Сын кочегара

Глава 1

На обеде Вова заскочил к Мыше. Та лежала животом на диване, листая ленту в соцсети, болтая в воздухе ногами в носочках с уже начинающими темнеть пятками.

— Алён, я поискал, куда сходить на майских праздниках, — Вова, присел рядом и погладил девушку по спине, призадрав ей футболку-оверсайз. — Третьего в «Артефакт» из Европы привезут редких Зичи, Галактионова, Рериха…

— О, Рерих! — Алёнка обернулась с улыбкой. — Это который запилил фит с Писей Базукиным?

Хихикнув в Вовино удивлённое лицо, она вновь уткнулась в смартфон.

Трусики на девушке оказались с мышатами — интригующими, аппетитными. Чем дольше Вова их разглядывал, тем отчётливей ощущал процесс слюноотделения.

— Пятого выступает ВИА «Храп», — он стал приближать лицо к зверькам. — Шестого прилетают турки с их халаем и хороном. А восьмого…

— Турки! — обрадовалась девушка. — Солнце, море, Хургада. Слушай, Бубочка, — она надулась, — когда мы наконец туда слетаем?

Вова всё ближе подползал к беззаботным мышатам: его клыки оскалились, как у котяры, зрачки расширились.

— Не-е-е, — вдруг задумчиво протянула Алёна. — Давай лучше сгоняем к твоим родителям, — она вновь обернулась к готовому броситься на неё «зверю». — Хватит их от меня прятать!

На мужчину словно начала вязко выливаться полярная ночь. Оскал сполз, а игривые мышки перед глазами превратились в банальные принты, пошлые и дурацкие.

Вова отвернулся, выпрямив спину:

— Не терпится увидеть будущую свекровь, Мыша?

Он поднялся.

Дурочка, сбила ему весь настрой. Когда же у них получится порезвиться без таких вот конфузов?

— Ой, да брось ты! — девушка фыркнула, глядя вслед Вове.

Когда он ушёл в прихожую, она вытянулась на диване с беспечностью зверька, греющегося на солнце. Чего зверьку бояться-то, если хищники охотятся за собственными хвостами, а не за тобой?

Не от неудовлетворённого ли либидо возникают все внутренние конфликты? Что писал Фрейд? Впрочем, не меньше корёжит душу и невозможность отдаться любимому делу. Пускай с первым у Вовы сегодня сложилось не очень, зато со вторым всё было как надо.

Он подмигнул девице на ресепшине и в люминесцентном сиянии устремился по лестнице вверх.

По коридору — мимо дверей «Отдел вёрстки и дизайна», «Корректорская», прямиком к журналистам.

При его появлении трескотня в кабинете стихла, а бугаистый стажёр растерянно замер с подшивками «Московского машиниста».

— За бумажные СМИ! — Вова протянул стажёру стаканчик мокачино из автомата. Но так как руки парня были заняты, за газетный ренессанс пришлось выпить самому.

В свои молодые годы Владимир уже был главным новостником-расследователем в издательском доме «Столица-пресс». Кто украл деньги на детскую площадку? В каком районе лютует догхантер? Из-за чего «Горбушка» отменила мастер-класс по лепке от Григория Лепса? Ничто для Вовы не было тайной. Москву он знал не хуже, чем собственную физиономию в зеркале, а любил и того больше.

Кого он не любил совершенно, так это главреда Панзолевского.

— Когда сдашь полосняк про цирюльню? — привязался тот, сверля глазами со странным желтоватым отливом.

Речь шла о статье, освещающей драку в китайской парикмахерской «Стригущий Ли».

Вова посмотрел на шефа как на отсталого:

— Владелец не берёт трубку. И от ментов коммента нет.

Панзолевский упёр кулаки в бока:

— Получается, из-за тебя, голубчик, мне опять придётся затыкать дыру в номере чем попало?

«Голубчик»… Это обращение бесило. Точно к какому-то пациенту. А придирки, недомолвки главреда, его косые взгляды наводили на нехорошие мысли. Уж не вздумал ли он Вову сократить? «Столица-пресс»-то переживала не лучшие времена, несмотря на пресловутый ренессанс...

В дымке недобрых предчувствий Владимир спустился в холл.

— Вам тут прислали! — пропищала девица с ресепшна.

Вова взял исписанный корявым почерком лист, пробежал глазами по диагонали. Содержание сводилось к традиционным жалобам на неустроенность и разруху, заканчиваясь типичным: «ВСПОМНИТЕ О НАС! РАЗБЕРИТЕСЬ ВО ВСЁМ!»

К письму прилагалось фото с одноэтажным зданием. Окна ржаво скалились решётками, а шифер частично провалился, как сознание у шизофреника. Из-за крыши в тучи тянулась длинная труба.

«Ну и мерзкий домина, — подумал Владимир, поморщившись. — Где я его видел?»

— Отдай стажёру, — велел он и зашагал к выходу.

Та фотография напомнила, что в Москве остаётся много мрачного и потайного. Блат-хаты на окраинах, притоны юных крокодильщиков, а то и места погаже. Казалось, они ждали, когда же Вова по ошибке свернёт не в тот переулок и окажется в их власти. Уж тогда-то они явят ему свои тёмные чудеса.

В субботу он кое-как добил статью о «Стригущем Ли», выслал её главреду и с лёгким сердцем отправился в супермаркет, где взял бутылку сухого «Пампанео».

Если пить, то качественное. Тот, кто привык к дрянному пойлу, кто живёт в грязной конуре и спит с безобразной женщиной, у того и душа будет корявой, низкой и уродливой.

Мыша обрадовалась вину и унесла его на кухню, откуда пахло жарящимся луком.

«Ужин при свечах, — размечтался Вова, упав в кресло. — Задушевная беседа. Игривые мышата. Цап-царапки...»

От мыслей про цап-царапки сделалось жарко и, сняв пиджак, мужчина положил его на подлокотник.

— Папуль, помешай овощи, — хозяйка пробежала мимо. — Мне надо пи-пи.

Владимир проводил её взглядом и отправился к плите, где принялся возить лопаткой по сковороде с шипящей поджаркой.

— Звонят! — раздалось из зала спустя несколько минут.

Смартфон остался в кармане пиджака, но Вове идти за ним было лень:

— Да это сука Панзолевский. Чё-то в моей статье не понравилось. Нажми громкую связь.

Девушка вошла в кухню, держа смартфон в вытянутой руке, но голос из динамика принадлежал отнюдь не Панзолевскому — это был хриплый женский голос:

— Сынок, — заминка. — Папа… Он умер.

Лопатка замерла, и Вова уставился на смартфон.

Масло на сковороде зашипело неестественно громко.

С отцом он не говорил с тех пор, как сбежал в Москву. С матерью общался, но не чаще раза в год. Звонил всегда сам. Она номер сына не набирала, зная: не ответит.

Теперь же её звонок застал его врасплох.

Голосом, словно из кастрюли, мать рассказала, что в котельную к отцу по ошибки привезли не те отходы. Сжигая их, отец надышался ангидридного дыма, сутки кашлял кровью, весь посинел и в итоге отдал Богу душу на полу в туалете.

В заключение то ли всхлипнув, то ли хрюкнув, она попросила:

— Приезжай, сынок, — и сбросила вызов.

«Бля», — подумал Вова, когда ноздри защекотал дым от предательски подгорающих овощей.

Взгляд Алёнки внезапно стал твёрдым, как самосвал:

— Дооттягивал встречу, Буба? — она поджала губы, бледная и решительная. — Хватит. Я сама закажу билеты.

В анкете Мыши во «Вконтакте» значилось: «Главное: семья». Альбом её был забит детскими фото с бабушкой, родителями и кузенами. Комната — завалена подаренными ими Микки Маусами. Теперь отказаться от поездки на похороны отца значило выставить себя перед ней не просто мудаком, но человеком с прямо противоположными ценностями. Хорошим бы это точно не кончилось.

— Да и чёрт с ней, с Мышою, — объявил себе Вова, плетясь во мраке домой, так и не отведав «Пампанео». — Я в это захолустье ни ногой!

— Ага, — поздоровалась соседка по купе — кудлатая баба в леопардовых лосинах.

С бабой ехала дочь лет пяти-шести. Девочка разлила газировку по полу, вытряхнула дошираки из Вовиного пакета и швырнула Алёнкиными сланцами в проводника.

— Ага, — повторила баба, глядя видеоролики.

Сколько ни беги, а прошлое догонит. Клоповыми лапками оно шуршит под плёнкой снов. Соскальзывает с языка, когда вместо «планёрка» ты произносишь: «Мне больно». Ну а в посмертии… Там его картины явятся во всей красе. Чтобы высасывать твою душу вечно.

«Да чёрта с два! — мужчина тряхнул головой и прогнал мрачную мысль. — Чепуха какая».

Он приобнял Алёнку, сунул руку ей в джинсы сзади, где нащупал тёплое и мягкое. Это дало облегчение. Девушка положила голову ему на плечо.

Из-за березняка выпрыгнуло предзакатное солнце. Оно врезало Вове в лицо, как мяч на школьном дворе. Донеслись хохот пацанов, плевки, частое дыхание Вовы, бегущего прочь.

Гаражи. Водонапорная башня. Шприцы и окурки. Чёрный зев коридора — чернота тянется и тянется. Шум и треск пламени. Горький смрад отцовской спецовки. Хлёсткий подзатыльник. Две горы: мусора и угля. Черенок лопаты. Пот разъедает глаза, руки болят от напряжения. Смех отца за стеной, звон стаканов.

До рассвета Вова отгонял тёмные видения прошлого, и под конец в их туче блеснуло светлое воспоминание. Оно было о школьном дружке Уховском. Ухо… Где ты сейчас?

Поезд до К. не доходил — в посёлке пришлось ждать пересадки на автобус.

В одной из халуп рядом с автовокзалом врубили Цоя, и мужики вышли во двор драться. Вова с Алёнкой наблюдали за их толканиями, пока не подъехал ПАЗик.

Водителем оказался старик настолько тощий и бледный, что кроме как на погост он ехать никуда не должен был. Пока пассажиры рассаживались, он в задумчивости наблюдал за клюющими бычки голубями, будто прикидывал, не стоит ли к ним присоединиться.

Автобус затрясся по грунтовке среди топей и пустошей. Спустя два часа въехали на виадук, с которого открылся вид на частокол опор ЛЭП и заводские трубы. Дым над ними странно закручивался в петли: из-за жары казалось, что они подрагивали, как амулеты на заклинателе мёртвых.

— Вонища родного К. всё та же, — пробубнил Вова, сглотнув кислую слюну. — Зато я стал другим. Хрена с два ты одолеешь меня теперь!

Вокзал в К. был малолюдным, зато замусоренным.

— Ну здравствуй, сынок, — улыбка матери подёргивалась, в зрачках блестели следы многолетних слезливых истерик.

Вова косо её поразглядывал. Заурядная тётка, обнаружил он. Стареющая, одутловатая, кашляющая. Где её былое невротическое могущество? Куда подевался его детский страх перед её близким срывом?

— А ты повзрослел, — глаза женщины пуще затянуло маревом слёз. — Возмужал. Такой красивый, сыночек. Такой статный. Мой сыночек, мой!

Она потянулась к Вове, он рефлекторно отпрянул. Оба в смущении поглядели в сторону.

Здания городка теперь казались низенькими, хлипкими и безобидными. Кругом серел отнюдь не тот грозный К., что норовил раздавить Вову много лет назад — мужчина даже усмехнулся своему давнишнему трепету перед ним.

— Ты голодный? — мать взяла себя в руки.

— Это Алёна, — сказал Вова. — Знакомьтесь.

Мать покосилась на девушку как на грязь, присохшую к рубашке, взяла сына под руку. Повела домой. Жаркий воздух облепливал кожу, небо желтело от смога, а под ногами похрустывала мозаика разбитого тротуара.

— Ты надолго приехал?

— Завтра вечером обратно.

— Так быстро? Останься. Плохо, конечно, что на прощание с папой ты опоздал. Но друг свозит тебя на могилку. Мы выбили там козырное место, там такое…

— Погоди. Какой ещё друг?

— А?

— Какой друг свозит меня на могилку?

— Так Валерка же. Уховский.

Мужчина замер, и Алёнка, шедшая сзади, в него врезалась, ойкнув.

— Ухо здесь? В городке?

Мать развела руками:

— А где ж ему быть-то?

Вова перевёл удивлённый взгляд на Мышу.

В ветвях над ними ветер терзал ошмёток полиэтилена, как садист-линчеватель — жертву.

В поезде воспоминание об Ухе лишь мелькнуло, по пути же до родительского дома оно превратилось в цепь событий, растянувшись, как портняжная лента. Расстояния между делениями на ней, правда, не выглядели одинаковыми, да и по поводу цифр возникали вопросы.

Старшеклассник Вова глядел с эстакады на проносящиеся внизу большегрузы. Разбитая губа пульсировала болью, нутро крутило от унижения. Очередного.

— Спрыгнешь, — услышал Вова рассудительное, — и кишки намотает на колёса. Норм способ свалить из этой дыры.

Он обернулся.

Глаза паренька напротив смеялись. Волосы морковного цвета ерошились под ветром с запахом жжёной солярки.

Так они и познакомились.

Вместе парни стали прогуливать школу, шнырять по недостроям, собирать и сдавать радиодетали. Удирать от пятибратовских.

Любимым местом друзей стала заброшенная армейская прачечная, похожая на гниющий зуб великана. Рядом с ней из трубы журчали сточные воды и загадочно тянуло подвалом. В цехах прачечной друзья предавались мечтам о будущем.

Но школа закончилась, и Ухо с остервенением фанатика принялся воплощать мечты в жизнь.

Автостопом он добрался до Москвы. Сдал экзамены в педуниверситет. Перевёлся в Бауманку. На третьем курсе улетел по обмену в Берлин, а спустя год отправился на стажировку в Массачусетский технологический институт. После этого переписка друзей прервалась.

Вове от разрыва было горько, но всё-таки Ухо зажёг в нём огонь, указал путь.

Через год Вова и сам бежал из дома. Так же доехал до солнечной Москвы, где поступил на «журналистику», и, окончив её с отличием, устроился в «Столицу-пресс».

Останавливаться на этом он, разумеется, не собирался: рано или поздно и он доберётся до Европы со Штатами, а там — кто знает, может, они с Уховским встретятся вновь…

Такими были его мысли прежде. Теперь же из слов матери выходило, что Ухо вернулся в нищету и копоть К., притом давно.

В этом чувствовалось что-то ненормальное. Неправдоподобное. А может, Вова упускает что-то важное?

— Твоё любимое, — мать водрузила на стол закопчённую гусятницу, из которой расползался тухло-прогорклый дух.

Кухня за десять лет изменилась мало. Облупленный баллон с пропаном алел всё так же устрашающе. Кафельная плитка на стене местами повыпадала. Жир на плите чернел, как базальт после извержения вулкана.

По сравнение с этим кухня в его московской квартире выглядела эталоном чистоты и уюта.

Внезапно Вова обратил внимание на довольное причмокивание и с удивлением поглядел на Мышу.

Та уплетала варево с таким азартом, что сок стекал с подведённых губ.

После обеда мать усадила сына с Алёной на диван и принесла альбом с детскими рисунками.

— Это ты рисовал трубы. Это — бетономешалку. А вот…

— Ой, какая прелесть! — умилилась Алёна. — Кто это?

На листе был намалёван карлик-горбун с выпученными глазами. В одной руке он держал бутылку, в другой — стакан. В третьей, торчащей из горба, — то ли лопату, то ли нож для кастрации.

— Это наш папа, — мать потрепала сына по волосам. — Очень похож, правда ведь?

Вова захлопнул альбом и, встав, в раздражении подошёл к окну.

За стеклом сонным чудищем шелестел двор детства. «Помнишь меня? — как бы спрашивал ясень, похабно изгибаясь. — Потрогай меня вот за это, о-о-о!» «Лизни нас, лизни, — просили ржавые гаражи. — Мы такие кислые, такие шершавые». «Обнюхай меня, малыш, — звала помойка. — Вспомни мой запах, как я помню твой».

Вову передёрнуло.

— Погуляем, Бубочка? — Мыша приобняла сзади, её жаркое дыхание скользнуло по шее.

— Да, своди её к школе, — подхватила мать. — Или на эстакаду. А лучше — сам знаешь куда.

Вова резко обернулся и уставился на неё сердито.

Мать сощурилась:

— В котель...

— Нет! — отрезал Вова. — Никуда я не пойду. Никуда.

И он ринулся в свою бывшую комнату.

На другой день они уехали.

Москва встретила их фейерверком солнца из окон высоток, обдала свежестью от Яузы. Успокоила осмысленными взорами прохожих.

На набережной Вова с Алёной взяли по лавандовому рафу. В Сокольниках полюбовались на фонтан. На выходе встретили дворника со смутно знакомым лицом.

Он мёл тротуар, крепко сжимая черенок метлы в обеих руках, а в третьей держал сигарету, которой то и дело затягивался.

Заметив остолбеневшего Вову, дворник лукаво подмигнул ему и в улыбке раззявил беззубый рот.

Вова проснулся.

Глядя на трещины в потолке, он не сразу сообразил, где находится. Сообразив же, испытал чувство, словно наступил босой ногой в тёплую рвоту.

— Где Алёна? — спросил он у матери на кухне.

— Отправилась на вокзал за билетами.

— Без меня?

Женщина посмотрела внимательно:

— Тебе звонил Валерка. Он ждёт в «Глистоцвете».

«Чёрт возьми, — проворчал Вова мысленно, — прогуляться по пакостному К. всё же придётся».

Пацаньё во дворе сбилось в кучку, кто-то предложил сыграть в «Голову Розенбаума». Вова побрёл мимо в сторону пустыря. Через него, по мостику над распоротой кишкой канавы — и вот оно кафе, где в детстве отмечали дни рождения и прощались с умершими.

На крыльце Вова встал в нерешительности. Всё-таки с Ухом они не виделись столько лет… Что сказать старому другу? Обнять его? Или лучше просто пожать руку? Как там заведено у них в Америке?

Оглядевшись, мужчина собрался с духом и толкнул дверь.

Из помещения повеяло пивным, кисло-рвотным. Пол был усыпан окурками со стаканчиками, а посреди прохода поблёскивала лужа. Барменша за стойкой глядела с вызовом — точно это она напрудила, назло клиентам.

Столики пустовали, кроме последнего. За ним ждал мужик с гипсово-окаменелой физиономией и хмурым взглядом. Пучки морковных волос обрамляли плешь.

— Как жизнь, старик? — Вова с опаской сел напротив, протерев сидушку стула. — Давно вернулся из Массачусетса?

Бровь Уха взлетела.

— Из Массачусетса… — пробасил он задумчиво. — Из Массачусетса, значит, хм…

И вдруг зловеще расхохотался:

— Из Массачусетса!

Хохот разметался под потолком, вороном забился средь грязных стен.

Вова сглотнул слюну.

— Айда, — велел Ухо, поднимаясь. — Сгоняем в твой Массачусетс.

Они вышли и сели в колымагу, припаркованную за кафе. Мотор с фырканьем завёлся.

За окном потянулись трубы теплотрассы, бараки, бетонные заборы с граффити, чахлые кусты волчьей ягоды, заросли полыни.

Вова косился на обветренные кулачищи Валеры на руле, придумывая тему для разговора.

— Помнишь, — опередил Ухо и кивнул в сторону складской базы, — тут тебя сцапали пятибратовские? И проломили башку куском пеноблока.

Он бросил на Вову странный взгляд:

— После этого и полезло.

Вова не вспоминал о происшествии у базы с тех пор, как удрал из К. Теперь пришлось вынуть то воспоминание, словно заплесневелую шпротину из ржавой банки.

— А тут, — Ухо указал на развалину над сточной трубой, — ты нычил свою херню. Я, кстати, её сохранил.

«Та самая прачечная, похожая на гнилой зуб, — вспомнил Вова. — Но разве я в ней что-то прятал?..»

Продребезжав мимо гаражей и груд металлолома, колымага остановилась у ограды кладбища. За ним К. кончался, начинались пустоши.

Вова поплёлся за Ухом между надгробий, удивляясь его насквозь промокшей на спине рубашке, вдыхая подозрительную вонь, исходящую от неё.

Часть из надгробий была просто кусками опор из бетона с привинченными к ним табличками. На некоторых значилось по пять, десять, двадцать фамилий.

Мужчины приблизились к кресту из неокрашенных досок. На потрете Вова увидел смутно знакомое лицо, хотя количества рук и наличие зубов по фото определить было нельзя.

Помолчали.

Вова перевёл взор на пустоши.

— А чё там понатыкали? — удивился он, щурясь.

— Вышки, — голос Уха стал ещё мрачнее. — С автоматчиками.

— Какой-то закрытый объект у них там? Или…

Внезапно Ухо схватил его за плечи и затряс, как бармен — шейкер с дайкири.

— Ты харэ свою пургу гнать! — гремел Валера отчаянно. — Ты голову-то вруби! Мать-то, мать пожалей!

Глаза Уха вылезли, как гнойные стерженьки чирьев, завоняло от него пуще прежнего, над кладбищем задорно разграялось вороньё.

— Алён, собирайся, — крикнул Вова с порога.

Поганый К.: раньше тут была просто помойка, теперь — помойка плюс сущий дурдом!

Пускай до автобуса остаётся пять часов, лучше их просидеть на автовокзале. Никуда не отлучаясь. Ни с кем не разговаривая. Даже не глядя ни на кого.

На кухне мать тушила нечто с запахом сена и битума.

— Где Мыша? — рявкнул Вова.

Он позвонил Алёне трижды, но всякий раз слышал длинные гудки. Раздражённо топая по залу, мужчина и дело подступая к окну. Пацанва на тротуаре ухохатывалась над крысой с разожжённым черепом.

— Я приготовила, как любил наш папа, — мать принесла тарелку с чем-то бурым. — Ты разве не хочешь?

Губы её задрожали, на глаза навернулись слёзы:

— Почему ты не ешь, сыно-о-ок?

Её нытьё стало последней каплей. Не вытерпев, Вова обулся и во второй раз за день выскочил на улицу.

На скамейках у автовокзала дремали бомжи, клочья их полиэтиленовых кошмаров шуршали по тротуарам. Афиша с физиономией барда Виктора Самоварова трепыхалась на доске объявлений, концерт был назначен на воскресенье.

В здании вокзала было пусто, даже касса не работала.

— Да ладно! — поразился Вова.

На паутине в углу чернел жирный паук.

Вдруг запиликал мобильник.

— Я купила билеты, Бубочка, — объявила Алёнка весело.

Вова выдохнул с облегчением:

— Ты где щас?

— Иду домой. В сторону водонапорной башни.

— Давай быстрее, — скомандовал Вова. — Мать как раз наготовила, тебе, наверно, понравится. Я тоже скоро буду. А после обеда сразу же уматываем.

— Чмоки, — Алёнка отключилась.

А Вова задумался: разве водонапорная башня есть где-то поблизости?

Мать с азартом рылась в его сумке. Заметив, что сын стоит на пороге и смотрит на неё с негодованием, женщина тут же скорчила оскорблённую физиономию и с гордо вздёрнутым подбородком удалилась на кухню.

Вова позвонил Алёнке.

— Бубуль, я свернула не туда. Тут какие-то...

— Вруби видеосвязь!

На дисплее появилось бледное личико с распахнутыми глазами. Мыша переключила на фронтальную камеру, и Вова увидел обугленные развалины какого-то промышленного сооружения, рядом с которым чернели стволы деревьев без веток. Таких руин он даже в К. отродясь не встречал.

— Вон табличка на стене, — заметил Вова. — Чё на ней?

— Улица Газ-голь-дер-на-я, — Алёна поднесла смартфон к куску жести с полустёршимися буквами. — Номер не разобрать.

По спине мужчины скользнул противный холодок. Газгольдерной улицы в К. не существовало.

— Ты иди-ка до ближайшей остановки, — сказал он с тревогой. — Или лучше вызови такси. Адрес дома помнишь...

Но за окном зажёгся фонарь, пацанва во дворе разошлась, а Мыша так и не вернулась. И трубку не брала.

Автобус, на котором они собирались смыться отсюда, давно укатил.

Нет, Алёна его не разыгрывает, решил Вова, она же не больная на голову. Но и потеряться в городишке невозможно: спросила бы дорогу у прохожих, нашла бы себя на онлайн-карте… Впрочем, он проверил: улицы Газгольдерной онлайн-карта тоже не знала.

Нервничая из-за девушки, Вова измял подол футболки. Раскусал губу. Наконец смартфон запиликал.

— Буба... — голос пробивался сквозь помехи. — Коридором... я не......там все наши...

— Чё? Не слышу!

— У них... гной... дыры...

И совсем хрипло:

— Я... бородавчата.

На этом связь прервалась.

Мужчина заморгал на смартфон. В очередной раз набрал Алёнку. Робот сообщил, что абонент не в сети.

В ушах постепенно загрохотал дизель-молот, руки охватила дрожь — мелкая и гаденькая, как морось в ноябре. Вова провёл ладонью по мокрому лицу.

«Не паникуем», — велел он себе.

Но причину, почему следует сохранять спокойствие, так и не придумал.

Уснуть не удалось — оставалось барахтаться в собственной воспалённой голове, в её дурных видениях.

Вот Алёнка бежит по ночному проулку. За ней гонится некто клацающий, похабно хихикающий. Ноги девушки брыкаются, пропадают во тьме подвала хрущёвки. Из него доносится протяжный вопль ужаса. А спустя минуту — уже другой, сладостный. От Алёнкиных стонов просыпается весь подъезд. Кто-то стучит по батарее, рассерженный, что развратники помешали ему отдыхать...

Мать тоже не ложилась. Её силуэт то и дело возникал в дверном проёме.

— Сыно-о-ок, — шептала она.

К утру ржавый смог забил улицы, словно промокшей ватой. Букет выбросов вонял чесноком и резиной, лип к телу, першил в горле.

— Пропала вчера? — уточнил сонный дежурный в отделении. — Тогда приходите с заявлением через два дня.

Мешки под глазами отвисали вечным недосыпом. Рыжеватые усы напоминали ошмётки обожжённой кожи.

— Но Алёна впервые в К. Ей негде, незачем прятаться от меня, — мужчина обхватил себя за локти.

Полицейский процедил:

— Через. Два. Дня.

— А не подскажете, — не отставал Вова, — где тут Газгольдерная улица?

Дежурный вздохнул:

— Меня ведь предупреждали, ёпт...

Он устало прикрыл глаза ладонью. Под ней, будто живые, заворошились обрывки кожаных усов.

Вряд ли в исчезновении Алёнки замешана мать. У неё хоть и провалился шифер, да и Мыша ей не понравилась, но на преступление она не пойдёт.

Есть ли мотив у Уха? Тоже сомнительно.

Неужели девушку похитил какой-то местный маньяк?

А может, она в самом деле заплутала — но как такое возможно в промышленном городишке на сорок тысяч жителей?

Не оставалось ничего другого. Вова обыщет в К. каждый закуток. Если найдёт не саму Алёнку, то хотя бы какую-то улику, которая приведёт к ней.

Решив так, он пошёл искать.

Навстречу из тумана выплывали физиономии с низкими лбами. Бегающие глаза хронических невротиков, чугунные взоры провинциалов без будущего. О вырождении твердило и обилие старух, и листовки компартии на столбах и заборах.

За каждым углом таились воспоминания из детства. Вот школьная теплица — за ней у него отбирали деньги. Вот подстанция, у которой его изваляли в грязи... Душевная боль, впрочем, оказалась не такой уж режущей — сильнее резало осознание, что в пропаже Алёнки виноват он сам.

— Привёз её сюда, а погулять с ней не захотел, — вспоминались слова матери. — А она ведь просила. Но ты раскапризничался, как маленький. Только о себе и думаешь, весь в отца!

Вова резко обернулся.

Сзади никого не было. Хотя чувство, что за ним следят, не отпускало.

Всё чаще перед мужчиной вырастали незнакомые здания. Вместо овощехранилища за рощей громоздились психоделические самострои из кирпича, фанеры и алюминиевого профиля. Где стояла «Пятёрочка», теперь высился бетонный короб цеха с вывеской «Пищевая переработка».

Вова выругался, морщась от смрада тухлятины:

— Где этот вонючий К. кончается-то?

В юности они с Ухом обходили городишко за полдня. Теперь же смеркалось, а добрался до окраины так и не удалось.

К. разросся не только в стороны, но и вверх. Подуло аммиаком, и в небе проступили очертания высоток. Последние этажи были то ли не достроены, то ли обрушены, а стены чернели, будто после пожара.

Архитектура одной из высоток была один-в-один как у бизнес-центра, в котором находился издательский дом «Столица-пресс». А если сощуриться, то… Что это? Та самая вывеска?!

— Всё, харэ на сегодня! — в страхе, что слетит с катушек, Вова развернулся и, озираясь на невидимого преследователя, заспешил домой.

В сумерках у автовокзала бомжи жгли костёр, крутя на вертеле то ли обугленного мопса, то ли младенца. Жир плевался и шипел, тошнотворно разило горелым мясом. Афиша на доске объявлений сообщала, что в воскресенье состоится показательное выдёргивание прямой кишки у беглеца Виктора Самоварова…

И вновь они гуляли по Москве. По тротуарам безмятежными скаляриями плавали пятна от солнца. В небо ввинчивались дома-свечки, дома-штопоры, покачивали крестами пьяные храмы. Вова держал Алёнку за руку.

— Поохотимся вечером на мышат? — он подмигнул.

В отсветах вспышек на разгорающемся небе девушка озорно улыбнулась:

— Конечно, сыно-о-ок!

И тут он проснулся — от удушья.

— Родненький, кровинушка моя, — навалившись на него, мать горячо целовала в лицо. — Вернись ко мне, ненаглядный мой, вернись!

Вова попытался её спихнуть, но руки провалились в рыхлую плоть.

Мать пылко шептала, обдавая запахом плохих зубов, даже попыталась покормить его грудью.

Вова завертелся и всё же выскользнул из-под неё. С чертыханиями бросился к двери, сбежал по лестнице, выпрыгнул в ночь.

Восход разливался по горизонту вместе с багровыми отсветами от заводских факелов. Дым от горелой резины разъедал ноздри. Дома вокруг будто бы увеличились в размерах — или просто Вова уменьшился?

«Выбросы! — озарило его. — Ну конечно!»

Ядовитые газы годами отравляли психику горожан. Поэтому рехнулась мать. Поэтому одурел Ухо. Вернувшись из Массачусетса в К. ненадолго, но поехал тут крышей и остался навсегда.

А на днях случился сверхсильный выброс, из-за которого помутился разум Алёнки. Вот она и заблудилась.

Да и сам Вова из-за него стал видеть город эдакой гигантской гематомой, которая всё растёт и растёт, обрастая уродливыми постройками, чьи обитатели — сплошь дегенераты.

В таком случае единственное верное решение — бежать. Уматывать из К. что есть мочи. Иначе мозг сгниёт окончательно.

Добраться до Москвы. Сунуть голову под ледяной душ. Отоспаться. Поднять на уши коллег-журналистов, МЧС, полицию. Пускай узнают об экологической катастрофе в К. Пусть всё тут перероют и найдут его Алёнку. Это ведь их работа, не так ли?

Объявление на дверях автовокзала гласило, что касса закрыта до распоряжения начальства. Рейсы отменены.

Впрочем, на автобусе Вова и так уехал бы едва ли. Билет не купишь, ведь смартфон и наличные остались дома, а возвращаться за ними в проклятую квартиру он не собирался.

«Ладно, — успокоил себя мужчина. — Однажды я уже слинял из К. без денег. Слиняю снова».

Для этого нужно было лишь добрести до трассы, поймать там попутку или попроситься в проходящий автобус за бесплатно.

Тут он опять почувствовал, что за ним наблюдают.

Со стороны стоянки, похрустывая и хлюпая, к нему полз человек-улитка. Раковина на спине покачивалась, глаза-пузыри с вожделением пучились на Вову, изо рта свешивался тёмно-красный язык.

— Ах, чёрт! — выпалил Вова брезгливо. — Да тебя не существует, мутантина ты драная!

Он устремился в направлении эстакады, за которой, как надеялся, К. должен был закончиться. Но чем дольше он шёл, тем сильнее крепло подозрение: маршрут уводит его в совсем другую сторону. Туда, куда очень не хочется…

— Буба! Я тебя вижу!

Мужчина вздрогнул и поглядел по сторонам. Не померещилось ли?

Поблизости высилась водонапорная башня, так хорошо ему знакомая.

— Буба, я здесь! Давай скорее!

Вова забежал за башню, и от открывшегося вида его колени резко ослабли, он едва не рухнул на битые кирпичи.

Впереди мрачнели обугленные останки промышленного сооружения, вокруг которого торчали стволы деревьев без веток. На стенной табличке значилось: «Ул. Газгольдерная».

Мимо сооружения тянулась грунтовая дорога, в конце которой ждала она — котельная. С обрушившейся крышей и с трубой, тянувшейся в ржаво-голубое небо.

То самое здание с фото, показанное ему на респшине? Нет — кошмар прямиком из детства.

Коридор всасывал Вову в чёрное нутро, как первобытное головохордовое — одинокую радиолярию. Жаром дышала истопная. Голый по пояс кочегар лопатой загребал уголь и бросал в печь. Из отверстий в его спине сочилась белёсая жижа.

Урод прислушался и обернулся.

— О, таки явился! — пробасил Ухо с тупой ухмылкой людоеда. — Смена подоспела!

— Где Алёнка? — процедил Вова. — Чё за херня тут происходит?

Ухо покачал головой:

— Ясно. Он тебе лучше объяснит.

Из мрака бокового коридора вышел Панзолевский.

— Так-так, голубчик, — улыбнулся он попятившемуся Вове, — как ваше самочувствие? Вижу, ремиссия не за горами?

— А вы-то тут чего... — Вова осёкся.

Фасеточные глаза Панзолевского следили за ним с цепким любопытством.

— Да это не он тут. Это ты тут! — рассердился Ухо. — Если б не доктор, ты так и чалился бы в дурке. Короновал там себя писателем-академиком, а сам...

— Журналистом, — поправил Панзолевский. — Расследователем.

— Во! Ага.

— А меня — почему-то главным редактором, — Панзолевский добродушно усмехнулся. — Медсестёр — девочками с журфака, а санитара — кажется, стажёром. Учил его кропать статейки, рассказывал о жизни города...

Он рассмеялся.

Что за дурацкие игры, поразился Вова. И главное — для чего? Смутить его, а потом заорать: «Улыбнись, тебя снимает скрытая камера»?

— Я и есть профессиональный новостник-расследователь, — напомнил он важно, но почему-то не очень уверенно. — Вы же видели мой красный диплом?

Панзолевский вскинул бровь:

— Да? Ну, назови мне с пяток знаменитых журналистов.

— Да легко!

Однако в голове царила путаница. Попытавшись выхватить из неё какие-то фамилии, Вова в результате пробормотал то ли «Симорот», то ли «Сидорян».

— Нда... А что такое эссе? — Панзолевский вынул из-за пазухи потрёпанный учебник и открыл оглавление. — Какие вы знаете функциональные жанры? Чем знамениты Константин Симонов, Владислав Листьев?

Поток глупых вопросов сбил Вову с толку, и он не сумел ответить. Не удивительно — в его-то растерянном состоянии.

— Вы сами-то давно приехали из Москвы? — спросил он Панзолевского.

Тот с Ухом переглянулись.

— А щас мы, по-твоему, где? — Ухо отставил лопату и упёр кулачища в бока.

— Никто тут из Москвы не уезжал и не приезжал, — уверил Панзолевский.

И не смогли бы без спецпропуска, добавил он. На выездах стоят КПП с собаками, по периметру — вышки с автоматчиками. Москва, а именно район Карачарово, или К. — особый промышленный объект. Потомки выживших не имеют права покидать его и соседние районы по желанию. Их долг, их привилегия — обслуживать московские заводы и фабрики.

— Какая, к хренам, Москва? — воскликнул Вова. —Тут же кругом колдобины, бараки, обожжённые руины.

Панзолевский развёл руками:

— Так бомбардировки-с...

Отсветы пламени играли на его глазах-сеточках, ехидных, похабненьких.

«А я ведь тебя раскусил, гадёныш, — подумал Вова. — Всё дело в Алёнке, не так ли?»

С ней Панзолевский познакомился на корпоративе в редакции. Наверняка девушка запала стареющему козлу в душу, и он, выяснив её номер, принялся ей писать. А она об этом молчала, не желая, чтобы из-за грязного козла Вова расстался с любимой работой. Теперь же Панзол пошёл ва-банк. Решил избавиться от Алёнкиного парня таким вот причудливо-нелепым образом.

Вся эта чушь о дурдоме и войне... Весь этот грим... Сколько, кстати, козёл на него истратил? И почему он держит Вову за недотёпу, который поведётся на такой идиотский газлайтинг?

Ноздри Владимира раздулись. Пальцы сжались в кулаки. Сейчас он сорвёт фасеточные накладки с глаз похотливого главреда и швырнёт их в топку. Веселью конец!

— Ну-ка выдохни, — Ухо насупился и перехватил лопату поудобнее.

Панзолевский мигом ретировался за его спину.

— Тебе, что ли, визу не продлили, ушастый? — Вова взял табуретку, готовясь ей бить. — Думаешь, Панзол достанет тебе новую? Хрен-то там!

Оскалив зубы, он шагнул к Уху, замахнулся. Но тут донеслось:

— Сыно-о-ок... — и послышалось шарканье по коридору.

От тычка черенком в солнечное сплетенье Вова согнулся пополам, выронив своё импровизированное оружие.

Чёрт, неужели они и мать подговорили? Это было бы логичным. Панзолевский уводит Алёнку, Ухо улетает в Штаты, а Вова возвращается в К. и живёт с мамкой, считая себя умалишённым. Всё довольны.

На появившейся матери болталась какая-то аляпистая хламида, под которой угадывались очертания трёх грудей. Из-за ворота выползал шланг: он тянулся от средней груди к банке в руке. Насос работал. В банку с хлюпаньем падали зеленоватые сгустки.

— Прости меня, мой маленький, — проныла женщина. — Прости за всё.

Она скуксилась над банкой:

— У тебя было непростое детство. Знаю... Я защищала тебя как могла. Но у нашего папы был такой тяжёлый характер. И кулаки.

Всхлипывая, она стала каяться за то, что позволяла мужу орать на сына, лупить его. За то, что Вове приходилось до судорог в руках вкалывать с отцом в котельной.

А эти одноклассники... Их бесила Вовина внешность. У каждого из них были особенности: коровья морда, пальцы без ногтей, горб-волынка. Вова же был дефектный. Какой-то симметричный, слишком уж ровный — словно им назло.

Пацаны били его за школой. Били во дворе. Вылавливали по пути в котельную и тоже били.

— Но не всё в вашей юности было так мрачно, голубчик, — заверил Панзолевский. — У вас был преданный друг...

— Вот именно! — сообразил Вова. — Вы тут плетёте, что из К. никто не уезжал — а Ухо? Он же добрался до Москвы. Потом до Берлина, а там и до Массачусетса... Чё-то не срастается у вас.

Панзолевский с Уховским вновь переглянулись, и Ухо шлёпнул себя по лбу.

— Ну ты писатель-сочинитель, а! — воскликнул он. — Расскажу пацанам с рудника, что они не на Егорке фосфор роют, а в Массачусетсе баб мацают, ы-хы-хы-хы!

— Не-не-не, погоди, — Вова замотал головой. — Почему я тогда в курсе, что из Москвы можно уехать по учёбе в Берлин? А оттуда ещё дальше. Откуда я вообще знаю о жизни Москвы: о её торговых центрах, чиновниках. О мастер-классе Григория Лепса? Опять не сходится.

Ухо сморкнулся в пальцы.

— Да всё из-за этой хрени, — он кивнул в угол. — Я сохранил её для тебя.

Котельную часто топят отходами: гнилой мебелью, ветошью, матрасами с клопами. А однажды, когда Вова был старшеклассником, сюда приволокли стопки газет, вышедших ещё до бомбардировок.

После введения суверенного интернета, в стране произошёл ренессанс бумажных СМИ, поэтому газет до войны издавалось много, самых разных.

Пока отец керосинил с друзьями в кандейке, юноша развязал одну из стопок. И принялся читать.

Мир «Нового московского вестника» так его увлёк, что Вова ослушался — не побросал газеты в печь, а упрятал за теплообменник. Затем тайком перетаскал их в свою «штаб-квартиру» — в развалину бывшей прачечной рядом со сточной трубой.

Прогуливая школу, паренёк сбегал туда — и читал, читал. Он так погрузился в довоенную жизнь Москвы, что незаметно стал ассоциировать себя с автором статей.

— Да ладно! — рассмеялся Вова. — Я, по-вашему, не отличу газетную писанину от реальности?

— А реальность — штука зыбкая, голубчик, —Панзолевский хмыкнул. — Особенно если она уныла и страшна. Из такой реальности хочется бежать — туда, где люди все добрые, где мороженое самое вкусное. Вам вдобавок в бегстве помогли обидчики-одноклассники.

Панзолевский напомнил, как однажды пацаны догнали Вову у складских ворот. Как разбили ему темечко куском пеноблока. По выходе из больницы парень стал теряться на улицах, ещё глубже уходить в фантазии, выпадая из действительности, как карамелька с губы слюнявого дурачка.

Выпадал он неизменно в мир довоенной Москвы.

— Доктор говорит, если ты бросишь их в топку сам — ты выздоровел, — Ухо кивнул на стопки в дальнем углу. — Ну, чё стоишь?

Потные волосы прилипли к Вовиному лбу, голова гудела. В затылке будто пробилась дыра, из которой лезли безобразные гомункулы воспоминаний.

— А Алёнка? — Вова попытался сосредоточиться. — Её я тоже выдумал?

— Что вы, голубчик! — поспешил успокоить Панзолевский. — Ваша возлюбленная настоящей всех нас вместе взятых... Голубушка, идите к нам!

Из коридора послышался приближающийся топот. Мать насупилась и пожевала губами.

Оказалось, что на Алёнкиных щеках вовсю пузырились бородавки с серыми волосками. Пушились волосы также на шее и, должно быть, покрывали всё остальное тело. Не это ли те самые «мышата», которых Вова так любил гладить, зарываться в них лицом?

— Ох уж эти ваши шуры-муры! —Панзолевский лукаво сощурился. — Сперва я был категорически против. Но благодаря любви у голубушки случилась ремиссия, да какая!

Он хлопнул в ладоши, будто аплодируя самому себе.

Когда же настала пора Алёнку выписывать, доктор задумался: не вызовет ли разлука с Вовой у неё новую травму, обострение психоза? Не станет ли девушка «косить под шизу», чтоб снова попасть в соседнюю с Владимиром палату?

Поразмыслив, Панзолевский пришёл к выводу: надо рискнуть. Раз уж любовь помогла выздороветь Алёнке, не поможет ли она вернуться в реальность и её жениху?

Собрав в кабинете Алёну, Ухо, Валентину Михайловну, доктор изложил свой план.

Вову выпустят, сымитировав визит в выдуманный им К. Вместо поезда покатают туда-сюда на электричке, посадят в автобус. Затем мать и друг будут вести себя так, словно Вова в самом деле вернулся в родной городишко из довоенной лучезарной Москвы.

Алёнка исчезнет. Чтобы её отыскать, Вова будет вынужден шаг за шагом выходить из кокона своих фантазий, возвращаясь в Москву реальную. Туда, где он и очутился в итоге.

— Во! Доктор — голова! — восхитился Ухо.

— Ну, методика-то не нова, — скромно признался Панзолевский. — Я когда ещё учился на ветеринара, увидел такую в довоенном фильме «Остров проклятых». Потом меня перевели в дурдом, и тут-то эти знания пригодились.

Он вновь обратился к Вове:

— Конечно, после своего «исчезновения» наша Алёнушка следила за каждым вашим шагом. Мало ли что вы могли учудить, голубчик. Вы ведь догадались, что за вами следят? И полицейских мы предупредили, что вы можете к ним заявиться.

Довольная улыбка расползлась по лицу Панзолевского:

— Зато теперь-то вы рады, что ваша суженая нашлась?

Вова молча глядел в пол. В топке потрескивало пламя.

— Вот ещё какое дело, — доктор нахмурился. — Я не имею права держать вас в диспансере дольше пяти лет. По инструкции, если у пациента не наступает ремиссия, я обязан отправить его в «Пятёрочку». То бишь на пищевую переработку. Комиссар следит за этим строго, схитрить не получится. Но и поставить ложный диагноз «здоров» я тоже не могу — сам пойду на фарш. Ваша маменька очень, очень просила за вас. Но — увы...

Фасеточные глаза внимательно следили за Вовиной реакцией.

Огонь плевался искрами. Из трубы под потолком капало. Насос с хрипами откачивал жижу из материнской груди.

— Да всё с ним пучком, доктор! — Ухо не вынес гнетущего молчания. — Он уже кончил дурить. Щас у него такая шикарная баба! Забацаем им свадьбу в «Глистоцвете», как нормальный мужик он выйдет на работу. Будет тёть Вале помогать. Малого родят, поднимет его — всё будет чётко! Да же, братуха?

Алёнка кокетливо улыбнулась Вове огромными передними резцами.

Все здесь желали ему добра. Панзолевский пошёл на риск экспериментального лечения. Ухо оказался верным другом — пусть не вдохновлённым пареньком из фантазий, зато человеком крепким, надёжным. А мать, скрепя сердце, всё-таки готова была уступить сына другой женщине.

Развязка всей ситуации зависела только от него.

— Короче, мне послезавтра снова на Егорку, — бросил Ухо. — Когда твой батя умер, я тут покалымил за него. Но это — твоя работа. Ты — его наследник.

Он торжественно протянул Вове лопату:

— Каждому своё, братан!

...Шёл седьмой день с тех пор, как Вова приехал в К. Седьмая неделя, а может, седьмой месяц.

Мужчина забросил в топку тюк драных маскхалатов, и пламя принялось пожирать ткань, треща и отфыркиваясь.

В работу Вова втянулся. Не журналистика, конечно, но и с таким справится не всякий. Это тебе не переплавка резины, не разбор металлолома, не людоедская биопереработка а «Пятёрочке». Тут и платят нормально, и домой можно таскать всякое полезное.

Утерев ладонью лоб, кочегар отхлебнул горечи из чайника, прихрюкнул.

— Здравствуйте, мои маленькие мясные друзья, — шептал радиоприёмник. — С вами дядя Андрей. Сегодня я расскажу вам, как играть со шкуросъёмником и удавочкой...

Сплюнув, Вова побрёл в кандейку подышать из форточки.

За окном шёл дождь, в каплях воды на стёклах корчились червячки. Прислони ухо — расслышишь их писк. Он тоскливый и страшный, как колыбельная матери.

Заражение после войны изменило не только человеческие тела, но и окружающую природу. До массированных бомбардировок мир, говорят, был совсем иным. Слава Отцу-Городу: он бережёт своих детей от ужасов зачумлённых болот, от ветра радиоактивных пустошей за его пределами.

«Но была ли та великая бойня? — вновь поймал себя на мысли кочегар. — Что, если мир остался прежним, просто я окончательно свихнулся от выбросов в К.? И сижу сейчас в дурдоме Москвы, пускаю на пол слюни, думая, будто угодил в дегенеративное завтра?»

А может, мозг Вовы перегорел вовсе не от газов? Может, разум разрушили тяжёлые воспоминания детства?

Или же он попросту в аду? В раю? Короче, в том месте, куда попадают по смерти, где умирают и куда возвращаются снова и снова?..

Сапоги у дверей хранили молчание и плесень по углам кандейки лишь многозначительно зеленела. Пахло сыростью, а по скатерти, шурша лапками, полз таракан.

Кочегар прижался лбом к холодноватому стеклу и пробормотал:

— Кто-нибудь, — всхлипнул, — скажите наконец, где я?