Спокойная ночь

Глава 1

«Баю-баюшки-баю, не ложись ты на краю». Когда-то это здание было храмом, потом сюда заселилась администрация похоронного бюро. Сейчас же здесь убежище немногих, кто не заразился поветрием и не пошёл в бандиты. Женщин больше половины, многие — с маленькими детьми. Солнце давно село, и со стороны алтаря под протекающий купол несутся тихие колыбельные. «Баю-баю-баю-бай, поскорее засыпай». Напевы двух десятков матерей причудливо сливаются в странное подобие песни-молитвы, убаюкивая и детей, чьё отцовство не принято обсуждать, и часовых, которых запрещено расспрашивать о прошлом. И меня. Надо пройтись перед сном.

Я кутаюсь в шинель и выхожу на улицу мимо баррикады, сооружённой на паперти. Часовой в чёрном тулупе дремлет, обняв двустволку-«вертикалку». В другое время он мигом был бы посажен на хлеб и воду за халатность, но сегодня я только мягко бужу его — не обнимайся с оружием, товарищ, щека к железу примёрзнет. Сегодня ночь будет тихой. Под полной луной в тумане неслышно моросит мокрый снег. Поправляю шарф, натягиваю варежки поглубже.

Прямо за забором — футбольное поле, мы распахали его под картошку ещё в самый первый год. Вокруг поля неспешно ходит сторож с факелом и колотушкой, за ним наблюдают с колокольни. На этом посту лишь надёжные люди, они не заснут даже в такую тихую ночь. Мне не надо их проверять, и я разворачиваюсь в другую сторону. Прохожу через ворота к могилам.

Сначала осматриваю свежие, вырытые нами для тех, кто не пережил прошлые зимы. Женщины и мужчины, убитые на посту. Роженицы с детьми. Жёны с мужьями. Скошенные поветрием лежат друг с другом в обнимку под покрывалом негашеной извести. И дети, дети, дети — повсюду. Не так страшна была болезнь, как паника, грабежи и крушение порядка. У нас нет самых необходимых лекарств, еда — роскошь, чистая вода — привилегия, смерть детей — обыденность.

Поздоровавшись со своими родными и знакомыми мертвецами, быстрым шагом ухожу на старые захоронения. Колотушка сторожа затихает вдали, лишь слабый ветер потрескивает голыми ветвями тополей.

Как объяснить то, что я должен сделать?

Представьте.

Представьте, как на старом городском кладбище, где полузабытые могилы прижались друг к другу, стоит небольшой обелиск из жести. На нём нет креста, лишь скромная звёздочка, проржавевшая табличка с именем и серебряная ладанка-образок, что заботливо закреплена у основания звезды медной проволокой. Выцветший пластмассовый венок с лентой неразборчивого цвета говорит: «Доро... ...леньке от Та... ...и спокойно». Покойный не верил в загробное. В его мире Гагарин летал, бога не видал. А во что верила его Танечка, когда шла против казённого кладбищенского порядка со своей нелепой проволокой? С кем говорит лента на её венке?

Обелиск стоит не в одиночку, к нему прижался, покосившись, простой гранитный камень с именем и годами жизни Танечки. На нём нет и звезды, Танечка не верила ни во что, даже в предписано-обязательную неизбежность победы коммунизма. Не верили и её потомки: оба памятника выглядят давно заброшенными. Оградка сломана, скамейка сгнила, весенний полурастаявший снег стыдливо прикрывает многолетний слой тополиных листьев, неподалёку лежит одинокая пивная бутылка поверх разбитых очков.

Участок тридцать один на седьмой аллее слабо освещается полной луной сквозь туман. Я вздыхаю, потирая лоб. Завтра будет трудный день.

Завтра я буду доказывать горстке людей, ослабевших от голодной зимы, что мы должны распахать под огороды другую, «элитную» половину седьмой аллеи. Ту, где земля стонет под тяжестью пышного мрамора, где ставили свои шикарные мавзолеи воры в законе. Я буду говорить, что нам позарез нужен камень, что нам уже не хватает здания церкви, что нужно строить, что нужно утеплять, что нужно ремонтировать заграждения, что нужно защищаться от страшных врагов — холода, бандитов и поветрия. Что тяжёлый труд сегодня обязательно пригодится нам завтра, что мы должны потерпеть, что это всё ради нашего будущего, ради наших детей.

Я буду давить и язвить, льстить и уговаривать. Всё потому, что не могу принять такое нужное живым решение. Не могу разрушить могилы, что уже осквернены забвением.

Напротив через дорогу стоит чёрная плита в человеческий рост. С камня сквозь прутья ограды сердито смотрит полный мужчина в спортивном костюме. В ответ лишь горько усмехаюсь в усы. Не тебе сердиться, дядя. Твои дела будут жить ещё долго и без всяких памятников. С каждым выстрелом, с каждым ударом, с каждым взмахом ножа, с каждым криком — всё твои затянувшиеся поминки. Обойдёшься ты без мраморного истукана. Пусть поживёт ещё немного память о тех, кто строил, а не разрушал.

Пусть будет нетронутым участок тридцать один, последнее убежище всеми забытых.