Сомненье порождает грех: Бункер молчания

Снег идёт

Зима пришла рано. В ноябре снег уже лежал по колено, а температура опускалась до минус пятнадцати. Легион готовился. Кэтрин разослала дозоры в радиусе десяти километров — собирать припасы, дрова, лекарства. Всё, что могло пригодиться в долгие зимние месяцы, когда зомби становятся медленнее, но люди — злее. Голод заставляет делать то, на что не решишься в сытости.

Я сидел у костра и чистил винтовку. Снег падал крупными хлопьями, шипел в огне, таял на плечах. Руки замёрзли, но я не надевал перчатки — они мешали чувствовать спусковой крючок. Семнадцать лет привычки не сломать за один день. Винтовка была старой — довоенной, но я знал каждый её винтик, каждую царапину на прикладе. Мы с ней прошли через многое. Через засады, через бои, через ночи в лесу, когда единственным звуком был стук моего сердца и её затвор, готовый в любой момент отправить пулю в темноту.

Рядом возился Шут. Он модернизировал наш единственный генератор — приладил какие-то шестерёнки от старой швейной машинки и велосипедную цепь. Утверждал, что теперь генератор будет жрать в два раза меньше топлива. Я не спорил. Я вообще редко спорю о том, в чём не разбираюсь. Шут копался в железе уже три часа, то и дело вытирая вспотевший лоб грязной ветошью. Его пальцы — толстые, в масле и старых шрамах — двигались с удивительной лёгкостью. Когда-то он был инженером. Сейчас он был просто человеком, который умел чинить вещи. В мире, где всё ломалось, это стоило больше, чем патроны.

— Карст, — позвал он, вытирая руки. — Ты когда-нибудь задумывался, что мы здесь, в этом говне, а где-то есть учёные, которые наверняка не пережили апокалипсис?

— Задумывался.

— И?

— И что?

— Ну, если учёные не выжили, то кто тогда создал Капоче? — Шут понизил голос, хотя рядом никого не было, только снег и ветер. — Дэниела? Военные? Они же тоже люди. Им тоже нужно жрать, спать, прятаться от зомби.

— На «Альто» были условия, — ответил я, не отрывая взгляда от винтовки. — Запасы. Стены. Охрана.

— И кто-то вырезал всех, — закончил Шут. — Ты сам говорил — пули и ножи. Не зомби.

Я кивнул. Эта мысль не давала мне покоя со дня возвращения. Кто уничтожил базу «Альто»? «Белый цветок»? Другие военные? Или что-то, что создали сами учёные? Что-то, что вышло из-под контроля и решило, что его создатели больше не нужны? Вопросов было больше, чем ответов. А я не любил вопросы без ответов.

Вокруг лагеря жизнь текла своим чередом. Люди ходили по своим делам — кто-то таскал дрова, кто-то чинил крыши контейнеров, кто-то просто сидел у костров и курил самокрутки из сухих листьев. Детей стало больше. Маленькие, худые, вечно грязные — они бегали между контейнерами, играли в свои детские игры, которые так не вязались с миром вокруг. Иногда я смотрел на них и думал о Мико. О том, каким бы он стал, если бы выжил. Может быть, таким же — веснушчатым, с вечно разбитыми коленками и смехом, который заражал всех вокруг.

Я не знал. И не хотел знать.

Кэтрин подошла со спины. Я слышал её шаги за десять метров — она не умела двигаться бесшумно. Не умела и не старалась. Говорила, что это «нечестно перед теми, кто ходит громко». Она была командиром и не хотела прятаться. Даже когда стоило.

— Карст, — она села рядом на перевёрнутый ящик. Её лицо раскраснелось от мороза, изо рта шёл пар. — Кот вернулся из дозора. Он нашёл что-то в лесу.

— Что? — я поднял голову. Если Кот вернулся раньше времени — значит, случилось что-то важное. Кот никогда не возвращался без дела.

— Не сказал. Просил тебя прийти. И Шута. И Ртуть.

Я кивнул, убирая винтовку. Проверил магазин — полный. Запасной — на поясе. Нож — на голени. Всё на месте. Привычка, от которой я никогда не избавлюсь.

— Идём, — сказал я.

Шут кряхтя поднялся с земли, сунул флягу во внутренний карман. Пить он не переставал, но пил меньше. Говорил, что сухой закон Кэтрин — «лучшее, что случилось с его печенью за последние пять лет». Я не знал, шутит он или говорит серьёзно. С Шутом никогда нельзя было понять.

Кот ждал у южных ворот. Барон был с ним — хмурый, небритый, с заледеневшими усами. Барон вообще редко брился, но зимой его усы превращались в сосульки, и он становился похож на старого моржа. Злого моржа с автоматом.

Ртуть стоял чуть поодаль, крутил в руках нож — привычка, от которой он не мог избавиться. Нож был старым, с выщербленным лезвием, но острым как бритва. Ртуть говорил, что это нож его отца. Я не спрашивал, где его отец теперь. В этом мире у всех были мёртвые родственники. Никого этим не удивишь.

Книга тоже пришёл — с рацией на плече, готовый в любой момент вызвать подмогу. Он всегда носил рацию с собой, даже в туалет. Говорил, что «в этом мире тишина опаснее любого звука». В его словах была правда.

— Показывай, — сказал я Коту.

Кот кивнул и повёл нас в лес.

Мы шли минут сорок. Снег скрипел под ногами — этот звук разносился далеко, но в лесу зимой и так тихо. Слишком тихо. Ветки низко нависали над тропой, стряхивали на головы холодные хлопья. Где-то далеко стучал дятел — единственный звук, кроме нашего дыхания и скрипа снега.

Я шёл первым, автоматически сканируя местность. Лес был старым — деревья в три обхвата, корни, выступающие из земли, словно жилы. Под ногами — не листва — снег. Белый, чистый, нетронутый. Слишком нетронутый.

— Далеко? — спросил Шут. Он запыхался — лишний вес и годы самогона давали о себе знать. Его лицо раскраснелось, на лбу выступила испарина, несмотря на мороз.

— Почти пришли, — ответил Кот.

Мы вышли на поляну. В центре — люк. Ржавый, тяжёлый, вросший в землю. Такие люки я видел на военных базах — входы в подземные бункеры. Этот был старым — довоенным, наверное. Советские ещё, или американские — времен Холодной войны. Таких бункеров по всей стране было полно. Большинство заброшены. Некоторые — обитаемы.

Этот был недавно открыт — снег вокруг был сметён, на металле виднелись свежие царапины.

— Кто открыл? — спросила Кэтрин.

— Не знаю, — Кот пожал плечами. — Мы нашли его уже открытым. Внутри — темно, лестница уходит вниз. Я не полез — ждал тебя.

Я подошёл к люку. Заглянул внутрь. Темнота — как живая, плотная, давящая. Она словно дышала, пульсировала, ждала. Пахло сыростью, металлом и ещё чем-то — сладковатым, неприятным. Я знал этот запах. Так пахли трупы. Много трупов. Старых, разложившихся — но не до конца.

— Внизу кто-то есть, — сказал я, поднимая голову. — Мёртвый. Или почти мёртвый.

— Откуда знаешь? — спросил Барон. Он передёрнул затвор автомата — звук прозвучал оглушительно в лесной тишине.

— Запах. И тишина. В таких бункерах никогда не бывает полной тишины. Всегда работает вентиляция, гудит что-нибудь. Здесь — ничего. Как в могиле.

— Может, это и есть могила? — предположил Шут.

— Только одна проверка, — сказал я.

Я достал фонарик, прицепил его к винтовке. Крепление было самодельным — Шут соорудил из хомута и изоленты. Держалось крепко, светил фонарик ярко — батарейки были хорошие, довоенные, из тех, что хранились в сухом месте.

Проверил обойму — полная. Патроны 5.56 — те самые, что мы нашли в VAB. Хорошие патроны. Дальнобойные. Не наши — военные. Но это не имело значения. В этом мире патроны не пахнут. Они просто летят и убивают.

— Я иду первым, — сказал я. — Барон за мной. Ртуть — замыкающим. Кэтрин — наверху. Если через час не выйдем — уходите и забудьте про этот бункер.

— Я иду с тобой, — сказала Кэтрин.

— Нет.

— Я командир. — Она посмотрела на меня твёрдо. Я знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который не отступит.

— Ты нужна живой, — я посмотрел ей в глаза. — Если я умру — лагерь выживет без меня. Без тебя — нет.

Она хотела спорить — её губы сжались, глаза сверкнули, — но я уже начал спускаться по лестнице. Барон пошёл за мной, кряхтя и матерясь себе под нос. Ртуть — последним, бесшумный как тень.

Я не оборачивался.

Бункер

Лестница была старой — ступени скрипели, перила шатались. На стенах — ржавчина и плесень. Кое-где — надписи маркером: «Помогите», «Мы здесь», «Выхода нет». Предсмертные записки тех, кто застрял под землёй, когда мир рухнул на поверхности. Когда пришли зомби, и люди поняли, что бетонные стены не спасут от голода и жажды.

Я считал ступени. Тридцать семь. Сорок две. Пятьдесят. Лестница уходила всё глубже. Сырость становилась гуще, запах трупов — сильнее. Теперь я мог различить его оттенки — сладковатый запах разложения, горький привкус крови, что-то ещё — химическое, острое. Незнакомое.

— Блядь, — прошептал Барон за моей спиной. — Как глубоко они зарылись?

— Военные любят глубоко, — ответил я.

Наконец, лестница кончилась. Я ступил на бетонный пол. Включил фонарик. Луч света разрезал темноту, выхватывая из неё куски реальности. Бетонные стены, покрытые плесенью. Ржавые трубы под потолком. Пыль — толстым слоем на всём.

Бункер был большим. Я увидел коридор, уходящий вдаль, с дверями по обе стороны. На стенах — плакаты по технике безопасности, расписания дежурств, карты. Всё покрыто пылью и плесенью. Всё — мёртвое, остановившееся.

— Следы, — сказал Ртуть, указав на пол.

Я посмотрел. Следы были. Много следов. И не только человеческие. Рядом с ботинками — что-то другое. Маленькие, множественные, с острыми когтей. Восемь отпечатков. Много восьмёрок. Паучьи следы.

— Что это? — спросил Барон.

— Не знаю, — ответил я. — Держите оружие наготове.

Мы двинулись по коридору. Я шёл первым, фонарик рыскал из стороны в сторону. Тишина давила — даже наши шаги казались слишком громкими. Эхо отражалось от стен, возвращалось искажённым, чужим.

Первая дверь. Я толкнул её — она открылась со скрипом, похожим на стон. Внутри — казарма. Двухъярусные койки, тумбочки, ржавые кружки на столах. И трупы. Три человека в военной форме — лежат на койках, лица бледные, глаза закрыты. Как будто спят. Но не дышат. Не дышали уже давно.

— Застрелены? — спросил Ртуть.

— Нет, — я наклонился, посветил фонариком на голову одного из трупов. — Укусы. Шея, руки, ноги. Множественные. Кто-то сожрал их заживо.

— Зомби? — спросил Барон, но в его голосе не было уверенности.

— Не похоже, — я указал на ранки. — Следы зубов — маленькие, частые. Ровные. Зомби оставляют большие рваные раны, отрывают куски мяса. А здесь — аккуратно. Как будто ели не спеша. Смакуя.

— Что-то хуже зомби? — спросил Шут.

Я не ответил. Вышел из казармы. Пошёл дальше.

Вторая дверь — столовая. Длинные столы, металлические подносы, остатки еды, превратившейся в плесень. И трупы — пять человек. Сидят за столами с ложками в руках. Умерли во время еды. Укусы — те же, маленькие, множественные. Шеи, руки, лица.

— Их жрали за столом? — Барон побледнел. — Они даже не успели встать?

— Не успели, — подтвердил я. — Или не поняли, что происходит.

— Как можно не понять, что тебя жрут? — спросил Шут.

— Если жрут быстро, — ответил я. — Если ты не чувствуешь боли. Яд. Обезболивающее. Что-то, что парализует.

Я посветил на шею одного из трупов. Вокруг укусов — кожа была чёрной. Обширный некроз. Яд убивал ткани быстрее, чем жертва успевала понять, что происходит.

Третья дверь — медпункт. Здесь было хуже. Трупы лежали на койках, на полу, у дверей. Люди пытались убежать. Не смогли. Укусы покрывали каждую часть тел. Кто-то забился в угол, прижавшись к стене. Кто-то упал лицом вниз на пороге — пытался выбежать, но не дошёл нескольких шагов.

Я заметил кое-что странное. У всех трупов — отсутствуют глаза. Вырваны. Аккуратно, с хирургической точностью. Не раздавлены, не съедены — вырваны целиком, вместе с нервами.

— На хрена им глаза? — прошептал Ртуть.

— Не знаю, — ответил я. — Но это не зомби. Зомби не забирают глаза. Они жрут всё подряд.

Мы вышли из медпункта. Я чувствовал, как напряжение растёт с каждым шагом. Что-то в этом бункере было не так. Что-то, кроме трупов. Что-то, что заставляло мою кожу покрываться мурашками. Инстинкт. Древний, звериный страх, который не зависит от разума.

— Карст, — позвал Барон. — Смотри.

Он указывал на конец коридора. Там была тяжёлая герметичная дверь — такая же, как в командном бункере на «Альто». Но эта была открыта. И за ней — свет.

Слабый, мерцающий. Похожий на свет от аварийных ламп — когда генератор работает на последнем вздохе, когда батареи садятся, но всё ещё дают надежду.

Мы пошли к двери. Я держал палец на спусковом крючке. Барон и Ртуть — тоже. Шут остался сзади — он был без оружия, только с монтировкой. Я сказал ему не лезть вперёд. Он кивнул — впервые за долгое время без шуток.

Дверь открылась с металлическим стоном. За ней — командный центр. Мониторы, пульты управления, кресла. На некоторых мониторах — мерцание. Системы всё ещё работали — какие-то, по крайней мере. Красные лампы горели в углах, отбрасывая багровые тени на стены.

И труп.

Один. Сидит в кресле в центре комнаты, откинувшись на спинку. Руки безвольно свисают по бокам, голова запрокинута назад. Форма — не военная. Гражданская куртка, рваные джинсы, ботинки не по размеру — как будто одевался наспех, в чужом шкафу. В чужой жизни.

Я подошёл ближе. Посветил фонариком в лицо.

— Кайл, — сказал я.

Тот самый пленник. Тот, кто рассказал мне правду о Капоче. Тот, кто сбежал в лес, когда началась стрельба у алтаря. Я думал, он ушёл далеко. Может быть, присоединился к «Белому цветку» или просто затерялся в горах. Может быть, живёт где-то в лесу, в избушке, ловит рыбу и молится, чтобы мы его не нашли.

Он не ушёл. Он добрался сюда. До бункера. До того места, откуда, наверное, когда-то начинался его путь. Замкнул круг. Вернулся туда, где всё началось.

— Он не застрелился, — сказал Ртуть, осматривая тело. — Нет ран от пуль.

— Тогда от чего он умер? — спросил Барон.

Я осмотрел труп. Кожа серая, ввалившаяся, как у мумии. Глаза открыты — остекленевшие, мёртвые, смотрящие в никуда. На шее — странные отметины. Маленькие, круглые, чёрные по краям. Как будто кто-то присосался к вене. Много раз.

— Обезвоживание? Голод? — предположил Шут.

— Нет, — я покачал головой. — Посмотри на вены. Они пустые. Кровь ушла.

— Его высосали?

— Похоже на то. Не всю сразу. По капле. Долго.

Я огляделся. На столе — планшет. Такой же, как тот, что я нашёл на «Альто». Старый, пыльный, но работающий. На экране — мигающий курсор и незаконченная запись.

Я взял планшет. Экран моргнул, подстроился под яркость фонарика. Текст был длинным, неровным — Кайл писал с перерывами, возвращался, дописывал. Последние строки — дрожащей рукой, почти неразборчиво.

Я начал читать вслух:

«Меня зовут Кайл Моррисон. Я был старшим офицером на базе "Альто". Я тот, кто отдал приказ начать проект "Ангел". И я тот, кто приказал уничтожить всех, кто знал правду.

Я сбежал от вас. От Легиона. От того парня, Карста, который хотел меня спасти. Я не верил, что он сможет. Я никому не верю. В этом мире верят только дураки и мертвецы.

Я шёл в горы. Думал, там безопасно. Думал, что если уйти достаточно далеко, то всё это останется позади. Легион, Касуна, Акс, алтари. Я ошибался. От себя не уйдёшь.

Нашёл этот бункер — старый, военный. Запасы еды, воды, оружия. Мечта выжившего. Я думал, что буду сидеть здесь, пока всё не утихнет. А потом выйду и начну новую жизнь.

Я ошибался. Бункер был не заброшен. Здесь кто-то жил. Кто-то, кого создали мы. Кого создал я.

Пауки. Мы назвали их "Скорпионами" — за хитиновый панцирь и ядовитые жала. Генная инженерия — смесь паука-птицееда и скорпиона. Размером с собаку. Бронированные. Стайные. Умные.

Слишком умные.

Они перестали подчиняться на третий день после моего ухода из "Альто". Я думал, они сдохнут без присмотра. Без корма, без управления. Они не сдохли. Они размножились.

Я заперся в командном центре. Герметичная дверь держалась три дня. Потом они нашли вентиляцию. Пролезли через трубы, через решётки. Как вода. Как воздух.

Они не убили меня сразу. Не зачем. Я был источником пищи. Живым, тёплым, донорским. Они кормились мной. По капле. Чтобы я жил как можно дольше. Чтобы давал больше крови.

Я не знаю, сколько я здесь. Дни слились. Недели. Может быть, месяцы. Они приходят, когда я сплю. Или когда я слишком слаб, чтобы сопротивляться. Я чувствую их иглы в шее. Чувствую, как уходит кровь. А потом — темнота.

Я пишу это, пока ещё могу держать ручку. Пока в руках есть силы. Скоро они вернутся. Я слышу их — в стенах, в полу, в потолке. Они ждут. Они всегда ждут.

Карст — если ты читаешь это… прости. Ты хотел мне помочь. Ты хотел спасти меня от Акса. Я не дал. Я сбежал. И нашёл смерть там, где искал спасение.

Прости.

Кайл Моррисон, старший офицер базы "Альто". Последняя запись».

Я опустил планшет. Посмотрел на остальных. Барон был бледен. Ртуть сжимал нож так, что побелели костяшки. Шут — белый как снег, даже его вечный румянец исчез.

— Он умер не от голода, — сказал я тихо. — Не от жажды. Его… доили. Как скот. Чтобы он жил и давал кровь снова и снова.

— Жестоко, — сказала Кэтрин.

Я поднял голову. Она стояла на лестнице — спустилась, несмотря на мой запрет. Винтовка в руках, глаза — твёрдые, но в них я видел ужас. Кэтрин умела скрывать страх, но не от меня.

— Я же сказал оставаться наверху, — сказал я.

— А я командир, — ответила она. — И я решаю, где мне быть.

Я не стал спорить. Бесполезно.

— Это не жестокость, — сказал я, возвращаясь к паукам. — Это расчёт. Они умны. Они знают, что мёртвое мясо портится, а живое — даёт пищу снова и снова. Они не убивают — они пасут.

— Откуда они знают? — спросил Шут. — Они же пауки.

— Их создали люди, — я посмотрел на него. — Люди, которые хотели сделать идеальное оружие. Идеальный хищник учится. Быстро. Даже слишком.

В этот момент — из-за двери в дальнем конце командного центра — послышался шорох.

Множественный. Быстрый. Приближающийся. Тук-тук-тук — как будто кто-то бежал на множестве лап. Цокот хитина по бетону. Скрежет когтей.

— Они идут, — сказал я, передёргивая затвор.

Скорпионы

Я ожидал увидеть пауков. Я ошибался.

Они были похожи на пауков — восемь лап, хитиновый панцирь, множество глаз. Но размером — с овчарку, не с собаку. И движения — быстрые, стремительные, скоординированные. Не хаотичные, как у насекомых. Скоординированные. Как у солдат.

Они высыпали из двери — первые три, потом ещё пять, потом десять. Чёрные, блестящие, с красными глазами, которые светились в темноте фонариков. Жала на хвостах — длинные, изогнутые, капающие чем-то зелёным. Яд. Тот самый, что парализует и убивает ткани.

Я выстрелил.

Пуля попала первому в голову — или в то место, где у пауков должна быть голова. Панцирь треснул, но не пробился — пуля сплющилась и отскочила. Тварь зашаталась, но не упала. Побежала дальше.

— Они бронированные! — крикнул Ртуть. — В глаз стреляй! Только в глаз!

Второй выстрел — я попал в красный глаз. Тварь рухнула, дёргая лапами в агонии, из глазницы потекла чёрная жидкость. Третий выстрел — второй паук упал, его глаз лопнул как переспелый фрукт. Четвёртый — промах. Пуля ушла в рикошет от панциря, завыла где-то в темноте.

Они приближались. Быстро. Слишком быстро. Их лапы цокали по бетону — этот звук отдавался в голове, заставлял зубы сводить.

Барон отступил за баррикаду из горящих стульев — Кэтрин успела поджечь несколько, пока мы были в командном центре. Пауки остановились перед огнём — зашипели, попятились. Яркий свет резал им глаза, жар обжигал хитин. Я видел, как плавится их панцирь на краях.

— Они боятся, — сказал я. — Держите огонь!

Ртуть поджёг ещё один стул. Барон — разорвал карту и бросил в пламя. Кэтрин стреляла — метко, в глаза, одну тварь за другой. Я выстрелил ещё раз — третий паук упал.

Но их было много. Десять. Двадцать. Тридцать. Они копились в дверном проёме, давили друг на друга, шипели, щёлкали жвалами. Некоторые пытались обойти огонь — лезли по стенам, по потолку, цепляясь лапами за ржавые трубы.

— Они умные, — сказал я, заметив это. — Слишком умные.

— Отходим! — крикнул Барон. — Наверх, быстро!

Я кивнул. Мы начали отступать к лестнице, держа огонь между собой и пауками. Ртуть поджигал всё, что попадалось под руку — стулья, столы, бумаги, даже старые матрасы из медпункта. Барон стрелял — редко, но метко, выбивая тех пауков, что пытались обойти преграду.

Я прикрывал их. Стрелял, перезаряжался, стрелял снова. Патроны таяли. Каждый выстрел — в глаз, только в глаз. Каждый — смерть одной твари. Но их были десятки.

Мы добрались до лестницы. Шут уже ждал наверху — он кинул вниз верёвку, облитую маслом, и поджёг её. Пламя побежало по верёвке вниз, создавая огненный барьер. Пауки зашипели громче — огонь был для них смертелен.

— Быстрее! — кричал Шут. — Я не знаю, сколько это продержится! Верёвка горит быстро!

Барон полез первым, тяжело перебирая руками. Ртуть за ним — как обезьяна, цепкая и быстрая. Кэтрин — третьей, я помог ей забраться на первую ступень. Я — последним.

Пауки не сдавались. Они лезли через огонь — некоторые горели, их хитиновые панцири трещали, из них вытекала какая-то жидкость, но они шли. Слепые, обожжённые, полумертвые — но всё ещё опасные.

Я стрелял. Последние патроны. Обойма, вторая, третья. Пауки падали, но новые лезли поверх их тел.

Я добрался до верха. Шут и Барон уже ждали — они навалились на тяжёлую крышку люка. Пауки лезли снизу, хватали лапами за край, пытались выбраться. Я отстреливал им конечности — лапы падали вниз, но на их месте не вырастали новые. Твари визжали — высокий, противный звук, похожий на детский плач.

С грохотом крышка закрылась. Бойцы навалились сверху, прижали её телами.

Снизу — скрежет. Пауки царапали металл, пытались открыть. Не могли. Крышка была тяжёлой, а сверху — несколько человек.

— Чем заделать? — спросила Кэтрин, тяжело дыша.

— Чем угодно, — ответил я. — Камнями, брёвнами, землёй. Они не должны вылезти.

Мы работали несколько часов. Таскали камни, заваливали люк, забивали щели. Снег мешал — он был рыхлым, не держал форму, но мы трамбовали его, поливали водой, чтобы замёрз. К ночи на месте бункера возвышался холм из валунов, брёвен и мёрзлой земли.

— Они не вылезут? — спросил Шут, тяжело дыша. Его лицо было красным, на лбу — сосульки от пота.

— Не знаю, — ответил я. — Но мы сделали всё, что могли.

Голос из прошлого

В лагерь мы вернулись под вечер. Усталые, грязные, пропахшие дымом и кровью. Но живые.

Кэтрин обняла меня у ворот — при всех. Я не отстранился. Пусть смотрят.

— Я боялась, что ты не вернёшься, — шепнула она.

— Я обещал постараться, — ответил я.

Она улыбнулась. Глаза красные — то ли от холода, то ли от слёз.

Вечером мы сидели у костра — все вместе. Кот принёс мясо — подстрелил оленя за северным сектором. Шут достал свою флягу — в этот раз я не отказался. Ртуть рассказывал, как он попал в глаз второму пауку — с двадцати метров, из пистолета. Барон спорил, что это было не с двадцати, а с пятнадцати. Книга крутил рацию, ловил музыку — на этот раз какую-то старую песню про любовь.

Кэтрин сидела рядом, положив голову мне на плечо. Я смотрел на огонь и думал.

Скорпионы — это было только начало. Кайл писал, что они «ушли в лес» из «Альто». Не все. Часть осталась в бункере — те, что напали на нас. Но часть — ушла. Они где-то там, в горах, в снегу. Размножаются? Охотятся? Ждут?

Я не знал ответов. Но знал одно — этот бункер был не единственным. «Альто» создавала оружие. И не всё оружие осталось запертым.

Через три дня после бункера Кот пришёл ко мне с новой вестью.

— Карст, — сказал он, тяжело дыша — он бежал от ворот. — На северном секторе — движение. Что-то большое. Не зомби.

— Пауки? — спросил я, вставая.

— Не знаю. Следы — не паучьи. Крупнее. И человек. Один. Бредёт в сторону лагеря.

— Вооружён?

— Не видно. Но он ранен — волочит ногу. И бормочет что-то.

Я взял винтовку, свистнул Ртуть. Мы пошли на северный сектор.

Снег валил стеной — плохая видимость. Я шёл по следам Кота — он умел читать лес, как Книга — свои карты. Следы были странными — не человеческими, но и не звериными. Что-то промежуточное. Что-то, что хотело быть человеком, но не могло.

Мы вышли на поляну. В центре — фигура.

Человек. Точно человек. Но изменённый.

Он стоял на коленях в снегу, опустив голову. На спине — два бугра, как будто под курткой что-то росло. Куртка была разодрана в клочья, из дыр виднелась кожа — бледная, как у мертвеца. Руки — длинные, непропорциональные. Пальцы — узловатые, с утолщениями на суставах. Когти — чёрные, острые.

Я поднял винтовку.

— Стоять, — сказал я. — Кто ты?

Фигура подняла голову.

Я узнал это лицо. Молодой парень, лет двадцати пяти. Светлые волосы — грязные, спутанные. На щеке — родинка в форме полумесяца. Такая же, как на фото в планшете.

— Дэниел? — спросил я, не веря своим глазам.

— Нет, — прошептал он. Голос был тонким, почти детским. Из горла шла кровь — он кашлял, и кровь капала на снег. — Не называй меня так. Я не Дэниел. Дэниел умер давно. Я — Капоче.

Он был один. Без крыльев. На его спине висели обрубки — как будто крылья оторвали. Или он оторвал их сам. Кровь застыла чёрными корками на куртке. Местами — гной, воспаление. Несколько дней. Может быть, неделя.

— Что случилось? — спросил я, опуская винтовку.

— Я сбежал, — он закашлялся снова. В кашле была кровь — тёмная, венозная. — От себя. От того, кем стал. Я оторвал их. Крылья. Прямо у алтаря. Руками. Кричал, пока не потерял сознание. Больно было… так больно… Но я хотел быть человеком. Хотя бы перед смертью.

— Зачем ты пришёл сюда?

— Предупредить, — он поднял на меня глаза. Глаз не было — но было место их видно осмысление. Впервые за всё время, что я знал о Капоче, в его глазах был разум. — Пауки. Они идут. Не те, что в бункере. Другие. Большие. Их королева.

— Королева? — переспросил Ртуть.

— Матка, — Дэниел покачнулся, чуть не упал лицом в снег. — Они размножаются. Быстро. В горах, в пещерах, куда не ступала нога человека. Я видел её. Большая, как автомобиль. Она… она создаёт новых. И они слушаются её. А она хочет жрать. Всё время жрать. Ей нужно мясо. Много мяса.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Я жил в горах, — он опустил голову. — Прятался от людей. От тех, кто хотел меня убить. От тех, кто хотел мне поклоняться. Но пауки… они не боятся меня. Я для них — просто кусок мяса. Я видел, как они охотятся. Как убивают. Как тащат добычу к норе. И я видел её. Королеву. Она слепая — глаза атрофировались, потому что она никогда не выходит на свет. Но она чувствует. Вибрации. Запах. Тепло.

Он замолчал. Дрожал. Не от холода — от страха. Капоче, который наводил ужас на целый сектор, дрожал как ребёнок.

— Если она придёт сюда, — сказал он тихо, — вы не выживете. Никто не выживет. У неё армия. Десятки. Сотни. Они прут как саранча. Они сожрут всё, что движется.

— Почему ты нас предупреждаешь? — спросил Ртуть. — Ты же чудовище. Ты убивал людей. Ты разрывал их на части у алтаря.

Дэниел поднял голову. По его щекам текли слёзы — настоящие, человеческие слёзы. Солёные. Я чувствовал их запах.

— Потому что я не хочу быть чудовищем, — сказал он. — Я хотел летать. Я хотел быть свободным. Я подписал бумаги, лёг на операционный стол, думал, что стану героем. А стал… стал этим. Этим проклятием. Но внутри — внутри я всё ещё человек. Я помню своё имя. Помню маму — она пекла яблочный пирог по воскресеньям. Помню, как пахло в доме по утрам — кофе и тостами. Помню, как обещал себе, что стану кем-то важным. Лётчиком. Астронавтом. Кем угодно, только не этим.

Он посмотрел на меня. Прямо в глаза.

— Ты, Карст. Ты не верил в Касуну. Ты знал, что я — не ангел, не посланец богов, не избранный. Ты смотрел на меня и видел человека. Не монстра. Поэтому я пришёл к тебе. Ты — единственный, кто не отвернётся.

Я молчал. Смотрел на него — бывшего солдата, бывшего добровольца, бывшего монстра. С обрубками крыльев на спине, с кровью на губах, с глазами, полными слёз и надежды. Надежды на то, что он умрёт человеком.

— Иди в лагерь, — сказал я. — Кэтрин примет тебя. Она добрая. Она не отвернётся.

— Я не могу, — он покачал головой. — Я опасен. Если я снова… если тело вырвется… я убью их. Всех. Детей. Женщин. Я не хочу.

— Тогда что ты хочешь?

Он посмотрел на мой пистолет. Потом мне в глаза. Я понял всё без слов.

— Помоги мне умереть, — сказал он. — По-человечески. Чтобы я не мучился. Чтобы я не превратился снова. Чтобы последнее, что я увидел, было небо. Не потолок бункера. Не пасть паука. Небо.

Я смотрел на него. Долго. Ртуть молчал — он понимал, что это не его решение. Кот отвернулся. Ветер дул с гор, бросал снег в лицо.

— Прощай, Дэниел, — сказал я.

— Бывай, Карст, — ответил он. Не криком боли, не гримасой страдания.

Выстрел был коротким. Пуля вошла в лоб. Дэниел упал на снег — тихо, без крика. Кровь растекалась по белому, горячая на морозе, пар валил из раны.

Ртуть перекрестился. Я не знал, что он верующий.

— Не надо, — сказал я. — Он не был ангелом. Он был человеком, которого превратили в монстра. И он умер человеком. Это всё, что нужно.

Ртуть убрал руку. Кивнул.

— Что скажем Кэтрин? — спросил он.

— Правду, — ответил я. — Что Капоче мёртв. Что он пришёл предупредить нас о новой угрозе. Что он умер человеком.

— Она поймёт?

— Она поймёт.

Мы похоронили Дэниела на поляне. Вырыли могилу в мёрзлой земле — тяжело, долго. Лопаты скрежетали по мёрзлой почве, ломались. Пришлось разводить костёр, чтобы отогреть землю. Завернули тело в брезент — я снял свою куртку, чтобы укрыть его лицо. Не хотел, чтобы звери растащили. Не хотел, чтобы пауки нашли.

Ртуть сколотил крест из веток. Я не стал возражать. Пусть будет крест. Не для Касуны. Для Дэниела. Для человека, который хотел летать и заплатил за это слишком высокую цену.

На обратном пути мы молчали. О чём говорить, когда только что похоронил монстра, который оказался человеком? О погоде? О патронах? О том, что где-то в горах огромная тварь плодит армию пауков, которая придёт и сожрёт нас всех?

Нет. Мы молчали. И тишина была тяжёлой.

Дорога к цветку

Вечером после похорон Кэтрин собрала всех. Мы сидели в столовой — бывшем ангаре, где раньше хранили удобрения. Теперь здесь были столы, скамейки, даже свечи — Шут наделал их из старых консервных банок и фитилей.

Я рассказал всё. Про бункер. Про пауков. Про Кайла, который умер в командном центре — не пулей, а иглами скорпионов, которые высосали его досуха. Про Дэниела, который пришёл предупредить нас и попросил смерти. Про королеву в горах, которая плодит армию.

Кэтрин слушала молча. Кот — молча. Барон — молча, что было для него нехарактерно. Шут пил — много, даже для него. Книга крутил рацию, но не ловил ничего — только помехи. Белый шум.

— Значит, эти твари идут сюда? — спросил наконец Барон.

— Не знаю, — ответил я. — Дэниел сказал, что королева в горах. Что она плодит новых. Но придёт ли она сюда — зависит от того, найдёт ли она еду ближе.

— А если найдёт?

— Тогда нам придётся воевать.

— Чем? — спросил Шут. — У нас полторы обоймы на брата и генератор, который глохнет каждые два часа.

— Огнём, — сказал я. — Они боятся огня. Это их слабость. Мы видели это в бункере. Пауки не лезут в пламя.

— Огнём, — повторил Шут. — Мы подожжём лес? Сожжём себя вместе с ними?

— Нет, — я покачал головой. — Мы сделаем ловушки. Рвы с горящим маслом. Стену из огня. Окопаемся, подготовимся. Используем местность.

— А если они обойдут? — спросил Кот.

— Тогда будем стрелять. В глаза. Единственное уязвимое место.

— Патронов не хватит, — сказал Барон.

— Надо больше патронов, — ответил я.

Книга поднял голову. Посмотрел на меня.

— Я слышал к югу отсюда есть склад, — сказал он. — Старый, довоенный. Там должны быть боеприпасы. Но он на территории «Белого цветка».

— «Белый цветок» — это те, кто торгует всем подряд? — спросила Кэтрин.

— Они же, — кивнул Книга. — Нейтралы. Не воюют ни с кем, но и не дружат. Торгуют оружием, едой, информацией. Им всё равно, кто ты — легионер, военный, бандит — если есть чем заплатить.

— Мы можем договориться?

— Не знаю. Они жадные. Вдова — так зовут их главу — не делает ничего бесплатно. Но если предложить что-то ценное…

— Что у нас есть ценное? — спросил Шут. — Ржавые консервы и моя фляга?

— Информация, — сказал я. — Про пауков. Про бункер. Про то, что в горах есть королева, которая плодит армию. «Белый цветок» — торгаши. Если они поймут, что угроза реальна, они захотят купить защиту. Или продать оружие тем, кто сможет защитить их.

— Ты предлагаешь идти к ним? — спросила Кэтрин.

— Я предлагаю мне идти, — ответил я. — Один. С планшетом, где записи Кайла. Это будет торгом.

— Идти в логово торгашей — самоубийство, — сказал Барон. — Они могут просто пристрелить тебя и забрать планшет.

— Могут, — согласился я. — Но не пристрелят. Потому что я приду не с пустыми руками. Я приду с информацией, которая стоит дороже патронов. О том, что создали военные на «Альто». О том, что вырвалось на свободу. О том, что если не объединиться — мы все умрём.

Долгое молчание. Кэтрин встала, подошла ко мне.

— Ты не пойдёшь один, — сказала она.

— Пойду.

— Карст…

— Я быстрее всех. Я умею двигаться бесшумно. И у меня нет никого, кто будет ждать меня, кроме вас, — я посмотрел ей в глаза. — Если я не вернусь — выживете. Командир ты. Не я.

Она хотела спорить. Я видел это по её лицу — по тому, как сжались губы, как вспыхнули глаза. Но она сдержалась. Кэтрин умела сдерживаться — это было её главное оружие.

— Когда выходишь? — спросила она.

— Завтра на рассвете.

— Тогда сегодня ты отдыхаешь. Ешь, спи, молчи — что ты обычно делаешь. Но никуда не идёшь.

Я кивнул.

Она взяла меня за руку.

— Пойдём. Я согрею тебе ужин.

— Не надо меня согревать, — сказал я. — Я не замёрз.

— А я замерзла, — ответила она. — И хочу, чтобы ты был рядом.

Я не спорил. Пошёл за ней.

Утром снегопад прекратился. Небо было ясным, морозным — звёзды видны даже после рассвета. Я вышел из лагеря в пять утра — когда все ещё спали, кроме часовых.

Взял с собой винтовку, три обоймы, нож, флягу с водой, планшет с записями Кайла. И зажигалку — на случай, если придётся жечь.

«Белый цветок» находился в двадцати километрах к югу, базар, который они превратили в крепость. Я никогда там не был — Легион не имел с ними дел. Акс считал их еретиками. Ирония — человек, который кормил людей монстру, называл других еретиками.

Я шёл быстро. Лес был пуст — звери попрятались от холода, зомби замерли в сугробах, превратившись в ледяные статуи. Тишина — только скрип снега под ногами и моё дыхание. Пар изо рта клубился в морозном воздухе.

Думал по дороге. О многом. О Дэниеле, который хотел летать и умер под снегом. О Кайле, который бежал от правды и нашёл смерть в бетонных стенах. Об Аксе, который использовал веру как оружие и был растерзан собственным богом. О себе — человеке без веры, без надежды, без цели.

У меня была цель. Защитить лагерь. Защитить Кэтрин. Защитить тех, кто не может защитить себя сам — детей, стариков, Шута с его вечной флягой, Книгу с его рацией, Барона с его вечной злостью.

Может быть, это и есть вера. Не в богиню, не в ангелов, не в летающих монстров. В людей. В то, что они могут быть лучше, чем есть. В то, что стоит за них бороться.

Я не знал. Но шёл дальше.

Белый цветок

Базар выглядел мрачно — У ворот стояли часовые — двое, в камуфляже, с автоматами. Увидели меня издалека — я не прятался.

— Стоять! — крикнул один. — Кто такой?

— Карст, — сказал я. — Из Легиона.

— Легион? — часовой усмехнулся. — Слышал, у вас бунт был. Акс мёртв. Теперь бабой командуете.

— Да, — ответил я. — Я к вашему главе. По делу.

— С каким?

— С таким, от которого зависит, выживете вы или нет.

Часовые переглянулись. Один кивнул, второй открыл ворота.

— Иди прямо, потом налево, потом направо. Не сворачивай никуда. Если свернёшь — пристрелим.

Я кивнул. Пошёл.

Внутри базара — ряды столов с оружием, патронами, консервами, лекарствами. Люди ходили между рядами — покупали, продавали, меняли. В воздухе пахло порохом, потом и жареным мясом — кто-то жарил что-то вкусное. У меня заурчало в животе.

Я прошёл к главному зданию — бывшему ларьку непонятно чем продававшим до апокалипсиса. Внутри — стол, за ним — женщина. Лет пятидесяти, седая, с жёстким лицом и острыми глазами. Глава «Белого цветка». Её звали Вдова — за то, что пережила трёх мужей. Или за то, что сама их убила. Я не знал. И не хотел знать.

— Карст, — сказала она. — Садись. Рассказывай.

— Здарова, — сказал я и сел напротив.

Я рассказал всё. Про бункер, про пауков, про королеву. Про Кайла и Дэниела. Про то, что создали военные на «Альто». Про то, что твари идут — может быть, не сегодня, может быть, не завтра, но идут. Что если мы не объединимся — они сожрут всех.

Вдова слушала молча. Не перебивала. Не задавала вопросов. Её лицо было непроницаемо, как бетонная стена. Когда я закончил, она сказала:

— И что ты хочешь?

— Патроны. Много. И огнемёты, если есть.

— Есть, — сказала она. — Два. Но они дорогие.

— Я заплачу.

— Чем?

Я положил на стол планшет.

— Информацией. Всё, что я нашёл на «Альто» и в бункере. Координаты секретных лабораторий. Списки проектов. Имена учёных. Места, где ещё могут быть такие твари. Имена людей, которые работали на «Альто» и до сих пор живы.

Вдова взяла планшет. Пролистала. Её лицо не изменилось, но глаза… глаза загорелись. Жадность? Любопытство? Страх? Я не разобрал. Вдова умела скрывать эмоции лучше, чем я.

— Этого мало, — сказала она.

— Этого достаточно, чтобы выжить, — ответил я. — Если мы не остановим королеву — она заполонит всё. Сначала наши лагеря, потом ваши. Потом всю территорию. Вы не сможете торговать, если вас сожрут.

Вдова усмехнулась.

— Ты убедителен, Карст. Для тихого человека.

— Тихие убедительнее громких, — ответил я. — Громких не слушают. Тихих — боятся.

Она засмеялась — коротко, без веселья. Смех женщины, которая видела слишком много смертей.

— Получишь патроны. И огнемёты. Взамен — планшет и обещание, что вы не тронете нас, когда разберётесь со своей проблемой.

— Мы не воюем с теми, кто не воюет с нами, — сказал я. — Мы не Акс. Нам не нужна власть. Нам нужно выжить.

— Знаю, — она кивнула. — Слышала. Твоя баба — правильная. Не такая, как тот ублюдок.

— Не называй её бабой, — сказал я тихо. — Она командир. И она лучше тебя.

Вдова посмотрела на меня. Долго. Её глаза сузились, губы сжались. Я не отводил взгляд.

Потом она кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Будь по-твоему. Забирай груз. И проваливай.

Я встал. Направился к двери.

— Карст, — окликнула она.

Я обернулся.

— Если всё, что ты сказал — правда… если эти твари действительно идут… — она помолчала. — Мы не бросим вас. Торговля торговлей, но выживание — важнее. Пришлём людей. Когда нужно будет.

— Бывай, — сказал я.

И вышел.

Ночь перед бурей

Обратный путь занял полтора дня — вёз два ящика патронов и два огнемёта на санях, которые мне дали в «Белом цветке». Санями управлял парень по имени Лекс — молодой, весёлый, безбашенный. Он всю дорогу болтал — о погоде, о женщинах, о том, как он однажды застрелил трёх зомби одной пулей (я не поверил, но не стал спорить).

— Слушай, Карст, — говорил он. — А правда, что ты убил Акса?

— Правда.

— Двумя выстрелами?

— Да.

— Круто, — он присвистнул. — Я б тоже хотел застрелить какого-нибудь диктатора. Но у нас, в «Цветке», диктаторов нет. Есть Вдова. Но она баба — её нельзя стрелять. Не по понятиям.

— По каким понятиям?

— Ну, — он замялся. — Не знаю. Просто нельзя. Баб не стреляют.

— Эта баба пережила трёх мужей, — сказал я. — Может быть, именно потому, что её не стреляли.

Лекс засмеялся. Я не понял, над чем.

В лагерь мы въехали под вечер. Кэтрин встретила у ворот — закутанная в тулуп, с винтовкой на плече, с красным носом и улыбкой.

— Я знала, что ты вернёшься, — сказала она.

— Я обещал постараться, — ответил я.

Она обняла меня. Крепко. Я обнял в ответ. Неловко, но искренне.

— Ты привёз патроны? — спросил Барон, выходя из-за её спины.

— И огнемёты, — сказал я.

Барон посмотрел на ящики. Потом на меня. Потом улыбнулся — впервые за всё время, что я его знал, он улыбнулся не зло, а радостно.

— Блядь, Карст, — сказал он. — Ты гений.

— Здарова, Барон, — ответил я. — Помоги разгрузить.

Следующие две недели мы готовились. Рыли окопы, строили баррикады, мастерили ловушки. Шут перебрал генератор — теперь он работал как часы. Книга ловил радиопередачи — искал любые сведения о движении тварей.

Кот и Ртуть каждый день уходили в дозор — проверяли окрестности на наличие следов. Пока было чисто. Но Дэниел предупреждал — они придут. Рано или поздно.

Я почти не спал. По ночам сидел на крыше контейнера, смотрел на звёзды и думал. О смерти. О жизни. О том, что после всего этого — если мы выживем — будет дальше.

Кэтрин находила меня там каждую ночь. Садилась рядом, молчала. Иногда клала голову на плечо. Иногда просто смотрела на небо.

— Ты боишься? — спросила она однажды.

— Нет, — ответил я. — Я давно перестал бояться.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы выжили. Все. Ты, Шут, Барон, Кот, Книга, Ртуть. Все.

— А ты?

— Я — не важно.

Она повернулась ко мне. Посмотрела в глаза.

— Ты важен, Карст. Ты важен для меня.

Я молчал. Не умел отвечать на такие слова.

— Я знаю, что ты не умеешь говорить о чувствах, — продолжила она. — Но ты умеешь быть рядом. И этого достаточно.

Я взял её за руку.

— Бывай, Кэтрин, — сказал я.

— Бывай, Карст, — ответила она.

И мы сидели так до рассвета — молча, глядя на звёзды, слушая тишину.

Тишину, которая никогда не врёт.