Сомненье порождает грех

Найденный дневник

«Пять лет назад мы думали, что зомби — это самое страшное. Мы ошибались. Зомби тупые. Они не строят планы, не устраивают засад, не пытают пленных. А люди — да. Легион молится на свою богиню и приносит жертвы. Ахман продают свои винтовки тому, кто больше заплатит. А мы? Мы сидим на «Альто» и ждём. Чего? Приказа? Спасения? Чуда?

Чуда не будет. Я видел, что они сделали в подвале. Проект «Ангел». Добровольцы, генная инженерия, летучие мыши и кровь, кровь, кровь. Они хотели создать солдата, который не боится, не устаёт, не сомневается. Они создали монстра, который плачет по ночам.

Его звали… нет, я не напишу его имя. Если Легион узнает, что он был человеком, они перестанут его бояться. А страх — единственное, что держит их в узде.

Я ухожу сегодня. В лес. Один. Лучше быть сожранным зомби, чем смотреть, как мои товарищи творят такое во имя «спасения человечества».

Если вы читаете это — не ищите меня. И не верьте ни во что, кроме собственных глаз.

Прощайте.»

Этот дневник был найден в рюкзаке мёртвого солдата у старого моста. Рядом — следы крупных когтей и засохшая кровь. Солдат не был съеден. Он был раздавлен. Словно кто-то упал на него с большой высоты.

Никто не знает правду.

Голос из тишины

Меня зовут Элиас Виртанен.

Это имя ничего не значит. Не для них. Не для Легиона. Не для Касуны. Они знают меня как Карста. Позывной я выбрал сам, ещё до того, как переступил порог их лагеря.

Семнадцать лет назад мир умер. Не сразу. Сначала новости по телевизору. Потом паника. Потом тишина. А потом — зомби. Их называли по-разному: заражённые, ходячие, мясо. Я называл их концом.

Я родился в Хельсинки. Потом родители переехали в Штаты, когда мне было десять. Отец работал инженером в Денвере. Мать — медсестрой. У меня был младший брат. Его звали Мико. Ему было шесть, когда всё началось. Он любил динозавров. Я обещал сводить его в музей. Не успел.

Когда ударила инфекция, мы закрылись в доме. Держались две недели. Потом кончилась еда. Отец пошёл искать. Не вернулся. Мать продержалась ещё три дня — отдавала всё мне и Мико. Потом её укусили. Она попросила меня… сама. Я не хочу говорить об этом.

Мико я вывел в лес. Думал, там безопасно. Но он поцарапался о ветку. Через два часа у него поднялась температура. Через четыре он перестал меня узнавать. Через шесть я держал его за руку и смотрел, как его глаза становятся мутными, а изо рта идёт пена. Я не стрелял. У меня не было оружия. Я просто сидел рядом, пока он не перестал дышать. А потом ещё два часа сидел. Потому что некуда было идти.

Меня нашли военные. Отвезли в какой-то бункер под Денвером. Держали три месяца. Кормили, поили, но не выпускали. Сказали, что я «материал». Я не спросил для чего. Я уже ни о чём не спрашивал.

Потом я сбежал. Не потому что был умным или смелым. Просто один охранник забыл закрыть дверь. Я шёл на юг, к горам. Без карты, без оружия, без цели. Просто шёл. И вышел к ним.

К Легиону Креста.

Я сам попросился к ним. Не потому что верил в Касуну. Я не верю ни во что уже семнадцать лет. Я попросился, потому что у них были патроны, крыша над головой и правила. А в мире без правил я не хотел жить.

Они дали мне винтовку и сказали: «Теперь ты с нами».

Я кивнул. Потому что кивать проще, чем спорить.

С тех пор прошло четыре года. Я не верю в Касуну. Я не верю в Легион. Я не верю ни во что, кроме тишины. Потому что тишина никогда не врёт.

Меня зовут Элиас Виртанен. Позывной — Карст. Я разведчик Легиона Креста. Я никогда не кричу.

И я расскажу вам, как всё пошло к чертям.

Легенда о Капоче

«Он молил о крыльях. Она дала их ему. И забрала всё остальное.»

Эту историю рассказывают у костра. Кто её придумал — не помнит никто. Может быть, это правда. Может быть, ложь. В мире, где мёртвые ходят, а живые молятся на летающего монстра, правда и ложь давно перестали отличаться друг от друга.

Был один легионер. Лучший из лучших. И он искренне верил в Касуну. Но однажды, глядя на пустое небо, он возгордился. Никто не парит над землёй. Никто не поднимается над грязью и кровью. А он хотел.

Он приходил к алтарю и молил Касуну дать ему крылья. Но ответа не поступало. Он верил, что она услышит его и выполнит желание. Но в один день пришёл другой легионер, что был лучше его. Зависть перешла в агрессию. Ночью, прямо на алтаре, он убил того легионера клинком для приношений — пятнадцать ударов в спину.

И именно в этот момент Касуна услышала его.

Она увидела, что он сделал, и решила наказать. Сказала ему: «Ты хотел быть избранным? Ты будешь первым и последним».

После чего она действительно дала ему крылья, но забрала остальное. Не убила. Исполнила желание в наказание.

Сначала вырвала человечность — одним прикосновением. Забрала жалость, страх, любовь, надежду. Сознание осталось. Полностью. Он видел, слышал и чувствовал всё, но не мог ничего сделать. Потом из его собственной плоти, живой и кровоточащей, свила крылья — как у летучей мыши. Прирастила к позвоночнику. Крылья не прижились — они постоянно кровят, а вокруг зияют шрамы, которые не зарастают никогда.

Затем взялась за лицо. Вместо носа — две овальные дыры. Рот растянут в полтора раза. Зубы длинные, острые, ломающие кости как сухие ветки. Лицо — маска боли, искорёженная, застывшая в вечном крике. Нет половых органов — бессмертие не требует потомства. Нет, она не дала ему бессмертие в привычном понимании — он мог умереть от пули, но не мог умереть от старости. Его возраст больше не имеет значения.

«Ты хотел быть выше всех. Теперь ты будешь вечно стоять над телами тех, кого убьёшь. Ты видишь каждую каплю крови, слышишь каждый хруст. Но управлять собой не можешь».

И приказ, ставший клеткой: «Убивай всех непокорных. Не трогай тех, кто носит мою веру».

Так появился Капоче. Так его назвали. Я не знаю, как звали его раньше. Может быть, у него было имя. Может быть, у него была семья. Может быть, он тоже любил кого-то. Теперь у него только крылья, боль и вечная темнота в голове, где когда-то были мечты.

Он открыл глаза своего нового тела и ужаснулся. Потому что внутри всё ещё сидел тот легионер, который молил о крыльях. Он узнавал своих братьев по оружию. Он помнил их имена. И из последних сил, через судороги, боль и немыслимое усилие, он запрещал телу убивать их. И тело подчинялось. Потому что где-то на самом дне, под звериной яростью, приказ Касуны встречал сопротивление человеческой воли.

И пока вера легионеров сильна — Капоче их не трогает.

Но если легионер сомневается. Если в его сердце закрадывается червь предательства. Если он мысленно отворачивается от Касуны — метка гаснет. Звериное чутьё перестаёт отличать своего от чужого. И тогда человеческая часть Капоче теряет хватку. Тело вырывается на свободу. Он разрывает сомневающемуся живот. Своими длинными пальцами, похожими на паучьи лапы, он лезет внутрь и пожирает жертву изнутри. Прямо при всех. Медленно, чтобы каждый слышал, как ломаются рёбра и хлюпает плоть на его зубах. Через минуту от легионера остаётся только пустая оболочка. А Капоче смотрит своими глазами — глазами, которые никогда не моргают и выражают только одно: страх и ужас от самого себя. И плачет без слёз.

Так и живёт Капоче в секторе, где его превратили. Он не уходит далеко от алтаря — того самого места, где когда-то стоял на коленях с гордой мольбой. Он сидит на крыше самого высокого здания в безлунные ночи, складывает крылья и смотрит в небо. То самое небо, по которому он так хотел летать. Теперь оно для него недосягаемо — крылья слишком тяжелы, а тело слишком слабо, чтобы подняться выше нескольких метров. И каждый раз, когда он пытается взлететь, из-под крыльев течёт свежая кровь.

Говорят, в редкие ночи, когда луна скрыта тучами, а ветер дует с востока, Капоче вдруг замирает и начинает бормотать что-то на языке, который никто не понимает. Старые легионеры клянутся, что это он молит о смерти. Но Касуна не слышит его. Или слышит, но не отвечает.

Но это больше как байка. Легенда. Которую рассказывают у костра те, кто никогда не видел Капоче вживую.

Я видел. И теперь не могу забыть.

Вера?

— Можно?

Я поднимаю голову. Передо мной стоит Кот. Я не слышал, как он подошёл. Кот умеет двигаться тихо. Это редкое умение для человека его комплекции.

— Здарова, — говорю я. — Садись.

Он садится напротив. Долго молчит. Я не тороплю. У нас обоих времени много. Мы живы. Пока.

— Ты не веришь, да? — спрашивает он наконец.

— Во что?

— В Касуну.

Я смотрю на огонь. Пламя лижет поленья. Дрова трещат. Где-то за периметром воет зомби. Обычная ночь.

— Нет, — говорю я. — Не верю.

— И как ты живёшь?

— Дышу. Стреляю. Сплю. Иногда ем.

Кот усмехается. Редкое зрелище. Кот почти никогда не улыбается.

— Многие тебя боятся, Карст. Думают, что ты жестокий. Что ты убиваешь без сожалений.

— Я убиваю, когда надо, — отвечаю я. — Сожаления не помогают.

— А если не надо?

Я молчу. Он ждёт. Кот умеет ждать. Наверное, поэтому Акс держит его рядом.

— Помнишь, — говорю я, — три месяца назад. Привели пленного. Он был совсем молодой. Лет семнадцать.

Кот кивает.

— Акс приказал принести его в жертву. Сказал, что «грешная душа очистит лагерь». Ты тогда стоял и смотрел.

— Я не мог ничего сделать, — голос Кота становится тише.

— Мог, — говорю я. — Ты мог выстрелить. В Акса. В себя. В того парня — чтобы он не мучился. Но ты стоял и смотрел.

Кот сжимает челюсть. Я вижу, как ходят желваки.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем, — я откидываюсь на спину, смотрю на звёзды. — Ты веришь в Касуну, потому что боишься, что без неё ты — монстр. А я не верю, потому что знаю: монстры не нуждаются в оправданиях. Они просто делают то, что делают. Как ты. Как Акс. Как я.

Долгое молчание. Костёр трещит. Где-то далеко — второй вой. Зомби перекликаются.

— Ты опасный человек, Карст, — говорит Кот.

— Я знаю, — отвечаю я. — Поэтому я ещё жив.

Кот встаёт. Уходит в темноту. Не оборачивается. Я остаюсь у костра один. Смотрю на звёзды.

Интересно, видит ли Касуна эти звёзды? Или у неё есть своё небо?

Я не знаю. И не хочу знать.

Машина в кювете

2040 год, Арапахо, Колорадо. 17 лет зомби-инфекции.

Лагерь Легиона Креста — это несколько ржавых контейнеров, ангар и обветшалый склад, где когда-то хранились удобрения. Сейчас там хранятся патроны, надежда и страх. В равных пропорциях.

Утро начинается с того, что Барон орёт на весь лагерь. Он всегда орёт. Это такой же фоновый шум, как ветер в горах или треск зомби за периметром.

— Да вы там совсем ебанулись?! — голос Барона разносится между контейнерами. — Где патроны?! Куда вы дели патроны, суки?!

Я сижу у стены, чищу винтовку. Не смотрю на него. Слушаю. В лагере всего два типа звуков: крики Барона и тишина. Я предпочитаю тишину.

— Барон, успокойся, — Книга сидит у рации, крутит ручку настройки. — Патроны в арсенале. Акс вчера приказал пересчитать.

— Акс... — Барон сплёвывает. — Акс у нас святой, да? Акс пальцем не пошевелит, а мы воюем!

Я поднимаю голову. Смотрю на Барона. Говорю тихо, без нажима:

— Завались.

Барон поворачивается. Красный, злой, готовый рвать. Но когда видит, кто сказал — замирает. Потому что я никогда не кричу. Я не повышаю голос. Не матерюсь. Не угрожаю. Я просто говорю. И этого почему-то достаточно. Может быть, потому что люди знают: если я сказал — я сделаю. Тихие всегда страшнее громких. Громкие пугают. Тихие — убивают.

— Что? — Барон уже не орёт, а скорее рычит.

— Патроны там, где ты их оставил. Вчера. У южного входа. Ты стрелял по теням, — я смотрю ему в глаза. — Тени были кустами.

Барон замирает. Книга тихо смеётся в рацию. Шут, который чинит генератор в двух метрах от меня, давится самогоном и кашляет. Он всегда пьёт с утра. Говорит, что так лучше крутятся гайки. Я не спорю. Каждый выживает как может.

— Карст, ты, блядь... — начинает Барон.

— Здарова, — перебиваю я. — Я не закончил. Патроны в мешке. У южного входа. Под кустом. Который ты принял за зомби.

Я снова опускаю глаза к винтовке. Барон стоит надо мной ещё секунд десять. Потом разворачивается и уходит, на ходу матерясь так, что Книга закрывает рацию ладонью.

— Карст, — говорит Шут, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты когда-нибудь говоришь просто «доброе утро»?

— Доброе утро, Шут, — отвечаю я, не поднимая головы.

Шут смотрит на меня. Потом на бутылку. Потом снова на меня.

— ...Блядь. Я сам виноват.

Он отворачивается и продолжает ковыряться в генераторе. Я слышу, как он бормочет что-то про «тихих психопатов» и «нервных мужиков». Я не обижаюсь. Шут — хороший. Он единственный, кто не пытается казаться святее Касуны. Он просто чинит железо и пьёт. Честная работа.

Через два часа Ртуть выходит на связь. Он в дозоре, в западном секторе, там, где лес подходит к старой трассе. Я слышу его голос из динамика Книги. Ртуть матерится редко, но метко. Если он матерится — значит, случилось что-то необычное.

— Книга, приём. Это Ртуть. Мы нашли машину.

— Ртуть, какую машину? — Книга крутит ручку настройки, хотя частота и так чистая. Привычка. — Вы в дозоре. У вас задача — сектор западный прочесать, а не хлам собирать.

— Книга, ты меня слышишь? Не хлам. VAB, мать его. Броня стальная, колёса — военные. В кювете лежит. Третий день — по записям.

— Ты ебанулся? Какая VAB в лесу? Там зомби и непонятно ещё кто...

В эфир врывается Барон. Он уже забыл про утренний конфликт. Или не забыл, но дело есть дело. Барон умеет переключаться. Злоба — это топливо. Он сжигает его, когда нужно.

— Ртуть, ты чё несёшь? Блять, какая машина? Вас в дозор отправили, а вы там шутки шутите! У нас каждый патрон на счету, а ты мне...

— Барон, завали ебало! — Ртуть не любит, когда на него давят. — Я тебе говорю — броня. Настоящая. Там три трупа внутри. Застрелились. Когда патроны кончились. Машина целая. Двигатель тёплый ещё, блядь.

Я подхожу к рации. Беру микрофон. Говорю спокойно, без нажима:

— Он прав. Я внутри был. Там дизель заведётся. Колёса проколоты, но крепость.

Книга вздыхает. Барон молчит — для него это много. Я продолжаю:

— Там водитель. Палец засохший на ключе. Трое суток минимум. Навигатор показывает название. «Леонора».

— Что — Леонора?! — Барон снова врывается. — Ты мне её нашёл — потрёпанную, в кровище, с дырявым баком? У нас механик — Шут, который гайки пальцами крутит, потому что ключи проебал!

— Барон, успокойся, — Ртуть устал. Я слышу в его голосе не злость, а усталость. Тяжёлая, многодневная. — Шут сделает. Там дизель живой. Только колёса сменить и деревяшками оббить.

— Деревяшками?! Ты ебанулся? Мы не сарай чиним, а броню! Там прут зомби, а ты предложишь обшивку из забора?! Какая, нахуй, «Леонора»? Это будет «Сарай на колёсах»!

Я лениво, почти скучающе, говорю в микрофон:

— Барон, дерево тепло не пропускает. И не звенит. Я читал. Книга подтвердит.

Книга вздыхает снова.

— Барон, он прав, — говорит Книга. — Древесина — маскировка. И зомби глупеют по звуку. У них нет обоняния, только слух. Дерево гасит вибрацию.

— А-а-а, мля! — Барон буквально рычит в эфир. — Ртуть! Ну почему ты всегда находишь мне работу?! Я в дозор пошёл поспать в тишине! А теперь... Шута искать, колёса, доски, гайки...

Он сопит в эфир минуту. Я слышу его дыхание. Слышу, как скрипят зубы. Потом:

— Сука. Ладно. Тащите её. Но если Шут просрёт этот дизель — я вас всех троих в тот же кювет закопаю. Поняли?

— Понял, Барон, — Ртуть почти смеётся. Я не видел его лица, но готов поспорить, что он улыбается. — А теперь захлопнись и тащи буксир.

Эфир глохнет. Я отдаю микрофон Книге и иду к ангару. По пути меня останавливает Кэтрин.

Она добрая. Вежливая. Не матерится. Редкий человек в этом аду. Такие обычно умирают первыми. Но Кэтрин держится уже два года. Может быть, потому что она умеет улыбаться. А может быть, потому что за ней присматривают.

Она улыбается мне. Я не помню, когда кто-то улыбался мне в последний раз.

— Карст, привет! — говорит она. — Я слышала, вы нашли машину. Это правда?

— Здарова, — отвечаю я. — Правда.

— И ты поедешь её вытаскивать?

— Да.

— Возьми меня.

Я смотрю на неё. Кэтрин не боец. Она бывший гражданский. Её взяли в Легион, потому что она умеет читать карты и знает радиочастоты. Но в дозор её не пускают. Обычно.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Хочу помочь, — она оглядывается, понижает голос. — И... хочу поговорить с тобой. Не здесь.

Я молчу. Я всегда молчу перед тем, как принять решение. Люди думают, что я не умею быстро думать. Они ошибаются. Я просто не вижу смысла говорить, пока не увижу все варианты.

Потом киваю:

— Идём. Но если начнётся стрельба — лечь и не высовываться. Поняла?

— Поняла.

— Бывай. То есть... пошли.

Мы уходим к западным воротам. Я слышу, как Шут, который видел этот разговор, открывает бутылку. И пьёт. Наверное, за моё здоровье. Или за мою глупость. Шут говорит, что тихим мужикам всегда достаются самые странные женщины. Я не спорю. Я вообще редко спорю. Это тоже утомляет.

Леонора

Лес встречает нас сыростью и тишиной. Слишком тихо. Я иду впереди, Кэтрин за мной. Я слышу её дыхание. Оно ровное. Она не боится. Или боится, но умеет скрывать. Это хорошо.

Ртуть уже ждёт у машины. VAB стоит в кювете, на боку, но корпус цел. Три трупа внутри — два в кабине, один в десантном отсеке. Застрелились. В упор. В голову. Когда кончились патроны и пришли зомби, они выбрали смерть. Я их понимаю.

— Карст, — зовёт Ртуть. — Иди сюда. Ты должен это увидеть.

Я залезаю внутрь. Воняет кровью и чем-то сладким — разложением. Запах, который я не могу забыть уже семнадцать лет. Я смотрю на трупы. У одного из солдат на груди нашивка. База «Альто». Те самые военные, с которыми Легион не сотрудничает. Но и не воюет — слишком много других врагов.

— Белый цветок? — спрашивает Кэтрин снаружи.

— Нет, — отвечаю я, вылезая. — Свои. Выстрелы в голову. Патроны кончились, зомби подошли. Не захотели становиться мясом.

— А зомби где? — Ртуть оглядывается. Я вижу, как его рука ложится на пистолет. Привычка.

— Ушли. Нет еды. Трупы уже старые.

Я обхожу машину. Дизель холодный, но заведётся. Батарея села, но Шут притащит свою колымагу и оживит. Колёса пробиты, но запаски есть. В десантном отсеке — ящики. Я открываю один. Смотрю.

— Патроны, — говорю я. — 5.56. Много.

Ртуть свистит. Долго, протяжно.

— Барон не поверит.

— Поверит, когда увидит, — я закрываю ящик. — Книга, приём.

— Книга на связи, — голос Книги трещит из рации. — Чего вам?

— Машина — не просто машина. Внутри патроны. Много. Забираем всё.

— Акс сказал не светить техникой, — напоминает Книга. Я слышу в его голосе усталость. Он не согласен с Аксом. Но он не спорит. Книга умный. Он знает, что спорить с властью — это быстрый способ стать жертвой.

— Акс не видел эти ящики, — отвечаю я. — Передай ему: или мы забираем машину с патронами, или Террористы заберут патроны без машины. Я видел их следы. Они здесь были. Два дня назад.

Тишина в эфире. Я слышу помехи. Или своё сердце? Не знаю.

Потом Книга вздыхает. Он всегда вздыхает, когда не может изменить решение.

— Ждите. Я сообщу Аксу.

Мы ждём полчаса. Кэтрин сидит на капоте VAB, смотрит на небо. Ртуть курит самокрутку и матерится тихо, чтобы не привлекать зомби. Я стою в стороне, смотрю на лес. Деревья не меняются. Они были здесь до нас. Будут после. Деревьям плевать на Касуну, на зомби, на наши войны.

— Карст, — вдруг говорит Кэтрин. — Ты веришь в Касуну?

Я не отвечаю. Смотрю в лес. Ветер качает деревья. Где-то далеко кричит птица. Кэтрин ждёт.

— Не знаю, — наконец говорю я. — Я видел вещи, которые не могу объяснить. Но я видел и вещи, которые объясняются очень просто. Злые люди делают злые дела. А потом говорят, что это во имя богини.

— А Капоче? — Кэтрин понижает голос. — Ты видел Капоче?

Я молчу. Потом киваю:

— Издалека. Он... страшный. Но не как монстр. Как человек, которого превратили в монстра. Это хуже.

— Говорят, он раньше был легионером.

— Был, — я смотрю на Кэтрин. — Лучшим. Пока не возгордился. И Касуна наказала его. Дала крылья. Забрала всё остальное.

— Ты веришь в эту легенду?

Я снова молчу. Думаю. Вспоминаю те ночи, когда сидел у моста и смотрел на сектор Капоче. Вспоминаю звуки. Не рыки, не стоны. Всхлипы. Человеческие всхлипы.

— Верю, что он страдает, — говорю я наконец. — Верю, что он не хочет убивать. Но убивает. Потому что не может остановиться. Это ли не наказание?

Кэтрин хочет спросить ещё, но рация оживает. Книга передаёт приказ Акса:

— Машину спрятать в старом ангаре. Патроны выгрузить в арсенал. Карст, остаёшься в дозоре до вечера. Ртуть, возвращаешься с Кэтрин.

Эфир глохнет. Я беру винтовку и иду в лес. Не прощаюсь. Прощания — это обещания вернуться. А я не привык обещать то, что не могу выполнить.

Кэтрин смотрит мне вслед. Я чувствую её взгляд спиной. Ртуть заканчивает курить и говорит:

— Странный он, да?

— Он просто тихий, — отвечает Кэтрин.

— Тихий? — Ртуть усмехается. — Девчонка, когда тихие начинают говорить — лучше бежать. Потому что они молчат, когда думают. А если они думают — значит, что-то задумали. Бывай, Кэтрин.

Он уходит к машине. Кэтрин остаётся одна. Ненадолго. Ей кажется, что из леса кто-то смотрит. Но когда она поворачивается — там никого.

Я уже далеко. В лесу. В тишине.

170.100

Вечером того же дня я не возвращаюсь в лагерь. Я занимаю позицию у старого моста — в полукилометре от сектора Капоче. Здесь тихо. Слишком тихо. Воняет болотом и гарью. Где-то далеко воют зомби, но они не подходят — чуют запах монстра и обходят стороной. Даже мёртвые боятся Капоче. Может быть, они умнее нас.

Я достаю бинокль. Настраиваю рацию на волну, которую нашёл в заброшенном блокпосту месяц назад. 170.100. Военная частота. Легион о ней не знает. Точнее, знает только Книга и Кот. Кот — правая рука Акса. И Кот никогда ничего не скрывает. Это его проблема.

Но Акс — скрывает. Акс хранит секреты, как другие хранят патроны. И тратит их так же экономно.

Я кручу ручку. Шум. Помехи. И вдруг — голоса.

— Кот, ты на связи? Приём.

Я замираю. Это Акс.

— Да, я на связи, что такое? Приём.

Кот. Серьёзный, без матов. Всегда уважительный. Даже когда злой.

— Я крайне обеспокоен, что ты продолжаешь ходить в сектор, где обитает Капоче. Ты же знаешь, что с твоей «верой» он может просто тебя убить? Приём.

— Да, я знаю, не раз уже это обсуждали, Акс. Приём.

— Так почему продолжаешь? Капоче нападает на неверных и тех легионеров, что не слишком-то и верят в Касуну. Как ты. Приём.

— Вот вы мне говорите про «Капоче», говорите, что он убивает неверных. Кто это вообще, ваш Капоче? Приём.

Пауза. Я сжимаю бинокль сильнее. Внутри всё холодеет. Не от страха. От предчувствия.

— Серьёзно? Тебе даже не удосужились рассказать, кто это... — Акс молчит несколько секунд. Я слышу, как он думает. Это страшно — слышать, как думает Акс. — Что ж, тогда, когда придёшь на базу, там всё расскажу. Приём.

— Нет уж, сейчас говори. Я не буду идти на базу. Приём.

— Ладно. Тогда просто убедись, что никто не услышит это. И только тогда я начну. Приём.

Кот молчит. Потом:

— Да никого рядом со мной нет, говори давай уже. Приём.

Акс вздыхает. Даже через помехи слышно, как он собирается с мыслями. Он не любит говорить правду. Он любит говорить то, что нужно. Это разные вещи.

— В общих чертах, Капоче или же, как некоторые его называют, «избранный ангел» — это легионер, что был выбран Касуной за свою преданность Легиону Креста. Он был лучшим из легионеров и всегда просил Касуну о крыльях. И она дала ему крылья. С тех пор он защищает «сектор», где было его «превращение», примерно полтора-два километра вокруг его алтаря. Приём.

— Чё, бля? — Кот впервые матерится. Это шокирует меня больше, чем любая информация. Кот не матерится никогда. Это его правило. Если Кот сказал «бля» — значит, конец мира близок. — И как он хоть выглядит-то? И как ваша Касуна смогла дать «крылья»? Чё за бред? Приём.

— Он тощий, ростом сто восемьдесят где-то, у него есть крылья, как у летучей мыши, и его рот был увеличен в полтора раза, и там выросли острые как лезвие зубы. Как-то так. Приём.

— Эм, — Кот пытается переварить. Я его понимаю. — Мне даже представлять это не хочется. И это вы называете «ангелом»? М-да. Приём.

— Иди уже на базу. Я больше не буду повторять. Приём.

— Нет, я пошёл искать «грешников» ваших. Конец связи.

— Иногда мне кажется, что брать тебя было не лучшей идеей. Не умри там. Конец связи.

Эфир глохнет.

Я убираю наушники. Сижу на мосту, смотрю на сектор Капоче. Там темно. Ни огня, ни звука. Только ветер и запах крови, который не выветривается никогда.

Я думаю.

Акс знает, что Капоче — не божественное создание. Акс знает, как тот выглядит. Акс знает, где он обитает. И Акс до сих пор посылает туда легионеров — под видом «проверки веры». Но на самом деле?

Я вспоминаю старые слухи. Те, что ходят среди рядовых. О том, что Капоче нужно кормить. О том, что он ест только грешников. О том, что если не кормить — он срывается и убивает всех подряд.

«Сомневающихся», — думаю я. «Тех, у кого вера слаба. А кто определяет слабую веру?»

Ответ приходит сам собой. Акс. Акс и Священный совет. Они используют Капоче как палача. Как инструмент устрашения. Как способ избавляться от неугодных — под благовидным предлогом.

Я закрываю глаза. В голове — голоса. Не Касуны. Свои.

«Если человек сомневается — значит, он думает. А если он думает — он опасен для тех, кто хочет, чтобы никто не думал».

Я открываю глаза. Беру винтовку. И иду в лагерь.

Тишина перед бурей

Кэтрин находит меня у костра через два дня. Я не сплю. Сижу, чищу винтовку. Рядом — пустая кружка. Шут подливал самогон, но я не пил. Просто держал кружку в руках. Иногда просто держать что-то — уже помогает.

— Карст, — Кэтрин садится рядом. — Что случилось? Ты сам не свой.

— Здарова, — отвечаю я. — Всё нормально.

— Не нормально. Ты третий день не спишь.

— Сплю. По чуть-чуть.

Кэтрин смотрит на меня. Я чувствую её взгляд. Она знает, что я вру. Но не настаивает. Умная девчонка. Вместо этого говорит:

— Я слышала разговор Книги и Барона. Ртуть притащил какого-то пленника. С базы «Альто».

Я поднимаю голову:

— Когда?

— Сегодня утром. Акс приказал привести его к алтарю. Завтра на рассвете.

— Зачем?

— Не знаю. Говорят, он что-то знает про Капоче. Про то, откуда он взялся.

Я встаю. Кладу винтовку на плечо.

— Куда ты? — спрашивает Кэтрин.

— Поговорить с пленником.

— Акс не разрешит.

— Акс не узнает.

Она смотрит на меня. Хочет сказать что-то ещё. Но не говорит. Просто кивает.

Я ухожу в ночь. Слышу, как Шут подсаживается к Кэтрин. Пьяный, добрый, бестолковый.

— Девонька, — говорит он. — Не лезь ты к нему.

— Почему?

— Потому что он из тех людей, кто идёт до конца. А конец у таких всегда один. — Шут делает глоток из фляги. Я слышу, как булькает самогон. — Но он хороший. Я таких уважаю. Даже если они молчат как рыбы.

— Ты пьян, Шут.

— Ага, — улыбается он. Я слышу улыбку в его голосе. — Поэтому я и говорю правду.

— Знаешь, когда это всё кончится, я просто съебу в горы, нажрусь как свинья и буду чинить трактора. Без всей этой хуеты с жертвами.

— А как же Касуна, Шут?

— Зачётная была баба, если верить байкам. Но я её не видел. А вот бухло видел. Так что иди, маленькая. И береги Карста. Я же вижу, и все видят, что ты хочешь ему сказать, но молчишь, и он молчит. Только не понимает он, что ты хочешь ему сказать.

Пленник сидит в подвале. Бывшая котельная. Темно, сыро, пахнет плесенью и кровью. На стенах — надписи на неизвестном языке. Легионеры называют их «молитвами Касуне». Я называю их «бессмыслицей». Но я не говорю этого вслух. Вслух я вообще мало что говорю.

Я спускаюсь по лестнице. Охранник — молодой парень, новенький. Я не помню его имени. Наверное, он здесь недавно. Они приходят, уходят или умирают. Я перестал запоминать имена после десятого.

— Стоять. Акс сказал никого не пускать.

— Здарова, — говорю я. — Я не «никто». Я разведчик. Мне нужно задать вопросы.

— Акс...

— Акс спит. А я здесь. Ты меня знаешь.

Он колеблется. Я молчу. Не угрожаю. Не повышаю голос. Просто стою и смотрю. Тишина — мой главный инструмент. Люди боятся тишины. Потому что не знают, что скрывается за ней.

Через десять секунд парень отходит.

— Пять минут, — говорит он. — И чтобы я ничего не слышал.

— Бывай, — киваю я и захожу.

Пленник — мужчина лет сорока. Военная форма без знаков отличия. Лицо в синяках, губа разбита. Легионеры уже «поговорили» с ним. Я вижу, что ему больно. Но он не плачет. Не просит пощады. Это хорошо. Значит, у него есть характер.

Он смотрит на меня устало, без страха. Усталость — это когда страх кончился. Я знаю это чувство.

— Ты из «Альто»? — спрашиваю я.

— А ты кто? — голос хриплый, сломанный. Но не сдавшийся.

— Тот, кто задаёт вопросы. Отвечай.

— Допустим, я с «Альто». И что?

— Ты знаешь про Капоче?

Пленник усмехается. Кровь на зубах. Усмешка больного человека.

— Монстра вашего? Которому молитесь? Конечно знаю. Это наш эксперимент. Проект «Ангел». Пять лет назад сбежал. Убил сорок человек на базе. Мы думали, он сдох где-то в лесу. А вы, оказывается, ему алтарь построили.

Я молчу. Смотрю на него. Он продолжает. Ему нужно выговориться. Это нормально. Пленники всегда говорят. Вопрос только — когда.

— Он был солдатом. Добровольцем. Сказал, что хочет летать. Мы ему вживили... кое-что. Генетический материал летучих мышей. Крылья выросли сами — побочный эффект. Но мозг... мозг не выдержал. Он сошёл с ума. Сбежал. И теперь... — он кашляет. Кровь на губах становится ярче. — Теперь вы называете его ангелом. Идиоты.

— А Касуна? — спрашиваю я.

— Кто? — он не понимает.

— Богиня. Та, что дала ему крылья.

Он смотрит на меня как на сумасшедшего. Я привык к этому взгляду. Легионеры смотрят так на неверных. Военные — на нас.

— Парень, — говорит он медленно, как ребёнку. — Нет никакой богини. Есть генная инженерия, есть горы трупов и есть вы — культисты, которые молятся на наш бракованный эксперимент. Всё. Точка.

Я встаю. Не злюсь. Не удивляюсь. Я почти это знал. Но слышать из чужих уст — другое. Это как удар. Не больно. Но отрезвляет.

— Зачем тебя привели? — спрашиваю я.

— Хотят принести в жертву. Завтра на рассвете. Ваш главный — Акс — сказал, что моя «грешная душа» накормит монстра. Чтобы он не тронул ваших сомневающихся.

— Сомневающихся? — я поднимаю бровь.

— Ага. Тех, кто начинает задавать вопросы. Ваш Акс кормит монстра такими, как я, чтобы монстр не сожрал тех, кто перестал верить.

Я молчу. Долго. Минуту. Две. Он смотрит на меня. Ждёт.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я наконец.

— Кайл.

— Кайл, я вытащу тебя отсюда. Но ты сделаешь то, что я скажу.

— Зачем тебе это?

— Потому что я тоже задаю вопросы, — говорю я. — И не хочу, чтобы меня скормили твари, которую создали такие же люди, как и я.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Ты странный, — говорит он. — Не такой, как другие.

— Знаю, — отвечаю я. — Бывай.

Я разворачиваюсь и ухожу. Охранник у лестницы смотрит на меня испуганно. Я даже не смотрел на него.

— Ты ничего не слышал, — говорю я. — И никому не говорил. Понял?

— П-понял, — заикается он.

— Бывай.

Кровь и крылья

На рассвете Барон собирает отряд. Он злой, невыспавшийся и готов убить любого, кто скажет лишнее слово. Я знаю этот взгляд. Я сам так смотрел много раз.

Кот стоит рядом, молчаливый и серьёзный. Он не смотрит на Акса. Он смотрит в землю. Кот что-то знает. Или подозревает.

Шут пьян с утра. Это плохой знак. Шут пьёт, когда нервничает. А если нервничает Шут — значит, дело дрянь.

Ртуть крутит нож в руках. Не смотрит ни на кого. Ждёт.

Книга сидит у рации и ловит помехи. Он всегда сидит у рации. Это его место. Его убежище.

Акс выходит перед строем.

— Сегодня, — говорит он. Голос гладкий, масляный. Голос священника. Голос лжеца. — Мы принесём жертву Касуне. Грешная душа с базы «Альто» накормит нашего ангела. И мы будем в безопасности ещё три дня.

— Три дня? — переспрашивает Барон. — А потом?

— А потом новая жертва.

— И где мы будем брать жертв, когда закончатся пленные?

Акс смотрит на Барона холодно. Я вижу, как в его глазах мелькает что-то. Расчёт. Он всегда просчитывает на три шага вперёд.

— Найдём, — говорит он. — Вопросов больше не задавать.

— А если задам? — Барон не умеет молчать. Это его сила и его проклятие.

— Тогда ты сам станешь жертвой, — спокойно, но строго сказал Акс.

Тишина. Кот смотрит в землю. Шут пьёт из фляги. Ртуть прячет нож. Я стою в тени ангара. Меня не видно. Я жду.

Отряд выдвигается к сектору Капоче. Ведут пленника — Кайла. Он идёт спокойно, не сопротивляется. Знает, что бежать некуда. Я иду последним. Винтовка за спиной. В глазах — пустота. Я умею делать глаза пустыми. Это помогает думать.

Мы доходим до алтаря. Это старый бетонный блок, весь в трещинах. Рядом — кости. Много костей. Кости — это то, что остаётся от жертв. От грешников. От сомневающихся.

Акс командует:

— Привязать его к алтарю.

Барон и Кот связывают Кайла. Тот молчит. Акс начинает молитву. Слова на неизвестном языке. Легионеры повторяют. Я не повторяю. Я смотрю на лес.

В этот момент из леса выходит Капоче.

Я вижу его впервые вблизи. И не могу отвести взгляд.

Тощий. Ростом около ста восьмидесяти. Крылья — огромные, перепончатые, как у летучей мыши — свисают с плеч. Кровь сочится из-под них, капает на землю. Кап-кап-кап. Как метроном. Как отсчёт.

Лицо... Я сжимаю зубы. Носа нет — две дыры. Рот растянут до ушей. Зубы длинные, игольчатые, торчат в разные стороны. Глаза — человеческие, голубые — смотрят с ужасом. Он плачет. Из глаз текут слёзы. Но тело не слушается.

Я вижу это. Я вижу, что он не хочет быть здесь. Он хочет умереть. Или исчезнуть. Но не может.

Он подходит к алтарю.

Акс поднимает руку с клинком в форме креста, который носит с собой:

— Касуна, прими эту грешную душу. Накорми твоего ангела, чтобы он охранял нас от грешников.

Капоче открывает рот. Из горла вырывается звук — не рык, не стон. Это похоже на сдавленный крик. На всхлип. Он хочет сказать что-то. Но не может. Язык не слушается. Горло сжато судорогой.

И тогда раздаётся выстрел.

Это не я. Это Ртуть. Он целится в Акса.

— Ты, сука, — говорит Ртуть. — Ты кормил его нашими.

Акс не успевает ответить. Потому что Капоче поворачивает голову. Смотрит на Ртуть. Нюхает воздух. Ноздри — две чёрные дыры — раздуваются.

— Он грешник, — шепчет Акс. — Он чувствует...

— Завали ебало, — Ртуть переводит ствол на Капоче. — Я сейчас покажу этому ангелу, что такое...

Второй выстрел. Но не Ртуть. Это я. Я стреляю в Акса. Пуля попадает в плечо. Акс падает на колени.

— Карст! — орёт Барон. — Ты ебанулся?!

— Заткнись, — говорю я. Громко. Почти кричу. Впервые за много лет. — Он обманывал нас. Капоче — не ангел. Он эксперимент военных. Акс знал. И кормил его нашими, чтобы держать нас в страхе.

Кот смотрит на Акса. Тот стоит на коленях на земле, держится за плечо. Кровь течёт между пальцев.

— Правда? — спрашивает Кот тихо.

— Правда, — отвечаю я. — Спроси у пленника. Он с «Альто». Он расскажет.

Кайл, который всё это время лежал на алтаре, открывает рот:

— Всё правда. Мы его создали. Генная инженерия. Он — ошибка. А вы — идиоты, что на него молились.

— Вы идиоты... — говорит вполголоса Акс. — Я хотел защитить вас. Если не мы будем его кормить, то кто? Капоче сожрёт всех, если не давать ему жертв...

Капоче замирает. Его голова дёргается. Потом он поворачивается к Аксу. Нюхает. От Акса пахнет страхом. И ложью. Капоче чувствует ложь. Это единственное, что он чувствует.

— Касуна... — шепчет Акс. — Я верил тебе...

Капоче наклоняется. Акс поднимает голову, смотря на Капоче. Его длинные пальцы, похожие на паучьи лапы, обхватывают лицо Акса.

— Нет... Я не умру так! — проговорил Акс. После чего резким движением руки, в которой был клинок, Акс втыкает его в грудь Капоче.

Капоче издаёт истошный крик — такой, что, по-моему, должно было лишить Акса слуха из-за громкости. Но Акс продолжает тычки в Капоче и совсем забывает о нас.

— Касуна, я служил тебе верой и правдой, помоги мне! — громким тоном говорит Акс. — Я лишь хотел защитить всех от него!

— Довольно! — кричу я и делаю два выстрела в Акса. От чего он падает на землю, выронив клинок.

— Нет... Неужели... это конец?.. — проговаривает Акс, пока лежит и истекает кровью. — Касуна, я иду к тебе...

К этому моменту раненый Капоче набрасывается на Акса и начинает терзать его. Я не смотрю. Я слышу хруст. Крик. И звук, похожий на то, как рвут мокрую ткань. Это звук, который я не забуду никогда. Даже если проживу ещё семнадцать лет.

— Не смотрите, — говорю я Кэтрин, которая стоит за моей спиной. Я даже не заметил, когда она подошла. — Просто не смотрите.

Когда всё заканчивается, Капоче сидит на алтаре. Смотрит в небо. Крылья сложены. Из-под них течёт свежая кровь. Он плачет. Без звука. Без слёз. Глаза смотрят на облака.

— Он хотел летать, — шепчет Кот. — И она дала ему крылья.

— Нет, — отвечаю я. — Никто ему не давал. Он сам этого хотел. А другие помогли. И теперь он не может остановиться.

Я смотрю на Капоче. Он смотрит на небо. Мы оба молчим. Молчание — единственное, что нас объединяет.

Новая чистота

В лагерь мы возвращаемся без Акса. Без Кайла — он сбежал в лес, когда началась стрельба. Без Ртути — он остался у алтаря. Сказал, что «присмотрит за ангелом». Я не знаю, что это значит. И не хочу знать.

Я иду первым. За мной — Кэтрин. Потом Кот, Барон, Шут и Книга.

— И что теперь? — спрашивает Барон. Он не орёт. Он просто говорит. Устало. Впервые за много лет я слышу в его голосе не злость, а усталость. Это хуже злости.

— Теперь, — отвечаю я, — я ухожу.

— Куда? — Кэтрин хватает меня за рукав. Её пальцы дрожат.

— На «Альто». Хочу узнать, кого ещё они создали. Кроме Капоче.

— Это самоубийство.

— Может быть, — я смотрю на неё. — Но оставаться здесь — тоже самоубийство. Только медленное. И без ответов.

Книга протягивает мне рацию. Я вижу, что её глаза блестят. Она не плачет. Книга не плачет. Но глаза блестят.

— Возьми, — говорит она. — Частота 170.200. Если выживешь — позови. Я пойму.

Я беру рацию. Молчу. Потом говорю:

— Здарова, Книга. Спасибо.

— Бывай, — отвечает она. — И не помирай там, тихоня.

Я поворачиваюсь к Кэтрин.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Нормально, — она улыбается. У неё красивая улыбка. Жаль, что я не умею улыбаться в ответ. — Только... вернись, ладно?

— Постараюсь.

Я ухожу в лес. Чувствую, как Барон смотрит мне вслед. Потом плюёт на землю и говорит:

— Сука. Нормальный мужик был. Жалко, тихий слишком.

Шут открывает бутылку.

— За Карста, — говорит он. — Чтобы его там не сожрали. И чтобы он нашёл то, что ищет.

— За Карста, — повторяет Кот.

— За Карста, — шепчет Кэтрин.

А я иду через лес. За моей спиной — дым от костров Легиона. Впереди — тишина. И база «Альто», где, возможно, есть ответы.

Я вспоминаю легенду. Те слова, что сказала Касуна Капоче:

«Ты хотел быть выше всех. Теперь ты будешь вечно стоять над телами тех, кого убьёшь. Ты видишь каждую каплю крови, слышишь каждый хруст. Но управлять собой не можешь».

Я останавливаюсь на мгновение. Смотрю на небо. Облака. Ветер. Тишина.

— Касуна, — говорю я тихо. — Если ты есть... то ты жестокая сука.

И иду дальше.