивенс кивнул. – Понятно. Москва… Да, мы слышали, что там сейчас происходит. Вы один? Семья? Сердце Алексея болезненно сжалось при слове «семья». – Жена… Лена… и дочь… Маша… Их… их увезли. «Эвакуировали». Я не знаю, куда. Я искал их… иду уже много дней…

Майор сочувственно покачал головой. – Я понимаю. Ситуация… сложная. Мягко говоря. Мы пытаемся помочь тем, кто оказался в зоне конфликта. У нас есть возможность эвакуировать гражданских лиц в безопасные зоны. В Европу. Там есть лагеря для беженцев. По крайней мере, там нет войны, есть еда, медицинская помощь.

Алексей слушал его, и в его мозгу, опустошённом и выжженном, что-то медленно начало шевелиться. Европа. Безопасность. Еда. Нет войны. Эти слова звучали как музыка из другого, забытого мира.

– Эвакуация? – переспросил он. – Для меня? – Да, для вас, – подтвердил майор. – Если вы хотите. Мы не можем никого принуждать. Но если вы здесь останетесь… сами понимаете, шансы выжить невелики. Эта война, похоже, надолго. И, боюсь, она будет становиться только хуже. Мы тут узнали… – майор на мгновение запнулся, словно подбирая слова, – о каких-то новых угрозах. Какой-то ультиматум из Сибири… «Мёртвая рука»… Вы что-нибудь об этом слышали?

Алексей кивнул. Он слышал. И это было последней каплей, переполнившей чашу его отчаяния. Если уж такие силы вступают в игру, то шансов на спасение у этого мира почти не осталось.

– Я… я слышал, – тихо сказал он. – Вот видите, – вздохнул майор. – Полное безумие. Никто уже ничего не контролирует. Так что, если есть шанс выбраться из этого ада… я бы на вашем месте им воспользовался.

Шанс выбраться из ада. А Лена? А Машка? Они ведь тоже в этом аду. Он должен их искать. Он обещал.

Но где их искать? В этой огромной, охваченной войной стране, где каждый день гибнут тысячи? Он один, без сил, без средств, без надежды. Что он может сделать? Скорее всего, просто погибнет где-нибудь в канаве, так и не найдя их.

А тут – Европа. Безопасность. Жизнь. Пусть другая, чужая, но жизнь.

Внутренняя борьба была короткой, но мучительной. Голос совести, долга, любви к семье ещё пытался что-то кричать, но его заглушал всепоглощающий, животный страх смерти и отчаянное, иррациональное желание спастись самому. Выжить любой ценой.

Он вспомнил Ольгу, сибирячку. «На войне не бывает ангелов». Может, и он не ангел? Может, он просто слабый, сломленный человек, который больше не может выносить этот кошмар?

– Я… я согласен, – прошептал Алексей, не поднимая глаз. Голос его был чужим, безжизненным.

Майор Стивенс кивнул, стараясь не выдать своих эмоций. – Хорошо. Пойдёмте со мной, я распоряжусь, чтобы вас накормили, дали чистую одежду. Завтра утром уходит транспорт. У вас будет время подумать.

Но Алексей уже всё решил. Он больше не хотел думать. Он хотел только одного – чтобы всё это закончилось. Пусть даже такой ценой.

Он шёл за майором, как во сне. Его уже не мучили угрызения совести. Их место заняла тупая, всепоглощающая апатия. Он сделал свой выбор. Он выбрал жизнь. Свою жизнь.

Лена. Машка. Он постарается их забыть. Так будет легче.

Когда на следующее утро Алексей садился в большой транспортный вертолёт с эмблемами НАТО, он не оглядывался. Он смотрел только вперёд, на серое, чужое небо. Он улетал из своего ада, оставляя в нём всё, что когда-то было ему дорого. Он предавал свою семью, свою память, самого себя. Но он был жив. И это, как ему казалось в тот момент, было единственным, что имело значение.

Билет в один конец из ада был оплачен страшной ценой. И эта цена будет преследовать его до конца его дней. Если, конечно, эти дни наступят в том новом, «безопасном» мире, куда он летел, спасая свою шкуру.