Сомненье порождает грех: возвращение домой

Голос из прошлого

База «Альто» оказалась не тем, что я ожидал.

Я шёл четыре дня. Лесами, оврагами, обходя зомби-стаи и брошенные города. Питался тем, что находил. Спал на деревьях — как зверь. Думал. О многом думал. О Касуне. Об Аксе. О Капоче, который плачет по ночам без слёз.

Четыре дня — это много времени, чтобы думать. Слишком много. Каждый шаг, каждый вздох, каждый звук в лесу возвращал меня к прошлому. Я вспоминал Хельсинки. Наш старый дом на окраине, где пахло свежеиспечённым хлебом по утрам. Мама пекла его сама, несмотря на то, что работала в две смены. Отец ворчал, что мука дорогая, но всегда съедал три куска. Мико мазал маслом и посыпал сахаром. Говорил, что так вкуснее.

Я не ел хлеба семнадцать лет. Не потому, что не было. Просто не мог. Слишком много воспоминаний в каждом куске.

Лес молчал. Зомби обходили меня стороной — может быть, чуяли, что я невкусный. Слишком много костей, слишком мало мяса. Или просто везло. Я не верю в удачу. Я верю в то, что можно почистить винтовку, проверить патроны и не шуметь. Всё остальное — случайность.

«Альто» встретила меня тишиной.

Не той тишиной, что бывает перед засадой. Настоящей. Мёртвой. Ворота открыты настежь — они давно не закрывались, петли проржавели насквозь. Внутри — ни души. Только ветер гоняет пыль по бетонному двору. И трупы. Много трупов. Старых — месячной давности. Кто-то прошёлся по базе и вырезал всех. Не зомби — зомби оставляют следы укусов, рваные раны. Здесь были пули. И ножи. Люди убили людей.

Я перешагнул через первый труп. Мужчина, лет сорока, в камуфляже без знаков отличия. Застрелен в упор — в лоб. Пуля девять миллиметров, скорее всего из пистолета. Убийца стоял прямо перед ним. Жертва даже не пыталась закрыться — руки вдоль тела. Знал, что умрёт. Или не хотел жить.

Второй труп — женщина, молодая, лет двадцати пяти. Лежит у стены, в позе эмбриона. Пуля в затылок. Убита со спины. Не ждала. Не успела испугаться. Может быть, это лучше. Или хуже. Я не знаю.

Я насчитал сорок семь тел, прежде чем перестал считать. Сорок семь человек, которые когда-то ели, пили, смеялись, ссорились, мирились, любили, ненавидели. Теперь — просто мясо. Такое же, как зомби, только не двигается.

Я прошёл вглубь. Коридоры базы были тёмными — резервное питание не работало. Я включил фонарик на винтовке. Стены в граффити. Не тех, что оставляют дети. Какие-то символы, цифры, имена. «Прости меня». «Я не хотел». «Они заставили». Предсмертные записки тех, кто знал, что не выйдет отсюда.

Я нашёл командный бункер. Тяжёлую герметичную дверь взломали снаружи — она была открыта. Следы термической резки на металле. Профессионалы. Не бандиты — бандиты не возятся с автогеном, они стреляют или взрывают.

Внутри — разгром. Бумаги разбросаны, мониторы разбиты, стулья перевёрнуты. Кто-то искал что-то. Или уничтожал. И планшет. Ржавый, пыльный, покрытый слоем копоти, но работающий. Я включил его. Экран моргнул, засветился голубым, и я увидел меню.

Файлы. Тысячи файлов. Отчёты о генной инженерии, списки добровольцев, видеозаписи экспериментов, психологические портреты, медицинские карты. Я открыл первый. Увидел лицо. Молодой парень, лет двадцати пяти. Светлые волосы, голубые глаза. Улыбается. Надпись внизу: «Доброволец №17. Проект "Ангел". Статус: активен».

Я пролистал дальше. №17 — тот, кого мы называем Капоче. Его настоящее имя — Дэниел Коул. Родился в Небраске. Был солдатом. Хотел летать. «Психологический профиль: неустойчив. Повышенная тяга к суициду. Рекомендовано: наблюдение».

Я читал его досье. Страница за страницей. Дэниел поступил на базу «Альто» в 2035 году — за пять лет до того, как я нашёл его алтарь. Он был добровольцем. Сам подписал бумаги. Говорил, что хочет стать «сверхчеловеком». Что мечтает парить в небе, как птица, смотреть на мир сверху вниз, быть свободным.

Он не знал, что свобода — это когда тебя никто не ждёт. Я знал. Я мог бы рассказать ему. Но мы встретились слишком поздно. И он уже не мог слышать.

Наблюдение не помогло. Эксперимент пошёл не по плану. Генетический материал летучей мыши вживили в позвоночник — операция длилась четырнадцать часов. Крылья выросли за три недели. Вместе с ними — мутации лицевых костей, растяжение челюсти, удлинение пальцев. И — полная потеря контроля над телом. Сознание осталось. Тело стало зверем.

В досье было видео. Я не стал его смотреть. Не потому, что боялся. Я просто не хотел видеть, как человек превращается в монстра. Я видел это своими глазами достаточно раз.

Я сидел в бункере и читал. Час, два, три. Солнце за окном двигалось по небу. Я не замечал. Вода в бутылке кончилась, я не пил. Еда осталась в рюкзаке, я не ел.

Пока не нашёл файл, от которого кровь застыла в жилах.

«Проект "Ангел-2". Статус: в разработке. Образец: №42. Имя: Элиас Виртанен. Позывной: Карст. Отмечен как потенциальный кандидат. Рекомендовано: захват в течение тридцати дней».

Моё имя. Моя фотография. Сделанная в Легионе — я узнал ржавый контейнер за спиной. Кто-то из своих работал на «Альто». Кто-то передавал им данные. Фотография была свежей — сделана не позднее чем за две недели до моего ухода. Значит, кто-то в лагере всё ещё был на связи с мёртвой базой. Или база не была такой уж мёртвой.

Я закрыл планшет. Вышел из бункера. Сел на ступеньки и долго смотрел на небо.

Облака плыли медленно. Серые, тяжёлые, предвещающие дождь. Где-то в лесу кричала птица — одинокая, отчаянная. Может быть, она звала кого-то. Может быть, просто пела, потому что не умела молчать.

Я умел. Я молчал семнадцать лет. И сейчас молчал. Но внутри меня что-то шевелилось. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему я не знал названия.

Они хотели сделать из меня то же, что из Дэниела. Превратить в крылатого монстра, который плачет по ночам. Забрать всё, кроме сознания. Заставить убивать.

Я не знал, злиться мне или бояться. Не чувствовал ничего. Пустота. Такая же, как в тот день, когда умер Мико. Такая же, как каждый день последних семнадцати лет.

Но пустота была не совсем пустой. Где-то на дне, под слоями пыли и боли, теплилась искра. Маленькая, слабая, почти погасшая. Я не знал, что это. Может быть, надежда. Может быть, желание жить. Может быть, просто привычка.

Я встал. Взял планшет. Проверил патроны. И пошёл обратно.

В Легион.

Не потому, что я скучал. Не потому, что было куда идти. А потому, что в планшете был список. Имена тех, кто работал на «Альто» среди нас. Я хотел знать, кому можно верить. И кому — нет.

И ещё. Там, в Легионе, была Кэтрин. Я не думал о ней. Не позволял себе думать. Но где-то глубоко, в той самой искре, я знал: она ждёт. И это было единственной причиной, по которой я не лёг в снег и не закрыл глаза навсегда.

Дорога домой

Обратный путь занял пять дней. Дольше, потому что я нёс планшет, как ребёнка. Боялся уронить, повредить. В нём было слишком много ответов. И слишком много вопросов.

Я шёл лесом. Лес был старым — деревья в три обхвата, корни, выступающие из земли, словно жилы. Под ногами хрустела прошлогодняя листва. Пахло прелью и грибами. Иногда я останавливался, прислушивался. Тишина. Только ветер в кронах и далёкий крик птицы.

На вторые сутки я нашёл заброшенную ферму. Дом с провалившейся крышей, амбар, колодец. Внутри — никого. Только старые газеты на полу и ржавая посуда на плите. Я переночевал там. Сидел у разбитого окна, смотрел на звёзды и думал.

О чём? Обо всём. О том, что мир умер семнадцать лет назад, а мы всё ещё ходим по его трупам. О том, что зомби — это не самое страшное. Самое страшное — это люди, которые не потеряли человечность, но используют её как оружие. О том, что Касуна — выдумка, а Капоче — ошибка. О том, что я, возможно, следующая ошибка.

На третьи сутки я наткнулся на отряд «Белого цветка». Трое. Вооружены до зубов. Они не стали стрелять — узнали нашивку Легиона. Сказали, что слышали про бунт на базе. Про то, что Акс мёртв. Про то, что теперь «верховной» называют какую-то девчонку.

— Кэтрин, — сказал я.

Они переглянулись. Один кивнул.

— Да. Та самая, что читала карты. Теперь она главная. Говорят, Барон на неё молится. А Кот и вовсе хвостом ходит.

— Как там лагерь? — спросил я.

— Держится, — ответил второй боец. — Стены укрепили. Дозоры поставили. И никто больше не молится, если ты об этом. Та девчонка запретила любые ритуалы. Сказала, что «верующие могут верить в душе, но алтарей больше не будет».

Я кивнул. Это было похоже на Кэтрин. Она всегда умела отделять веру от глупости. Вера — это когда ты что-то чувствуешь внутри. Глупость — когда ты режешь людей на бетонных блоках, потому что кто-то сказал, что это угодно богине.

— А что с сектором Капоче? — спросил я.

Третий боец, самый молодой, побледнел.

— Пусто, — сказал он. — Мы там были вчера. Алтарь разрушен. Кости сожжены. Монстра нет. Только следы. Большие следы. И кровь.

— Чья кровь?

— Не знаем. Не стали разбираться.

Я не ответил. Просто пошёл дальше.

На пятый день я вышел к знакомому мосту. Тому самому, где когда-то сидел и слушал частоту 170.100. Сектор Капоче был пуст. Алтарь разрушен. Кости сожжены. И ни следа монстра.

Мост был старым — ещё довоенным. Бетонные опоры, ржавые перила, деревянный настил местами провалился. Под мостом — река. Мутная, медленная, холодная. Я смотрел на воду и вспоминал.

Здесь я сидел ночами, когда не мог спать. Здесь я слушал голос Акса и Кота по рации. Здесь я понял, что Капоче — не ангел. Здесь я решил, что не буду молчать.

Я остановился. Прислушался. Тишина.

— Он ушёл, — раздался голос из-за спины.

Я не обернулся. Знал, кто это. Ртуть.

— Ты говорил, что останешься с ним, — сказал я.

— Говорил. Но он ушёл сам. Ночью. Просто встал и побрёл на восток. Я шёл за ним два дня. Он пересёк реку и пропал в горах.

— Теперь он свободен?

— Не знаю, — Ртуть подошёл и встал рядом. Я почувствовал запах табака и пороха — его запах. — Наверное, нет. Но он хотя бы не убивает. Пока.

— Как ты узнал, что я вернусь? — спросил я.

— Не знал, — Ртуть усмехнулся. — Просто сидел здесь и ждал. У меня больше нет дел. Кэтрин сказала, что если ты вернёшься — я первый об этом узнаю. Она... она очень ждала тебя, Карст. Каждую ночь выходила к воротам. Смотрела в лес. Даже когда не было надежды.

Я молчал. Ртуть продолжал:

— Барон говорил ей, что ты не вернёшься. Что такие, как ты, не возвращаются. А она отвечала: «Ты не знаешь Карста. Он сказал "постараюсь". А он всегда делает то, что говорит». Каждую ночь. Как молитву.

Я сглотнул. Горло пересохло. Не от жажды.

— Ты стал философом, — сказал я, чтобы сменить тему.

— Я стал тем, кто сидел рядом с монстром пять ночей подряд и не спал, потому что боялся, что он проснётся и сожрёт меня, — ответил Ртуть. — Философия — это побочный эффект страха. Когда ты смотришь в глаза смерти достаточно долго, ты начинаешь задавать вопросы. Например: «Зачем мы здесь?» Или: «Что будет после?» Или: «Почему Карст никогда не говорит "спасибо"?»

— Спасибо, — сказал я.

Ртуть удивился. Я видел это по его лицу.

— О, — сказал он. — Прогресс.

Я кивнул. Пошёл к лагерю. Ртуть за мной.

— Карст, — окликнул он. — Ты нашёл, что искал?

— Нашёл.

— И что теперь?

— Теперь — домой.

Ртуть молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Ты знаешь, я никогда не слышал, чтобы ты произносил это слово. «Домой». Оно звучит странно в твоих устах.

— Я сам не привык, — ответил я.

И мы пошли дальше. Дорога была знакомой — каждый куст, каждое дерево, каждый камень. Я знал этот путь наизусть. Четыре года я ходил по нему в дозор, на охоту, в разведку. Четыре года я возвращался в лагерь, который не называл домом.

Сегодня всё было иначе.

Сегодня я шёл домой.

Ворота открываются

Южные ворота Легиона встретили меня свежей краской и новым часовым. Не тем испуганным парнем, что охранял пленника. Другим. Взрослым. С винтовкой наперевес, с твёрдым взглядом.

Раньше ворота были ржавыми, покосившимися — их чинили только когда они совсем разваливались. Теперь они блестели новой краской — тёмно-зелёной, почти чёрной. Кто-то потратил время и силы, чтобы сделать их крепче и выше. Кэтрин. Это была её работа — укреплять, строить, делать лагерь не просто временным убежищем, а настоящей крепостью.

— Стоять! — крикнул часовой. — Кто такой?

Я сделал ещё несколько шагов. Капюшон скрывал лицо. Винтовка висела за спиной. Планшет — в руке. Я шёл медленно, не прячась, не таясь. Зачем? Я вернулся домой.

— Я сказал — стоять! — часовой передёрнул затвор. — Назови себя, или стреляю!

Я поднял свободную руку. Медленно, чтобы он не нервничал. Снял капюшон.

Часовой замер. Я видел, как его глаза расширились. Как рука, лежащая на спусковом крючке, задрожала.

— Карст? — голос дрогнул. — Вы... вы вернулись?

— Здор`ово, — сказал я. — Открывай.

— Но... нам никто не сообщал... вы же ушли недели три назад... мы думали...

— Я знаю, что вы думали, — перебил я. — Открывай. Я устал.

Часовой глянул на своего напарника — тот стоял в тени ворот и тоже смотрел на меня с открытым ртом. Потом перевёл взгляд на меня. Потом обратно. И наконец кивнул.

— Открывай, — повторил он напарнику.

Ворота заскрипели. Петли всё ещё были старыми, несмотря на свежую краску. Скрип разносился по округе, но мне было всё равно. Я шёл внутрь.

За воротами — лагерь. Но не тот, что я покинул.

Дома подлатаны. Раньше контейнеры стояли криво, кое-как, с дырами в крышах, которые никто не чинил, потому что «всё равно разбомбят» или «зима скоро, а мы все сдохнем». Теперь крыши были заделаны. Двери навешены. Окна — даже стёкла вставлены, где-то пластиком, где-то плёнкой, но закрыты.

Контейнеры выкрашены. Не все, но многие. Вместо ржавого металла — тёмно-зелёные стены. На некоторых — даже рисунки. Дети рисовали. Цветы, солнце, дом. Смешно. В мире зомби дети рисуют цветы.

Вместо криков — деловой гул. Люди работают. Не сидят у костров с пустыми глазами, не молятся, не спорят из-за патронов. Работают. Чинят, строят, таскают ящики. Где-то стучит молоток. Где-то пилит пила. Где-то кто-то ругается — но без злобы, по делу.

Я прошёл через двор. Меня замечали не сразу. Люди были заняты. Но когда замечали — замирали. Как часовой у ворот. Смотрели, открывали рты, забывали, что держали в руках.

— Карст вернулся... — Смотри, шрам новый... — А планшет что за? — Где он был? — Тихо, сам расскажет...

Шёпот пробежал по лагерю, как ветер по траве. Я не оборачивался. Не ускорял шаг. Не замедлял. Шёл прямо. К центру. Там, где раньше был алтарь, теперь стоял большой костёр. И у костра — она.

Кэтрин.

Она изменилась. Я заметил это сразу, ещё издалека. Волосы короче — раньше они доставали до пояса, теперь едва до плеч. Стрижена неровно, наверное, сама. В мире без парикмахерских все стригутся как умеют.

На плечах — нашивка командира. Символ Легиона, но другой — не такой, как при Аксе. Без молитвенных символов. Просто крест. Как знак, что здесь есть порядок.

В руках — не карты, не рация. Винтовка. Короткая, автоматическая — М4. Я видел её у неё и раньше, но Кэтрин всегда носила оружие как обузу — неудобно, тяжело, непривычно. Сейчас она держала винтовку как продолжение руки. Как будто родилась с ней.

Но глаза — те же. Добрые. Живые. Тёплые. Глаза, которые смотрели на меня так, будто я был единственным человеком на земле.

Она увидела меня. Замерла.

Весь лагерь замер вместе с ней. Я слышал, как кто-то уронил ящик. Как кто-то выругался. Как Шут сказал «блядь» — громко, на весь лагерь.

Кэтрин выронила винтовку. Она не заметила. Просто разжала пальцы, и винтовка упала в грязь. Потом побежала.

Я не помню, чтобы Кэтрин бегала. Она всегда ходила плавно, спокойно, будто плыла. Даже когда торопилась — никогда не бежала. А тут — бегом. Через весь лагерь. Не обращая внимания на удивлённые взгляды. Спотыкаясь на кочках, цепляясь за ящики, чуть не упав в костёр.

Остановилась в двух шагах. Смотрит. Дышит тяжело. Грудь ходит ходуном. Щёки красные — то ли от бега, то ли от слёз.

— Ты вернулся, — говорит. Не спрашивает. Утверждает. Как будто не верит своим глазам и пытается убедить себя.

— Здор`ово, — говорю я.

— Ты... — она сглатывает. Губы дрожат. Я вижу, как она борется с собой — не заплакать, не разреветься при всех. — Ты обещал постараться.

— Постарался.

Она смеётся. Плачет. И смеётся снова. Я не знал, что можно одновременно смеяться и плакать. Оказывается, можно.

Она бросается мне на шею. Обнимает. Крепко. Так, что рёбра трещат. Я не обнимаю в ответ. Не умею. Но и не отталкиваю. Стою, чувствую её тепло. Пахнет от неё дымом, потом и ещё чем-то сладким — может быть, мылом. Самодельным, из золы и жира. Но приятным.

«Странно, — думаю я. — Люди пахнут не так, как зомби. И не так, как кровь. И не так, как порох. От них пахнет... домом».

Когда она отстраняется, я вижу, что весь лагерь смотрит на нас. Барон — с раскрытым ртом. Шут — с бутылкой в руке, забытой наполовину. Книга — с рацией, забытой на плече. Кот — с винтовкой, опущенной стволом в землю. Ртуть — с улыбкой, которую он прячет в воротник.

— Чего уставились? — рявкает вдруг Кэтрин. Голосом, которого я у неё не слышал. Командирским. — Работайте!

Лагерь оживает. Люди отводят взгляды, возвращаются к своим делам. Но я чувствую — все смотрят в нашу сторону. И улыбаются. Даже Барон улыбается. Прячет улыбку в усы, но я вижу.

— Пойдём, — Кэтрин берёт меня за руку. Я не убираю руку. — Расскажешь всё.

— Пойдём, — отвечаю я.

Мы идём через лагерь. Она не отпускает мою руку. Я не вырываюсь. Мимо нас проходят люди — кивают, здороваются, улыбаются. Кто-то говорит: «С возвращением, Карст». Кто-то просто молча смотрит и отводит взгляд.

Я замечаю, что лагерь стал больше. Новые палатки, новые лица. Дети. Я не видел детей в Легионе раньше. Их прятали, наверное. Или их не было. Теперь они есть. Маленькие, грязные, худые — но живые. Они смотрят на меня с любопытством и страхом. Я, наверное, страшно выгляжу. Шрам, винтовка, молчаливый взгляд.

— Не бойтесь, — говорит Кэтрин детям. — Это Карст. Он хороший.

— Он молчит, — говорит один мальчик. Лет пяти. Светлые волосы, веснушки.

— Он всегда молчит, — улыбается Кэтрин. — Это не страшно.

— Он убивает зомби? — спрашивает другой, постарше.

— Он убивает всех, кто нас обижает, — отвечает Кэтрин. — А зомби — самую малость.

Дети переглядываются. Потом мальчик с веснушками улыбается мне. Я не умею улыбаться в ответ. Но киваю. Этого достаточно.

Мы идём дальше.

Признание

Мы сидим в её контейнере. Бывшая каюта Акса. Теперь здесь чисто, светло, на стенах — карты и схемы. Никаких молитв. Никаких символов Касуны. Только бумаги и оружие.

Я оглядываюсь. Раньше каюта Акса была тёмной, душной, с горящими свечами и запахом ладана. Теперь здесь пахнет деревом и металлом. На столе — развёрнутая карта местности с пометками. На кровати — аккуратно сложенное одеяло. У стены — стеллаж с книгами. Не молитвенниками. Настоящими книгами. С детективами, фантастикой, даже одним учебником по химии.

— Ты читаешь? — спрашиваю я.

— Ага, — Кэтрин садится на стул, жестом приглашая меня на второй. — Не всё время же стрелять. Иногда хочется забыться.

— И что читаешь?

— Сейчас — старый детектив. Про сыщика, который ловит маньяка. Глупости, конечно. Но помогает не думать о том, что за стенкой — трупы и зомби.

Я киваю. Кладу планшет на стол. Она смотрит на него, потом на меня.

— Рассказывай, — говорит.

Я рассказываю. Про базу «Альто». Про пустые коридоры. Про сорок семь трупов, которые я перешагивал. Про граффити на стенах. Про командный бункер и ржавый планшет. Про Дэниела Коула, добровольца №17, который хотел летать. Про то, что Капоче — не ангел, не божественное создание, не наказание Касуны. Он — ошибка учёных. Эксперимент, который пошёл не по плану.

Кэтрин слушает молча. Не перебивает. Не задаёт вопросов. Смотрит на меня так, будто пытается запомнить каждое слово. Её глаза не отрываются от моего лица. Иногда она кивает. Иногда задерживает дыхание. Иногда сжимает кулаки.

Я рассказываю про проект «Ангел-2». Про своё имя в списке. Про фотографию, сделанную в лагере. Про то, что кто-то из своих работает на «Альто» — или работал, пока базу не вырезали.

Когда я заканчиваю, она говорит:

— Покажи список.

Я открываю планшет. Нахожу файл. Передаю ей. Она читает. Её лицо становится твёрдым. Не злым — твёрдым. Как у человека, который принял решение и не собирается его менять.

— Трое, — говорит она. — Всё ещё в лагере.

— Знаю.

— Ты уверен, что они работали на «Альто»?

— Записи переговоров. Даты. Время. Кодовые слова. Передача данных о перемещениях, составе отрядов, количестве патронов. И моя фотография. Сделана с расстояния двадцати метров. У контейнера с красной крышей. Ты знаешь, где это?

— Знаю, — она кивает. — Рядом с арсеналом.

— Значит, кто-то из своих фотографировал меня.

Кэтрин встаёт. Подходит к окну. Смотрит на лагерь. Её плечи напряжены. Я вижу, как она сжимает и разжимает пальцы.

— Что будем делать? — спрашивает она.

— Поговорим, — отвечаю я. — Спокойно. Без криков. Если признаются — пусть уходят. Если нет...

— Если нет?

Я молчу. Она поворачивается. Смотрит на меня.

— Если нет — ты их убьёшь? — спрашивает она.

Я не отвечаю. Она подходит ближе.

— Карст, ты не убийца.

— Я разведчик, — отвечаю я. — Разведчики убивают, когда надо.

— А когда не надо? — она смотрит мне прямо в глаза. Её взгляд не дрожит. — Ты убивал, чтобы защитить. Чтобы выжить. Чтобы не дать другим умереть. Но ты никогда не убивал из мести. Никогда не убивал без причины.

— Сегодня может быть первый раз.

— Не будет, — она качает головой. — Ты не такой. Ты злой, да. Ты страшный, да. Ты молчаливый, холодный, иногда жестокий. Но ты не палач. Ты не убиваешь тех, кто сдаётся. Ты отпустил того парня — техника. Отпустил, хотя он предал нас.

— Потому что он признался.

— А если не признаются?

— Тогда я сделаю то, что должен.

Мы смотрим друг на друга. Между нами — тишина. Не враждебная. Тяжёлая, но не враждебная.

— Я не хочу, чтобы ты марал руки, — говорит Кэтрин. — Я сама поговорю с ними.

— Нет, — говорю я. — Это моя война. Они фотографировали меня. Они хотели отдать меня на эксперименты. Я сам разберусь.

— А если я скажу «нет»? Я командир.

— Тогда я уйду из лагеря и разберусь сам. Без твоего разрешения.

Она вздыхает. Тяжело. Устало.

— Ты всегда такой упрямый?

— Всегда, — отвечаю я.

Она качает головой. Но я вижу в её глазах что-то ещё. Не злость. Не разочарование. Что-то тёплое. Может быть, уважение. Может быть, что-то большее.

Она подходит ко мне. Садится на край стола. Я смотрю на неё снизу вверх. Она смотрит на меня сверху вниз.

— Карст, — голос тихий. Почти шёпот.

— Мм?

— Ты знаешь, что я чувствую к тебе?

Я молчу. Она ждёт.

— Не знаю, — говорю я наконец.

— Ты знаешь. Просто не хочешь говорить.

Я отвожу взгляд. Смотрю на свои руки — в шрамах, мозолях, с грязью под ногтями.

— Когда ты ушёл, — продолжает она, — я думала, что больше никогда тебя не увижу.

— Я сказал, что постараюсь вернуться.

— Обещания — это пустые слова, — она качает головой. — Я поняла это, когда мне было тринадцать, и отец обещал вернуться с едой. Не вернулся. С тех пор я никому не верю на слово.

Я поднимаю глаза. Она смотрит на меня. В её глазах — слёзы. Но она не плачет. Кэтрин не плачет. По крайней мере, не при людях.

— А мне? — спрашиваю я.

— А тебе... — она делает паузу. Смотрит на потолок. На стены. На свои руки. Потом снова на меня. — Ты не обещал. Ты сказал «постараюсь». И постарался. Ты всегда делаешь то, что говоришь. Даже если говоришь мало.

— Я не умею много говорить.

— Я знаю, — она наклоняется ближе. Её лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую её дыхание — тёплое, с запахом мяты. — Ты умеешь другое. Ты умеешь быть рядом. Даже когда молчишь. Даже когда уходишь. Ты всё равно рядом. В голове. В сердце.

Я не знаю, что ответить. Я никогда не был в таких ситуациях. Женщины... их было мало в моей жизни. После того, как мать умерла, я вообще забыл, что они бывают не только в воспоминаниях. А Кэтрин — она другая. Она не пытается казаться сильной. Она сильная на самом деле. И при этом — тёплая. Как огонь в холоде. Как хлеб, который пахнет домом.

— Кэтрин, — говорю я.

— Что?

— Я... — я замолкаю. Слова застревают в горле. Семнадцать лет тишины не учат говорить о чувствах. Они учат стрелять. Выживать. Молчать.

Она ждёт. Терпеливо. Как умеет только она.

Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один. Потом ещё.

— Я не знаю, что такое любовь, — наконец выдавливаю я. — Я забыл. Или никогда не знал. Я помню только брата. И маму. И отца. Я помню, как они пахли. Как звучали их голоса. Я помню, как боялся их потерять. А потом потерял. И с тех пор боюсь терять снова. Поэтому не привязываюсь. Поэтому молчу. Поэтому ухожу.

Я замолкаю. В контейнере тихо. Слышно только наше дыхание и где-то далеко — перекличку часовых. Стук молотка. Чей-то смех. Жизнь. Лагерь живёт.

— Я не прошу тебя любить меня, — говорит Кэтрин. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты знал, что есть человек, который ждёт тебя. Которому не всё равно. Который будет искать, если ты пропадёшь. Который... который любит тебя. Даже если ты не умеешь отвечать.

Она берёт мою руку. Я смотрю на наши пальцы — её мягкие, мои в шрамах и мозолях. Контраст. Жизнь и смерть. Свет и тьма.

— Ты заслуживаешь дом, Карст, — шепчет она. — Не потому, что ты герой. Не потому, что ты всех спас. А потому, что ты человек. Который прошёл через ад и не стал демоном.

Я молчу. Долго. Она не убирает руку.

Потом я делаю то, чего не делал семнадцать лет. Я обнимаю её. Первым. Не жду, пока она обнимет меня. Сам.

Она замирает на секунду. Удивлена. Я чувствую, как её тело напряглось — может быть, испугалась. Потом расслабляется. Прижимается ко мне. Кладёт голову мне на плечо.

— Я постараюсь, — говорю я в её волосы. — Не знаю, получится ли. Но постараюсь.

Она плачет. Тихо. Я чувствую, как слёзы падают мне на грудь. Тёплые. Живые. И мне не страшно. Впервые за семнадцать лет мне не страшно.

Мы сидим так долго. Минуту. Пять. Десять. Я не считаю. Время остановилось. Или его не существует. Только я, Кэтрин и тишина. Та самая тишина, которая никогда не врёт.

Когда она наконец отстраняется, её глаза красные, но она улыбается. Настоящей улыбкой. Не той, которую надевают, как маску.

— Ты плакала, — говорю я.

— Нет, — она вытирает глаза. — Тебе показалось.

— Я видел.

— Ты ничего не видел, — она шлёпает меня по плечу. — Молчи.

— Хорошо, — говорю я. — Молчу.

Она смеётся. Снова. Я начинаю привыкать к её смеху. Он лёгкий, звонкий, как колокольчик. Не вяжется с миром зомби и крови. Но, может быть, для того смех и нужен — чтобы не вязаться.

— Ты голодный? — спрашивает она.

— Голодный.

— Я приготовлю ужин. Только... — она смотрит на планшет. — Завтра разберёмся со списком. Хорошо?

— Хорошо, — говорю я. — Завтра.

Она выходит из контейнера. Я остаюсь один. Смотрю на планшет. На свою фотографию. На надпись «Элиас Виртанен. Позывной: Карст».

Я больше не Элиас. Элиас умер семнадцать лет назад, в лесу, рядом с братом. Я — Карст. И Карст, кажется, начинает понимать, что такое жить.

Я закрываю планшет. Убираю в рюкзак. Выхожу из контейнера.

Лагерь встречает меня запахом дыма и жареного мяса. Кто-то добыл дичь. Шут уже пьян — я слышу его пьяные крики. Барон орёт на кого-то — привычно, без злобы. Кот молча чистит винтовку у костра. Книга крутит рацию и ловит музыку.

Я сажусь у костра. Кэтрин приносит еду. Мы едим молча. Но молчание не тяготит. Оно тёплое. Как дом.

Список

На следующее утро я созываю всех. Барона, Кота, Шута, Книгу, Ртуть. И Кэтрин — рядом со мной, хотя она теперь командир, а я никто.

Мы собираемся у костра. Утро холодное — дыхание паром. Небо серое, обещает снег. Конец осени. Скоро зима. Самое опасное время.

Я стою. Молчу. Смотрю на людей, которые пришли. Они знают, что я не собираюсь говорить просто так. Если Карст созвал собрание — значит, случилось что-то важное.

— Я рассказываю про планшет, — говорю я. — Про базу «Альто». Про список. Про трёх предателей в лагере.

Шёпот. Люди переглядываются. Я вижу страх на некоторых лицах. Страх — нормально. Страх помогает выжить. Главное, чтобы он не превратился в панику.

— Я хочу, чтобы они сами вышли, — продолжаю я. — Без криков. Без крови. Если выйдут — уйдут живыми. Если нет...

— Если нет? — спрашивает Барон.

— Тогда я сделаю то, что должен.

Тишина. Холодный воздух. Слышно, как дышат люди. Как скрипит снег под ногами.

Потом один из троих встаёт. Молодой парень, техник. Я даже не помнил его имени. Лет двадцать, худой, с вечно грязными руками. Он чинил рации и генераторы. Всегда был тихим, незаметным. Таким, как я. Ирония.

Он смотрит на меня, потом на Кэтрин.

— Я, — говорит он. Голос дрожит. — Я передавал данные «Белому цветку». Мне обещали защиту. Еду. Лекарства для сестры. Она болела. А Легион не давал.

— Где твоя сестра? — спрашиваю я.

— Умерла. Три месяца назад. От той же болезни. Лекарства не помогли.

Он плачет. Не вытирает слёзы. Стоит и плачет. Плечи дрожат.

— Зачем ты это сделал? — спрашивает Кэтрин. Голос у неё твёрдый, но я вижу — ей жаль парня.

— Я думал, что спасу её, — говорит он. — Я думал, что если буду сотрудничать, они помогут. А они... они просто брали информацию и ничего не давали. Только обещали. Я понял это слишком поздно.

— Ты знал про проект «Ангел-2»? — спрашиваю я.

Парень бледнеет. Кивает.

— Знал. Они спрашивали про тебя. Про твои привычки, маршруты, расписание. Я... я не хотел. Но они сказали, что если я не буду давать информацию, то кто-то другой даст. А мне нужны были лекарства.

Я смотрю на него. Долго. Он не отводит взгляд. Я уважаю это. Многие отводят. Он — нет.

— Иди, — говорю я. — Возьми еду, воду, патроны. И уходи. Если увижу тебя снова — убью.

Он кивает. Смотрит на Кэтрин.

— Простите, — говорит он. — Я не хотел.

— Не важно, что ты хотел, — отвечает Кэтрин. — Важно, что ты сделал. Уходи.

Он уходит. Медленно. Спина прямая. Не оглядывается.

Двое других молчат. Я называю их имена. Мужчина и женщина. Оба — бойцы. Оба — с оружием. Оба — в отряде Барона. Люди, которым доверяли. Которые сами проверяли других на верность.

Они встают. Мужчина — крупный, лысый, с татуировкой на шее. Женщина — низкая, коренастая, с вечно злым лицом. Я не помню, чтобы она улыбалась хоть раз.

— Мы не уйдём, — говорит мужчина. — Ты ничего не докажешь.

Я открываю планшет. Показываю записи их переговоров с «Альто» — там же упоминается и «Белый цветок» как их контакты. Даты. Время. Кодовые слова. Имена. Детали. Всё, что нужно.

Они бледнеют. Но не сдаются.

— Это подделка, — говорит женщина. — Ты сам создал эти записи.

— Зачем? — спрашивает Кэтрин.

— Чтобы захватить власть, — женщина усмехается. — Ты, Карст, всегда хотел быть главным. Убил Акса, теперь хочешь избавиться от всех, кто тебе не нравится.

Я молчу. Не оправдываюсь. Не объясняю. Смотрю на неё.

— Ты была на «Альто», — говорю я. — Я нашёл твои отпечатки в бункере. Ты работала там три года назад. Охранником. Потом тебя уволили за жестокость. Ты пришла в Легион, когда базу закрыли.

Женщина замирает. Мужчина смотрит на неё. В его глазах — сомнение.

— Это неправда, — говорит она. — Я никогда не была на «Альто».

— Тогда почему твоё имя в списке сотрудников? — я поворачиваю планшет к ней. — Вот. Роза Ковач. Должность — старший охранник. Уволена за избиение заключённого. Заключённый умер. Ты пыталась скрыть, но камеры всё записали.

Она молчит. Я продолжаю:

— И ты, — поворачиваюсь к мужчине. — Маркус Хейл. Ты не был на «Альто». Но ты работал на «Белый цветок» как курьер. Передавал информацию. Получал патроны и еду. В обход Легиона.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает он.

— Твой маршрут, — отвечаю я. — Ты ходил в лес каждую неделю. Говорил, что проверяешь ловушки. Но ловушки были пусты. А ты возвращался с полным рюкзаком.

Он смотрит на меня. Зло. Но я вижу — он сдался. Плечи опущены. Глаза в пол.

— Идите, — повторяю я. — Пока я добрый.

— Ты не умеешь быть добрым, Карст, — говорит Роза. — Ты умеешь только убивать.

— Сегодня я умею прощать, — отвечаю я. — Не проверяй, надолго ли меня хватит.

Они уходят. Забирают оружие, но я разрешаю. Маркус идёт первым, не оглядываясь. Роза — второй. На полпути она останавливается. Поворачивается.

— Ты думаешь, что спас этот лагерь? — говорит она. — Ты ничего не спас. «Белый цветок» придёт. Они узнают, что мы провалились. И они уничтожат вас всех.

— Может быть, — отвечаю я. — Но не сегодня.

Она усмехается. Уходит.

Когда они скрываются за воротами, Барон говорит:

— Зря ты их отпустил.

— Может быть, — отвечаю я.

— Они вернутся с «Белым цветком».

— Тогда убьём.

Барон смотрит на меня. Потом усмехается:

— Блядь. Ты всё такой же. Тихий, но ёбанутый.

— Здор`ово, Барон, — говорю я. — Спасибо, что ждал.

Он отворачивается, но я вижу, как дёргается его ус. Он тоже улыбается. Просто прячет.

Кот подходит ко мне. Молчит. Потом говорит:

— Ты поступил правильно.

— Знаю, — отвечаю я.

— Гордишься собой?

— Нет, — я смотрю на ворота, за которыми скрылись предатели. — Нечем гордиться. Я просто сделал то, что должен.

Кот кивает. Уходит.

Кэтрин берёт меня за руку. Я не убираю.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

— Нормально, — отвечаю я. — Устал немного.

— Пойдём, я сделаю чай.

— У тебя есть чай?

— Был, — она улыбается. — Шут нашёл в каком-то доме. Три пакетика. Сберёг для особого случая.

— И этот случай — я?

— Ну, — она пожимает плечами. — Ты вернулся с базы «Альто» живым. Если это не особый случай, то я не знаю, что такое особый случай.

Я иду за ней. Чай. Я не пил чай семнадцать лет. После того, как Мико умер, я перестал пить чай. Мы пили его вместе по вечерам. С мёдом. Мама всегда давала мёд, когда он был.

Но сегодня я выпью. Ради Кэтрин. Ради того, чтобы попробовать что-то, кроме горечи.

Ночь у костра

Вечером весь лагерь сидит у большого костра. Шут разливает самогон — в меру, не как раньше. Книга крутит рацию, ловит музыку. Старую, довоенную. Какой-то мужчина поёт про любовь и дороги.

Пламя высокое, жаркое. От костра идёт тепло, которое пробирает даже через толстые куртки. Люди сидят кто на ящиках, кто на брёвнах, кто прямо на земле. Дети — да, снова дети — играют в стороне. У них свои игры. С палками и камешками. Они изображают войну. Или охоту на зомби. Я не всматриваюсь.

Кот сидит рядом со мной. Молчит. Смотрит на огонь. Я тоже молчу. Мы умеем молчать вместе. Это редкое умение — молчать так, чтобы молчание не давило.

Потом он говорит:

— Ты изменился, Карст.

— Это плохо?

— Не знаю. Раньше ты был как нож. Острый, холодный, опасный. Теперь... теперь ты как нож в ножнах. Всё такой же острый, но не ранишь без причины.

— Может быть, я просто устал быть ножом.

— Может быть, — Кот кивает. — А может быть, ты нашёл, ради кого стоит быть человеком.

Он смотрит на Кэтрин, которая сидит через костёр и смеётся с Книгой. Книга рассказывает что-то смешное — я не слышу, но вижу, как Кэтрин запрокидывает голову и смеётся. Громко. Свободно.

— Она хорошая, — говорит Кот. — Не дай ей умереть.

— Не дам, — отвечаю я.

Кот встаёт, хлопает меня по плечу и уходит в темноту. Я смотрю ему вслед. Кот — хороший человек. Может быть, самый хороший из всех нас. Он верил в Касуну. По-настоящему. Не как Акс — из выгоды. А как человек, которому нужна надежда. Когда он узнал правду, он не озлобился. Не стал нигилистом. Просто... принял. Сказал: «Значит, буду верить в людей». Я уважаю это.

Шут подсаживается на место Кота. Пьяный, но не вусмерть. Весёлый. Я вижу, как он прячет флягу во внутренний карман.

— Карст, — говорит он. — Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Здор`ово, Шут, — отвечаю я. — Ты пьян.

— Ага, — он улыбается. — Поэтому и говорю правду. Ты, блядь, единственный, кто не бесит меня. Ну и Кэтрин ещё. И Кот. И Барон, когда спит. И Книга. Ладно, многие не бесят. Но ты — особенный.

— Спасибо.

— Ты не понял, — он наклоняется ближе. От него пахнет самогоном и машинным маслом. — Я хочу сказать, что если бы не ты, мы бы все давно сдохли. Или стали такими же, как Акс. Ты пришёл ниоткуда и просто... просто делал то, что надо. Не ради веры. Не ради денег. Не ради власти. Ради... я хз, ради чего? Ради того, чтобы можно было смотреть в глаза друг другу?

Я молчу. Думаю.

Шут ждёт. Он умеет ждать. Шут терпеливый. Может быть, потому что он механик. Механики привыкли ждать, пока деталь встанет на место.

— Наверное, — говорю я наконец. — Ради того, чтобы утром просыпаться и знать — ты не чудовище.

Шут смотрит на меня. Серьёзно. Я редко вижу его серьёзным. Он всегда шутит, пьёт, смеётся. Но сейчас — серьёзный.

— Знаешь, Карст, — говорит он. — Я был инженером до всего этого. Нормальным. С работой, квартирой, женой. Жена умерла в первую неделю. Я держал её за руку, пока она не перестала дышать. Потом... потом я запил. И пью до сих пор. Потому что если не пить — я вспоминаю её лицо. А если вспоминаю — хочу умереть.

Я молчу. Он продолжает:

— Но когда ты здесь — мне легче. Я не знаю почему. Может быть, потому что ты прошёл через то же самое. И не сломался. Ты просто... идёшь. Дальше. Без криков, без жалоб. Просто идёшь.

— Я сломался, — говорю я. — Семнадцать лет назад. Просто я научился ходить с переломанным хребтом.

Шут смотрит на меня. Потом протягивает флягу.

— За тех, кто научился ходить, — говорит он.

— За это, — я делаю глоток.

Горько. Но почему-то тепло.

Шут уходит. Я остаюсь у костра один. Смотрю на огонь. Пламя танцует, переливается, мечет искры в небо. Где-то далеко воет зомби — но вой далёкий, нестрашный. Обычная ночь в аду.

Ко мне подходит Книга. Садится рядом. Молчит. Потом говорит:

— Я рад, что ты вернулся.

— Спасибо, Книга.

Он улыбается. Я вижу его улыбку в свете костра.

— Я слушал частоту каждую ночь, — говорит он. — Надеялся, что ты позовёшь.

— Я не звал. Боялся, что вы придёте.

— И правильно боялся, — он усмехается. — Мы бы пришли. Все. Даже Барон. Он, конечно, ругался бы всю дорогу, но пришёл бы.

Книга смеётся. Встаёт. Уходит к своей рации.

Люди у костра постепенно расходятся. Кто в палатки, кто в контейнеры. Детей уводят спать. Тишина становится глубже.

Я остаюсь один. Смотрю на угли. Красные, тлеющие. Как глаза Капоче. Как моя злость. Как надежда.

Я не знаю, что такое любовь. Может быть, никогда не узнаю.

Но я знаю, что такое дом.

Дом — это не стены. Не крыша. Не патроны и не еда.

Дом — это когда тебя ждут.

И когда есть ради кого просыпаться по утрам.

Звёзды

Ночь. Костёр догорает. Лагерь спит. Я сижу на крыше контейнера — там, где раньше сидел, когда не мог уснуть. Смотрю на звёзды.

Звёзды не изменились. Семнадцать лет назад они были такими же. Когда Мико был маленький, он говорил, что звёзды — это души умерших. Я не знаю, кто научил его этому. Может быть, мама. Может быть, он сам придумал. Дети придумывают многое.

Я смотрю на звёзды и думаю. Где ты, Мико? Стал звездой? Или просто пылью в лесу, как все мы станем когда-нибудь?

Слышу шаги. Лёгкие, осторожные. Не оборачиваюсь. Знаю, кто.

Кэтрин забирается на крышу. Кряхтит — неудобно. Я протягиваю руку. Она хватается. Я помогаю ей влезть.

Она садится рядом. Ноги свешивает вниз, как ребёнок.

— Не спится? — спрашивает.

— Никогда не сплю, — отвечаю я.

— Врёшь. Я видела, как ты спишь. Ты храпишь.

— Не храплю.

— Храпишь, — она улыбается.

Я молчу. Она кладёт голову мне на плечо. Я не отодвигаюсь. Её волосы пахнут мылом и дымом. И холодом — она только что с мороза.

— Карст, — говорит она.

— Мм?

— Ты боишься смерти?

— Нет, — отвечаю я честно. — Я боюсь, что умру и никто не вспомнит, что я существовал.

— Я вспомню, — шепчет она. — Я никогда тебя не забуду.

— Даже если завтра умру?

— Даже если через минуту.

Мы сидим молча. Ветер дует с гор. Холодный, но не пронизывающий. Где-то далеко воет зомби — одинокий, потерянный. Но вой не страшный. Просто грустный. Как песня, которую поют, когда никого нет рядом.

— Кэтрин, — говорю я.

— Да?

— Что ты хочешь от жизни?

Она поднимает голову. Смотрит на меня удивлённо.

— Серьёзный вопрос, — говорит она. — Никто меня не спрашивал об этом семнадцать лет.

— Я спрашиваю.

Она думает. Долго. Я не тороплю. У нас обоих времени много. Мы живы. Пока.

— Я хочу, — говорит она наконец, — чтобы дети в лагере не боялись. Чтобы у них была еда и чтобы они могли спать ночью без кошмаров. Чтобы никто не пытал пленных. Чтобы не было алтарей. Чтобы... чтобы можно было просто жить. Как раньше.

— Раньше не вернуть, — говорю я.

— Знаю, — она вздыхает. — Но можно построить что-то новое. Маленькое. Тихое. Без крови.

— Это возможно?

— Не знаю, — она смотрит на звёзды. — Но попробовать стоит.

Я молчу. Она права. Стоит попробовать. Даже если не получится. Даже если завтра придёт «Белый цветок» и вырежет нас всех. Стоит попробовать. Ради того, чтобы сказать: «Мы не сдались».

— А ты? — спрашивает она. — Что ты хочешь от жизни?

Я долго молчу. Семнадцать лет я не задавал себе этот вопрос. Семнадцать лет я просто выживал. Не жил — выживал. День за днём, час за часом, минута за минутой.

— Я хочу, — говорю я наконец, — чтобы у меня был дом. И чтобы меня кто-то ждал.

Она смотрит на меня. Глаза блестят в темноте.

— Я буду ждать, — говорит она. — Всегда.

— Не нужно всегда, — отвечаю я. — Нужно просто сегодня. И завтра. И послезавтра. По одному дню.

Она улыбается.

— Спокойной ночи, Карст, — говорит она, спрыгивая с крыши.

— Бывай, Кэтрин, — отвечаю я.

Она уходит. Я остаюсь один. Смотрю на звёзды.

Интересно, видит ли Касуна эти звёзды? Или у неё есть своё небо?

Я не знаю. И не хочу знать.

Но почему-то сегодня звёзды кажутся ярче.

И воздух — чище.

И даже тишина — не пустая.