Солнечный Ветер

Глава 1 Шторм

Утро началось со щелчка выключателя и темноты — в тамбуре бытовки опять сдохла дешёвая китайская лампочка. Воздух внутри был старым, насквозь пропитанным запахом пропотевшей рабочей одежды и сырых ботинок. Игорь привычно рванул на себя дверцу своего жестяного, перекошенного шкафчика. Её, как обычно, заело, и металл противно лязгнул на всю бытовку.

— Василич, ты опять со своей брезентухой таскаешься, — Михалыч сидел на соседней лавке, тяжело отдуваясь и со свистом натягивая молнию на своей серой спецовке с несмываемым масляным пятном на правом бедре. Ему перевалило за пятьдесят, и каждый год из этого полтинника отпечатался на его лице: кожа была дублёной, серой от цементной пыли, а пальцы — толстыми, с узловатыми суставами и вечной траурной каймой мазута под ногтями, которую не брало никакое хозяйственное мыло с песком. От него густо пахло дешёвым табаком «Ява» и застарелым потом. Спецовка трещала на его плотном, пивном животе... — Оставил бы на участке, вместо того чтобы в раздевалку грязь таскать... Кому сдалось твоё барахло...

— Аха... Оставил пару раз, — Игорь даже не стал поворачивать головы. — А потом по всему цеху бегал, искал, кто взял пассатижи — «на минуточку»...

Прежде чем закрыть шкафчик, он на секунду замер, глядя на внутреннюю сторону дверцы. Там, прямо над ржавыми крючками для одежды, на пожелтевший двухсторонний скотч была намертво приклеена ламинированная табличка расчёта нагрузок и сечений медных жил. В самый её угол Игорь когда-то примостил маленькую, вырезанную по контуру семейную фотографию: Ленка с дурацкой пышной причёской из девяностых и маленький Мишка на трёхколёсном велосипеде. Лица давно выцвели от солнца, превратившись в бледные пятна, но Игорь и так помнил каждый миллиметр этого снимка. Он толкнул дверцу от себя. Металл отозвался привычным жестяным дребезгом, и замок со второй попытки со скрежетом встал в перекошенные ушки.

Похлопал себя по карманам куртки, проверяя содержимое. Пальцы через плотную ткань нащупали отвёртку-индикатор с потрескавшейся пластиковой ручкой, плоский строительный карандаш со срезанным наискось грифелем и засаленный блокнот, стянутый аптечной резинкой вместе с кипой завёрнутых в целофан удостоверений. Всё на месте.

Был у него такой пунктик — Игорь трясся над своим инструментом как сумасшедший. Каждому рожковому ключу и отвёртке в брезентовых недрах было отведено строго своё фиксированное гнездо. Даже для самодельной «контрольки» — два патрона с двадцатипятиваттными лампочками на двести двадцать вольт, соединённые последовательно и наглухо замотанные синей изолентой. По инструкции за такую самоделку инспектор по охране труда снял бы с Игоря стружку вместе с премией, но старая штуковина была ему привычной и безотказной как кирпич. Рядом в поролоне покоился прибор Ц4315 — тяжёлый советский ампервольтомметр в чёрном карболитовом панцире. Современным китайским тестерам с их жидкокристаллическими экранами Игорь не верил принципиально. Стоило батарейке внутри них чуть подсесть, как они начинали безбожно врать. Старая стрелочная «цешка» не врала никогда.

В раздевалке гудело. Мужики, лениво переодеваясь, материли вчерашний проигрыш «Спартака» и спорили о ценах на селитру и торфяные горшки — на дворе стоял конец мая, и все разговоры неизбежно скатывались к огородам. Димка, молодой напарник, которого только месяц назад прислали в бригаду после техникума, сидел в самом углу на лавке. В свои девятнадцать он выглядел совсем пацаном — худой, узкоплечий, среднего роста, в спецовке, которая сидела на нём слегка мешковато. Он полностью отключился от общего шума, чуть прищурив светлые голубые глаза на экран своего смартфона. Смазанный отсвет прыгал по его лицу и коротким, вечно растрёпанным волосам пшеничного цвета. Рядом с парнем, прямо на засаленной доске скамьи, стояла открытая серебристо-синяя банка «Ред Булла».

— Дыру в экране протрёшь, — Игорь на ходу зацепил Димку краем брезентовой сумки. — Лампу в тамбуре когда сменишь? Я тебе ещё вчера про неё говорил.

— Василич, ну ты и душнила с утра пораньше, — Димка нехотя поднял глаза от телефона и слабо улыбнулся. — Сейчас допью и вкручу. Там делов-то на пять минут, только стремянку притащить...

— «Пять минут»... — гнусавя передразнил Игорь. — Со вчерашнего дня они у тебя тянутся. И бросай уже пить эту дрянь, я тебе сколько раз говорил — сердце себе подсадишь! Ладно, хрен с ней, с лампой, потом вкрутишь. Собирайся, сейчас в пятый цех идём. КТП-шку надо осмотреть, по графику сегодня техобслуживание.

Димка тоскливо вздохнул, глядя на недопитую жестянку, но телефон всё-таки убрал в карман брюк.

Они вышли из бытового корпуса на межцеховой проезд. Майское солнце стояло ещё низко, но воздух уже наливался тяжёлым, душным теплом, пахнущим разогретым гудроном и бетонной крошкой. Игорь на секунду притормозил у цеховой курилки — наспех сваренной из швеллеров коробки под шиферным навесом, — поправил на плече брезентовый ремень сумки и глянул на старые круглые часы на фасаде заводоуправления. Стрелки замерли на без пятнадцати девять.

Мимо, надсадно воя коробкой передач, прогрохотал вилочный погрузчик. Он тащил на вилах поддон с отливками и на ходу обдал их сизым, маслянистым облаком дизельного выхлопа. Промзона жила в своём обычном, оглушающем ритме: на эстакаде шипела сорванная пневматика магистрали, где-то в глубине заготовительного участка глухо и размеренно ухал тяжёлый штамповочный молот, заставляя асфальт под ногами мелко подрагивать. В чистом, ещё весеннем небе над всей этой заводской копотью едва заметная точка самолёта чертила ровную белую линию.

Цех встретил их плотным, наваливающимся со всех сторон гулом. Это был колоссальный старый пролёт ещё советской постройки — с высоченными перекрытиями, опутанными фермами мостовых кранов, и застеклёнными зенитными фонарями под самым потолком.

Они шагали по центральному проезду, между стёршихся, едва заметных под слоем мазута жёлтых линий разметки. Слева, за сетчатым ограждением, пронзительно, до ломоты в зубах взвизгивали фрезы продольно-фрезерных станков — они с хрустом вгрызались в стальные поковки, обильно поливая блестящий металл белёсыми, пахучими струями эмульсии. Справа, на токарно-карусельном гиганте, медленно, со здоровым утробным урчанием вращалась многотонная планшайба с зажатой в кулачках деталью. Старый токарь дядя Паша, сдвинув на лоб защитные очки и прищурив один глаз, ювелирно подводил суппорт. Из-под резца с сухим треском вырывалась и кольцами валилась на станину толстая, раскалённая до синевы стружка.

— Здорово, Василич! — рявкнул дядя Паша, на секунду переведя взгляд со станины на проход и замахав замасленной ветошью. — Загляни ко мне позже, а? Освещение над лимбом моргает, задрало уже!

— Зайду, Паша, — Игорь на ходу махнул рукой, не замедляя шага. — Сейчас КТП-шку отхлопаем по графику — и сразу к тебе...

Игорь на секунду притормозил, привычно втягивая носом этот густой, родной коктейль из запахов раскалённого масла, горелой окалины и свежей эмульсии. Для случайного человека здесь стоял сплошной оглушающий грохот, но Игорь слышал в нём систему. Он знал каждый обертон этого цехового гула. Вот натужно, со свистом «поёт» пересушенный подшипник на двигателе вытяжки — до конца недели надо менять, иначе заклинит. Вот сухо, хлёстко отщёлкивает пневматика на прессах заготовительного. Всё дышало, всё работало в такт. Десятки станков, сотни людей и километры силовых кабелей, уложенных в тяжёлые стальные лотки вдоль несущих колонн. Гигантская паутина, опутывающая весь пролёт, по которой прямо сейчас под напряжением в триста восемьдесят вольт бесшумно бежали тысячи ампер.

Они подошли к КТП-500. Подстанция стояла в дальнем торце пролёта, запертая в выгороженном рабицей углу. Она представляла собой приземистый, разбитый на секции стальной шкаф, окрашенный слоями унылой серой эмали. На его глухих дверцах желтели намалёванные через трафарет знаки электробезопасности — черепа с молниями и грозные треугольники «Высокое напряжение — опасно для жизни». Внутри шкафа, за толстым металлом, утробно и ровно, на одной низкой ноте гудел силовой трансформатор.

Игорь шагнул за ограждение и тыльной стороной ладони коснулся стального кожуха трансформаторного отсека. Металл обжёг — бак был явно горячее положенных семидесяти градусов. Игорь нахмурился. Даже сквозь толстую подошву рабочих ботинок он почувствовал, как по бетонному полу цеха идёт странная, неправильная вибрация. Это была не привычная мелкая дрожь здорового аппарата. Из недр подстанции доносился тяжёлый, рваный, захлёбывающийся гул, перемежающийся глухими щелчками. Словно внутри масляного бака билось и пыталось вырваться наружу какое-то крупное, рассерженное животное.

— Что за хрень?.. — негромко спросил Игорь, обращаясь к перегретому железу. — С чего вдруг закипаем?

Он расстегнул сумку, достал свою старую «цешку» — стрелочный тестер в тяжёлом чёрном карболитовом корпусе. Прибор привычно и надёжно лёг в ладонь. Игорь крутанул круглый переключатель диапазонов, выставляя предел на шестьсот вольт переменного тока. И тут же замер. Стрелка прибора, обычно неподвижно лежавшая на левой нулевой отметке, вдруг сама по себе мелко задрожала. А затем, плавно и неотвратимо, поползла вправо по шкале — хотя свободные концы щупов, похожие на пару чёрных змей, просто свисали из гнёзд прибора и болтались в воздухе.

— Ёрш твою медь... — Игорь нахмурился и щелкнул согнутым пальцем по прозрачному пластику над шкалой.

Стрелка не вернулась. Она продолжала лихорадочно метаться где-то посредине шкалы, дрожа и подёргиваясь в такт той самой вибрации пола. С каждым ударом невидимого пульса этот ритм становился всё более рваным, словно прибор фиксировал чьи-то предсмертные судороги.

В этот момент за цеховыми окнами что-то резко изменилось. Косые лучи света, падающие через фонари на крыше, из тепло-жёлтых вдруг стали мертвенно-зелёными, цвета гнилой болотной фосфоресценции. Чёткие тени от станков на полу мгновенно смазались, удлинились и поплыли в стороны, словно майское солнце над заводом сорвалось со своего места и понеслось по небосводу.

— Василич!.. Глянь! — раздался за спиной сорвавшийся, испуганный голос Димки.

Игорь резко обернулся. Парень стоял у калитки сетчатого ограждения, намертво замерев и указывая пальцем вверх, на остекление в потолке. Смартфон в его другой руке вспыхнул ядовито-белым, экран пошёл ломаными полосами, а из динамика раздался странный, невыносимо высокий писк, похожий на предсмертный визг попавшего в пламя комара.

Небо над промзоной окончательно перестало быть майским. Оно наливалось тяжёлым, ядовито-фосфорическим зелёным цветом, по которому лениво, словно масляные разводы в луже, расползались рваные фиолетовые прожилки. Весь этот высотный купол медленно, едва заметно пульсировал. Бешеное весеннее солнце продолжало бить в упор, но его лучи больше не грели — свет стал стерильным, ледяным, каким-то мёртвым, словно цех осветили исполинской кварцевой лампой.

— Я сфоткать хотел... — Димка осёкся, растерянно глядя на зажатый в ладони гаджет. — Корпус греется, зараза, прямо пальцы жжёт!

В этот момент Игорь почувствовал изменения сам. Волоски на предплечьях, выбившиеся из-под закатанных рукавов плотной куртки-спецовки, медленно поднялись дыбом. Кожу на лице неприятно стянуло, а в воздухе возник сухой, наэлектризованный треск — точно такой же, как если бы где-то совсем рядом, над самой головой, с хрустом разматывали бесконечный рулон полиэтиленовой плёнки. Запахло озоном и палёной изоляцией.

Ритм цеха сломался в одну секунду. Первыми встали новые обрабатывающие центры на участке фрезеровщиков. На стойках ЧПУ разом погасли мониторы, а в следующее мгновение из вентиляционных решёток электронных шкафов повалил густой, ядовито-сизый дым — тот самый, вонючий и едкий, какой бывает, когда заживо выгорают платы и транзисторы силовых частотников. Один из станков вдруг надсадно, дико взвыл. Потерявший управление шпиндель за доли секунды разогнался до запредельных оборотов. Твердосплавная фреза не выдержала бешеного центробежного давления и со звонким, похожим на орудийный выстрел хлопком разлетелась на куски, рванув веером осколков по защитному кожуху и оставив глубокие выбоины на бетонной колонне.

— Да что за херня! — вскрикнул кто-то на фрезерном участке, отскакивая от задымившегося пульта.

Люминесцентные светильники, тянувшиеся бесконечными рядами над самыми фермами мостовых кранов, сошли с ума. Лампы-трубки разом вспыхнули ослепительным, химически-фиолетовым светом, перегруженные наводкой. Потолок цеха огрызнулся серией хлёстких, быстрых хлопков, похожих на пистолетную пальбу: это один за другим взрывались пусковые конденсаторы в железных корпусах светильников. Следом с сухим звоном начали лопаться и сами стеклянные трубки. Пролёт накрыло сплошным дождем из тончайших осколков и облаков ядовитой белой пыли — полетел выжженный люминофор.

Цех погрузился в тревожные, грязные сумерки, подсвеченные лишь мертвенно-зелёным сиянием из зенитных фонарей. Теперь Игорь слышал не слаженную музыку производства, а предсмертный хрип огромного, заживо сгорающего организма. Силовые кабели в тяжёлых лотках над головой загудели так яростно, что этот плотный, низкий звук вибрировал в зубах. Толстые жгуты проводов начали конвульсивно подёргиваться в металлических коробах, а их перегруженная изоляция поплыла и задымилась, источая удушливый, сладковатый чад. Казалось, по венам завода вместо привычного тока потёк раскалённый жидкий металл.

Пахнуло озоном — резко, остро, как сразу после сильнейшей грозы, но к этому свежему запаху тут же примешался тяжёлый, удушливый дух раскалённого трансформаторного масла. Игорь снова обернулся к подстанции. То, что он увидел, заставило его похолодеть. Стальные шины заземления, уходящие от её корпуса прямо в бетонный пол, в наступивших сумерках отчётливо светились тусклым, зловещим вишнёвым цветом. Ток заземления был такой силы, что металл буквально плавился. Защитная серая эмаль на стальном шкафу на глазах чернела, вспучивалась огромными пузырями и облезала хлопьями, наполняя выгородку едким химическим дымом. Изнутри бака уже доносилось не гудение, а глухое, зловещее клокотание кипящего масла.

— Все от станков! — заорал Игорь, срывая голосовые связки и едва перекрывая рваный гул, заполнивший цех. — Не трогать металл! Руки уберите, мать вашу! Всем отходить к торцевому выходу!

Димка, окончательно застывший в ступоре у калитки ограждения, испуганно дёрнулся и на автомате вытянул руку, собираясь схватиться за металлический поручень технологической лестницы. Игорь, не рассуждая, в один прыжок преодолел разделявшее их расстояние и мощным толчком в грудь отшвырнул парня назад, прямо на сухой деревянный настил прохода.

Димка больно приземлился на спину, выбив воздух из лёгких, и испуганно захлопал глазами.

— Лежать, придурок! Замри! — прохрипел над ним Игорь, тяжело дыша и не спуская глаз с пульсирующего шкафа.

В этот момент трансформатор запел. Низкий гул окончательно сменился яростным, нечеловеческим скрежетом. Сердечник, вогнанный наведённым током в глубокое магнитное насыщение, вибрировал с такой силой, что бетонный фундамент под ним начал крошиться в серую пыль. Из глубин кожуха донёсся каскад сухих, хлёстких щелчков: перетянутые стальные шпильки лопались одна за другой, не в силах сдержать чудовищные электродинамические усилия. Оставшиеся без стяжки тонкие листы трансформаторной стали принялись буквально выть, превращаясь в безумную, вибрирующую массу. Тяжёлый стальной бак на глазах начал вспучиваться, словно изнутри его раздувал исполинский, раскалённый пузырь.

Игорь сорвал со щита пожарный топор. Сухое дерево топорища было его единственным шансом. Перехватив его за самый край, как можно дальше от стального лезвия, он рванул к главному распределительному щиту, из которого уже вовсю перло удушливым жаром.

Ориентируясь почти вслепую, Игорь замахнулся и наотмашь, ударом тяжёлого обуха врубил по торчащему наружу стальному рычагу вводного рубильника. С хрустом разлетелся в щепки колотый пластик рукояти. Рычаг сорвался вниз, принудительно разрывая цепь под дикой нагрузкой.

И в ту же микросекунду щит ответил.

Между расходящимися контактами с оглушительным сухим треском вытянулась ослепительная дуга. Воздух внутри шкафа мгновенно превратился в плазму, металл поплыл, и сорвавшаяся вслед за этим межфазная дуга рванула наружу. Зазоры и вентиляционные прорези железной дверцы озарились непереносимым, слепящим зелёно-белым сиянием. Из щита с реактивным рёвом брызнул сноп огненных искр и брызг испарившейся меди. Игорь успел лишь зажмуриться до боли в глазах и закрыться предплечьем, падая спиной назад, на цеховой пол.

Медная оплётка заземления с сухим щелчком отгорела у самого основания и упала на бетон, извиваясь и шипя, как раскалённая багровая змея.

— Всё... — выдохнул Игорь, задыхаясь от едкого дыма. — Уходим! Быстро! За мной давай!

В то же мгновение за их спинами раздался глухой взрыв. Внутреннее давление кипящего масла сорвало массивную крышку подстанции. Срезанные стальные болты веером разлетелись по цеху, с визгом рикошетя от станков и стен, словно пули. Следом из разорванного бака с рёвом вырвался исполинский фонтан горящего масляного тумана. Воздух мгновенно сдетонировал, превратив весь угол цеха в пылающий, ревущий ад. Спину Игоря обдало такой волной жара, словно за ним открыли дверцу мартеновской печи.

Игорь волок Димку за шиворот по бетонному полу, практически не поднимая головы. Позади ревело пламя, а впереди, в проёме, ведущем из цеха в вестибюль АБК, уже разворачивался новый ад. Толстые стеклянные двери на выходе были заперты — электромагнитные замки намертво заклинило наведённым импульсом, и обезумевшая от страха толпа в панике билась о прозрачный пластик и стекло, пытаясь выломать створки голыми руками. Хруст, крики и глухие удары тел сливались в единый кошмарный гул.

— Не туда! За мной! — рявкнул Игорь, намертво перехватывая Димку и силой разворачивая его прочь от беснующейся у дверей толпы.

Они рванули вглубь задымлённого пролёта, к массивным транспортным воротам. Огромные стальные створки, закрывавшие проезд для грузовиков, утробно гудели и мелко вибрировали под напором колоссального наведённого напряжения. Игорь видел, как в зазоре между многотонными листами железа с сухим щелканьем непрерывно проскакивают злые, толстые синие искры. Ворота превратились в огромный конденсатор, готовый разрядиться в любого, кто к ним прикоснётся.

— Ползи! — крикнул он парню, силой прижимая его голову к земле и указывая на узкую щель между щербатым асфальтом и нижним краем ворот. — К металлу не прислоняйся! Только попробуй задеть, убьёт на хрен! Ползи, сучонок!

Димка, с треском раздирая плотную брезентовую спецовку о щербатый асфальт, кошкой проскользнул в узкую щель под воротами. Игорь первым делом перекинул на ту сторону тяжёлую сумку с инструментом, а затем, выдохнув весь воздух из лёгких, пополз следом. На мгновение его буквально парализовало от жуткого ощущения: наведённая статика наэлектризовала одежду, волоски на теле встали дыбом, а кожу на спине, находившейся всего в паре сантиметров от гудящей многотонной стальной створки, обожгло острым, предупреждающим пощипыванием. Ещё одно усилие — и он пролез. Каска со стуком слетела с головы и покатилась куда-то в темноту, но Игорь даже не повернул головы в её сторону.

Оказавшись на улице, Игорь первым делом согнулся пополам, уперевшись руками в дрожащие колени, и со свистом, жадно втянул в себя раскалённый воздух. После едкого, ядовитого масляного чада этот воздух, густо пропахший придорожной пылью и зацветающей сиренью, казался чистейшим нектаром. Игорь надрывно, до спазмов в груди откашлялся, выплюнул чёрную копоть и размазал по лицу едкие слёзы грязным, обгоревшим на локте рукавом спецовки. Левое предплечье, которым он закрывался от вспышки рубильника, неприятно пекло.

В небе, прямо над заводскими корпусами, тянулся рваный чёрный след, распоровший утренние облака. Огромный гражданский лайнер, беззвучно и оттого особенно страшно, медленно заваливался на левое крыло и хвост, окончательно потеряв управление. Вдруг один из его двигателей коротко вспыхнул, выбросив шлейф жирного дыма, и многотонная машина, похожая на подбитую птицу, скользнула в глубокое пике, уходя в сторону жилых кварталов. Игорь замер, не в силах отвести взгляд. А там, на горизонте, один за другим, без единого звука расцветали зловещие огненные грибы — с интервалом в несколько секунд по всему городу взрывались и выгорали мощные районные подстанции.

Он трясущимися руками выхватил из кармана смартфон. Металлический корпус буквально обжигал ладонь, пахнуло нагретым пластиком. Экран бешено мигал, выдавая дёрганую, идущую полосами картинку. Индикатор сети прыгал от нуля до полной шкалы, связь рвалась, утопая в жутком треске и скрежете статики, но гудок всё-таки прошёл.

— Лена! — закричал он, держа телефон двумя пальцами перед самым лицом, едва пробиваясь сквозь нарастающий белый шум. — Лена, слушай меня! На даче оставайтесь! Детей в дом, в комнату! Ничего железного не трогайте! Я за «Нивой» забегу и сразу к вам...

Картинка на дисплее смазалась в рваные чёрно-белые полосы, и экран окончательно погас. Корпус смартфона в руке стал невыносимо горячим — пластик внутри начал плавиться, и из щели возле разъёма зарядки с шипением вырвалась струйка удушливого, химического дыма. Аккумулятор на глазах раздулся, выгибая заднюю крышку. Игорь сплюнул и отшвырнул ставший бесполезным кусок пластика на асфальт.

Они стояли на пыльной обочине оживлённого четырёхполосного шоссе, проходящего прямо вдоль бетонного забора завода. Мир вокруг них стремительно замирал. Поток машин превратился в свалку: современные иномарки глохли на ходу, катились по инерции и утыкались в отбойники. Водители в растерянности крутили ключи и жали на кнопки пуска, не понимая, что их сложные компьютеры на колёсах в одно мгновение превратились в мёртвый хлам. Пыль от экстренного торможения, резкий запах горелой проводки и этот вездесущий, сводящий с ума низкий гул в небе.

Игорь снова вытер липкий пот с лица рукавом. Поправил съезжающую лямку брезентовой сумки.

— Василич... — Дима растерянно вертел в руках свой мертвый смартфон. — Это что, война? Какое-то электромагнитное оружие применили? Что вообще происходит?

Игорь хмуро посмотрел на побелевшее лицо парня, а затем перевёл тяжёлый взгляд на замерший посреди полосы новенький, пахнущий салонной кожей кроссовер — у дорогой машины не мигала даже аварийка. Чуть дальше, прямо у обочины, водитель старенькой, но напичканной китайской электроникой легковушки безуспешно терзал замок зажигания, пока из-под щели её приоткрытого капота уже вовсю тянулся тонкий, вонючий сизый дымок — там, замыкая аккумулятор, плавилась и догорала изоляция бортовой проводки.

— Какое, к чёрту, оружие, Дим... — негромко отозвался Игорь, сплёвывая под ноги серую, пропитанную гарью слюну. — Чтобы в одно мгновение разом и наша подстанция легла, и лайнер сорвало, и сотовые вышки по всему горизонту посгорали... Это надо было ядерный фугас в стратосфере подорвать, прямо над нашими головами. Но вспышки-то не было? Не было... Не война это...

Он замолчал, прислушиваясь к утробному, низкому гулу, который шёл словно бы отовсюду — прорастал из-под щербатого асфальта, вибрировал в бетонных плитах забора и тяжело давил на барабанные перепонки. В вышине, между опорами высоковольтных ЛЭП, туго натянутые провода не просто гудели — они бешено, с видимой глазу амплитудой раскачивались, источая сухой, зловещий треск. Многокилометровые линии электропередач превратились в гигантские антенны, принимающие планетарный удар.

— Это космос, — Игорь поднял голову, всматриваясь в неестественно глубокую, фиолетово-багровую синеву утреннего неба, где прямо сквозь солнечный свет, перечёркивая блёклые облака, медленно разгорались тяжёлые, мертвенно-зелёные и пунцовые сполохи северного сияния. — На небо посмотри. Это природа нам «короткое» устроила. В Канаде, кажется, в восьмидесятых, точно так же было, я читал — полстраны тогда без света сидело, трансформаторы на подстанциях выгорали пачками.

Он повернул голову к напарнику. Его лицо, иссечённое чёрными полосами гари и залитое липким потом, сейчас напоминало маску старого, грубо высеченного каменного изваяния.

— Только там масштаб был явно пожиже, — тихо добавил Игорь.

— Ну так... значит, починят? — с отчаянной надеждой в голосе спросил парень, преданно заглядывая Игорю в глаза. — Ну, к вечеру-то хоть дадут ток?

Игорь ещё раз сплюнул под ноги тягучую, серую от гари слюну и посмотрел на новенький представительский «Мерседес», беспомощно застывший прямо посреди перекрёстка. Его водитель, солидный мужчина в дорогом костюме, сейчас растерянно лупил ладонями по рулю, словно надеялся оживить мёртвый цифровой дисплей.

— Может, и починят, — хмуро обронил Игорь, перехватывая поудобнее лямку своей брезентовой сумки. — А может, и нет. Ты же видел, как наш пятисотый в цеху рванул? Как обмотка горела, как масло вспыхнуло? А теперь представь, что на районных подстанциях творится. Там сейчас медь и железо в одну сплошную кашу плавятся от наведённых токов. Если эта хрень по всей стране бахнула, Димка, то ремонтники к нам далеко не завтра приедут. И даже не через месяц. Менять-то не на что — заводы по производству трансформаторов тоже без света стоят.

Дима побледнел, глядя на то, как водитель новенького кроссовера в панике бьётся плечом в стекло. Электроника, сойдя с ума от наведённого импульса, намертво заблокировала центральный замок, и теперь он метался в тесном кожаном салоне, ещё совсем недавно казавшемся верхом комфорта. Он исступлённо дёргал внутренние ручки, но те беспомощно люфтили. Его дорогая игрушка в одно мгновение превратилась в глухую, запертую изнутри клетку.

— Гляди, — Игорь хмуро кивнул на заблокированную иномарку. — Наставили сенсоров, кнопочек, сервоприводов... А блоки управления спеклись, закоротили в режиме охраны, и привет. Там теперь двойная блокировка встала, тяги отстрелило. Замки только болгаркой резать, ну или если мужик догадается стекло чем-то тяжёлым выбить. Да только триплекс в боковых окнах хрен ты локтем проломишь.

— И что делать? Куда идти? — в голосе Димы явственно зазвенели панические нотки.

— Ногами идти, Дима, ногами... Пока ноги работают, — Игорь поправил врезавшуюся в плечо лямку сумки. — Мне в гаражный кооператив надо, тут за путями. Там «Нива» моя старая стоит. Она дубовая, как топор, в ней всей электроники — кот наплакал, её этим космическим сиянием хрен возьмёшь. Если катушка жива и стартер прокрутит — до дачи дотяну. У меня там семья...

Он осёкся и внимательно посмотрел на напарника. Тот выглядел совсем растерянным и маленьким в своей новенькой, ещё не успевшей обтереться чистенькой спецовке. Игорь тяжело вздохнул, вытер лоб испачканной в мазуте ладонью и коротко кивнул в сторону виднеющихся за шоссе городских кварталов:

— Ну чего замер? Пошли. Нам всё равно в одну сторону, до путей вместе дойдём. Пять километров пешком — полезно для здоровья. Давай, шевели поршнями, пока тут ещё чего не началось...

Они шли по обочине забитого машинами шоссе. Гул над головой, казалось, вибрировал уже в самых костях, а неестественные фиолетовые сполохи на небе становились ярче, заставляя утреннее солнце выглядеть каким-то блёклым и больным. Вокруг поднимался первый, пока ещё бестолковый шум: хлопали двери иномарок, водители растерянно перекликались, кто-то уже начинал громко материться, безуспешно пиная колёса заглохших авто.

Дима едва успевал за размашистым шагом старшего товарища. Напарник шёл уверенно, чётко, словно у него в голове уже был прописан детальный план спасения, и эта монолитная спина в засаленной робе оставалась единственным стабильным ориентиром в рушащемся мире.

Глава 2 Заземление

Путь до гаражного кооператива «Рассвет» занял почти сорок минут. Они шли молча. Дима двигался на автопилоте, впав в глубокий ступор. Парень смотрел строго себе под ноги, словно панически боялся поднять глаза и увидеть в неестественном небе что-то ещё более жуткое, чем фиолетовые сполохи. Игорь же ступал настороженно, как по минному полю, крутя головой на триста шестьдесят градусов. Его пугал не столько встающий за кварталами чёрный дым, сколько мёртвая, неестественная тишина. Огромный индустриальный район оглох в одно мгновение. Исчез многолетний, привычный белый шум мегаполиса — больше не шуршали тысячи шин, не бубнила из репродукторов реклама, не доносился гул далёкой железной дороги.

В этом вакууме особенно жутко звучали далёкие человеческие крики и странный, панический шелест в вышине. Ласточки и стрижи, чьи внутренние навигаторы сошли с ума от вывернутого наизнанку магнитного поля Земли, полностью потеряли ориентацию. Птичьи стаи без разбора, на полной скорости вслепую бились о бетонные стены многоэтажек и зеркальные стёкла офисов, с глухим стуком осыпаясь на тротуар маленькими, ещё тёплыми серыми комочками.

На трамвайном кольце Дима всхлипнул и резко отвернулся. На путях лежал мужчина. Видимо, бежал, поскользнулся и упал, неудачно замкнув собой контур. Одна его нога осталась в грязной луже, а правая рука приварилась к стальному рельсу. Из-под обугленных, намертво схватившихся за металл пальцев с сухим шипением била тонкая синеватая электрическая дуга, превращая рукав куртки в дымящуюся чёрную корку. Воздух вокруг был пропитан сладковатым, тошнотворным запахом горелой органики и озона. Лужа у рельса кипела, исходя мелкой белой пеной.

— Держи себя в руках! Ещё не такого насмотримся, — рявкнул Игорь, хватая его за плечо и толкая вперёд, мимо путей. — Ему уже ничем не поможешь, а будешь ворон считать и под ноги не смотреть — так же рядом ляжешь, понял?!

ГСК «Рассвет» встретил их наполовину приподнятым, заклинившим стрелой вверх шлагбаумом. Из открытой двери сторожки приторно пахло застарелым махорочным дымом и дешёвой заваркой — тем самым советским «грузинским» чаем из пачек со слоном, похожим по вкусу на мочёный в кипятке веник. Степаныч, бессменный вахтёр, сидел прямо на бетонном пороге. Он баюкал прижатую к груди правую руку, багровеющую свежим ожогом, и со страхом смотрел на старый дисковый телефон. Аппарат валялся на полу с откинутой в сторону трубкой и исходил тонкими, вонючими струйками белого пластикового дыма.

— Василич... — сипло позвал старик, завидев Игоря. — Что ж это, а? Я звонить хотел, дочке... А трубка в руке как прыгнет! Искры из неё полетели, прямо в лицо. Чуть ухо не спалил, млять! Пальцы вон до волдырей припекло...

Игорь подошёл к распределительному щитку и снял с ржавого гвоздя свою связку ключей. Задержался, глядя сверху вниз на растерянного и испуганного старика.

— Повезло тебе, Степаныч, — он засунул ключи в карман брюк. — К телефонам больше не подходи. И вообще забудь, что они существуют. Иди домой, здесь ловить больше нечего. Только по дороге к металлу не прикасайся: ни к заборам, ни к воротам, ни к трубам. Увидишь лужу рядом с железом — обходи, там вода под потенциалом может стоять. И это — если почувствуешь, что волосы дыбом встают — не беги. Мелкими шажками корячься назад и ищи другую дорогу. Понял?

— Да что творится-то вообще?! — пролепетал дед, снизу вверх глядя на Игоря выцветшими, слезящимися глазами.

— Весь мир теперь под напряжением. Такая вот космическая катаклизма, — Игорь сплюнул на сухой асфальт. — Все мы теперь как те крысы на силовой подстанции: чуть не туда сунешься, — и всё. Висит тушка на контактах, обугливается, жиром капает... Короче, иди домой к бабке своей, ну или в здешний подвал, там безопаснее, только смысл тебе в нём сидеть? В общем, смотри сам, мальчик ты уже взрослый...

Они дошли до сорокового бокса. Ржавый сурик ворот в лучах «неправильного» солнца отливал химическим, ядовито-малиновым цветом. Игорь замер в двух шагах, чувствуя, как покалывает подушечки пальцев, а волоски на предплечьях лезут вверх. Воздух вокруг железа вибрировал, от массивных створок исходило едва уловимое, сухое, как от раскалённой печи, тепло. Игорь присел, шаря глазами по земле у порога. Среди прошлогодней прелой листвы и битого кирпича отыскался метровый обломок дюймовой стальной трубы. Расстегнув сумку, он достал свои рабочие диэлектрические перчатки и натянул их на ладони, ощущая привычную тесноту и резкий запах талька. На душе сразу стало чуть спокойнее...

Перехватив трубу двумя руками, он с силой вогнал её нижний конец в узкую щель между бетонным пандусом и стальным порогом — туда, где глубоко в землю уходила толстая чёрная арматура заземляющего контура. Убедившись в надёжности контакта, Игорь занёс верхний конец трубы и медленно, осторожно поднёс его к полотну ворот.

Жахнуло знатно. Жирная, ветвистая синяя искра с сухим, хлёстким щелчком, похожим на выстрел из мелкашки, перепрыгнула со створки на трубу. Дима даже не вздрогнул — парень окончательно задеревенел, только его расширенные зрачки на мгновение отразили мёртвую электрическую вспышку.

— Ишь ты, насосало... — проворчал Игорь, аккуратно оставляя трубу прислонённой к боковой раме, чтобы контур оставался замкнутым. — Хорош бы я был. Если бы голой рукой за ручку ухватился — сейчас бы тут джигу танцевал, пока сердце в уголь не спеклось...

Механический замок отозвался тяжёлым лязгом. Створка со стоном поползла в сторону, открывая густую темноту, пахнущую бензином, старой ветошью и отработкой. «Нива» цвета «белая ночь» стояла строго по центру, неестественно задрав кузов над полом. Игорь всегда вывешивал её на зиму на тяжёлые сосновые чурбаки — берёг резину и разгружал пружины с амортизаторами.

Он замер у порога, привычным движением шаря рукой по полке слева. Пальцы наткнулись на холодный рифлёный металл старого советского фонаря. Щелчок тумблера — тишина. Игорь глухо выругался, на ощупь развинтил корпус и вытряхнул на ладонь липкие, потёкшие батарейки. Сменив их на свежий «Дюраселл» из рабочей сумки, он снова щёлкнул кнопкой, и гараж наконец прорезал плотный, узкий луч желтоватого света.

— Так, малой, а ну завязывай мне тут с космосом общаться, — Игорь толкнул парня в плечо, выводя из ступора. — Бери домкрат вон в углу, надо «ласточку» на грешную землю возвращать. Будем выбивать чурбаки по одному. Только аккуратно!

Дима моргнул, словно только что проснулся, и молча полез за тяжёлым ромбическим домкратом. Работа, пусть и простая, чисто механическая, подействовала на него отрезвляюще. Пока парень, сопя, подлезал под днище машины и ловил упором выштамповку порога, Игорь подошёл к стеллажу. С верхней полки он достал плотный пластиковый пакет с зип-локом. Внутри лежали коммутатор, крышка трамблера и комплект толстых высоковольтных проводов. Игорь специально снимал их с машины и держал запечатанными, чтобы медь не окислялась от гаражной сырости. Он придирчиво осмотрел контакты на крышке, убеждаясь, что они сухие и чистые, слегка мазнул их литолом для защиты и шагнул к задравшей нос машине — помогать Диме спускать «пепелац» обратно на грешную землю.

Наконец они выбили последние чурбаки. Машина тяжело осела на все четыре колеса, мягко и глубоко качнувшись на тугих, давно не видевших нагрузки пружинах.

— Готово! — выдохнул Дима, вытирая грязной рукой взмокший лоб. На щеке у парня остался жирный мазок чёрной гаражной пыли, но в глазах наконец-то появилось осознанное, живое выражение.

Игорь обошёл машину вокруг, оценивающе качнул её за переднее крыло и одобрительно крякнул.

— Ну вот, пружины целы, резина не порепалась. Теперь будем проводить реанимационные мероприятия. Бери фонарь, свети мне на руки.

Игорь нырнул под капот. В нос ударил густой запах бензина, литола и старой промасленной ветоши. Ловкие, привыкшие к слесарному делу пальцы быстро раскидали новые детали: встал на место коммутатор, защёлкнулась крышка трамблера, сели в глубокие гнёзда высоковольтные провода. Он работал быстро, на автомате, не забывая поучать напарника:

— Знаешь, Димон, почему эта колымага нас сейчас вывезет, а все эти пластиковые мыльницы на улицах так и останутся гнить? — он затянул последний хомут. — Потому что тут электроники — кот наплакал. Ломаться просто нечему! Никаких тебе бортовых компьютеров, датчиков и нежных процессоров. Простая медь, дубовая катушка и карбюратор. Тройной запас прочности, ломиком не расшибёшь...

Игорь выпрямился, вытер руки о штаны и перешагнул через порог салона. Сев на продавленное водительское сиденье, он поправил зеркало и осторожно повернул ключ в замке зажигания.

Стартер бодро, с надрывом крутанул маховик. Двигатель сухо чихнул, выбросив из глушителя густое облако сизого дыма, пару раз захлебнулся, но Игорь вовремя качнул педаль акселератора — и движок наконец ожил. Сначала неровно, троя, но с каждой секундой всё увереннее и басовитее заполняя тесный гараж своим глухим рычанием.

Игорь вылез из салона и с силой хлопнул дверью. Дима в это время стоял у верстака, бессмысленно разглядывая свои ладони.

— Димон!.. — Игорь подошёл к воротам и настежь распахнул вторую створку, выпуская сизый шлейф выхлопных газов. Его голос едва перекрывал рычание мотора. — Ты в общагу-то свою не рвись. Там сейчас бетонный мешок. Ни воды, ни канализации, зато народу тьма. Озвереют быстро, как только поймут, что со жратвой и связью теперь проблемы...

Дима молчал, не поднимая головы и продолжая разглядывать свои испачканные мазутом пальцы.

— Да мне как бы всё равно, — глухо выдавил он. — Там в комнате из моего только тряпок немного да зарядка осталась. И та, небось, сгорела...

Он поднял глаза — в них был глухой, застывший ступор. Человек, у которого за один час отобрали всю его прошлую жизнь.

— Родители где? — Игорь нахмурился. — Звонить, сам понимаешь, уже без толку, но, может, адрес есть? В области где-нибудь? Пробьёмся, если что.

— Нет адреса, — Дима криво усмехнулся, поворачивая в ладонях бесполезный кусок стекла и пластика — мёртвый смартфон. — Интернатовский я. Год как на вольных хлебах, после выпуска из техникума. А друзья... ну, были друзья. В сети. В группах и в чатах. А теперь вот...

Игорь долго смотрел на парня, слушая стук поршней старого движка. Он видел таких пацанов у себя в цеху, да и собственный сын не сильно отличался — из тех, кто вырос с экраном вместо игрушек. Без своих облачных сервисов, лайков и чатов они сейчас чувствовали себя так, словно им без наркоза ампутировали половину души. Оболочка осталась, а внутри — пустота.

— Один, значит... — Игорь подошёл ближе. — Ладно. Считай, что тебе крупно повезло. У меня на даче в посёлке дел теперь — непочатый край. Забор надо глухой городить, колодец чистить, погреб укреплять. Будешь работать за еду и подзатыльники...

Дима шмыгнул носом и поспешно отвернулся, пряча лицо в тени.

— Вы серьёзно?.. Зачем я вам? Я же... сами знаете, в железе этом почти ничего не смыслю. Толку от меня...

— Смыслишь, не смыслишь — научишься, — Игорь уже отвернулся к стеллажам, деловито оценивая запасы. — Лишние руки лишними не бывают, если только не из жопы растут. А это уже генетическая болезнь и лечению не подлежит... Значит так: будешь у меня балластом на пассажирском сиденье. Пока. А там посмотрим, куда тебя приспособить. Давай, помогай шмотьё грузить.

Дима впервые за весь день кивнул не просто машинально, а с робкой надеждой. Словно он наконец нащупал под ногами твёрдую почву. Ухватился за сетку с прошлогодней, уже начавшей прорастать картошкой, что стояла в углу, и с рвением потащил её к распахнутому багажнику.

Игорь тем временем методично забивал «Ниву». В дело пошло всё, что копилось годами: заветная двадцатилитровая канистра с бензином, притащенные из подвала банки с соленьями, ящик с инструментом. С самой верхней полки стеллажа, покрытой вековой пылью, он сдёрнул тубус с удочками и тяжёлую, туго смотанную в узел «китайку» — трёхстенную сеть.

— Вот ведь... не думал, что когда-нибудь достану эту браконьерскую приблуду, — проворчал Игорь, заталкивая снасти поверх банок. — А теперь, считай, наш главный шанс на уху. Грузи, Димон, поджимай плотнее. Хватай вообще всё, что имеет ценность. Вряд ли мы сюда ещё вернёмся...

Игорь уже схватился за ручку водительской двери, собираясь сесть за руль, но вдруг замер, бросив взгляд на ядовитое малиновое небо. В его глазах мелькнула тревога. Глухо выругавшись, он резко развернулся и снова бросился в глубь гаража, отчаянно гремя какими-то железками в темноте угла.

— Что случилось, Василич? — подал голос растерянный Дима, приоткрыв пассажирское окно.

Игорь вынырнул обратно, волоча в руке кусок старой, потемневшей от времени цепи — когда-то он снял её с колодезного ворота на даче, да так и бросил в углу. Звенья негромко, сухо звякнули.

— Мы сейчас — как огромный конденсатор на колёсах. Воздух вокруг видишь какой? Сухой, аж искрит. На ходу кузов столько статики напитает, что тронешь дверную ручку, когда будем садиться, — и привет. Будет тебе полный электрофорез...

Он присел на корточки у заднего бампера «Нивы», нащупал крепление фаркопа, сорвал пальцами налипшую грязь и накинул карабин прямо на стальную проушину для страховочного троса прицепа. Щёлкнуло железо. Игорь с силой дёрнул цепь вниз, проверяя надёжность, и бросил оставшийся хвост на землю. Метра полтора звеньев змейкой легли у заднего колеса.

— Заземление, — коротко пояснил он, захлопывая водительскую дверь. — Будем искру в землю сливать, как бензовозы. Понял?

Игорь не стал тратить время на замок и створки гаража, оставив их нараспашку — тёмный зев бокса так и остался позади. «Нива» натужно взревела, дёрнулась и уверенно выкатилась из гаража в длинный, зажатый между железными коробками проезд.

Сзади тут же раздался пронзительный, резкий скрежет — это волочащиеся звенья цепи пошли по разбитому асфальту и бордюрным камням, с сухим щёлканьем высекая бледные искры. Игорь прибавил газу, уводя машину по лабиринту ГСК к главным выездным воротам.

Туда, где впереди лежал замерший, ослепший город.

У самого выезда из кооператива Игорь притормозил. За шлагбаумом открывался вид на проспект, и этот вид заставил Диму вжаться в сиденье. Над жилыми кварталами лениво поднимались тяжелые, жирные столбы чёрного дыма. Дорога впереди была наглухо забита замершими иномарками, между которыми метались напуганные, ничего не понимающие люди.

— Василич... — тихо позвал Дима, глядя на этот горящий горизонт. — Это что же... везде теперь так? Как мы теперь, а? Если вообще везде?

Игорь покрепче перехватил тонкий, холодный пластик руля. На секунду его пальцы побелели от напряжения, но затем он заставил себя расслабить руки. Растерянность напарника требовала от него спокойствия, пусть даже напускного.

— Хрен его знает, Димон, — Игорь задумчиво отстучал пальцами по баранке быстрый, рваный ритм. — Будем решать проблемы по мере их поступления и постоянно заземляться. Но — не полностью. А то так шутят про свеже-зажмурившихся электриков — мол, заземлились... Понял шутку юмора?

Дима не ответил, но плечи у него заметно опустились. Игорь нажал на педаль газа, руль тяжело крутанулся в ладонях, и цепь за кормой «Нивы» отозвалась протяжным, предупреждающим лязгом, когда машина вклинилась в этот хаос.

Глава 3 Магистраль

— Пристегнись, — Игорь недовольно крякнул, вглядываясь в панораму проспекта. — Придётся через центр продираться. Крюк в двадцать километров, зато только там развязка на объездную живая. Хотя «живая» — это я, конечно, загнул...

Он резко крутанул руль, объезжая замерший посреди перекрёстка новенький «Мерседес». Немецкий кроссовер выглядел целым, без единой царапины, но его водитель сидел, безвольно откинувшись на подголовник, с широко открытыми, пустыми глазами. Из-под капота всё ещё тянуло тонкой струйкой белого едкого дыма — выгоревшая дотла бортовая электроника пахла палёной пластмассой и мёртвой изоляцией.

Город задыхался, зажатый в тиски техногенной агонии. С каждой минутой небо над крышами высоток становилось всё более грязным, свинцово-серым, стремительно затягиваясь плотной, удушливой пеленой пожаров. Где-то, не выдержав наведённого колоссального напряжения, летели мощные масляные трансформаторы подстанций, где-то факелом вспыхивала заправка — столбы жирного, копошащегося чёрного дыма жирными червями поднимались над кварталами. Там, в вышине, эта гарь смешивалась с неестественной, фосфоресцирующей зеленоватой дымкой ионизированного воздуха. Дышать становилось по-настоящему трудно. В лёгкие будто засыпали мелкий сухой песок, а в горле нестерпимо першило от едкой смеси углекислого газа, палёной резины и чистейшего озона.

— Василич, глянь... Глянь туда! — Дима вдруг резко вжался в спинку кресла, словно пытаясь слиться с кузовом «Нивы», и ткнул дрожащим пальцем лобовое стекло, указывая куда-то на горизонт.

Там, над ажурным стальным шпилем городского телецентра, закручивалось нечто абсолютно невозможное, ломающее привычные законы природы. Воздух вокруг трёхсотметровой стальной иглы антенны внезапно потерял прозрачность, став густым, маслянистым, словно тяжёлый оптический гель. Он закипел миллионами крошечных искр и засветился мертвенным, пульсирующим индиго — густым фиолетовым цветом, от которого поползли мертвенные неоновые блики. Телевышка превратилась в гигантский, работающий на пределе разрядник. Игорь резко ударил по тормозам, заставляя «Ниву» клюнуть носом, и непроизвольно вцепился в тонкую баранку так, что костяшки пальцев побелели до желтизны, а суставы хрустнули.

— Мать моя... — едва слышно прошептал он, и в этом шепоте впервые прорезался настоящий, ничем не прикрытый страх. — Видал я корону на изоляторах высоковольток, видал дугу в распределительных щитовых, когда кабель на короткое шёл... но чтобы так?

Прямо на их глазах между ослепительно светящейся верхушкой вышки и зеркальным краем ближайшей офисной высотки со свистом проскочила «ленивая», неестественно медленная молния. Она не растаяла в долю секунды, как обычная грозовая вспышка, а застыла в пространстве жирным, изломанным, пульсирующим жгутом толщиной с вековое дерево. Живое, текучее электричество яростно ветвилось, лениво переливаясь от ядовито-голубого до магниевого, ослепительно-белого цвета. Настоящего грома не последовало — разогретый воздух не взорвался, а разорвался с оглушительным, сухим и хлёстким щелчком, похожим на удар гигантского пастушьего кнута прямо над крышей «Нивы».

От этого звука по зубам прошла мгновенная, мерзкая и тошнотворная вибрация, а на языке выступил густой, отчётливый вкус старых, окислившихся медных монет. Металлическая обшивка машины на секунду жалобно зазвенела...

— Огни святого Эльма... — Игорь тяжело сглотнул, чувствуя, как по потной спине пробежал ледяной холодок. — Каждое высотное здание теперь — грёбаный электрод. Воздух из-за этой копоти и гари стал густым, как электролит в старом аккумуляторе, — его теперь пробить может даже от случайного чиха. Не пялься на дугу, «зайчиков» нахватаешься...

Они проезжали мимо огромного стеклянного здания торгового центра, и предсказание Игоря сбывалось прямо на глазах. На углах крыши, на металлических рамах рекламных щитов и даже на верхушках кованых ограждений зажглись и мелко дрожали бледные, шипящие кисточки синеватого пламени. Город светился сам по себе.

Людей на улицах почти не осталось — подавляющее большинство попряталось по квартирам, забилось в глубь магазинов или замерло в бетонных коробках там, где их застала стихия. Редкие единицы в панике метались по растрескавшемуся асфальту, безуспешно ища укрытия. Они инстинктивно пригибались, шарахались в стороны и зажимали головы руками, стараясь держаться как можно дальше от гудящих, бешено искрящих фонарных столбов, которые то и дело выстреливали в воздух снопами жёлтых искр.

Они на скорости миновали центральную площадь, превратившуюся в хаотичное кладбище общественного транспорта. Десятки брошенных троллейбусов застыли на перекрёстках в самых нелепых позах. Их огромные туши стояли, как вымершие доисторические мамонты, а прижатые к контактной сети «рога» всё ещё касались проводов, испуская тонкий, змеиный свист и ядовито-зелёные искры в местах соприкосновения. Воздух вокруг площади буквально дрожал от гула.

На самом выезде к пригородному шоссе, у последнего крупного бетонного поста ГАИ, путь перегораживал патрульный «Форд». Новая иномарка стояла поперёк полосы, уткнувшись носом в разделительный бордюр. Возле неё, нелепо и бешено размахивая полосатым жезлом, метался одинокий полицейский. Его форменная рубашка была расстёгнута до середины груди, фуражка потеряна, а багровое, мокрое от паники лицо блестело в фиолетовых отсветах неба. Он неистово, без остановки дул в металлический свисток, который в мёртвой тишине города звучал как предсмертный, захлёбывающийся писк забиваемого зверька.

Игорь до упора, всем весом вжал педаль акселератора в пол. Старый карбюраторный движок «Нивы» взвыл на пределе возможностей, переходя на надрывный, истошный крик. Машина жёстко, с металлическим стуком подвески подпрыгнула на дорожной выбоине, и Игорь пошёл на таран выставленного заграждения. Пластиковые красно-белые конусы с оглушительным треском лопались под тяжёлым бампером, разлетаясь в стороны...

— Стой, сука! — захлёбываясь от бешенства, заорал полицейский.

Он в последний момент прыгнул в сторону от несущегося на него капота и тут же, разворачиваясь корпусом, вскинул руку с зажатым в ней табельным ПМ. Сзади грохнуло — два хлёстких, оглушительных выстрела разорвали тишину проезда, ударив по барабанным перепонкам.

Заднее стекло «Нивы» с сухим звоном взорвалось мириадами мелких стеклянных крошек. Сверкающий град лавиной хлынул внутрь салона, с шумом засыпав утрамбованные вещи и полетев Диме за шиворот.

— Вниз! Вниз вжимайся, дурак! — бешено рявкнул Игорь.

Он правой рукой навалился на его плечо, буквально ломая его пополам и силой вжимая головой в пластиковую приборную панель, подальше от линии огня.

Вторая пуля с визгливым рикошетом чиркнула по металлу задней стойки, содрала краску и ушла куда-то в небо. Ещё секунда — и «Нива», надрывно ревя мотором и яростно лязгая тяжёлой цепью по асфальту, окончательно вырвалась из города, мгновенно нырнув в густую, сизую пелену дыма, застилавшую пригородную магистраль.

В салоне сразу стало шумно — в уши ударил рёв ветра, а по спинам и шеям хлестнул яростный сквозняк, ворвавшийся через пустое заднее окно. Минут пять они ехали в тяжёлой тишине, нарушаемой лишь гулом мотора и свистом ветра. Когда последние пригородные коробки и постройки скрылись за плотной стеной удушливой гари, Игорь немного сбросил скорость, убирая ногу со вдавленной в пол педали. Он отпустил руль одной рукой, вытер о штаны мгновенно вспотевшую ладонь и снова перехватил баранку — его пальцы всё ещё заметно, мелко подрагивали от пережитого адреналинового всплеска.

— С-сволота... — голос Игоря был злым, хриплым и каким-то надсадным. Он сплюнул прямо под ноги, на резиновый коврик. — Такие вот сейчас самые опасные — без совести, но зато с оружием и в форме...

— Он же... при исполнении! Приказ... — заикаясь и испуганно оглядываясь на пустую рамку заднего стекла, пролепетал Дима. Его пальцы судорожно вцепились в край сиденья.

— Его приказы закончились вместе с электричеством в розетке, — отрезал Игорь. Голос его звучал глухо, перекрываемый свистом ветра в салоне. — Сейчас этот «Макаров» у него в руках — единственный закон, устав и прокурор в одном флаконе. Он ведь не просто так нас остановить хотел, он машину забрать хотел. Мою старую, ржавую «Ниву». Понимаешь, в чём ирония? У него там, поперёк дороги, стоял новенький патрульный «Форд». Красивый, сука, быстрый... и абсолютно дохлый. А наш «пепелац» сейчас стоит дороже любого элитного кроссовера...

Игорь на секунду замолчал, объезжая торчащий из дыма бампер брошенной фуры, а затем жёстко закончил: — Люди это очень быстро смекнут. Вот увидишь, недели не пройдёт, как за рабочий, невыгоревший карбюратор убивать будут чаще и охотнее, чем за мешок золота...

Дима оглянулся назад. Сквозь пустой проём выбитого окна в салон бешено затягивало шлейф дорожной пыли и копоти, а яростный вихрь ледяного воздуха ощутимо бил в затылок... Город позади бешено сверкал фиолетовыми разрядами, окутанный тяжёлым, клубящимся чёрным дымом. В этих всполохах он казался огромным, раненым, умирающим в страшных судорогах организмом, из которого заживо выпускали кровь.

— И нам... нам теперь придётся так всегда? — тихо спросил парень, не отрывая взгляда от полыхающего горизонта. — Бежать от всех?

Игорь перехватил руль поудобнее. Его взгляд был намертво прикован к серой полосе магистрали, уходящей в пелену гари.

— Не знаю, — глухо отозвался он. — Так далеко я сейчас не заглядываю. Пока что у нас одна задача — доехать до моей семьи. А там, на даче, когда все будут рядом, можно будет спокойно сесть и обдумать, что делать и как жить дальше.

Игорь выжал сцепление и переключился на четвёртую. «Нива» ровно набрала ход, и яростный лязг заземляющей цепи по асфальту наконец слился в единый, монотонный, убаюкивающий гул. В боковом зеркале заднего вида объятый паникой город постепенно сжимался, превращаясь в гротескный, изломанный силуэт на фоне багрово-серого неба. Из-за плотного, слоистого облака копоти казалось, что на землю опустились преждевременные сумерки — тяжёлые, душные и абсолютно неестественные для этого времени суток.

С такого расстояния сквозь пустую раму выбитого окна им обоим было особенно хорошо видно, как между тёмными коробками высоток то и дело, словно нити паутины, проскакивали тонкие фиолетовые разряды. В какой-то момент целая каскадная серия, подчиняясь безумной физике аномалии, разом прошила деловой центр. Жирная плазменная молния с хрустом ударила в зеркальный шпиль головного офиса банка, мгновенно перекинулась дугой на крышу соседней жилой башни и с оглушительным, долетевшим даже до трассы рокотом ушла в землю через колоссальный металлический каркас строящегося моста. На долю секунды весь горизонт вспыхнул ослепительным, режущим глаза индиго, проявив в тончайших деталях остовы мёртвых зданий, а затем огромный мегаполис снова погрузился в мутную, непроглядную мглу.

— Страшно-то как... — Дима продолжал заворожённо смотреть в боковое зеркало. — Как будто город не просто горит... будто он там весь переплавляется...

— Не смотри, — глухо отозвался Игорь. — Там мы уже всё видели...

Магистраль, которая ещё несколько часов назад была бурлящей, забитой машинами артерией, теперь стремительно превращалась в бесконечное многокилометровое кладбище. Брошенные автомобили стояли хаотично, по диагонали перегораживая полосы, уткнувшись бамперами в отбойники или застыв прямо посреди перекрёстков. У большинства из них сложнейшая нежная проводка и бортовые компьютеры сгорели прямо на ходу от наведённого импульса. Современные глянцевые иномарки умирали мгновенно: с глухим щелчком намертво блокировались электронные замки дверей, гасли цифровые дисплеи, намертво запирались рулевые колонки.

Владельцы просто бросали это ставшее бесполезным, безжизненное железо, как только понимали, что их напичканные электроникой автомобили больше никогда не оживут.

Игорю приходилось постоянно, до хруста в суставах, крутить тугой руль. Тяжело гружёная «Нива» то соскакивала колёсами на растрескавшуюся обочину, поднимая удушливые тучи сухой серой пыли, то со скрипом кузова проскакивала в узкие, едва ли не сантиметровые щели между замершими многотонными фурами. Дальнобойщики стояли возле своих бесполезных кабин, растерянно задрав капоты и глядя на пролетающий мимо советский внедорожник со смесью зависти и злобы.

Вдоль дороги, прижимаясь к металлическим отбойникам, бесконечной цепочкой шли люди. Одиночки, пары, целые семьи с наспех связанными узлами, дорожными чемоданами и испуганными детьми на руках. В густом сизом мареве они выглядели как бесплотные тени, внезапно выныривающие из дыма и снова растворяющиеся в нём.

Услышав сзади рокот работающего двигателя, люди вздрагивали, испуганно шарахались к кювету и тут же оборачивались. В их воспалённых от гари глазах вспыхивала отчаянная надежда. Несколько человек впереди, заметив приближающуюся «Ниву», решительно шагнули прямо на проезжую часть, поднимая руки в попытке перегородить дорогу.

— Эй! Стой! Остановись, тварь! — яростно закричал какой-то плотный здоровяк в дорогом, но уже испачканном сажей деловом костюме.

Размахивая руками, он отчаянно перегородил полосу. Игорь коротко, предупреждающе дунул в клаксон и резко взял правее — тяжёлый штампованный бампер прошёл в каких-то сантиметрах от коленей здоровяка, заставив того с матом отпрыгнуть на обочину.

Чуть дальше, прямо посреди полосы, на растрескавшийся асфальт опустилась на колени молодая женщина. Насмерть перепуганный ребёнок прижимался к её груди, а она просто тянула одну руку к приближающейся машине, глядя на них сквозь лобовое стекло полными горя глазами...

Дима дёрнулся. Его рука намертво вцепилась в ручку двери. — Тормози! Ну хоть её! Василич, стой! Смотри, она же с ребёнком! Мы же можем...

Игорь наотмашь ударил парня по запястью, сбивая его руку с замка, не отрывая взгляда от серой дымной магистрали.

— Сядь смирно, придурок! А ну, обернись! — рявкнул Игорь таким страшным голосом, что Дима мгновенно притих, вжавшись в кресло. — Обернись и посмотри назад! Смотри, я кому сказал!

Дима через силу повернул голову и посмотрел на заднюю часть салона. Там не было места даже для кошки. Мешки с картошкой, канистры с бензином, тубусы с удочками, тяжёлые стальные ящики с инструментами, старые ватники и спальники были намертво, почти до потолка утрамбованы в единый монолитный ком. Теперь, когда заднее стекло было вдребезги разнесено пулями ГАИшника, всю эту груду шмоток и припасов от вылета на дорогу удерживало только натяжение брезента да старая багажная сетка, бешено вибрировавшая под ударами гуляющего по салону сквозняка.

— Машина перегружена под завязку, — уже спокойнее сказал Игорь. — На каждом подъёме движок и так на пределе тянет. Возьмём лишний вес — через пару километров встанем с перегревом. И что тогда? Выйдем всей толпой и пойдём? Кому от этого легче станет, а?

Он замолчал, на секунду сбросив газ и аккуратно объезжая очередной дорожный завал из битого пластика, фар и вывернутого наизнанку бампера какой-то иномарки.

— Запомни. В такой заварухе главный закон — не плодить сущности и не умножать количество трупов. Посадим её — сдохнем все трое, гарантированно. Жестоко? Да, пипец как жестоко. Зато честно. И не вздумай мне тут в гуманизм играть, пока мы из этой зоны поражения не выскочили. Усёк?

Дима ничего не ответил. Он молча отвернулся к боковому окну, закрыв лицо дрожащей ладонью. Силы спорить кончились. Он лишь кожей слышал, как за кормой, в пустом проёме окна, монотонно и злобно лязгает по асфальту заземляющая цепь — пожалуй, единственный осязаемый звук, который ещё связывал их с мёртвой землёй.

Парень убрал руку от лица и открыл глаза только тогда, когда почувствовал, что «Нива» вдруг резко клюнула носом, а Игорь начал быстро, прерывистыми толчками давить на педаль тормоза...

Впереди узкий въезд на мост наглухо перегораживала грузовая «Газель». Она стояла нелепо, по диагонали, уперевшись задним бортом в бетонное ограждение и полностью заперев проезд. Её передние колёса были вывернуты до упора вправо и замерли в таком положении — электроника выгорела, и штатный противоугонный замок рулевой колонки намертво защёлкнул вал при первой же попытке выкрутить руль.

— Приехали... — упавшим голосом выдохнул Дима, глядя на неодолимую преграду сквозь лобовое стекло. — Тут не проскочить. Тут только вертолётом.

Игорь заглушил двигатель и остановил машину в десяти метрах от препятствия. Его лицо превратилось в угрюмую маску.

— Не скули. Трос в багажника выковыривай из шмоток. Шевелись давай, времени мало!

Дима на не слушающихся ногах выбрался наружу, обошёл машину и, откинув заднюю сетку, выудил из-под спальников колючий, пахнущий машинным маслом моток стального троса. Сам Игорь натянул свои диэлектрические перчатки — и подошёл к грузовику. Он дёрнул на себя дверь и заглянул в кабину: пусто, пахнет горелой изоляцией, ключей в замке зажигания нет, а рычаг коробки передач намертво заклинило на первой скорости. Досадливо сплюнул и вернулся к «Ниве», на ходу забирая у Димы тяжёлый моток стального каната.

— Колёса до упора в борт смотрят, да ещё и на передаче стоит. Эта дура своим ходом не покатится, она волоком ползти будет, как дохлый бегемот. Но сдвинуть надо хотя бы на метр, иначе мы не проедим...

Игорь широко распахнул водительскую дверь «Нивы», перехватил Диму за локоть, разворачивая его лицом к открытому салону, и буквально впихнул на своё, ещё хранящее его тепло сиденье.

— Садись за руль.

— Василич, ты чего?! — Дима испуганно вцепился руками в обод баранки, боясь даже нажать на педали. — Я же только на компьютере, в симуляторах! У меня и прав-то нет!

— Значит так, симулятор! — Игорь навис над ним в проёме двери. От него остро пахло потом, табачным перегаром и нагретым железом. — Мне нужно снаружи видеть, как пойдёт сцепка. Сяду внутрь сам — вслепую притрусь боком об её кузов, у меня же в зеркалах из-за барахла ни черта не видно! Орать бесполезно — за рёвом движка и слова не разберёшь.

— Давай лучше я снаружи посмотрю и помашу, а ты... — пискнул Дима.

— Щас, разбежался! Там натянется стальной канат! — отрезал Игорь, с силой нажимая на водительскую дверь. — Если он лопнет, он тебя пополам перережет, ты даже отскочить не успеешь. Так что садись, смотри мне прямо в глаза сквозь лобовуху и лови мои знаки. Руками показывать буду. Главное — держи сцепление и плавно, по сантиметру, давай газ, когда я отмашку дам. Поймай момент, когда трос натянется, и тяни! Махну кулаком — врубай нейтраль и жми тормоз в пол. Понял? Погнали!

Он с грохотом захлопнул дверь, оставив Диму один на один с пугающим переплетением рычагов трансмиссии.

Игорь нырнул под брюхо «Газели». Оттуда раздался глухой металлический стук и сочный, заковыристый мат — ржавая буксировочная проушина никак не хотела принимать стальной крюк. Наконец, клацнул замок карабина.

— Пошёл! Натягивай! — рявкнул Игорь, отскакивая на безопасное расстояние к бетонному отбойнику и неотрывно следя за стальной нитью троса.

Дима внутри салона судорожно сглотнул, ему оставалось только нажать на педали. Двигатель бешено взвыл, заполняя салон утробным рёвом. Старенький внедорожник задрожал всем кузовом, как натянутая струна, приседая на задние колёса. Дима начал плавно отпускать левую педаль. Трос приподнялся со склизкого от копоти асфальта, натянулся и зазвенел так, что этот ультразвуковой гул прошил лобовое стекло. «Газель» отчаянно сопротивлялась. Её вывернутые намертво колёса не крутились — они со страшным, режущим уши визгом поползли юзом, оставляя на дорожном полотне жирные, дымящиеся борозды горелой резины. На заклинившей передаче грузовик шёл неохотно, упираясь всем своим весом.

— Газу! Ещё давай! Не бросай сцепление! — яростно махал рукой Игорь, показывая круговыми движениями ладони вверх.

Борт «Газели» со скрежещущим стоном тёрся о бетонный парапет моста, высекая снопы яростных жёлтых искр. «Нива» бешено буксовала всеми четырьмя колёсами — заблокированные мосты крутили колёса в полную силу, окутывая въезд на мост густым, сизым чадом — смесью горящей резины и спаленного в ноль сцепления. Но машина тянула. Медленно, сантиметр за сантиметром старенький внедорожник оттаскивал тяжёлую тушу грузовика в сторону, освобождая проезд.

— Стой! — Игорь резко опустил руку, сжав пальцы в кулак. — Хорош!

Дима с облегчением бросил педаль газа. Мотор мгновенно перестал реветь, перейдя на натужный холостой ход, а трос со звоном обмяк, тяжело упав на асфальт. Узкий, но вполне достаточный для легковой машины проход был открыт.

Игорь действовал быстро. В несколько отточенных движений он отцепил крюки, быстро смотал жёсткую стальную змею прямо вокруг локтя и закинул её назад, в проём разбитого окна. Затем он распахнул водительскую дверь и жестом согнал Диму с сиденья, мгновенно возвращаясь на своё законное место.

— Неплохо для первого раза, — коротко бросил он, когда «Нива» осторожно, едва не притираясь бортами, проскочила в освободившийся просвет между бетонным блоком и кузовом «Газели». — Только сцепление в следующий раз так долго не жги. Воняет на весь район, диски спалил к чёртям... Ладно, забудь. Смотри лучше вперёд. Небо видишь?

Дима поднял голову, и у него перехватило дыхание.

Прямо над их головами, над бесконечной серой лентой забитой трассы, воздух начал странно вибрировать, превращаясь в плотное, линзообразное марево, как над раскалённой жаровней. Беспорядочные фиолетовые всполохи, терзавшие атмосферу последние часы, вдруг разом погасли, сменившись тяжёлым, мертвенным изумрудным сиянием. Оно пульсировало, медленно накатывая волнами из самого зенита, и этот густой зелёный свет окрашивал капот «Нивы», разбитый асфальт и бледное лицо Димы в какой-то совершенно противоестественный, ядовитый оттенок. От пульсации закладывало уши, а во рту появился стойкий привкус батарейки.

От этой пульсации на подсознательном уровне закладывало уши, а во рту появился стойкий, отчётливый привкус батарейки.

— Что это, Василич?.. — шёпотом спросил Дима, чувствуя, как по спине пробежал ледяной игольчатый холодок. — Это же не просто полярное сияние, да?

Игорь ничего не ответил. Он лишь сильнее вцепился в руль и до упора утопил педаль газа в пол, выжимая из старенького мотора всё, на что тот ещё был способен.

— Сейчас второй волной «прошибать» начнёт, — глухо, сквозь зубы процедил Игорь, ещё сильнее утапливая педаль газа. — Ищем укрытие. Любое! Лишь бы с капитальной крышей и как можно дальше от ЛЭП.

Справа от шоссе, шагая через серое выжженное поле параллельно их маршруту, как раз тянулась высоковольтная линия. Огромные стальные опоры, похожие на безголовых великанов, замерли в тусклом мареве.

— Смотри на провода, — Игорь коротко кивнул в сторону опор, удерживая бьющийся в руках руль. — Такое увидишь раз в жизни. И то, если сильно повезёт. Или, как в нашем случае — не повезёт!

Дима прильнул к боковому стеклу. Сначала ему показалось, что от усталости двоится в глазах, но спустя секунду он похолодел: провода не просто висели — они плавились. Каждая из трёх сталеалюминиевых жил была окутана плотным, пульсирующим слоем фиолетового пламени. Воздух вокруг металла словно кипел, с треском выбрасывая в стороны тонкие, изломанные нити плазменных разрядов.

А следом сквозь рёв мотора до салона докатился звук. Низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стёкла и заныли зубы. Огромный наведённый импульс превратил километры мёртвых проводников в циклопическую антенну, гудящую на сводящей с ума частоте.

— Они же сейчас рухнут?! — перекрикивая этот гул, крикнул Дима.

— Это корона, — Игорь коротко кивнул в сторону опор, удерживая бьющийся в колеях руль. — Воздух перестал быть изолятором. Он теперь сам как проводник. Слышишь, как воет? Если шарахнет дуга на землю — нас прямо в машине заживо высушит!

Звук за окном становился невыносимым. Это не был привычный, мирный гул — это был пронзительный, сверлящий уши свист, перемежающийся сухим, пулемётным треском разрываемых воздушных масс.

И тут пространство между двумя верхними фазами внезапно «прошило».

Ослепительная белая дуга толщиной в человеческую руку с яростным шипением и грохотом вспыхнула между проводами. Она неохотно, грузно поползла вдоль линии, выгибаясь вверх гигантской плазменной улыбкой. Салон «Нивы» мгновенно залило мертвенно-белым электрическим светом, начисто стёршим изумрудные тени неба, а лобовое стекло жалобно звякнуло от прокатившейся воздушной волны.

— Сейчас рванёт... — прошептал Дима, заворожённо глядя на ползущий плазменный канат.

— Не просто рванёт, — Игорь до белизны в костяшках вцепился в руль, уводя машину ближе к левой обочине. — Смотри на изоляторы! На изоляторы смотри!

Тяжёлые керамические гирлянды на стальных опорах начали вспыхивать изнутри ярко-оранжевым, неоновым светом — старые изоляторы не выдерживали и буквально закипали. Из-за колоссальной температуры металл внутри жил начал превращаться в жидкое месиво. Вдруг с оглушительным, хлёстким щелчком, похожим на выстрел из танковой пушки, верхний провод лопнул.

Многометровая сталеалюминиевая плеть, раскалённая добела, с диким, потусторонним свистом рванулась вниз. Освобождённый от натяжения кусок провода длиной в сотню метров подхлестнуло мощнейшим магнитным полем и остаточным многотысячным зарядом.

Канат извивался в воздухе прямо над трассой, как живая, разъярённая змея. Когда его оплавленный конец коснулся земли, в воздух взметнулся плотный столб пыли, копоти и искр. Сухая трава в радиусе десяти метров мгновенно, без пламени, превратилась в чёрный пепел, а дорожная насыпь под ударами электрического бича начала плавиться, на глазах застывая уродливыми стеклянными корками шлака.

Следом за первым проводом начал сдавать второй. Огромные стальные опоры, не выдержав чудовищного перекоса натяжения из-за лопнувших жил, жалобно, глухо заскрипели на всё поле. Одна из них — самая ближняя к лесу — медленно начала крениться в сторону дороги.

Многотонная стальная конструкция валилась, увлекая за собой остатки светящихся магистралей. Её подземная часть с глухим рокотом подалась вверх, с корнем вырывая из земли вмёрзшие бетонные «пасынки» фундамента, круша основание и выбрасывая в воздух глыбы дёрна. Падая, махина цепляла соседние провода, высекая каскады яростных слепящих искр, которые в сгущающихся сумерках казались праздничным салютом на похоронах мира.

— Отпелись струны... — Игорь сплюнул в открытое окно, провожая взглядом рухнувшую в поле опору. — Всё, Димон. Городу хана. Свет там больше не загорится — ни сегодня, ни через год. Сейчас провода и трансформаторы догорят, и аллес капут!

Он низко наклонился к рулю, сощурившись и вглядываясь в сизую, пахнущую гарью дымную завесу впереди. Скорость «Нивы» почти не сбавляла, подвеска глухо ухала на выбоинах.

— Вовремя мы когти рванули, — тише добавил он, и в голосе впервые прорезалась усталость. — Ещё бы чуть-чуть замешкались — и жарились бы сейчас на мосту...

Воздух не просто дрожал — этот низкий, утробный гул теперь физически давил на барабанные перепонки, отдаваясь тупой болью в висках и вызывая подступающую к горлу тошноту. Статика свирепствовала. Вдоль обочин, прямо на вершинах бетонных столбов уличного освещения, начали один за другим вспыхивать и с треском гаснуть крохотные, злые синие огоньки. Атмосфера была заряжена так, что волоски на руках у Димы встали дыбом, а стёкла «Нивы» слабо, мелко вибрировали в такт невидимым волнам.

— Что это?! Гудит... прямо в голове гудит! — Дима изо всех сил прижал ладони к ушам, зажмуриваясь. Его лицо в мертвенном изумрудном свете побледнело до синевы, а губы мелко дрожали.

— Диэлектрик пробивает, — коротко бросил Игорь.

Он буквально лежал на руле, выжимая из старого мотора «Нивы» всё возможное. Стрелка спидометра бешено плясала, подвеска на износ отрабатывала каждый ухаб, а приборная панель слабо мерцала, словно генератор работал на последнем издыхании.

— Воздух больше не изолятор. Понимаешь? Слишком много дряни нанесло в верхние слои, слишком много статики. Сейчас начнёт «лупить» сверху вниз, прямо из облаков. И вот тогда на открытом пространстве нам точно крышка. Нам нужно укрытие! Ищи давай!

Дима через силу открыл глаза. Головокружение накатывало волнами, а гул в черепной коробке стал настолько плотным, что казалось, будто зубы вибрируют прямо в деснах. За лобовым стеклом дымная завеса стремительно редела, открывая вид на пригородный пейзаж, но радоваться было нечему: изумрудное небо над ними заметно потемнело, наливаясь тяжёлой, свинцово-зелёной грозовой яростью.

Справа по курсу, за линией обгоревших, потерявших листву тополей, показался серый остов недостроенного торгового комплекса. Огромный бетонный скелет, который так и не успели обшить стеклом и панелями, возвышался над окружающими его деревьями, как рёбра доисторического зверя.

— Туда! — Игорь резко заложил руль вправо, сходу съезжая с асфальта на разбитую грунтовку.

«Нива» яростно запрыгала на ухабах. Цепь с бешеной скоростью молотила по булыжникам, высекая шальные искры и лязгая о камни. Игорь целился прямиком в широкий тёмный проём первого этажа, который должен был стать главным входом.

Вокруг заброшенной стройки всё буквально дышало током. Острые концы ржавой арматуры, торчащие из недолитых бетонных плит, окутались бледным, шипящим пламенем. Это было красиво и жутко одновременно — тысячи крохотных фиолетовых факелов, мерцающих в сумерках и указывающих им путь в спасительную темноту.

Они на полной скорости влетели под мрачные своды первого этажа. Внутри мгновенно повеяло подвальной прохладой, густо пахнуло застоявшейся дождевой сыростью и цементом. Игорь проехал глубоко внутрь недостроя, мастерски лавируя между массивными квадратными колоннами, пока изумрудный свет снаружи не превратился в узкую, далёкую полоску в проёме. Только когда над крышей машины оказалось три этажа сплошного железобетона, он наконец выключил зажигание.

Тишина, наступившая после протяжного рокота мотора, оказалась обманчивой и неполной. Снаружи, высоко над крышей их убежища, что-то с сухим треском лопалось и взрывалось. Звук был такой, словно по монолитным стенам здания со всех сторон со свистом бьют циклопическими невидимыми кнутами. Каждое такое касание отзывалось едва заметным, глухим зудом в подошвах. Волочащаяся за «Нивой» железная цепь, коснувшись шершавого бетонного пола, слабо зашипела, и на её звеньях заплясали крохотные фиолетовые искры — здание принимало на себя колоссальный заряд из атмосферы, уводя его в арматуру и фундамент.

— Приехали, — Игорь тяжело откинулся на спинку сиденья и тыльной стороной ладони вытер крупный пот со лба. Руки его, до этого мёртвой хваткой державшие руль, заметно подрагивали от перенапряжения. — Сидим спокойно и из машины не высовываемся. К металлу внутри салона тоже старайся не прижиматься. Сейчас снаружи отгрохочет, разрядится, и станет полегче.

Дима не ответил. Он сидел неподвижно, во все глаза глядя назад, туда, где в узком проёме входа небо внезапно раскололось колоссальной, бесшумной вспышкой, на мгновение превратившей далёкие силуэты тополей в угольно-чёрные ломаные линии.

— А если в нас попадёт? — Дима наконец отнял ладони от ушей и обернулся. Голос парня сорвался на сиплый шёпот. — Здесь же столько железа... Арматура эта кругом торчит. Оно же всё притягивает!

— Именно поэтому мы и в безопасности, — Игорь достал из бардачка помятую пачку сигарет, долго крутил её в пальцах, но в запертом салоне зажигать всё-таки не стал и убрал назад. — Это клетка Фарадея. Нам повезло, что этот недострой монолитный. Весь ток сейчас уйдёт по внешней арматурной сетке прямо в землю, вообще нас не задев. Мы сейчас будто внутри сейфа сидим. А вот те, кто остался на открытой трассе в своих «консервных банках»...

Он не договорил.

Снаружи грохнуло так, что трёхэтажное бетонное здание ощутимо содрогнулось, а подвеска «Нивы» качнулась. Это не был привычный грохот грозы — небеса раскололись с сухим, сокрушительным звуком мгновенно разорванного воздуха, похожим на одновременный залп десятка зенитных орудий.

В широком проёме несостоявшегося входа на мгновение полыхнуло ослепительное, мертвенно-белое сияние. Бешеная вспышка на долю секунды выхватила из полумрака изнанку стройки, до рези в глазах чётко проявив каждую парящую в воздухе пылинку, каждый брошенный строителями деревянный поддон, кучи битого кирпича и глубокие трещины на несущих колоннах.

А затем свет так же стремительно погас, и лавиной навалилась тяжёлая тьма, в которой ещё долго плавали фиолетовые слепые пятна.

— Василич... — едва слышно произнёс Дима спустя минуту, когда в ушах наконец перестало пронзительно звенеть. — А это... надолго?

Игорь поднял руку и посмотрел на тускло светящиеся в темноте фосфорные стрелки своих старых механических часов.

— Не знаю. Тут никто не знает, — он тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Надо ждать. Давай попробуем поспать. Если получится, конечно...

Он плотнее запахнул куртку и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Дима попытался устроиться поудобнее на пассажирском сиденье, но расслабиться не получалось — мышцы задеревенели. Салон «Нивы» стремительно остывал, впитывая подвальный холод.

Где-то далеко, в самой глубине тёмных лабиринтов первого этажа, что-то с глухим, раскатистым грохотом обвалилось — то ли рухнул обгоревший тополь, то ли не выдержала старая строительная перегородка. Тяжёлое эхо ещё очень долго гуляло по пустым бетонным залам, пугая своей протяжённостью, пока окончательно не затихло в кромешной темноте.

Глава 4 Тишина

Тишина была такой плотной, что казалась осязаемой, как вата, туго набитая в уши. Игорь открыл глаза и несколько секунд просто лежал неподвижно, сквозь лобовое стекло вглядываясь в нависшие серые перекрытия недостроя. В салоне «Нивы» было свежо и сыро — утренняя прохлада уже успела вытеснить вечернее тепло.

Он поднял руку. Старые «Командирские» на запястье тикали уверенно и размеренно — этот металлический стук казался сейчас единственным живым ритмом во всём замершем мире.

Игорь со стоном выпрямился, разминая затёкшую, словно деревянную спину, и шумно выдохнул. В проёмах несостоявшихся окон первого этажа висело небо — странное, выстиранное, зловещего цвета грязной сирени. Солнце пробивалось сквозь верхние, искалеченные слои атмосферы тусклым белым пятном, похожим на фонарь, бьющий сквозь мутный толстый лёд. Это светило не давало теней, не грело, а просто констатировало факт: они пережили эту ночь, и начался новый день.

— Бонжур, ёпта! — сказал Игорь и, перегнувшись через рычаг коробки передач, легонько щёлкнул Диму по кончику носа пальцами.

Дима подскочил на сиденье, озираясь дикими, заспанными глазами. Он выглядел неважно: бледный до синевы, с тяжёлыми тёмными кругами. Было очевидно, что он не спал большую часть ночи, испуганно прислушиваясь к каждому шороху и треску остывающего бетона.

— На, хлебни и морду лица сполосни, — Игорь протянул Диме пластиковую полторашку с тёплой, застоявшейся водой. — Только экономнее давай, растягивай. Больше чистой воды у нас нет.

Когда они выехали из-под бетонных сводов убежища, привычный рокот двигателя «Нивы» показался Игорю неестественно оглушительным, почти святотатственным. Он буквально раскалывал застывший утренний воздух. Магистраль, ведущая прочь от города, теперь напоминала гигантские декорации к низкобюджетному фильму об апокалипсисе, которые съёмочная группа в спешке бросила прямо посреди поля.

Вдоль обочин, на разделительной полосе и прямо поперёк дорожного полотна мёртвым грузом застыли легковушки и многотонные фуры. Огромные железные туши грузовиков пугали обгоревшей, пошедшей бурыми пузырями краской на кабинах — ночной шторм выжигал электронику вместе с обшивкой.

В тех местах, куда вчера били колоссальные разряды, асфальт не просто пошёл волнами — он расплавился и заново застыл, превратившись в некое подобие глянцевого чёрного стекла. Колёса «Нивы» въезжали на эти участки с опасным, хрустящим звуком. Всё это скопище сгоревшего железа и спёкшегося шлака Игорю приходилось аккуратно, зигзагами объезжать по обочине, снижая и без того невеликую скорость до черепашьего шага.

— Смотрите... — Дима указал рукой в боковое окно.

На серой разделительной полосе, прямо на бетонном отбойнике, сгрудилась большая стая ворон. Птицы даже не попытались взлететь, когда «Нива» с лязгом проехала всего в паре метров от них. Они просто сидели, взъерошенные, вяло перебирая серыми крыльями и уставившись тупыми, затянутыми плёнкой глазами в пустоту. Их внутренний природный компас, веками ориентировавшийся по магнитному полю Земли, был напрочь сожжён или сбит с толку ночной свистопляской в небе. Мир потерял свои невидимые направляющие нити, и всё живое теперь просто замерло, не зная, куда и зачем двигаться.

Игорь упорно смотрел вперёд, на дорогу, но периферийным зрением то и дело отмечал детали, от которых по коже продирал ощутимый мороз. Вот у самого кювета замерла новенькая «Тесла» — безупречно гладкая, футуристичная и теперь абсолютно бесполезная, как выброшенная штормом на берег дорогая игрушка. За глухим тонированным стеклом угадывался неподвижный силуэт водителя, бессильно уткнувшегося лбом в руль. Игорь не знал, жив ли этот человек или просто сломался и сдался, осознав, что его совершенный, напичканный электроникой гаджет на колёсах в один миг превратился в герметичный пластиковый склеп, из которого даже двери без питания не открыть.

На одном из участков, где асфальт превратился в «черное стекло», «Ниву» ощутимо тряхнуло. Цепь высекла сноп искр, и этот звук — резкий, металлический — отозвался в висках. Игорь поймал себя на мысли, что этот лязг теперь — его единственная связь с реальностью. Без него он чувствовал бы себя космонавтом, у которого перерезали страховочный фал. Мир вокруг перестал быть привычной картой с заправками и кафе, он стал полосой препятствий, где каждый брошенный на дороге чемодан или замерший автобус рассказывал историю чьего-то прерванного пути.

Игорь крепче сжал потёртый пластик руля. Цепь, намертво прикреплённая к раме, мерно и монотонно лязгала по дорожному полотну: дзынь... дзынь... дзынь. В этой зловещей тишине пустеющей планеты странный звук парадоксально успокаивал. Магистраль плавно попетляла прочь от заваленных машинами участков, уходя в глубь пригородных перелесков. Воздух здесь, среди деревьев, стал заметно чище. Утренняя озоновая горечь, от которой першило в горле, почти полностью выветрилась, уступив место густым, мирным запахам прелой прошлогодней листвы и сырого, пробуждающегося весеннего грунта.

Но эта природная идиллия не приносила облегчения. Игорь прямо кожей чувствовал глухое, вибрирующее напряжение, исходившее от замершего на пассажирском сиденье парня.

— Ты чего такой дёрганый, Димон? — спросил Игорь, не отрывая взгляда от петляющей просёлочной дороги. — Мы же вырвались из самого пекла. Считай, в рубашке родились.

Дима неопределённо пожал плечами и снова уткнулся взглядом в свои колени, нервно ковыряя заусенцы на пальцах.

— Я не знаю, Игорь Васильевич. Просто... всё как-то неправильно. В кино про конец света это совсем по-другому показывают. Там всегда вокруг какой-то экшен, беготня, сразу понятно, что делать и куда стрелять. А тут — тишина эта мёртвая. Ни связи, ни радио, вообще ничего. Как-то не по себе от неё...

Игорь хмыкнул, с силой дёрнув рычаг раздатки и переходя на пониженную передачу перед очередным разбитым участком грунтовки. Машина натужно взвыла, преодолевая глубокую колею.

— В кино герои всегда знают, что у них патроны бесконечные, — бросил он. — А в реальности самое страшное — это когда правила отменяют. Я вот на тебя смотрю и удивляюсь. В моё время пацаны из детдома — это ж были волки! Зубами рвали, если надо было что-то забрать, не важно своё или чужое. Выживали в таких условиях, в каких домашние мальчики за день бы загнулся. А ты... мягкий какой-то. Ватный...

Дима удивился:

— Да? А нас учили «интегрироваться». У нас ведь был не старый приют, а образцовый современный центр. Евроремонт, штатные психологи дважды в неделю, обязательные тренинги по управлению гневом... Если кто-то начинал выделываться или качать права — его сразу на жёсткий учёт и в изолятор. Пятиразовое питание, чистые простыни, планшет с интернетом строго по расписанию...

Он на секунду замолчал, прикусив губу и пристально разглядывая свои бледные городские ладони.

— Нас готовили к жизни в идеальном обществе, где каждый винтик на своём месте и всё работает как швейцарские часы. А когда эти часы встали... вдруг оказалось, что я без спичек и инструкции даже костёр развести не умею. Я сам понимаю, мы — «тепличные». Изнеженные. Нас всю жизнь выращивали в стеклянном аквариуме, а потом этот аквариум бахнул — и нас просто выплеснули в холодную лужу.

Игорь молчал, внимательно ведя машину по разбитой колее. Ему вдруг стало не по себе от этой честности. Он-то сам рос в голодные, злые восьмидесятые, когда банальный поход за хлебом в магазин соседнего района мог закончиться жестокой дракой стенка на стенку, а умение перебрать движок мопеда на коленке с помощью пассатиж, мотка синей изоленты и мата считалось базовым пацанским навыком. Он всю дорогу подсознательно считал Диму бесхребетным слабаком, но теперь, глядя на его побледневший профиль, понял: парень-то ни в чём не виноват. Просто сытое время изменилось, задрало планку гуманности. И если бы не эта проклятая Катастрофа, такой чистый, образцовый детдом был бы в тысячу раз лучше, чем тот полутюремный, серый ад, в котором росли, выживали и озверевали сироты его поколения...

— Ладно, — буркнул Игорь, заметно смягчившись и качнув головой. — Всё будет пучком! Сейчас доедем до дачи, там и начнём твою ускоренную переквалификацию. Из простого социального элемента — в человека разумного и временами даже прямоходящего.

Они плавно свернули с оживлённой некогда трассы на узкую просёлочную дорогу. Крупный гравий шумно зашуршал под протекторами шин, а низко склонившиеся под тяжестью серого пепла ветки старых яблонь с сухим, противным свистом зацарапали по бортам «Нивы». Дачный посёлок встретил их абсолютной тишиной, но здесь, среди заборчиков и домиков, она ощущалась совсем иначе — домашней, сонной и привычной.

Игорь притормозил у покосившихся ворот с выцветшей, едва читаемой табличкой «Энергетик, уч. 42». В груди тяжело, болезненно ёкнуло сердце. Он не видел своих всего сутки, но по ощущениям казалось, будто с момента их последней встречи прошла целая вечность, если не другая жизнь.

Калитка натужно, тоскливо скрипнула, и на раскисшую дорожку осторожно вышел Миша. В свои пятнадцать сын уже почти догнал отца ростом, но сейчас он выглядел непривычно суровым. По-взрослому насупленные брови, плотно сжатые губы. В опущенной левой руке он сжимал старый плотницкий топор.

Увидев застывшую у ворот знакомую белую «Ниву» с характерной, хорошо знакомой вмятиной на левом крыле, Миша замер, словно не веря собственным глазам. А затем, махом разжав пальцы, швырнул топор прямо в подтаявшую весеннюю грязь и со всех ног кинулся к воротам.

— Батя! — голос у парня сорвался, мгновенно превратившись из напускного баса в мальчишеский фальцет.

Игорь рванул ручку и буквально вывалился из машины. Не успел он сделать и шага, как его обдало самым родным, самым важным на свете запахом: горьковатым дымом берёзовых дров из печки и едва уловимым шлейфом любимых духов жены. Скрипнула дверь, и на крыльцо в наброшенной прямо на домашний халат куртке выскочила Елена, а из-за её спины уже вовсю неслась тоненькая Юлька.

Объятия были отчаянными, крепкими — до глухого хруста в рёбрах и застрявшего в горле комка. В этот короткий миг Игорь впервые за последние сутки почувствовал, как с его собственных плеч наконец-то спадает невыносимая, свинцовая тяжесть. Главное сделано. Они живы. Они все здесь, рядом.

— Батя, ты бы видел, там на чердаке как полыхнуло! — затараторил Миша, едва первые эмоции улеглись и отец выпустил его из железных объятий. — Вся проводка разом зашипела, искры из розеток прямо веером посыпались! А потом как дым из-под стрехи повалил... Юлька первая крик подняла, заметила вовремя. Я ведро из колодца подхватил, наверх залез, а там стропилина уже вовсю занялась, полыхнула прямо! Еле залил...

Игорь посмотрел на сына. Тот был слегка перемазан сажей, светлые волосы нелепо всклокочены, но в глубине зрачков горело что-то совершенно новое.

— Молодец, Михайло. Не растерялся. — Он положил ладонь сыну на плечо и крепко, весомо сжал. — Настоящий мужик!

Потом он отвёл взгляд от семьи и повернулся к машине. Дима так и стоял у открытой пассажирской дверцы «Нивы», переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда деть свои руки. Он выглядел здесь абсолютно чужеродным — типичный городской парень в современной, когда-то красивой, но теперь изрядно перемазанной грязью спецовке, заброшенный в чужую семейную идиллию.

— Знакомьтесь, — сказал Игорь, пресекая повисшую неловкость и легонько подтолкнув Диму в плечо. — Это Димон. Мой штурман. Помог мне из города выбраться, вдвоём прорывались. Дима, это Елена, моя супруга. Это Юлька, ну а героя-пожарного ты уже видел. Михой его зовут...

Елена, несмотря на пережитый ужас и заплаканные глаза, тут же привычно включила режим хозяйки дома. Женщина поправила съехавший платок и засуетилась, гостеприимно распахивая дверь веранды:

— Проходите, что ж мы на самом пороге-то стоим... Дима, раздевайтесь, проходите в дом. Я сейчас чайник на печку переставлю. У нас света пока нет, но печка, слава Богу, исправна, греет.

Дима неловко кивнул, тут же поймав на себе два совершенно разных взгляда: любопытный — от Юли, и настороженный — от Миши. Для него этот момент знакомства был едва ли не более стрессовым, чем весь вчерашний безумный день под выжженным небом. Он впервые в жизни видел семью не как «социальную ячейку» из личного дела или учебника обществознания, а как живой, дышащий механизм, где все связаны невидимыми нитями и каждый интуитивно знает своё место.

Вечер опустился на дачный посёлок быстро и как-то незаметно, укутав домики густыми сиреневыми сумерками. Все собрались на просторной деревянной веранде. Накрытый старой клеёнкой стол едва освещала допотопная керосиновая лампа — она лениво наполняла комнату мягким, дрожащим жёлтым светом и густым, едва уловимым запахом подгоревшего фитиля.

Елена молча, с какой-то особенной бережностью разливала крепкий чай по разномастным фаянсовым кружкам. Слышно было только, как ложечки звякают о стекло да за окном глухо потрескивают ветки.

— Игорь, — Лена тихо присела на самый край деревянной лавки, не отрывая тревожного взгляда от мужа. — А когда это всё... чинить-то начнут? Мне в понедельник в управу надо, там отчёты годовые накопились, сроки горят... И электрички пригородные — они пойдут завтра, как думаешь? Хотя бы дежурные?

Игорь долго молчал, грея пальцы о горячий бок фаянсовой кружки. Он отчётливо видел робкую, наивную надежду в её глазах и прекрасно понимал, что прямо сейчас ему придётся эту надежду разрушить.

— Знаешь, Лен... — тихо начал он, и голос его против воли стал виновато-глухим. — В восемьдесят девятом, кажется, году в Канаде случилась одна штука, почти как у нас вчера. Мощная вспышка на Солнце, геомагнитный шторм. Тогда из-за наведённых токов буквально за полторы минуты к чёртовой матери выгорела вся их энергосистема. Шесть миллионов человек в один миг остались в полной темноте и без тепла.

— И что? — спросил Миша, подавшись вперёд. — Починили же?

— Починили, — кивнул Игорь. — Но тогда были живы заводы в соседних странах и провинциях. У них были запасные трансформаторы на складах. Была связь, была армия, была еда в магазинах. Их вытаскивали всем миром. А то, что я видел вчера в городе... Это не просто авария. Я видел, как плавятся ЛЭП. Как горят и взрываются подстанции в жилых кварталах.

Он поставил кружку на землю и кинул в костёр полено, стараясь не встречаться взглядом с домочадцами...

— Там, в Канаде, всё началось и закончилось за полторы минуты. Один короткий удар — и сеть легла. Шесть миллионов человек в темноте. Им понадобились месяцы, чтобы всё стабилизировать, и это при условии, что работали заводы и была связь с остальным миром. А сейчас связи наверное и нет нигде. Трансформаторы тоже негде взять и некому привезти. Заводы стоят... В общем всё — кина не будет! Завтра электрички не пойдут. И послезавтра тоже.

Его осунувшееся лицо с глубокими тенями у глаз выхватило из темноты колеблющемся светом керосиновой лампы...

— У нас эта дрянь в небе полыхала больше суток, — произнёс он. — Понимаете разницу? Там был один короткий удар, а у нас — непрерывная молотилка двадцать четыре часа подряд. Сутки напролёт! Всё, что имело хоть какую-то металлическую обмотку, всё, что было тупо включено в розетку или висело на столбах в виде километров провода, всё это время безостановочно жарилось в индукционных токах. В Квебеке подстанции просто «коротнули» — сработала защита, выбило автоматы. А у нас они физически превратились в сплошные куски спёкшейся, оплавленной меди и пластика. Восстанавливать нечего. Промышленности больше нет.

Он перевёл взгляд на Диму, а затем — на притихшего сына.

— Нельзя починить то, что испарилось и выгорело дотла. Большой город — это ведь теперь просто груда бетона. Без воды, без отопления и без канализации. Все магистральные насосы сгорели. Электролинии сгорели. Трансформаторы спеклись.

Игорь на некоторое время замолчал, уставившись на пляшущие язычки пламени...

— Так что мы не поедем домой. Ни завтра, ни в понедельник, ни через месяц. Наш дом теперь — только здесь, на этих шести сотках. И я не знаю, Лен... Честно не знаю, насколько это долго. Возможно — навсегда.

Он посмотрел на жену и продолжил:

— Пойми: в городе намертво встали все насосы водоканала. А это значит, что на десятом этаже нашей высотки воды нет и больше не будет. Вообще ни капли. Но есть ещё канализация. Насосные встали, всё упрётся глухой пробкой в подвалах уже через пару дней, а потом вся эта жижа полезет наружу через унитазы на первых-вторых этажах. Представляешь, какой там ад начнётся? Холодильники во всех домах уже потекли, продукты тухнут. Огромный город всего за три дня превратится в ловушку, в рассадник заразы. Если власти каким-то чудом не смогут мгновенно организоваться, то начнётся такой хаос... А зная наших чинуш...

Она слушала, и Игорь чувствовал, что её сознание отчаянно пытается цепляться за хрупкие остатки прежнего быта. Она начала машинально разглаживать старую клеёнчатую скатерть, ладонью сметая на землю невидимые крошки — снова и снова, по одному и тому же кругу. В её широко раскрытых глазах металось детское непонимание: как это — «отчётов не будет»? Как может в один миг просто исчезнуть «управа», годовое планирование и вся та понятная, размеренная жизнь, которая по кирпичику строилась десятилетиями?

— Игорь, но ведь... — она запнулась, глядя на дрожащий язычок пламени в керосиновой лампе. — Там же серверные. Там государственные архивы, базы данных... Если всё это пропало, то как же люди? Как пенсии, как социальные выплаты? Это же хаос!

— Это не просто хаос, — тихо ответил он. — Хаос — это когда связь есть, все на взводе, ругаются, орут и каждый по-своему пытается исправить ситуацию. А то, что накрыло нас сейчас — это другое. И чем быстрее мы с вами поймём, что никакие серверные больше никогда не заработают, тем больше у нас будет шансов просто пережить эту зиму.

В комнате повисла тяжёлая тишина. В этой внезапной немоте стало отчётливо слышно, как за бревенчатой стеной уютно потрескивают берёзовые дрова в печи да изредка всхлипывает в кулак Елена.

— Мы остаёмся здесь, — твёрдо закончил Игорь. — Главное у нас есть. Колодец во дворе. Река в тридцати метрах — а это рыба на прокорм. Картошка в погребе, соленья-варенья. Дрова вон, в лесу за забором, только не ленись пилить. В общем — продержимся.

Он тяжело поднялся из-за стола, с хрустом потянувшись и разминая затёкшую после многочасовой рулёжки спину. Оглядел притихших домочадцев и Диму.

— А сейчас — хорош паниковать. Димон, бери в сенях пустые вёдра, иди с Михой к колодцу, натаскайте полный бак воды про запас. А я пойду в сарай за казаном. Буду соображать насчёт ужина. Шевелитесь, молодёжь!

Дима шёл к колодцу следом за Мишей, стараясь не споткнуться в непривычных, плотных сумерках, которые больше не разбавлялись оранжевым светом уличных фонарей. Когда они подошли к колодцу, Миша одним сильным движением откинул тяжёлую деревянную крышку и кивнул на старый ворот:

— Давай, крути. Плавно и в натяг, чтобы цепь на барабане не захлестнулась.

Дима перехватил поудобнее рукоять. Железо рукоятки ворота было ледяным, шершавым, густо покрытым мелкими зазубринами — оно совсем не походило на гладкий, приятный пластик тренажёров в спортивном центре, куда он ходил по выходным. С каждым новым витком он отчётливо чувствовал, как наливается тяжестью ведро там, в чёрной глубине, и как с непривычки болезненно напрягаются мышцы.

Когда полное до краёв ведро наконец показалось из темноты сруба, с тихим плеском расплёскивая прозрачную ледяную воду, Дима на секунду замер. В этом примитивном, простом действии крылось что-то пугающе честное, первобытное. Вода больше не текла послушной струйкой из хромированного крана по велению датчика движения. Теперь её нужно было вырвать у земли — силой собственных рук, звено за звеном.

Миша ловко перехватил дужку и перелил воду в принесённые вёдра. Заметив, как Дима растерянно разглядывает свои горящие, покрасневшие от холода и работы ладони, негромко добавил:

— Ничё. Кожа за неделю задубеет, полегче будет. Тут у нас фитнес каждый день, без выходных. Зато вода хорошая — без хлорки... Ладно, потащили к дому.

Спустя полчаса в сгустившейся темноте двора весело затрещал костёр. Игорь с особой любовью установил тяжёлый чугунный казан над пламенем. Торопливый стук ножа, запах свежего лука, сочный аромат замаринованного куриного мяса и весёлое, шкворчащее шипение раскалённого масла — эти простые, мирные звуки и запахи действовали на исхлёстанные нервы лучше любых аптечных успокоительных. Дима, до неловкости неуклюже орудуя большим кухонным ножом, сосредоточенно скоблил корявую, испачканную землёй морковь. Рядом стоял Миша, который нет-нет да и давал «городскому» советы, как правильно и безопасно держать корнеплод, чтобы не оттяпать себе пальцы.

Игорь присел на корточки перед самодельным очагом, наспех сложенным из старых подкопченных кирпичей. Между наспех подогнанными стыками весело облизывало круглые чугунные бока казана голодное пламя. Он аккуратно подбросил под казан пару сухих берёзовых поленьев. Огонь жадно ухватился за кору, и в глубоких сумерках веером посыпались оранжевые искры, на мгновение смешиваясь в вышине с лёгким, едва заметным серым пеплом, всё ещё сиротливо витавшим в воздухе после вчерашнего шторма.

Он откинул тяжёлую чугунную крышку. Плотный, обжигающе горячий и умопомрачительно ароматный пар мгновенно ударил в лицо. В этом белом, клубящемся облаке густо смешались запахи сочной обжаренной курицы, сладковатого карамелизованного лука и целой горсти зиры, которую он специально, с хрустом растёр в ладонях над казаном — старый фокус, так специя мгновенно отдаёт свой глубокий аромат.

Этот тягучий, сытный запах сейчас был сильнее любого первобытного страха. Он казался плотным, почти осязаемым материальным воплощением прежней нормальности посреди внезапно рухнувшего, погрузившегося в темноту мира.

— Миха, тащи тарелки! И ложки! — крикнул Игорь в темноту, аккуратно перемешивая плов большим деревянным половником.

Дима стоял чуть в стороне, устало прислонившись плечом к шершавому стволу старой яблони. Он заворожённо, почти с благоговением смотрел, как уверенно и спокойно Игорь управляется с открытым огнём. В его стерильном городском мире еда всегда была чем-то изначально готовым, безликим, порционным — родом из пластиковых упаковок, бездушных доставок и полуфабрикатов. А здесь, на его глазах, она рождалась из берёзовых дров, закопчённых камней и калёного металла. Это выглядело почти первобытно, но в то же время дарило странное чувство абсолютной безопасности.

Прежде чем снять казан с огня, Игорь выпрямился в полный рост, повернулся спиной к очагу и молча посмотрел на северо-запад — туда, где за тёмной полосой леса должен был находиться огромный Город.

Небо там не было чёрным.

Над самым краем горизонта, занимая добрую треть небосвода, висело жуткое, мертвенное, фосфоресцирующее марево. Оно казалось слоистым, почти осязаемым: снизу его подбивал багровый, тяжёлый, тускло отсвечивающий цвет великого пожара, который там, в каменных кварталах, сейчас никто не тушил. А чуть выше этот багрянец неестественно, плавно переходил в гнилую, зеленоватую белизну ионизированной атмосферы. Воздух на огромной высоте всё ещё тяжело «болел», со скрежетом отдавая накопленную за сутки колоссальную энергию.

Это совсем не напоминало прежнюю, мирную «засветку» огромного мегаполиса, к которой они все так привыкли за долгие годы. Неестественное свечение было похоже на липкий, ядовитый гной, медленно исходящий от глубокой, незаживающей раны на разорванном теле земли. Город умирал, и небо над ним транслировало эту агонию на сотни километров вокруг.

— Па! Ну вы скоро там? — тонкий голос Юли, раздавшийся с веранды, заставил его вздрогнуть и очнуться от оцепенения.

— Иду уже, всё, снимаю, — Игорь тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Он плотно обернул дужку старым вафельным полотенцем, перехватил и одним усилием поднял казан над угасающим костром. Жизнь продолжалась...

Через пять минут все уже сидели тесным кругом на низких деревянных чурбаках у самого костра. Лена вынесла на деревянной доске крупно нарезанный толстыми ломтями вчерашний хлеб и небольшой пучок первой, ещё совсем крошечной дачной зелени, которую она успела на ощупь сорвать в густых сумерках.

Игорь с какой-то торжественной неторопливостью начал раскладывать еду. Белый густой пар лениво поднимался от глубоких тарелок, причудливо смешиваясь с горьковатым дымом берёзовых дров. Пряная зира и распаренный, отдавший всю остроту чеснок в этом прохладном весеннем воздухе пахли так одуряюще вкусно, что у Димы непроизвольно свело челюсти.

Осторожно взял тарелку. Она была обжигающе горячей, тяжёлой. Он смотрел на блики огня, танцующие в глазах Юли, на то, как Лена заботливо поправляет куртку на плечах сына. В его «аквариумном» прошлом ужин был процессом поглощения калорий по расписанию. Здесь же это было чем-то большим. Ритуалом...

Какое-то время на дворе стояла абсолютная тишина. Слышно было только, как металлические ложки глухо постукивают о края тарелок да как где-то далеко в прибрежных кустах, у самой воды, робко и прерывисто пробует свой тонкий голос первая весенняя птица, чудом пережившая вчерашний небесный кошмар.

— Ешьте, — негромко обронил Игорь, прерывая затянувшееся молчание. — Завтра у нас у всех будет много работы.

Они сидели в звенящей тишине майского вечера — крошечная горстка людей у едва заметного костерка, затерянного на фоне колоссального, фосфоресцирующего багровым огнём горизонта. Тишина вокруг была такой глубокой, что казалась физически тяжёлой. Она нарушалась лишь треском прогорающих берёзовых сучьев да далёким, едва уловимым, низким гулом, который с равным успехом мог быть как обычным весенним ветром, запутавшимся в мёртвых проводах, так и затихающим эхом навсегда рухнувшей цивилизации.

Глава 5 Закон контура

В поселке «Энергетик» стояла мертвая тишина. Не просто утренняя прохладная тишь, к которой привыкаешь на даче, а какая-то неестественная, вымороженная пустота. Игорь открыл глаза задолго до рассвета, когда сосновый бор за окном еще стоял сплошной черной стеной. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, и ловил звуки, которых больше не было. Напрягал слух, но так и не дождался привычного, едва слышного низкого гула от районной подстанции, который годами шел фоном через оконные стекла. Молчала старая «Бирюса» на кухне. Даже настенные ходики с кукушкой — деревянные, пережившие три капитальных ремонта и две пятилетки — сдались. Их маятник замер ровно посередине замаха, словно время в этом доме споткнулось и не смогло двинуться дальше.

Воздух в спальне за ночь стал тяжелым, спертым, он густо пах сухой обойной пылью, остывающей печью и вчерашним соленым потом от тяжелой работы в гараже. В этой абсолютной беззвучности собственное сердце казалось Игорю слишком громким — оно стучало в ушах ровно, размеренно, как единственный уцелевший поршень во всей округе. Он осторожно, сантиметр за сантиметром, спустил ноги с матраса, стараясь не качнуть пружины и не потревожить спящую Лену — та дышала тяжело, прерывисто, уткнувшись носом в сложенное байковое одеяло. Игорь аккуратно перенес вес на стопы, нащупывая половицы. Старый сосновый пол под ногами отозвался лишь едва слышным, сухим деревянным вздохом — Игорь наизусть знал каждую лукавую половицу в этой комнате и сейчас шёл строго по линии лаг, туда, где доски были притянуты к брусу мощными пятидесятимиллиметровыми саморезами и не имели люфта для скрипта.

В утренних сумерках серые шиферные и оцинкованные крыши соседских дач казались одинаково тусклыми, придавленными к земле. Обычно в это время «Энергетик» уже подавал первые признаки жизни: где-то лениво брехал соседский кобель, хлопали двери уличных туалетов, раздавался характерный чих старых жигулевских движков — мужики прогревали машины перед ранней рыбалкой или поездкой в город. Сейчас не было ни звука. Ни одного сизого дымка над печными трубами, ни единого шороха. Даже воробьи, обычно устраивавшие шумную грызню в кустах малины под самым окном, попрятались, словно поняли — в воздухе разлито что-то чужое и опасное.

Он шагнул к подоконнику, обходя составленные в углу коробки, и прижался лбом к холодному, покрытому изнутри тонкой полоской конденсата стеклу. Наружу выходить не хотелось, но надо было оглядеться. Там, в паре километров за глухой стеной соснового бора, невидимая отсюда, разрезала тайгу федеральная трасса. Еще вчера она жила своей отдельной жизнью — гудела тяжелыми фурами, подмигивала огнями придорожных кафе, гнала по венам-полосам тонны грузов, топлива и человеческой суеты. А сегодня там застыли миллионы тонн мертвого, бесполезного железа.

Игорь хорошо понимал: эта утренняя тишина — ненастоящая. Она не имела ничего общего с мирным деревенским покоем. Это была короткая, звенящая пауза. Скоро люди проснутся, поймут, что связи нет, холодильники потекли, а вода в кранах закончилась. И тогда этот мертвый покой сменится совсем другими звуками.

— Пора, — негромко, для самого себя, выдохнул Игорь.

Он толкнул тяжелую входную дверь, и та отозвалась коротким скрипом несмазанных петель. Игорь вышел на крыльцо, непроизвольно прижмуриваясь от резкого, косого луча солнца, пробивающего сосновую хвою. На траве лежала густая роса, от которой поднимался легкий, едва заметный парок. Солнце поднималось над миром — равнодушное, яркое, будто и не было никакой катастрофы.

— Миха, Юлька, подъём! А ну живо на выход! — крикнул Игорь назад, в темный зев коридора.

В пустом, вымершем поселке его голос прозвучал неестественно громко, ударив по ушам. Игорь даже сам на секунду поморщился от этого звука. Внутри дома послышалась какая-то возня, тяжелый вздох Лены и шлепанье босых ног по половицам.

Через пару минут на крыльцо выбрались дети. Сонные, помятые, Миха зябко кутался в старую олимпийку, натянутую наизнанку, а Юлька хмурилась, пытаясь пальцами распутать сбившиеся за ночь волосы. Игорь не дал им времени раскачаться. Он спустился со ступеней и ткнул носком массивного ботинка в гору барахла, которую они вчера наспех вывалили из салона и багажника «Нивы» прямо на пожухлую примятую траву у дома.

— Значит так, — начал Игорь, заложив руки за спину. — Ваша задача на сегодня — рассортировать всё это добро до последнего фантика и ржавого гвоздя. Работать аккуратно, ничего не терять. Раскладывать строго по местам: консервы, крупы и всё съестное — вниз, в погреб. Инструменты, железо, провода — ко мне в сарай на верстак. Медикаменты и всю бытовую химию — в дом к матери, она разберется. Каждая жестянка с тушенкой, каждый коробок спичек теперь на вес золота. Нам этого до зимы должно хватить, а может и дольше. Вопросы есть?

Дети переглянулись, по-прежнему не двигаясь с места. Миха переминался с ноги на ногу, пряча ладони в рукава олимпийки, и тупо разглядывал россыпь консервных банок, забитые доверху пластиковые мешки с крупой, мотки серого скотча и коробки с автомобильным крепежом. Вся эта куча выглядела дико на фоне мирного дачного палисадника с кустами цветущей сирени.

Юлька осторожно присела на корточки у самого края. Прямо перед её тапком лежал её собственный смартфон в розовом силиконовом чехле — она выронила его вчера в темноте, когда они разгружали багажник. Экран был тёмным, глянцевым и совершенно мёртвым. Она протянула руку, взяла аппарат и нажала на кнопку блокировки. Раз, другой, третий. Экран даже не мигнул.

— Пап, а смартфоны — всё? — не поднимая головы, спросила она. — Вообще больше никогда не заработают?

В её голосе не было привычного подросткового каприза или обиды — только глухая, пугающая растерянность человека, у которого в один миг отрезали всё его прошлое: друзей, музыку, подписки, фотки. Всё осталось там, за глухой чёрной стеной.

Игорь вздохнул, подошёл ближе и положил свою ладонь ей на плечо.

— Забудь про них, Юль. Сейчас — точно всё, — спокойно и без жалости отрезал он. — В этой жестянке микросхемы тоньше, чем волосок. И носить его в кармане теперь — только лишний вес таскать. Нам сейчас нужно только то, что можно сожрать, или то, чем можно эту жратву из земли или леса добыть. Понимаешь?

Юлька молча кивнула. Она опустилась на колени перед горой вещей и начала методично вытаскивать из пластиковых пакетов аптечные упаковки. Каждая картонная коробочка с бинтами, ампулами или обезболивающим теперь сортировалась отдельно и аккуратно переносилась на сухую доску крыльца. Девочка делала это сосредоточенно, понимая, что от этих блистеров теперь зависят их жизни.

Миха стоял рядом, но его взгляд зацепился за кое-что другое. Среди россыпи крепежа и старых автомобильных свечей тускло блеснул потертый кожаный чехол. Парень сразу узнал его — тяжелый отцовский мультитул из нержавейки, со множеством лезвий, пассатижами и отвёртками. Раньше Игорь строго-настрого запрещал к нему прикасаться без спроса, ревностно оберегая дорогой инструмент. Миха шагнул вперед, поднял чехол с травы и вопросительно посмотрел на отца. Игорь заметил этот взгляд, но ругаться не стал — только молча кивнул. Он сноровисто продел ремень сквозь петлю чехла и застегнул кнопку.

— В сарай, значит, инструмент? — Миха посмотрел на отца. — Всё сделаем.

— Вот и добро, — Игорь одобрительно хлопнул сына по плечу. — Работайте негры, солнце ещё высоко!

— Ну бааать! — Юля возмущённо посмотрела на отца...

Брат с сестрой включились в работу. В мёртвой тишине посёлка далеко разносился стук перекатывающихся в коробках жестяных консервных банок. Почти сразу между ними разгорелся спор. Юлька тащила к крыльцу увесистый блок тёмного хозяйственного мыла и коробку толстых парафиновых свечей, а Миха пытался перехватить груз.

— Ну куда ты их прёшь? — шипел брат. — Свечи — в сарай! И мыло туда же, руки после мазута отмывать.

— Сам дурак, — огрызалась Юлька, крепко вцепляясь в мыло. — Свечи — в дом матери, нам вечером на кухне сидеть. И мыло тоже в доме нужно, одежду стирать. Батя сказал: еду и бытовую химию — в дом!

Игорь на мгновение задержался у крыльца, наблюдая за ними. Было в этом зрелище что-то первобытное и одновременно странно правильное. Вчерашние капризы, споры из-за очерёдности зарядки смартфонов или немытой посуды растворились в этой утренней прохладе. Подростки менялись на глазах, подчиняясь простому закону выживания. Сын, перехвативший управление сортировкой, уже по-хозяйски проверял пальцем заточку найденного в гаражном хламе монтажного ножа. Дочь, насупившись, сосредоточенно пересчитывала картонные блистеры с разномастными, скорее всего, давно просроченными таблетками, аккуратно укладывая их рядами в обувную коробку. Мир вокруг них рухнул, но здесь, на пятачке перед крыльцом, они упрямо строили свой новый, пускай пока ещё крошечный и непонятный быт.

Он повернулся и пошёл к жене. Лена сидела на корточках у сложенного из кирпичей временного очага. Свет утреннего костра почти терялся в ярких лучах солнца, но резкие тени всё равно ложились на её лицо, подчёркивая новые, сухие морщинки у глаз — Игорь мог поклясться, что ещё позавчера их не было.

— Лен, — он присел рядом на подставленный чурбак, так что их плечи соприкоснулись. — Надо бы тебе по соседям пройтись. Чисто аккуратно разузнать, кто вообще в посёлке остался, а кто по тихой грусти уже лыжи смазал в сторону трассы. Сама понимаешь, тут одни старики кругом, но мало ли... Надо понять, у кого печка рабочая есть, кто ещё соображает и в адеквате, а кто уже совсем «поплыл» от страха.

Лена подняла взгляд от закопчённого алюминиевого чайника, над носиком которого уже дрожал первый пар. Старая, поношенная флисовая кофта, в которую она куталась от утренней прохлады, теперь казалась слишком большой для неё, словно жена за одну эту ночь усохла и стала меньше. Но в её глазах привычно, наперекор всему, мелькнул ироничный огонёк. Она негромко хмыкнула, тыльной стороной ладони поправляя выбившуюся из-под платка тёмную прядь.

— Да какие там планы, Игорь? Это же баба Маша через два дома, да Иваныч, да десяток таких же пенсионеров-зимников, с которыми мы за три года едва здоровались. От давления вовремя таблетку выпить да козу накормить — вот и все их планы до конца недели...

Она пожала плечами, и в этом коротком движении было столько навалившейся за сутки усталости, что Игорю на секунду захотелось просто обнять её и никуда не отпускать.

— Схожу, конечно...

Она замолчала, уставившись на огонь. В наступившей тишине с сухим, пистолетным щелчком лопнула прогоревшая сосновая ветка, выбросив в воздух сноп мелких багровых искр. Игорь посмотрел на её тонкие, побелевшие пальцы, судорожно сжимающие заношенный край кофты. Ему самому стало не по себе от того, какими приземленными и жесткими становятся их мысли.

— Хорошо, — он протянул руку и аккуратно накрыл её ладонь своей. — Но, Ленусь... Я тебя прошу, будь аккуратнее. Если увидишь, что у кого-то ворота заперты наглухо или ставни закрыты — не стучи. Не надо. Просто поворачивайся и иди мимо. Время злое началось, дурное. Люди со страху в четырех стенах такого могут напридумывать, что и на знакомый голос из-за забора неадекватно среагируют. Переклинит кого-нибудь — греха не оберешься. Поняла?

Лена рассеянно кивнула, а затем осторожно потянула ладонь на себя. Взяв кусок старого брезента вместо прихватки, она аккуратно сняла закипевший чайник с углей и отставила его на плоский кирпич. Плотный клуб пара на мгновение скрыл её лицо, пахнув печным дымом и кипятком.

— Разберусь как-нибудь, не маленькая, — её голос из-за серого облака пара прозвучал ровно, но уже без прежней иронии. — Иди уже, «добытчик». Дима твой заждался, небось, вон у машины всё переминается.

Пока дети, тихо переругиваясь, возились у крыльца с коробками, Игорь занялся делом. На крытой стоянке перед гаражом стояла его старая трёхдверная «Нива». Для серьёзной ходки на трассу её салон в обычном виде не годился — слишком мало места. Игорь залез внутрь, откинул передние кресла и принялся за заднее сиденье. Потребовалось всего несколько минут, чтобы сорвать тугие защёлки, открутить фиксирующие болты и рывком вытащить наружу тяжёлый, обитый потёртым дерматином диван. Игорь оттащил его под навес гаража. Теперь позади передних сидений образовалась единая ровная площадка — со штампованным голым железом колёсных арок и открывшимся доступом к маслянистому полу багажника. Полноценный грузовой фургон, пускай и маленький.

Закончив с машиной, Игорь зашёл в полумрак сарая и шагнул к самодельному тяжёлому верстаку, сваренному из пятидесятого уголка. Из глубин захламлённого металлического ящика, где вперемешку лежали зубила, накидные ключи и съёмники, он выудил свой главный калибр — метровую титановую монтировку. Вещь была штучная, советская, вынесенная когда-то со спецпроизводства: лёгкая, с характерным матовым сизым отливом, звонкая и абсолютно неубиваемая. На одном конце — плоская лопатка, на другом — загнутый гвоздодёр. С таким инструментом можно было не бояться никаких замков и заклинивших дверей.

Игорь вышел на свет, легонько хлопнул монтировкой по ладони и повернулся к парню, который топтался у калитки...

— Ну что, Димон, застоялся? — Игорь кивнул ему на пассажирское сиденье. — Со мной поедешь на трассу. Разведку проведём. Посмотрим, что там плохо лежит, да переложим так, чтоб лежало хорошо. Но уже у нас. Двинули.

Через пятнадцать минут «Нива», натужно переваливаясь по разбитой лесной грунтовке, выскочила из-за деревьев на насыпь федеральной трассы. Игорь притормозил у самой обочины, и Дима невольно вжался в спинку сиденья. В обе стороны, насколько хватало взгляда, двухполосный асфальт прошивала редкая, ломаная цепь замерших машин. Они не стояли в глухой пробке — между ними были просветы в сто, а то и в двести метров. Транспорт застыл криво, косо, свернув на обочины или развернувшись поперек полос — там, где каждого настигла мгновенная смерть электроники и до куда хватило тяжелой инерции до полной остановки. В этом странном, разрозненном одиночестве замерших фур и легковушек было что-то гораздо более жуткое, чем в привычной автомобильной толчее.

— Ну вот и приехали, — глухо бросил Игорь, переключаясь на первую. — Никуда без меня не суйся.

«Нива» медленно покатилась по асфальту и остановилась возле первого же препятствия — старого, грязного МАЗа с полуприцепом, который замер наперерез разделительной полосе.

— А вот и хозяева, — тихо добавил Игорь, глуша мотор.

Метрах в трех от распахнутой пассажирской двери, прямо на сером придорожном гравии, лежал человек в штормовке. Он не добежал до травы кювета всего пару шагов. Его поза была неестественной, пальцы судорожно скрючены, словно он пытался ухватиться за ускользающую землю.

— Там, в кабине... — Дима сглотнул слюну, указывая дрожащим пальцем на лобовое стекло МАЗа.

Водитель грузовика остался внутри. Он слегка сполз с высокого сиденья к правой двери, навалившись грудью на приборную панель. Его окоченевшая, посиневшая рука все еще намертво сжимала длинный металлический поручень над дверным проемом. Рукав фланелевой рубахи задрался, и на голой бледной коже предплечья отчетливо виднелись ветвистые, похожие на жуткую татуировку «фигуры Лихтенберга» — багрово-красные древовидные молнии, оставленные прошедшим сквозь тело сильнейшим разрядом.

— Грузовик — это огромный замкнутый контур, Димон, — будничным тоном преподавателя техучилища пояснил Игорь, не отрывая взгляда от кабины МАЗа. — В момент вспышки в этих многотонных корпусах навелись такие наведённые токи, что вся бортовая электроника внутри просто испарилась за доли секунды. Ну а водила... он, считай, сам стал частью цепи. Держался за этот поручень, когда пришёл импульс. Ток пошёл по пути наименьшего сопротивления, через него, и выровнял потенциал. Смерть мгновенная, он даже испугаться не успел.

Игорь смачно сплюнул под ноги на серый придорожный гравий.

— Поручень оказался под одним напряжением, пол кабины под ногами — под другим. Классический пример шагового напряжения и разности потенциалов. Сердце у мужика просто в тряпку порвало от такого ампеража. Вот как-то так...

Он перевёл тяжелый взгляд дальше вдоль шоссе, на редкие тёмные пятна человеческих тел, чётко выделяющиеся на сочной зелёной траве обочины. Это были те, кто успел выскочить из салонов автомобилей, но коснулся земли одновременно с металлом дверцы машины или дорожного ограждения-отбойника.

Дима судорожно сжал кулаки в карманах куртки. Навалившаяся утренняя тишина теперь казалась удушливой. В неподвижном, застоявшемся воздухе трассы стоял тяжелый дух. Это был ещё не запах разложения — времени прошло слишком мало. К приторной сладости первой смерти примешивался резкий, бьющий в нос аромат озона, какой бывает после яростной грозы, и едкая, химическая гарь сгоревшей пластиковой изоляции от тысяч автомобильных жгутов. Хуже всего был маслянистый привкус горелой органики. Он, казалось, оседал прямо на губах и языке, оставляя во рту мерзкий металлический привкус и заставляя желудок предательски сжиматься от подступившей тошноты.

— Привыкай к этому запаху, — бросил Игорь. — Это теперь основной запах на планете. Запах конца старого мира... Смесь палёной проводки и жареного мяса. Ладно, хорош столбом стоять, пора за работу. У нас слишком мало времени, пока конкуренты не очухались.

Полуприцеп, у которого Игорь решил притереть «Ниву», выглядел многообещающе. Это был новенький, сияющий чистой белизной фургон без каких-либо логотипов или опознавательных знаков на бортах. На задних распашных дверях красовался массивный замок, наглухо закрытый толстым стальным антивандальным кожухом. Снаружи к нему было не подступиться ни с ножовкой, ни с болторезом.

Дима подошёл ближе, с опаской поглядывая на кабину, и тихо спросил: — И как мы его? Тут же броня.

— Броня у танков, а тут жестянка, — хмыкнул Игорь.

Он примерился, обошёл кожух справа и загнал плоскую, острую лопатку своей монтировки не под сам замок, а в узкую щель между запорной штангой и петлёй проушины. Металл неохотно, с сухим писком пропустил титан. Игорь перехватил монтировку поудобнее, упёрся сапогом в бампер прицепа и навалился на метровый рычаг всем своим весом, натягивая мышцы спины.

Секунду ничего не происходило, а затем раздался резкий, звонкий, как выстрел, щелчок — металл проушины не выдержал выламывающего усилия и с корнем вырвал крепежные болты из обшивки двери. Массивный замок вместе со стальным кожухом и куском штанги с грохотом отлетел на асфальт, запрыгав по серой полосе.

— Смотри и учись, студент, — тяжело дыша, процедил он, удерживая дверную штангу. — Сам замок тут — тьфу, от честных людей. Всю нагрузку вот эти вертикальные штанги держат. Если бы при ударе или съезде в кювет кузов перекосило и их заклинило в пазах — мы бы тут и втроем ничего не сделали бы. А так — считай, повезло. Ну, давай глянем, что нам бог послал.

Тяжёлая, утепленная створка ворот с хрустом поползла в сторону, обдав мужчин застоявшимся, сухим запахом картона и нового пластика. Дима первым нетерпеливо заглянул в открывшийся полумрак фургона и тут же разочарованно выдохнул, опустив плечи.

Весь огромный объем полуприцепа, до самого металлического потолка, был плотно, как в тетрисе, забит одинаковыми плоскими коробками. На качественном гофрокартоне тускло поблескивали яркие глянцевые надписи: «8K Ultra HD», «Smart TV», «OLED», «Quantum Dot». Сотни огромных, тончайших широкоформатных телевизоров топовых брендов, бережно проложенных защитным пенопластом и стянутых упаковочной лентой. Целое состояние, если мерить мерками позавчерашнего дня.

— Вот ведь дерьмо... — растерянно пробормотал Дима, протягивая руку и трогая пальцем край картонной упаковки. — Столько добра — и всё псу под хвост.

— Хуже, Димон, гораздо хуже, — Игорь ловко подтянулся на руках, запрыгнул внутрь кузова и смахнул ладонью тонкую дорожную пыль с верхней коробки. — Вчера за эту стеклянную тряхомудрию люди готовы были почку продать, кредит на три года вешать и глотки друг другу рвать на пятничных распродажах. А сегодня вся эта фура стоит меньше, чем одна сухая сосновая щепка для костра...

Он обернулся к Диме, и на его закопченном лице прорезалась жесткая усмешка:

— А на дерьмо ты не наговаривай. Дерьмо — вещь полезная, его на удобрение пустить можно, под картошку или огурцы. Ценнейший ресурс в наших реалиях, на самом-то деле! А от этих коробок толку...

Он со злостью пнул нижнюю коробку носком кирзового сапога. Гулкий звук отозвался в замкнутом пространстве полуприцепа, как в жестяном склепе.

— Пошли отсюда, нечего тут делать, — Игорь спрыгнул на асфальт, едва не угодив в масляное пятно. — Первый блин комом... Или, как шутили в наше время про старых советских генсеков: «Первый, блин, в коме!». Едем дальше...

И они поехали, медленно катясь вдоль бесконечного ряда замерших машин и невольно поддаваясь первому, еще робкому охотничьему азарту мародёрки. Трасса была полна бесхозного добра, и это кружило голову.

Следующий объект приложения сил появился буквально через триста метров. У самой обочины, слегка съехав правыми колесами на рыхлую траву, застыл новенький, пахнущий салонной свежестью кроссовер с панорамной крышей. Вчера за такую игрушку отдавали миллионы, а сегодня это была просто тяжелая, недвижимая коробка. Лючок бензобака, расположенный на правом заднем крыле, был наглухо заперт внутренним электрозамком — без питания актуатор намертво заклинил пластиковую створку.

Игорь подошел вплотную, приставил плоскую лопатку монтировки к зазору и одним резким, коротким нажимом, используя крыло как точку опоры, рванул инструмент на себя. Раздался сухой, мерзкий хруст ломающегося пластика и скрежет сорванного с петель фиксатора. Лючок вывернуло наизнанку, обнажив черную пластиковую пробку заливной горловины.

— Запоминай, Димон, — Игорь удерживал пальцами гофрированный шланг, опущенный в узкую горловину заправочного бака. Он старался не смотреть на лобовое стекло кроссовера, за которым в полумраке салона угадывался неподвижный силуэт владельца. — Бензин теперь — это чистая жизнь. Поэтому к каждой канистре надо относиться как к патронам. Мало, но больше просто не унести...

Топливо весело и споро булькало, стекая по прозрачной сифонной трубке прямо в пластиковую канистру, стоявшую на асфальте. Дима, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, задумчиво разглядывал лаково блестящий, без единой царапины капот машины.

— Слушай, Васильич... — он кивнул на радиаторную решётку. — Может, капот вскроем? Аккумулятор снимем, генератор скрутим? Фары вон светодиодные открутим — в домике свет сделаем, или в сарае печку автомобильную приспособим... А из генератора потом ветряк соберём, и будет нам постоянная подзарядка. Как тебе мысль?

Игорь даже головы не повернул, внимательно отслеживая уровень тёмно-жёлтой жидкости в трубке, чтобы вовремя пережать шланг.

— Оставь, Димон. Мысль-то у тебя, конечно, хорошая, соображаешь. Молодец. Но под капотом теперь — просто кусок свинца и пластика. Бесполезный мусор.

— Почему мусор-то? — искренне обиделся Дима, даже руками развёл. — Вспышка же электронику выбила, мозги компьютерные. А под капотом механика, считай. Железяка кондовая! Чему там гореть?

— Железяка, говоришь? — Игорь наконец поднял голову и посмотрел на парня. — Только эта твоя железяка в момент импульса была частью одной огромной антенны — кузова этой колымаги. Понимаешь? В этой «антенне» за микросекунду навелись такие токи, что в аккумуляторе электролит закипел мгновенно. Свинцовые пластины внутри от удара повело, покрутило и наглухо закоротило между собой. Банкам хана.

Он перехватил шланг, затыкая его пальцем, и ловко сменил наполнившуюся до краёв канистру на пустую.

— А генератор... Там же диодный мост стоит. Полупроводники кремниевые. Они при вспышке «схлопнулись» и выгорели самыми первыми. Да и в самих обмотках лаковая изоляция на медной проволоке просто испарилась от перегрева. Так что сейчас под капотом не генератор, Димон, а комок спекшейся, сплавившейся меди. Металлолом.

Игорь резким движением выдернул прозрачную трубку из горловины бака и ловко заткнул её кончик большим пальцем, не пролив на раскалённый асфальт ни единой капли драгоценного топлива. Скрутив змейкой сочащийся шланг, он бросил его в кузов «Нивы».

— Запомни, Димон, простое правило: всё, что в тот момент было включено в сеть или хотя бы просто прикручено к массе — сдохло безвозвратно. Единственный наш шанс раздобыть рабочее железо — это найти фуру, которая везла партию новых генераторов или аккумов с завода на продажу. Понимаешь? Они там на паллетах лежат, в плёнке, ни к какому металлу кузова не присоединены, цепь не замкнута. Вот тогда — да... Они же сухие или залитые идут, с чистой плотностью, заряженные. Если наткнёмся на такой груз — считай, вытянули выигрышный лотерейный билет в этой новой жизни.

Он поставил в багажник последнюю канистру, глухо звякнувшую ручкой о соседнюю, и пренебрежительно кивнул на лакированную корму кроссовера:

— А про это... забудь. Мертвечина в красивой обёртке. Но за саму идею — ещё раз повторю: молодец. В верном направлении мозг у тебя работать начал...

Дима шмыгнул носом и неловко поправил сползшую лямку рабочего комбинезона. От неожиданной, скупой похвалы Игоря он не то чтобы прямо воспрял, но внутри у него словно провернулась какая-то тугая шестерёнка и наконец встала в нужные пазы. В этой удушливой, пугающей тишине мёртвой трассы, где всё привычное и надёжное сдохло за секунду, он вдруг перестал чувствовать себя бесполезным балластом, просто занимающим пассажирское сиденье «Нивы».

— Понял, — буркнул он под нос, пряча взгляд и изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал это дурацкое, детское облегчение. — Будем искать запечатанное. В паллетах. Чтобы, значит, вообще никакого контакта с массой и кузовом...

Он наклонился, подхватил тяжелую, до краёв залитую двадцатилитровую канистру и, сильно перекосившись под её весом, споро пошагал к распахнутому багажнику внедорожника. Жесть канистры холодила пальцы, бензин внутри глухо перекатывался из стороны в сторону, сбивая шаг. В движениях парня не появилось глупого геройства, но из них наконец-то ушла вчерашняя суетливая и липкая растерянность. Дима просто включился в работу, доверившись опыту Васильича, и эта простая физическая деятельность сейчас спасала его от подступающего безумия.

Следующим объектом стал огромный, наполовину съехавший с асфальтового полотна в глубокий кювет рефрижератор. Тяжёлый фургон замер под наклоном, уткнувшись носом в заросли ивняка. Внутри мужчин встретил плотный, застоявшийся могильный холод, который всё ещё чудом держался за толстыми прозрачными термошторами, несмотря на мертвую установку охлаждения. Игорь рывком отодвинул помутневшие пластиковые полосы, и в лицо им ударил густой, сырой дух промороженной рыбы. В глубине кузова, за первыми рядами коробок, на стальных крюках под потолком уныло покачивались бледные свиные туши...

— Ого... — Дима аж присвистнул от неожиданности, разглядывая открывшееся изобилие в полумраке фургона. — Да тут же... Васильич, тут на полгорода хватит!

— Рот закрой, холод разгоняешь, — Игорь, уже оценил фронт работ. — Хватай коробки. Берём только вакуумную упаковку и сухую заморозку. Брикеты с рыбой кидаем на самый низ, мясо — плашмя сверху. Хватай вон ту, покрупнее... Тяжёлая, зараза, скользкая! Давай, подсобляй, шевелись!

Они работали на пределе сил, по колено проваливаясь в ледяной туман кузова. Полутуши, покрытые каплями подтаивающего конденсата, упорно не хотели ложиться в габариты легковой машины. Когда багажник и весь салон «Нивы» до самых передних кресел заполнились до краёв, так что подвеска внедорожника просела почти до отбойников, Игорь наконец скомандовал отбой.

Он уселся на водительское сиденье, шумно выдохнул и вытер заливающий глаза пот со лба ладонью, испачканной в липком мясном соке. С досадой и злостью Игорь стукнул кулаком по ободу руля.

— Твою мать... Соль нужна. Много соли! У нас на даче всего один пакет «Экстры» остался, да и тот початый. Без нормального посола всё это наше богатство через три дня затухнет и начнёт вонять так, что со всей округи бродячие псы сбегутся...

Дима, как раз пытавшийся коленом утрамбовывать неподатливый, обжигающе ледяной брикет минтая в глубь забитого багажника, замер в неудобной позе.

— Слушай, Васильич... — он выпрямился, вытирая серые от инея ладони о штанины. — А если коптить? Я ролик на Ютубе видел, там мужик на даче из простой старой железной бочки коптильню соорудил за полчаса. Пару вёдер ольховой щепы, гнёт какой-нибудь — и вперёд, пошла жара! Рыба-то и мясо копчёные вообще без холодильника долго лежат...

Игорь хмыкнул, поворачивая ключ в замке зажигания. Старенький мотор «Нивы» привычно и глухо заворчал под капотом.

— Коптильня — это хорошо, Димон. Мысль дельная, хозяйственная, и бочка подходящая у меня как раз за сараем валяется. Но ты масштабы-то прикинь, объёмы. Одно дело — две скумбрии под пиво на выходных задымить, и совсем другое — полтонны сырого мяса и рыбы за раз переработать. Коптить — это процесс долгий, тонкий. Там дрова нужны правильные, фруктовые или лиственные, и глаз да глаз за температурой нужен, чтоб не сварилось и не сгорело. А солью в баках пересыпал — и оно само работает, консервируется. Так что если соль сейчас не найдём, придётся тебе по твоему Ютубу у этой бочки круглосуточно дежурить, дымом давиться. Но лучше бы, конечно, найти...

Игорь включил передачу, и перегруженная «Нива», тяжело проседая на задний мост, медленно тронулась с места, увозя свой первый серьёзный трофей.

Четыре раза за это утро «Нива» челноком курсировала между дачным посёлком и трассой. Дорога, ещё вчера бывшая просто серым мирным асфальтом, на глазах превратилась в полосу препятствий, которую приходилось брать с боем. Набитая до потолка машина шла тяжело, натужно подвывая раздаткой на каждом подъёме и пробивая подвеску на ухабах. Каждый раз, перетаскивая ледяные брикеты с рыбой и скользкие мясные туши в глубокий дачный погреб, Игорь чувствовал, как усталость наливает плечи и поясницу горячим свинцом. Но азарт — тот самый, древний, добытчицкий — упрямо гнал его обратно. Трасса была щедра, но эта щедрость пахла бензином, смертью и близкой, неизбежной порчей.

Пятый рейс вымотал их окончательно. Оглушительная, мёртвая тишина шоссе, прерываемая лишь редкими, зловещими вскриками ворон, уже откровенно давила на психику. Они загнали «Ниву» за крутой изгиб дороги, где трасса ныряла в глубокую выемку между холмами. Стены этой естественной «траншеи», густо поросшие сосновым лесом, работали как идеальный звукопоглотитель.

Очередная фура, у которой они затормозили, оказалась мебельным фургоном. Игорь уже привычно сорвал монтировкой петлю, и сейчас они с Димой находились в самом конце тринадцатиметрового полуприцепа. В душном, полутёмном нутре будки, пахнущем лаком, опилками и дешёвым ДСП, они со злостью раскидывали обмотанные стрейч-плёнкой матрасы и коробки с разобранными шкафами-купе, в тайной надежде найти среди этого хлама ящики со снабжением или хотя бы пачки технической соли. Металлические стены фургона наглухо отсекали любые внешние шорохи, превращая внутреннее пространство в глухую звуковую капсулу.

Игорь с натугой отвалил в сторону тяжёлую упакованную боковину кровати и разочарованно сплюнул на фанерный пол кузова: — Одни дрова пилёные. Пошли отсюда...

Работа в закрытом металлическом кузове создавала свой собственный, изолированный мир. Лязг титановой монтировки, глухие удары кувалды о стальные запоры штанги и грохот смещаемых мебельных коробок надёжно перекрывали любые внешние звуки.

Поэтому когда надрывный, тяжёлый гул старого тракторного дизеля, отразившись от бетонных откосов дорожной выемки, внезапно и мощно ударил прямо в гулкие борта фуры, Игорь похолодел. Он понял: они на этой трассе больше не одни.

Они едва успели выскочить из темноты фургона на свет, как из-за крутого лесного поворота, окутанная сизым дымом, выползла потрёпанная жизнью серая туша трактора «ЛТЗ». За ним, поскрипывая дышлом, катился дощатый, покрытый бурыми пятнами ржавчины прицеп. В этой высокой телеге, на уложенных мешках, вольготно расположились четверо местных мужиков. Все как один обуты в тяжёлые кирзачи, одеты в по-пролетарски потёртые, засаленные пиджаки поверх выцветших рубах и старинные кепки-восьмиуголки. Один из них, постарше, с обветренным до кирпичной красноты лицом и колючим взглядом, небрежно придерживал на согнутом локте старенькую, но ухоженную охотничью двустволку.

Трактор, взревев напоследок разбитым глушителем, резко замер всего в паре метров от перегруженной «Нивы», едва не ударив её бампером. Двигатель, кашлянув на прощание густым, маслянистым облаком чёрного выхлопа, захлебнулся и заглох.

В наступившей внезапной, звенящей тишине мужики горохом посыпались из телеги на растрескавшийся асфальт. Они действовали без лишней суеты, слаженно и по-деревенски споро. За пару секунд они обложили Игоря с Димой плотным кольцом, отрезая путь к машине. От пришедших тянуло махоркой, кислым потом и глухой, уверенной силой...

Игорь, медленно, без резких движений наклонился, положил свою титановую монтировку на рифлёную стальную подножку фуры и плавно выпрямился, демонстрируя пустые, широко расставленные ладони.

— Это что ещё за гусь лапчатый тут в нашей кормушке клювом щёлкает? — вперёд выступил крепкий мужик с обветренным лицом. Он перехватил двустволку поудобнее, зажав приклад под мышкой и направив спаренные стволы чуть в землю, но в сторону Игоря. Костяшки его крупных пальцев побелели. — Слышь, городской, ты чьих вообще будешь? Откуда нарисовался?

— Мужики, давайте спокойно, без суеты, — ровным голосом попросил Игорь. Он стоял неподвижно, не пряча ладоней и глядя вожаку прямо в немигающие глаза. — Мы из «Энергетика», с дач. Соседи ваши, почитай. А насчёт кормушки — тут вообще-то на всех хватит, шоссе на сотню километров тянется. И с чего это вдруг вся трасса только вашей стала?

Дима рядом окончательно превратился в статую. Он замер, боясь даже вздохнуть, а в ушах у него оглушительно, набатом стучала собственная кровь.

— С того! — рявкнул из-за плеча вожака второй, коренастый, пониже ростом, в расстёгнутом сером пиджаке, из-под которого виднелась застиранная флотская тельняшка. Он шагнул вперёд, обдав Игоря густым запахом перегара и дешёвого табака. — Зареченские мы, понял? Трасса эта испокон веку мимо наших полей и покосов идёт, значит, и всё добро на ней — наше по праву. А ты тут на своей «Ниве» шустро подсуетился, сливки втихаря снимаешь, пока район без начальства осталось? А ну, глуши мотор, козёл! Вываливай из багажника на асфальт всё, что успел нахапать, пока мы тебе будку коллективно не отрихтовали!

Зареченские дружно и недобро загудели, сужая кольцо. Тот, что в тельняшке, демонстративно положил руку на капот «Нивы». Мужик с ружьём сделал шаг вперёд. Расстояние между ним и Игорем сократилось до пары метров, разбитый ствол тускло блеснул, небрежно качнувшись в сторону его груди.

— Ты, я вижу, борзый больно, городской, — сквозь зубы процедил вожак, и стволы двустволки заметно дрогнули в его покрытых ссадинами руках. — Мы там у себя, в Заречье, людей со вчерашнего вечера хороним... Восемнадцать человек за одни сутки на погост отнесли! Восемнадцать! Бабы воют на всю деревню так, что небо чернеет, а скотина дохлая по всем базам и загонам валяется, воняет палёной шерстью на три версты вокруг. А ты тут, я смотрю, отлично пристроился? С монтировочкой, по чужим фурам как у себя дома шаришь? Пока мы там в крови, слезах и дерьме захлёбываемся, ты тут, сука, сливки жирные снимаешь?!

За спиной вожака мужики хмуро закинули, один из них сплюнул под ноги и сжал кулаки.

Игорь не шелохнулся. Он не отвёл взгляда и не сделал ни единого шага назад. Терпеливо дождался, пока выплеснется эта первая, самая опасная волна чужой слепой злости, и заговорил. Он намеренно держал руки на виду и выдерживал ровный, абсолютно спокойный тон...

— Во-первых, земляк, я твой сосед из «Энергетика», — Игорь коротко, одними глазами кивнул в сторону дачного посёлка. — Зовут Игорем. А во-вторых... За смерть твоих односельчан и за сгоревшую скотину на базах отвечает не тот, кто первый до этой фуры доехал. Отвечает солнце и физика, будь она неладна...

Сделал уверенный полшага вперёд, даже не взглянув на качнувшиеся в его сторону спаренные стволы ружья. Вожак от такой наглости опешил и инстинктивно подался назад, опустив мушку.

— Забор у вас в загоне, небось, сплошной металлический был? Профлист на стальных столбах? — напирая, спросил Игорь. Вожак невольно кивнул. — А металлическая нитка в нынешних реалиях — это огромная приёмная антенна. Когда на солнце случилась вспышка, в этом вашем заборе за микросекунду навелись такие наведённые токи, что в американщине на электрический стул побоялись бы подавать. Понимаешь? Люди просто стояли рядом или держались за него во время грозы этой космической. Вот если бы заземление у вас в колхозе было нормальным, рабочим, по уму сваренным, а не для галочки инспектора сделанным, — все твои восемнадцать человек живы бы остались. А так... Пробило контур, и привет. Физика, земляк. Ей на наши обиды плевать.

Зареченские на мгновение опешили. Прямая ссылка на законы физики и железная, пугающая логика причин смерти подействовали на них как ушат ледяной колодезной воды. Коренастый в тельняшке уже не пытался лезть к двери «Нивы», а смотрел на Игоря снизу вверх с какой-то суеверной опаской — как на знахаря или колдуна.

— И что ты нам теперь... лекцию тут читать будешь? — уже гораздо тише, но с прежней горечью буркнул мужик с ружьём. Он шумно вздохнул, и плечи его под засаленным пиджаком заметно опустились. — Мёртвых твоя физика не воскресит. Нам в деревне жрать скоро нечего будет, понимаешь ты, городской? Насосы в скважинах посгорали, электричества нет, воды нет!

— Погоди! — Игорь сделал ещё полшага вперёд, почти вплотную сокращая дистанцию и буквально нависая над вожаком. — Говоришь, у вас глубинные насосы в скважинах сгорели? И чистой воды, чтобы уцелевшую скотину поить, нет? А с реки вёдрами на гору таскать или из старых колодцев верёвками тянуть на всю деревню — как я понимаю, пуп развяжется... Ясно всё с вами. А вот вы знаете, к примеру, как теперь воду можно из-под земли достать без городского «липездричества»?

Старший с ружьём хмуро зыркнул на своих притихших мужиков, стволы двустволки окончательно опустились, глядя мушками в растрескавшийся асфальт.

— Ну... допустим, знаем, — негромко и совсем неуверенно буркнул он, пряча глаза.

— Ни хера вы не знаете, — как отрезал, произнёс Игорь. — Вашим сгоревшим движкам хана. А вот я — знаю, как перебрать старый мотор, собрать на коленке генератор на постоянных магнитах и запустить ваши скважины заново. Помогу. И делом, и руками помогу. Если, конечно, ты прямо сейчас перестанешь своим ржавым карамультуком мне в лицо тыкать и мы начнём разговаривать по-человечески.

Игорь протянул руку и указал на белую, косо осевшую в кювет тушу рефрижератора, стоявшую в сотне метров позади них.

— Там, в фургоне — океанская рыба в брикетах и свиные полутуши. Нам на «Ниве» всё равно это добро не забрать, машина и так на отбойниках сидит. Давайте по-умному сделаем, по-соседски: мы забираем то, что уже взяли, а вы загоняете свою «ЛТЗ-шку», цепляете телегу впритык и выгребаете всё остальное до последнего хвоста. Правда, соли я в кабинах так и не нашёл, а она нам сейчас всем позарез нужна — и вам, и нам мясо пересыпать, пока оно на этой жаре в тухлятину не превратилось. Предлагаю мировой уговор: если по дороге найдём что полезное для засолки или хозяйства — делимся честно. А я, как со своей добычей разберусь, помогу с вашим электрохозяйством. В меру сил, опыта и возможностей, конечно. Договорились?

Мужики переглянулись. Тяжёлая, глухая злоба из их глаз никуда не делась — слишком много горя они привезли из деревни, — но её заметно потеснила практическая деревенская хитринка. Полтонны отличного мороженого мяса прямо здесь и сейчас, да ещё и надежда на запуск воды перевешивали любое желание помахать кулаками. Старший шумно выдохнул через нос, палец его окончательно сполз со спускового крючка. Он медленно опустил двустволку обратно на сгиб локтя и хмуро посмотрел на Игоря уже совсем другим, оценивающим взглядом.

— Генератор, говоришь... — старший посмотрел на Игоря уже без прежней слепой ненависти, скорее с выжидающей надеждой. — Ладно, инженер. Договорились. Пойдём и мы к рефу грузиться, пока добро не поплыло. Но учти: если про генератор набрехал, просто чтобы шкуру спасти, — найдём тебя в твоём «Энергетике». Сам понимаешь, задача не шибко трудная, тут все друг друга знают...

Он сунул двустволку под мышку, залез крупной ладонью в карман пиджака и достал оттуда мятую, потёртую пачку «Явы». Резко, с сухим щелчком чиркнул спичкой о коробок и прикурил, на секунду зажмурившись от едкого дыма.

— Будем считать, забили стрелку, — вожак глубоко, с видимым удовольствием затянулся и протянул пачку Игорю. — Куришь?

— Иногда балуюсь, спасибо, — Игорь аккуратно вытащил из картонной коробки сигарету, из которой сыпался плохо утрамбованный табак.

Вожак тут же чиркнул второй спичкой, прикрывая огонёк от набежавшего ветерка ладонями, сложенными ковшиком. Игорь благодарно кивнул, нагнулся к огню и прикурил. Первая затяжка после такого дикого напряжения приятно обожгла лёгкие, немного сняв ватную слабость в коленях.

— А за «инженера» спасибо, конечно, польстил, — Игорь выпустил струйку сизого дыма в сторону леса. — Только я электриком обычным на заводе работал... Ещё позавчера. Игорь я. А это, — он кивнул на замершего рядом парня, — Димон, напарник мой.

Мужик выпустил густую струю сизого дыма, повисшую над раскалённым асфальтом быстро растворяющимся облаком.

— Михалыч я, — глухо представился он. — А это, — он кивнул в сторону фургона, где парни уже сноровисто закидывали первые коробки в телегу, — Васька, Санёк и племяш мой — Колька. За рулём Серёга сидит, Баламут. Кличка у него такая, с детства прилипла... Мы из Заречья. Это аккурат за тем леском, если сразу за мостом на грунтовку брать.

Он замолчал, уставившись куда-то поверх выцветших крыш замерших в выемке фур. Игорь заметил, что крупная рука вожака, державшая сигарету, заметно и мелко дрожала — адреналин выходил, уступая место чёрной, давящей тоске.

— Ну и жуть у нас вчера творилась, Игорёша... — тихо, качая головой, выдохнул Михалыч. — Наш электрик деревенский, Степаныч, старый уже был, ему через четыре месяца на пенсию пора, внуков народилось... Не дожил. А пацаны молодые? Бабы? У нас же загон этот проклятый... Там ограда — сетка-рабица по стальным столбам натянута, триста метров периметра. Да и по самой деревне у многих дворы сейчас модно так же огораживать. Как полыхнуло в небе — аж глазам больно стало, средь бела дня! И гул такой пошёл из-под земли будто стонет кто. Коровы на пастбище как стояли у кормушек, так разом и рухнули копытами вверх, даже замычать не успели. А люди... Кто в тот миг к забору спиной прислонился или рукой к сетке притронулся — тех прямо там, на месте, и «приварило». Обуглились в секунду... Восемнадцать человек сегодня за одно утро на погост снесли. Земля сухая, лопаты не идут, мужики ломами махали, плакали и махали...

Дима, слушавший этот рассказ из-за плеча Игоря, тихонько сглотнул. Его страх перед деревенскими окончательно растаял, сменившись подступающим к горлу липким ужасом. Вчерашняя космическая вспышка, оказывается, собирала свою страшную жатву не где-то там, в далёких мегаполисах, а прямо здесь — за соседним перелеском.

— Да-а... Мы из города сюда в первые часы еле выбрались, тоже насмотрелись всякого, — тихо, сочувственно сказал Игорь, затягиваясь в последний раз и бросая окурок под ноги. — Хлебнули все по макушку, Михалыч. Всем досталось...

Михалыч угрюмо кивнул, сплюнул на серый горячий асфальт и протянул Игорю свою широкую, мозолистую ладонь. Пальцы у него были жёсткими, как дублёная кожа.

— В общем, так, — вожак крепко, до хруста в костяшках, пожал руку Васильичу. — Если про генератор этот не свистишь — заеду к тебе в «Энергетик» на днях. Ну, или ты к нам заглядывай, дорога известная. Найдёшь меня прямо на ферме, если что. Я там теперь за старшего остался, раз хозяин наш ещё позавчера в область умчался и так и не вернулся... Поможем, чем сможем, короче. А насчёт соли... У самих в амбарах шаром покати. Но если здесь, дальше по трассе, в какой-нибудь фуре раздобудем — долю твою отложим и привезём. По-соседски.

— Договорились, Михалыч. По рукам, — кивнул Игорь.

Они крепко, с хрустом пожали друг другу руки. Дима, до этого стоявший рядом как на иголках, перевёл дух и тоже робко протянул свою ладонь вожаку. Михалыч коротко её встряхнул.

— Михалыч, погодь секунду, — Игорь прищурился, прикрывая глаза ладонью от яркого полуденного солнца и глядя на грязно-синий тент фуры, стоявшей в полукилометре впереди по трассе. — Видишь ту одинокую фуру у обочины? На борту, под самым краем тента, логотип нарисован — жёлтый круг с колосьями. Это ведь «АгроСоюз». Я их распределительные склады в городской промзоне знаю, они только бакалеей и торгуют. Мука, крупы, консервация. Есть очень большая вероятность, что в кузове как раз соль и идёт... Паллетами.

Игорь выразительно кивнул на свою «Ниву», которая от неподъёмной тяжести сырого мяса и замороженной рыбы просела так, что её резиновые брызговики почти тёрлись о растрескавшийся асфальт:

— Мы, как видишь, уже «под завязку» набиты, до дач хотя бы довезти. Может, сгоняете туда на своём пепелаце, пока кто другой не набежал? Если там и правда бакалейный рейс — считай, двойной джекпот сегодня сорвали. Нам мешков шесть соли отсыплете потом, в расчёт за будущий генератор. Лады?

Михалыч прищурился, вглядываясь в синий тент на горизонте, потом перевёл взгляд на Игоря. В глубине глаз промелькнуло уважение — городской мужик соображал на ходу и не пытался жадничать.

— Глазастый ты, инженер, — Михалыч одобрительно хохотнул и снова крепко, до хруста в суставах, тряхнул широкую руку Игоря. — Идёт. Уговор. Если там и правда соль — с меня причитается. Васька, Санёк! А ну хорош в рефе ковыряться, бросайте коробки, всё равно за один раз всё не упрёте! Прыгайте обратно в телегу, вон ту синюю фуру впереди проверить надо! Живее!

Михалыч зашагал обратно к трактору, печатая шаг по разогретому, пахнущему гудроном асфальту. На ходу он взмахнул рукой Серёге-Баламуту, который уже сидел в кабине, положив локти на обод потертого руля. Трактор тут же отозвался — глушитель «ЛТЗ» выплюнул новую порцию сизого дыма, и дизель надрывно заревел, готовый сорвать прицеп с места.

Подойдя к высокому дощатому борту телеги, старик ухватился за край, крякнул и, удивительно легко для своего возраста подтянувшись, перевалился внутрь к остальным мужикам. Те наспех разгребли для вожака место среди уже наваленных мясных туш и мокрых картонных ящиков с рыбой. Михалыч устроился прямо на одном из плотно набитых мешков, брошенных у переднего борта, лихо свесил одну ногу в заляпанном кирзаче наружу и с размаху хлопнул ладонью по крашеной доске:

— Давай, Баламут, жми к синей! Пока городские всё за нас не выгребли!

Трактор, словно только этого и ждал, рявкнул дырявым глушителем и выплюнул в блёклое майское небо густую, маслянистую струю чёрной копоти. Старый дизель захлебнулся в натужном, вибрирующем рёве. Дышло с глухим ударом выбило люфт в сцепке, и прицеп с грохотом дернулся следом за трактором, сминая колёсами нанесённый на обочину мусор.

Игорь проводил их взглядом, быстро вытирая обильный пот со лба тыльной стороной ладони. Он медленно, шумно выдохнул, глядя вслед удаляющемуся «ЛТЗ», который, резво подпрыгивая на неровностях разбитого асфальта, стремительно сокращал расстояние до синего тента «АгроСоюза». Правая рука всё ещё отчётливо ощущала жёсткую, сухую, как наждак, ладонь Михалыча. Обошлось. На этот раз — обошлось.

— Ну что, Димон, — Игорь повернулся к напарнику. Он шагнул ближе и слегка приобнял его за плечи и встряхнул, чтобы окончательно вывести того из ступора. — Повезло нам. Могли ведь и в кювете остаться, если бы у этих мужиков совсем тормоза сорвало.

— Игорь Васильевич... а если бы они... ну, того? Из двустволки? — голос Димы заметно дрогнул, сорвавшись на испуганный шёпот.

— Тогда бы мы с тобой стали частью этого красивого пейзажа, — без прикрас отрезал Игорь, открывая скрипнувшую дверцу и запрыгивая на продавленное водительское сиденье «Нивы». — Всё, заводские инструкции и уголовный кодекс теперь больше не работают. Либо ты включаешь голову и договариваешься, либо ты идёшь как удобрение на будущий урожай. Третьего не дано. Давай в машину, и валим отсюда, пока нас самих на запчасти не разобрали.

Дима спохватился, хлопнул пассажирской дверью и намертво вцепился пальцами в переднюю панель. Игорь повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался привычным урчанием. Старая «Нива», тяжело, до самых отбойников просевшая под бесценным, сочащимся ледяной влагой грузом, неохотно и натужно тронулась с места, шурша резиной по крошеву асфальта.

— Запоминай, — Игорь переключился на вторую передачу, и машина надсадно взревела, тяжело вытягивая вес на пологий подъём к лесной просеке. — Кончился наш «Металлист». И разряды наши разнесчастные, и допуски к высоковольтным — всё теперь в прошлом. Но руки-то помнят, Димон. Провод от шины мы с тобой и в темноте отличим. А руки сейчас — это жизнь. Если Михалыч соль привезёт, значит, не зря мы сегодня под стволом корячились. Соль сейчас — это наш пропуск в следующую весну, понимаешь? Самый главный дефицит. Без неё мы всё это мясное богатство через неделю в лесу закапывать будем, потому что оно сгниёт и поплывёт на такой жаре.

«Нива» натужно взревела, выбираясь с раскисшей обочины на ровный асфальт. Колёса на мгновение бешено пробуксовали, с утробным визгом вырывая клочья сухой травы и земли — задняя подвеска, выжатая почти до металлических отбойников весом свиной полутуши и ледяных рыбных брикетов, заставила машину глубоко присесть, как сытого хищника, уходящего с добычей в заросли. Руль в руках Игоря стал непривычно лёгким, почти невесомым — передний мост из-за просевших задов едва цеплялся за дорогу.

Они молча ехали обратно в посёлок, подпрыгивая на каждой мелкой выбоине, отчего кузов машины глухо и жалобно стонал. Игорь вёл машину на пониженной, а в уме уже лихорадочно прикидывал: сколько литров тузлука нужно на засолку одной туши, где прямо сейчас в «Энергетике» найти чистые пластиковые бочки или хотя бы оцинкованные баки и, главное, хватит ли у него под рукой нужного инструмента, проволоки и запчастей, чтобы собрать обещанный генератор? Потерять лицо перед суровыми мужиками Михалыча теперь было равносильно смертному приговору.

Глава 6 «Франкенштейн»

Посёлок замер в тягучем майском зное. Воздух, раскалённый и неподвижный, пах сухой пылью и разогретой сосновой смолой. Большинство хозяев так и остались заперты в расстрелянном импульсом городском капкане, и теперь их брошенные дома смотрели на Игоря мёртвыми и запылёнными провалами окон. В этой душной тишине даже стрёкот кузнечиков казался неестественно громким, режущим слух.

Игорь шёл по центру дороги, намеренно не таясь, и задумчиво поигрывал лёгкой титановой монтировкой — матовый металл приятно холодил потную ладонь. Дима семенил следом, судорожно вцепившись в брезентовую сумку с инструментом. Он постоянно оглядывался на каждый скрип сохнущего дерева или хлопок незапертой калитки, словно ожидая, что из чужих заброшенных садов на них вот-вот выпрыгнет этот новый, сошедший с ума мир.

— Не суетись, — не оборачиваясь, бросил Игорь. Голос в пустом посёлке прозвучал неожиданно гулко. — Работаем спокойно и основательно. Привыкай, теперь это не мародёрство, а мобилизация ресурсов. Ну или всё же мародёрство — мне, если честно, уже пофиг, как это называть. Времена изменились.

Они свернули к массивному кирпичному дому с коваными воротами и глухим, неприступным забором.

— Это дача областного прокурора, — Игорь кивнул на запертую усадьбу. — Он сюда только на выходные с девками приезжал, на шашлыки так сказать... Посмотрим, что там припасено интересного для нашей локальной индустриализации и электрификации.

Они зашли с тыла, продравшись сквозь густые заросли малины и колючего шиповника, разросшегося в узком техническом проезде между участками. Игорь коротким движением вогнал жало монтировки под раму пластикового окна гаража — дешёвый замок хрустнул, сдаваясь без боя.

Внутри их встретил густой, застоявшийся дух: пахло холодной бетонной пылью, дорогой консервационной смазкой и мазутом. В полумраке угадывались очертания стеллажей, забитых новеньким инструментом в пластиковых кейсах, который так и не успел послужить хозяину.

— Опа... — Игорь подошёл к массивному бугру в углу и одним рывком сдёрнул брезентовое покрывало, подняв облако серой пыли.

Под ним блеснул ярким оранжевым пластиком и воронёной сталью мощный мотоблок «Husqvarna». Машина выглядела внушительно — приземистая, на широких колёсах с глубоким тракторным протектором, ещё не видевшим живой земли.

— Глянь ка, Димон, — Игорь ладонью стёр пыль с клапанной крышки. — Двигатель — чистая Япония, «Honda» GX-серии. А самое главное — смотри сюда, под стальной кожух. Магнето спрятано в литом алюминиевом блоке. ЭМИ его не достал, оно там как в сейфе сидело. Настоящий подарок от прокуратуры.

Игорь достал ключи и начал методично крутить гайки, отстыковывая мотор от тяжелой трансмиссии.

— Василич, а если он вернёься? — испуганно прошептал Дима, придерживая блок цилиндров.

— Если вернётся — очень сильно удивлюсь, — не отвлекаясь от работы, ответил Игорь. — Такие, как он, когда свою шкуру спасают, в первую очередь о забугорье думают. О даче в нашем кооперативе он вряд ли в ближайший год вообще вспомнит... Достань с полки вон ту коробку с логотипом, там должен быть запасной ремень. И вообще — пошарь по стеллажам, всё полезное вон в тачку кидай. Стяжки, изоленту, инструмент — всё!

За час они прошлись ещё по трём пустующим участкам. Из одного вынесли новенький тракторный генератор Г-1000 в заводской промасленной бумаге — дубовый, бесщеточный, практически неуязвимый для ЭМИ. Из другого — бухту толстого медного кабеля и канистру синтетического масла. Последним трофеем стал автомобильный аккумулятор на 60 ампер-часов, который они откопали на нижней полке в заваленном хламом сарае. Батарея была пыльной, покрытой паутиной и явно старой, но деваться некуда — выбирать не приходилось.

Вернувшись, Игорь не стал даже заходить на веранду — сразу засел в гараже, который за последние дни превратился из склада хлама в операционную. Он методично разложил добычу на верстаке: медные жилы, блестящие болты, японский двигатель и вскрытый блок ИБП легли ровными рядами под тусклым светом светодиодного фонаря. Игорь смотрел на этот ворох железа взглядом хирурга, который уже видит готовый скелет сквозь хаос разрозненных деталей.

Скрипнула дверь, впустив полосу слепящего дневного жара и густой, пронзительный запах свежезаваренной мяты. Лена молча прошла мимо Игоря, аккуратно поставила на край верстака старый, заляпанный термос и присела в углу на перевёрнутую пластиковую канистру из-под тосола. На ней были простые домашние шорты и выцветшая футболка мужа, а на лбу от зноя поблёскивали мелкие капли пота.

Она смотрела усталыми, но внимательными глазами, как в узловатых руках Игоря разрозненные железки начинают обретать новую, общую жизнь. Из горлышка термоса тонкой струйкой поднимался прозрачный мятный пар, который тут же растворялся в душном полумраке гаража, среди тяжёлых запахов мазута, старой ветоши и палёной канифоли. Этот домашний термос казался сейчас последним хрупким обломком прежнего, мирного уюта, который они отчаянно пытались удержать в четырёх стенах.

Гараж наполнился звуками, которые в звенящей тишине казались почти кощунственными — визгливым, берущим за душу скрежетом напильника по меди и ровным, хищным шипением портативной газовой горелки. Игорь работал с яростной сосредоточенностью одержимого механика, собирающего из осколков раздробленной цивилизации новый, жизнеспособный организм.

Синее, яростно гудящее пламя горелки выхватывало из темноты его лицо, застывшее и покрытое каплями пота. Вспыхивали и гасли в тени массивные рёбра тракторного генератора, тускло поблёскивал корпус старого аккумулятора. Пахло перегретым металлом, кипящей канифолью и резким, едким дымом горящей изоляции. Каждая деталь, каждый затянутый до упора болт вставали на свои места с той точностью, которая отделяет работающий, дышащий механизм от бесполезной груды железа.

Основой для энергоустановки послужила старая садовая тележка — облупившаяся, с налипшими на колёса шмотьями сухого навоза, но с крепкой, сваренной на совесть стальной рамой. Она должна была стать мобильным шасси для этого тяжеленного гибрида.

— Тишина в посёлке,— тихо начала Лена, глядя, как муж намертво затягивает болты на самодельной станине. — Я вчера, пока вы на трассе были, дошла до Петровича. Он на заднем дворе яму роет, глубиной в два человеческих роста. Хочет продукты там прятать, вместо холодильника...

— Вот дурень, — Игорь хмыкнул, не оборачиваясь. — На дне вентиляции ноль, земля тёплая. Устроит себе инкубатор для ботулизма, потравится к чёртовой матери всей семьёй.

Он приложил длинную стальную линейку к торцам шкивов японского двигателя и тракторного генератора, проверяя соосность. Если будет перекос хотя бы в пару миллиметров — ремень сожрёт за час работы. Дима, поймав его кивок, послушно присел на корточки с другой стороны, подсвечивая узлы дрожащим лучом фонарика.

— Смотри внимательно, студент, — Игорь прищурился, ловя миллиметровый зазор. — Если шкивы будут стоять хоть на градус криво, ремень начнёт «жевать» кромку. В старом мире это означало просто поездку в автозапчасти, а сейчас — это приговор всей системе. Тот, что мы натянем — родной, японский, а запасной у нас ровно один. Считай, неприкосновенный запас. Больше взять негде.

Дима послушно кивнул, изо всех сил стараясь не шевелить лучом света. Руки уже затекли, но он видел, как Игорь осторожно, буквально по волоску, подстукивает мощную лапу тракторного генератора тяжёлым молотком через деревянную проставку, добиваясь идеальной параллельности линий.

Наконец, тугой чёрный ремень соединил ручьи шкивов. Игорь зафиксировал крепления и натянул его так, что при щелчке ногтем натянутая резина издала чистую, высокую ноту, как басовая струна. Игорь удовлетворённо хмыкнул — соосность была идеальной.

Четырёхтактный японский движок «Honda» от прокурорского мотоблока был хорош, но явно слишком долго стоял без движения в сарае. Игорь решил залезть ему в самую душу.

Открутив болты, он аккуратно снял силуминовую клапанную крышку. Под ней обнажился сухой, пахнущий застоявшимся бензином газораспределительный механизм. Клеймо «Made in Japan» тускло отсвечивало в луче Диминого фонаря.

— Так, смотри сюда, — Игорь ткнул пальцем в коромысла клапанов. — Зазоры надо регулировать в первую очередь. Если клапан пережат, на горячую металл расширится, он перестанет плотно закрываться, и мы потеряем компрессию. Или, что гораздо хуже, выпускной клапан прогорит через пару часов работы. И привет, приехали.

Из верхнего ящика верстака Игорь достал веер стальных пластин — старый, ещё советский регулировочный щуп в масляной патине. Прокрутив коленвал до характерного щелчка, он принялся методично подбирать толщину, с тихим шуршанием протаскивая тонкую полоску стали между торцом клапана и рокером. Руки работали уверенно, ловя те самые заветные сотые доли миллиметра, на которые японские инженеры рассчитывали свой мотор.

Весь старый, застоявшийся бензин из бака был безжалостно слит в канистру для технических нужд — пах он уже не горючим, а какой-то тухлой химией. Игорь полностью раскидал карбюратор на верстаке, аккуратно слив липкие остатки из поплавковой камеры, и принялся продувать каждый латунный жиклер через тонкую пластиковую соломинку от сока.

Выкрученная свеча оказалась сухой, со здоровым серовато-коричневым нагаром. Прежде чем вкрутить её обратно, Игорь резко дёрнул шнур стартера, зажав пальцем свечное отверстие — компрессия была такой, что палец выбило с характерным сочным хлопком.

— Бензин со временем разлагается, превращается в лак и забивает тонкие каналы, — объяснил он Диме, протирая детали чистой ветошью. — Прозеваешь один забитый тракт холостого хода — и наш генератор начнёт «плавать» по оборотам. А это скачки частоты и напряжения, которые моментально сожгут инвертор в бесперебойнике...

Японский двигатель не просто встал на самодельную станину. Под его стальные лапы Игорь подложил толстые прямоугольники старой конвейерной ленты, которые он аккуратно вырезал ножом из найденных в углу гаража остатков резины. Эта самодельная демпферная подушка должна была погасить дикую тряску одновального мотора, превратив её в терпимую вибрацию, которая не развалит садовую тележку через час работы.

Электрическая часть будущего агрегата пока выглядела как хаотичное сплетение толстых медных змей, но в этом беспорядке уже угадывалась строгая инженерная логика.

Тяжёлые жилы кабеля, притащенного с соседней дачи, оказались слишком массивными для обычного паяльника. Пришлось орудовать газовой горелкой прямо на весу. Синее, свистящее пламя лизнуло очищенный до блеска металл. Игорь поднёс толстый пруток припоя: канифольный дым густо, маслянисто повалил вверх, заставляя Диму зажмуриться и закашляться. Игорь поднёс толстый пруток припоя прямо к срезу гильзы: свинец и олово жадно втянулись внутрь раскалённой меди, намертво запекая пучок разрозненных проволочек в монолит. Когда металл остыл, Игорь взял мощные пассатижи и для верности намертво обжал юбки наконечников.

На самодельную, грубо вырезанную из куска фанеры панель управления Игорь вывел маленькую двенадцативольтовую контрольную лампу в помутневшем пластиковом корпусе. Это был «запал» — сигнальная цепь возбуждения. Без неё тракторный Г-1000 просто крутился бы вхолостую: через эту копеечную нить накала первый, стартовый ток от старого аккумулятора должен был ударить прямо в обмотку генератора, заставляя его проснуться и генерировать собственное поле.

— Из города люди пошли,— тихо заговорила Лена. Она аккуратно подхватила полотенцем горячий термос и принялась разливать чай по жестяным кружкам.

Тонкая янтарная струйка и поднимающийся от неё мятный пар заметно дрожали, выдавая глухое, тщательно скрываемое волнение её рук.

— Сначала одиночки на велосипедах шли, стороной, а сегодня на рассвете Миша видел целые группы. Пешком, с баулами. Грязные, напуганные...Рассказывают страшное...

Она помедлила, глядя, как муж вытирает испачканные мазутом пальцы о рваную серую ветошь.

— Никанор Павлович с Рябиновой, — Лена кивнула в сторону соседней улицы, заросшей высокими соснами. — Помнишь его? Профессор, из Университета. Они с женой тоже только сегодня на рассвете до своей дачи добрались. Пешком шли, представляешь?...Я позвала их к нам на обед. Пусть он сам тебе всё расскажет, без этого испорченного телефона.

Игорь хмыкнул, снова утыкаясь в работу, но Лена заметила, как на долю секунды замерли его пальцы, затягивающие латунную гайку на силовом зажиме выпотрошенного блока ИБП.

— Правильно сделала, — обронил он, и в тишине гаража сочно щёлкнул ключ-трещотка. — Павлович мужик башковитый, хоть и гуманитарий, лишнего не присочинит...

Игорь сделал последнее усилие, навалившись всем телом на вороток, и намертво застопорил контргайку на станине. Тяжелый, угловатый гибрид «Хонды» и тракторного генератора теперь монолитно сидел на раме садовой тележки, ощетинившись свежими медными клеммами. С черновой сборкой было покончено.

Он пригубил обжигающий мятный чай, со стуком поставил кружку и снова повернулся к верстаку. Бесперебойник, вскрытый и напрочь лишённый своего аккуратного пластикового панциря, больше не напоминал цивилизованную офисную технику. Теперь это была обнажённая текстолитовая плата, густо застроенная бочонками конденсаторов, с торчащим пучком толстых силовых проводов и массивным кубом трансформатора.

Игорь безжалостно, с хрустом выломал штатные крохотные пластинки радиаторов, рассчитанные всего на десять минут работы до полного разряда родной батареи. На их место, густо промазав подложки свежей термопастой, он намертво прикрутил тяжёлые, раскидистые алюминиевые «ежи» от старых советских тиристоров, найденные в закромах верстака. Металл лёг плотно. Теперь силовые полевые транзисторы могли качать ток часами, не рискуя в первые же минуты превратиться в каплю расплавленного кремния.

Сверху, намертво притянутый капроновыми стяжками прямо к рёбрам новых радиаторов, замер чёрный квадрат двенадцативольтового кулера. Ему предстояло стать главным и основным охладителем этой самодельной энергосистемы...

— Смотри, Димон, — бросил Игорь, не отрываясь от работы и ловко орудуя кусачками. — Наш тракторный генератор даёт двенадцать вольт постоянного тока и заряжает буферный аккумулятор. А этот распотрошённый чёрный ящик — наш переводчик, инвертор. Он берёт постоянные двенадцать вольт и нарезает их в переменные двести двадцать. Глубинный насос в колодце — парень тупой, железный, ему для работы правильная синусоида нужна. Наш бесперебойник выдаст грязную, «ступенькой», но для запуска хватит. И главное — не забываем про заземление. Без хорошего контура статика и блуждающие токи нас самих на этой тележке поджарят раньше, чем сгорит насос.

Игорь выпрямился, разминая затекшую поясницу, и достал с верхней полки стеллажа тяжёлый старый советский вольтметр в массивном карболитовом корпусе шоколадного цвета — стыренный им с заводской лаборатории ещё в давние времена. На циферблате гордо красовался знак качества СССР.

— Этот прибор на панели — не для красоты и не для форсу, — пояснил он, аккуратно врезая вольтметр в лист толстого чёрного пластика, который он прикрутил поверх фанерного щитка «Франкенштейна». — Чуть переборщишь с газом — пойдёт перезаряд, закипит аккумулятор или пожжёшь обмотки. Недодашь оборотов — инвертор начнёт «икать» и в конце концов просто выгорит, пытаясь вытянуть просевшую мощность за счёт ампеража.

Он аккуратно утопил прибор в свежевырезанное гнездо, до упора затянул крохотные латунные гайки на задней стенке и подсоединил зачищенные провода к выходным клеммам инвертора. Наконец, Игорь тяжело выпрямился, упёршись руками в поясницу и тщательно вытирая пальцы засаленной мазутной ветошью. Его лицо, осунувшееся от постоянного недосыпа и блестящее от едкого пота, было измазано неровными чёрными полосами на лбу и подбородке — следами случайных прикосновений грязных рук.

— Ну, с Богом... — негромко, едва слышно произнёс он. Рука непроизвольно дернулась — ему вдруг остро, по-детски захотелось перекреститься, но он сдержался...

Игорь перехватил поудобнее пластиковую Т-образную рукоятку, намотал шнур ручного стартера на ладонь, выбирая свободный ход до сопротивления, и резко, всем телом рванул на себя. Японский двигатель отозвался мгновенно, словно только и ждал этой команды. Тяжёлый, басовитый рык разорвал давящую, знойную тишину посёлка, выплюнув в прожаренный дневной воздух плотное облако едкого сизого дыма. Садовая тележка мелко, лихорадочно задрожала, но толстые куски конвейерной ленты сработали как надо — тряска превратилась в глухой, терпимый зуд. Контрольная лампочка на фанерной панели вспыхнула ярким багровым глазом и тут же погасла. Игорь победно вскинул кулак: это означало, что тракторный генератор успешно «зацепился» за магнитное поле, цепь возбуждения отработала, и агрегат начал вливать живые амперы в старый буферный аккумулятор.

Игорь протянул руку и решительно щёлкнул тумблером инвертора.

В ту же секунду к басовитому рокоту бензинового мотора примешался новый, ни на что не похожий звук — густой, низкочастотный гул раскачавшегося трансформатора. Это была настоящая музыка цивилизации, упрямо пробивающаяся сквозь наваливающийся хаос. Сверху над платой бешено зажужжал чёрный квадрат кулера, выплёвывая в лицо Игорю струю тёплого воздуха с запахом нагретой канифоли и свежей термопасты.

Он плавно потянул за рычажок дроссельной заслонки, прибавляя газу и регулируя обороты «японца» чисто по слуху, ловя тот самый ровный, рабочий ритм. Его взгляд намертво прикипел к приборному щитку. Стрелка старого вольтметра в карболитовом корпусе, мелко подрагивая от общей вибрации тележки, уверенно поползла вправо по шкале. Она плавно миновала блёклый нижний сектор, пересекла отметку в две сотни и, качнувшись, замерла точно напротив заветной, выведенной белой краской цифры «220». Стабильные двести двадцать вольт переменного тока. «Франкенштейн» ожил...

Он выудил из глубин инструментальной сумки тяжёлый чёрный прибор — свою старую, советскую «цешку». Привычным, заученным до автоматизма движением Игорь крутанул круглый переключатель диапазонов, с сухим треском выставив «600 вольт переменного тока», и аккуратно коснулся острыми щупами оголённых выходных клемм.

Дима затаил дыхание, глядя, как тонкая, словно волосок, стальная игла задрожала над дугой зеркальной шкалы. Она плавно качнулась вправо, миновала двойку и замерла, чуть-чуть не дойдя до середины следующего деления. Игорь слегка наклонил голову, прищурился и поймал идеальное совмещение стрелки с её собственным отражением в зеркальной полоске — старый инженерный трюк, напрочь убирающий погрешность взгляда.

— Двести двадцать четыре вольта, — негромко проговорил он, и в его голосе впервые за этот бесконечный день прорезалось торжество. — И частота на слух герц под пятьдесят. Как в аптеке!

Он повернулся к Диме, чьё лицо в тусклом багровом свете контрольной лампы казалось восторженной, застывшей маской.

— Видал, студент? — Игорь ухмыльнулся, оголив жёлтые зубы на перемазанном мазутом лице. — Это тебе не индикаторной отвёрткой в офисную розетку тыкать! Мы сейчас с тобой сами, из говна и палок, работающий кусок цивилизации из небытия выдернули. Ладно, зубы не скаль, радоваться пока рано. Главный зачёт впереди.

Он резко сбросил газ «Хонды» до холостых оборотов — генератор недовольно, прерывисто заворчал, а гул трансформатора внутри ИБП перешёл в низкое, выжидающее гудение.

— Димон, хватай кабель и тяни наш погружной насос к колодцу, — скомандовал Игорь, вытирая рукавом заливающий глаза пот. — Разматывай шланг прямо через огород. Нужно проверить «пусковой». В глубинных насосах движки тяжёлые, пусковой ток у них конский. Если наш инвертор сейчас захлебнётся на старте — вся работа коту под хвост, нам хана. Давай, шевелись, нечего бензин вхолостую палить!

Игорь внимательно, не мигая, следил за приборным щитком. Когда Дима у колодца опустил насос в стальную обсадную трубу воткнул вилку в розетку «Франкенштейна», весь агрегат натужно, утробно взвыл. Тяжёлый силовой трансформатор внутри ИБП издал жуткий звук, похожий на сухой металлический скрежет зубов, а обороты бензиновой «Хонды» на секунду критически просели. Движок захлебнулся, выплюнув из глушителя в прожаренный воздух густое облако чёрного, как деготь, копотящего дыма. Стрелка вольтметра бешено метнулась влево, упав чуть ли не до ста пятидесяти вольт — инвертор работал на пределе своих сил.

— Давай, родной, тяни... Ну же! — сквозь зубы прошептал Игорь, подаваясь вперёд и готовый в любую секунду вырвать вилку насоса из розетки.

Через бесконечные три секунды натужный гул выровнялся, переходя в ровный рокот. Стрелка вольтметра, вздрогнув, лениво поползла обратно вверх и победно замерла на отметке «220». В ту же секунду из шланга на краю огорода раздалось весёлое хлюпанье, и тугая, ледяная струя чистой колодезной воды с шумом ударила в сухую, потрескавшуюся траву.

— Выдержал... — облегчённо, со свистом выдохнул Игорь, чувствуя, как обмякли напряжённые плечи. Он обессиленно опёрся ладонями о верстак. — Сдюжил, чертяка...

Игорь медленно выпрямился, сочно хрустнув затекшими позвонками, и бросил грязную ветошь на край верстака. Протянул руку и перекрыл топливный краник «Хонды». Двигатель, сделав несколько затухающих оборотов, глухо чихнул и затих. Гараж мгновенно затопило звенящей тишиной, в которой было слышно лишь ленивое потрескивание остывающего глушителя.

— Слышал, студент? — в голосе Игоря, несмотря на смертельную усталость, промелькнула тень довольной усмешки. — У нас сегодня, считай, светский раут организовался. Обед с целыми профессорами из Университета. Так что докручивай контур заземления, фиксируй кабель и марш к бочке отмываться. Негоже городскую интеллигенцию нашими мазутными рожами пугать.

Он стянул с головы защитные очки, оставившие на чумазом лице чистые полукруги вокруг глаз, и кивнул на выход.

— Но сначала, пока Лена там на стол накрывает, зайдём к Петровичу — посмотрим на его раскопки, вдруг он на Трою наткнулся? Шлиман недоделанный...

Он хлопнул парня по плечу, выводя его из ступора, и направился к выходу из гаража, на ходу бросая короткий, хозяйский взгляд на «Франкенштейна».

На улице солнце палило во всю мощь, стоя почти в зените и превращая пыльный, неподвижный воздух «Энергетика» в душный, горячий кисель. Им пришлось идти минут пять по мёртвой, звенящей от зноя улице мимо вымерших дачных домиков с закрытыми ставнями. Раскалённый гравий обжигал даже через толстую подошву кирзачей, а тишина стояла такая, что было слышно лишь шуршание их собственных шагов.

Наконец они дошли до участка Петровича на самом отшибе посёлка. Игорь с Димой свернули с дороги, прошли мимо покосившейся калитки и вышли к заднему двору.

Хозяин дачи — исхудавший, по пояс голый, с налипшей на мокрую грудь жирной глиной — сидел прямо на куче вырытой земли на краю своей монументальной ямы. Рядом валялась штыковая лопата. Мужчина тяжело, со свистом дышал и безнадёжно смотрел на стоящую в тени старой яблони огромную, сорокалитровую стальную кастрюлю. Над её плотно закрытой крышкой, привлечённые едва уловимым сладковатым запахом тепла, уже вовсю кружили первые крупные мясные мухи. Мясо внутри кастрюли медленно погибало под безжалостным майским солнцем.

Игорь оценил масштаб бедствия и обернулся к парню:

— Димон, пулей назад в гараж. Тащи из нашего сарая белый пластиковый мешок с аммиачной селитрой. И ведро воды захвати, — скомандовал он, а затем шагнул ближе к куче земли, заложив руки за спину. — Петрович, хорош землю пузом тереть, подь сюды! Сейчас я тебе фокус буду показывать...

Сосед подошёл неохотно, уныло волоча лопату за черенок по сухой, прожаренной солнцем земле. Всем своим видом он выражал предельную усталость и глухой скепсис, явно не желая отвлекаться на какие-то там глупые фокусы...

Прошло минут десять томительного ожидания в знойном мареве, прежде чем на пыльной дороге показался запыхавшийся Дима. Парень тяжело дышал, лицо его покраснело от бега, а в руках он тащил полное ведро колодезной воды и заполненый на треть, надсадно шуршащий мешок с удобрением. Дима со стуком опустил ношу у ног старших.

— Зря ты в земле ковыряешься, Петрович, — сказал Игорь, открывая притараненый Димой мешок. — В мае температурная изотерма ушла глубоко, земля сверху прогрелась. Ты до холодного слоя и до осени лопатой не докопаешь, только спину сорвёшь.

— А что делать-то? — отозвался старик, вытирая ладонью серую от пыли шею. — Свету нет, погреба глубокого нет... Ледника, как в старину, тоже не заготовили. Пропадёт же мясо. Всё пропадёт. Обидно до слёз...

Игорь поставил ведро с ледяной водой прямо перед соседом и жестом велел Диме:

— Сыпь, студент. Прямо туда, не жалей. Сейчас мы твою кастрюлю без всякого электричества заморозим.

— Давай, мешай. Не спи! — подтолкнул парня Игорь.

Дима схватил валявшийся рядом колышек и начал энергично, по кругу взбалтывать раствор. Белые гранулы с сухим шуршанием закружились в водовороте, стремительно тая. Прошло всего полминуты, и он вдруг резко охнул, едва не выронив палку, и испуганно отдёрнул руку, случайно коснувшуюся оцинкованного бока ведра.

— Ух ты... Ничего себе! Она же ледяная!

На глазах у изумленного Петровича серое оцинкованное ведро сверху донизу, прямо поверх капель колодезной воды, стремительно покрывалось плотным, пушистым слоем белого морозного инея. Воздух вокруг ведра ощутимо похолодел, пахнуло резкой, чистой стужей посреди изнуряющего майского зноя.

Игорь удовлетворенно кивнул, глядя на ошарашенное, вытянувшееся лицо соседа.

— Вот тебе и фокус, Петрович. Чистая наука, эндотермическая реакция. Эта соль — аммиачная селитра — прожорливая тварь, она тоннами жрёт тепло из воды. Температура раствора падает до минус двенадцати, а то и пятнадцати градусов буквально за минуту.

Игорь легонько, одобряюще пнул покрытое изморозью ведро, внутри которого уже вовсю схватывалась ледяная кашица, носком своего кирзача.

— Смотри сюда и запоминай технологию. Берёшь бочку, наливаешь воду, бахаешь туда селитру из расчёта один к одному. А внутрь, прямо в этот рассол, ставишь свой стальной бидон или кастрюлю с мясом. Пока селитра растворяется — у тебя там внутри настоящая зимняя морозилка. Сутки продукты пролежат и даже не подумают задохнуться. А как раствор потеплеет — выльешь его под яблони, это же чистый азот, шикарное удобрение. Двойная выгода!

Петрович смотрел на стремительно нарастающий лёд на стенках ведра с таким благоговением, с каким монастырский протоиерей смотрит на явление чудотворной иконы. На его измождённом лице впервые за день прорезалась робкая, ошалелая улыбка.

— Так это что же... — Петрович суетливо потер ладони, и в его глазах загорелся азартный огонек. — Это можно прямо льда в ведрах наморозить и в мою яму накидать? Сверху соломой присыпать, как деды делали?

Игорь скептически посмотрел на полупустой пластиковый мешок удобрений, затем перевёл взгляд на монументальный котлован соседа.

— Чисто технически — можно, — обрубил он энтузиазм старика. — Но чтобы набить тво раскопки льдом хотя бы на треть, тебе понадобится пара тонн селитры и целое озеро чистой воды. Это ресурс разовый, Петрович, и сейчас — очень дорогой. Не переводи добро. Используй эту химию с умом, для «шоковой заморозки». Прямо в кастрюле охлади до упора, потом обматывай в три слоя старого войлока или ватных одеял — и вот тогда суй на самый копаный низ своей ямы. Так оно неделю пролежит и не задохнётся.

— А ледяной рассол из ведра, как оттает, на землю не выливай — это концентрированный азот. Полей яблони, им сейчас в самый раз. Пусть хоть какой-то прок будет от твоих великих археологических раскопок, расхититель гробниц хренов! Ладно, бывай. Нам отмываться пора.

Игорь развернулся и зашагал обратно по тропинке. Дима, пряча улыбку, последовал за ним, оставив Петровича благоговейно караулить покрывающееся инеем оцинкованное ведро.

Лена накрыла стол в самом тенистом углу сада, под густой, раскидистой кроной старой вишни. Воздух здесь казался неподвижным, но дышалось легко — пахло пронзительной свежестью рубленого укропа, молодой петрушки и хрустящих солёных огурцов.

Главным техническим достижением Игоря к этому обеду стала, конечно, окрошка. Огромная эмалированная кастрюля, глубоко погружённая в оцинкованное ведро с раствором аммиачной селитры, успела покрыться снаружи плотной седой изморозью. Эндотермическая реакция высасывала остатки тепла из металла с жадностью голодного хищника, и от кастрюли шёл едва заметный, прохладный пар.

Лена разливала густую, заправленную домашним квасом окрошку по глубоким глиняным мискам. Юля и Миша сидели напротив Никанора Павловича, привычно и даже чуть буднично воспринимая ледяной конденсат на стенках посуды. Для них это не было каким-то невероятным техническим прорывом — просто «папа опять что-то там нахимичил», как делал это сотни раз в их прошлой, мирной жизни до Вспышки.

Юля лениво отогнала залетную муху, машинально поправив выбившуюся прядь волос, а Мишка сосредоточенно крошил ржаной хлеб в тарелку, изредка поглядывая в сторону раскрытых ворот гаража, где теперь стоял «Франкенштейн». Он знал: раз отцовский аппарат завёлся, значит, скоро в «Энергетике» будет и чистая вода, и свет, и всё остальное. Батя порешает — это было внутренней, нерушимой аксиомой, не требующей лишних обсуждений или бурных восторгов.

Сам профессор аккуратно принял из рук Лены ледяную миску, удивлённо приподнял густые брови и с уважением посмотрел на Игоря, который как раз заканчивал мыть руки у рукомойника.

— Потрясающе, Игорь Владимирович, — произнёс старик, коснувшись пальцами покрытого инеем края кастрюли. — Использовать нитрат аммония для создания искусственного ледника в таких условиях... Это ведь классический учебник химии, девятнадцатый век! Но как изящно применено.

Рядом с кастрюлей, на старом жестяном блюде, дымилось мясо, пуская по саду дразнящий аромат жареного жира, а толстые ломти свежего хлеба ещё хранили в себе остаточное, живое тепло печи.

Никанор Павлович выглядел постаревшим сразу на десять лет. Прежний лоск университетского преподавателя сошёл с него, оставив лишь обострившиеся черты лица и глубокие тени под глазами. Он сидел, судорожно, до белизны в суставах сжимая глиняную кружку с домашним квасом, и его исхудавшие руки заметно, крупно дрожали.

— Спасибо, Леночка, — тихо, сорванным голосом сказал он, глядя в свою миску. — В городе сейчас за такую тарелку человека могут убить. Аж не верится, что мы сумели до вас добраться... А там, в городе... там всё очень плохо...

Игорь присел напротив, внимательно разглядывая гостя. Он подмечал каждую мелочь: и резкое добавление седины в некогда аккуратной бородке, и ходуном ходящие пальцы у человека, который ещё месяц назад был холёным и уважаемым профессором престижного городского Университета.

— Давай, Павлович, выкладывай, — произнёс Игорь, пододвигая ближе к старику глиняную миску, от которой ещё шёл лёгкий, пахнущий укропом холодный парок. — Что там от нашего города осталось? Как выходить решились? И Зою Александровну что-то не видать с вами... Приболела? В домике осталась?

Никанор Павлович потянулся к ложке, но его рука, покрытая синей сетью вздувшихся вен и въевшейся в поры дорожной пылью, задрожала так сильно, что сталь глухо звякнула о край тарелки.

Профессор поднял взгляд. Его обгоревшее до красноты на безжалостном солнце лицо казалось чужим, ввалившиеся глаза лихорадочно блестели из глубоких глазниц, а у искусанных губ залегли землисто-серые, мёртвые тени. Былой лоск слетел без следа, оставив лишь измождённого, смертельно уставшего старика.

— В домике она, у нас на участке... Я её уложил, как добрались. До сих пор в себя приходит, — профессор тяжело, с видимым трудом сглотнул, продолжая невидящим взором смотреть в одну точку на скатерти. — Мы ведь уже на второй день после Вспышки поняли, что пора уходить. Хватило ума. Первые сутки мы ещё на что-то надеялись: ремонтные бригады, МЧС, армия, правительственные обращения по радио... А потом до нас дошло — никто не придёт. Спасать нас некому. Решили пробиваться сюда, на дачу, другого выхода всё равно не было. Собрали в квартире вообще всё, что нашли: крупы, консервы, остатки питьевой воды в пятилитровых баклажках. Нагрузились, как верблюды, спины едва не трещали...

Никанор Павлович остановился, дрожащей рукой поднёс к губам кружку и с видимым, жадным удовольствием отхлебнул ледяного, пахнущего ржаной корочкой кваса. Сделав несколько глубоких глотков, он утер рот тыльной стороной ладони и глухо продолжил:

— Пошли через центр, думали, там безопаснее. Какое там... Все магазины, аптеки, склады разграблены просто в хлам. Стеклянное крошево под ногами, дым. Своими глазами видели, как мародёры выносили большую «Пятёрочку» на углу. Люди обезумели, понимаете? Прямо топтали друг друга ради пачки макарон. Женщина, споткнулась и упала прямо у стеклянного входа... и по ней, не разбирая дороги, повалила толпа. Сверху, по живому телу. И никто, вообще никто не остановился! Жутко было — крики, вой, кровь на битом стекле, очень много пьяных... Мы дворами, дворами пробирались, дышать боялись. А вот на самом выезде из города, уже перед окружной, наткнулись на самодельный блокпост. Прямо поперек шоссе баррикаду соорудили, суки... Понавытаскивали мусорных баков, перевернули парковые лавочки, колючую проволоку откуда-то приволокли...

— Там была всякая...мразь, — профессор с трудом выговорил это слово, и на его бледных щеках проступили багровые пятна. — Те самые, кто раньше-то всю жизнь на самом дне обретался, а теперь вдруг почувствовал себя хозяевами чужих жизней. Бомжи, гопники, наркоманы... У кого-то арматура в руках, у кого-то кухонные тесаки. Они просто потрошили сумки у всех, кто пытался выйти на трассу. В основном золото искали, дорогие часы и наличку — дураки, всё ещё верят в силу бумажек... Но и еду, чистую воду тоже отбирали. Наш багаж раздербанили за минуту, перевернули всё вверх дном.

Никанор Павлович на секунду закрыл глаза, и его челюсти судорожно сжались, вспоминая пережитое.

— Я было дёрнулся, попытался баклажку с водой удержать... Меня тут же оприходовали куском трубы прямо по рёбрам. Дышать до сих пор больно. Зоя меня собой заслонила, кричать начала, упала на меня... Наверное, только это нас и спасло. В общем, выбросили нам из наших же припасов одну только буханку засохшего хлеба и полтарашку воды. Сказали: «Валите отсюда, интеллигенция вшивая, пока живы». Если сейчас разобраться — нам ещё крупно повезло. Господи, как же повезло... Тех, кто покрепче был, кто всерьёз сопротивлялся или права качал, они калечили на месте. Без всякой жалости, без рефлексии... Как скот на бойне.

Наступила удушливая тишина. Мишка перестал крошить хлеб. Он замер с зажатой в кулаке горстью крошек, глядя на профессора. Дима медленно опустил взгляд в свою тарелку, а Лена тихо, судорожно охнула, прижав ладонь к губам и бледнея на глазах.

Игорь не шелохнулся. Его лицо превратилось в каменную, застывшую маску, а взгляд, устремлённый на дрожащие руки Никанора Павловича, стал тяжёлым, как свинец. Внутри него, под налётом привычного цинизма, сейчас закипала ярость. Закончились дачные посиделки. Мир за границей их СНТ окончательно превратился в дикое поле.

— Девок молодых... — Никанор Павлович запнулся. Его взгляд на долю секунды мазнул по бледной, замершей Юле, и старик судорожно кашлянул, словно подавившись этим воспоминанием. Он растерянно посмотрел на свои грязные, дрожащие пальцы и горестно, безнадёжно махнул рукой, обрывая страшную фразу на полуслове. — В общем... всё плохо. Совсем плохо...

За столом стало слышно, как гудит оса, прилетевшая на запах жареного мяса. Игорь даже не повернул головы на её назойливый звук. Он смотрел в упор на профессора, и в глубине его глаз зажглись нехорошие, холодные огоньки. Лена замерла с половником в руке, боясь пошевелиться, а Дима крепко, до хруста сжал зубы.

— Ну мы и пошли дальше по шоссе, плелись кое-как... — Никанор Павлович снова пригубил квас, но тот уже не приносил ему прежнего облегчения. — Люди в дороге невольно сбивались в кучи, в целые колонны — так казалось вроде как безопаснее, спокойнее... Но это не сильно помогло...

Профессор поднял глаза на Игоря, и в них отразилась вся накопленная за эти дни беспомощность мыслящего человека перед лицом первобытной дикости:

— Потом появились деревенские. Местные, из тех сёл и посёлков, что тянутся вдоль трассы. Выезжали на старых мотоциклах с люльками, на мопедах... Знаешь, Игорь, как на сафари. Смеялись, гоготали. Подъезжали к измождённым людям, обыскивали, силой срывали обручальные кольца, серёжки, отбирали последние остатки сухарей и воды. Куражились вовсю, суки... Понимали, что закон кончился, и им за это ничего не будет. Городские для них теперь — просто дичь в поле...

— Мы видели там одного мужчину. Он сидел прямо в пыли на обочине... В одних семейных трусах, — Никанор Павлович зажмурился, словно пытаясь развидеть эту картину. — Весь серый от грязи и сине-чёрный от побоев. Он плакал, Игорь. Взрослый, крупный мужик сидел и навзрыд выл. Рассказал, что утром его под дулом охотничьего ружья погнал к себе на подворье какой-то местный кулак. Заставил весь день, по самой жаре, копать огород. Весь день под этим безжалостным солнцем, без единого глотка воды. А когда работа закончилась, он отобрал у него одежду, обувь, все вещи из карманов, напоследок ещё и избил черенком от лопаты и вышвырнул на дорогу. Даже корки хлеба не дал...А мы? А мы с Зоей ничем ему помочь не могли — сами из последних сил ноги волокли.

Профессор открыл глаза и посмотрел на Игоря, ища хоть какого-то понимания или оправдания собственной слабости:

— Знаете... я ведь такое раньше только в старых фильмах про войну видел. Помнится, ещё спорил на кафедре, наговаривал на режиссёров, что краски сгущают ради драмы, что в жизни люди так быстро человеческий облик не теряют, не могло такого быть в цивилизованном обществе. Оказывается, могло... и ещё как может...

На вишню над столом с сухим шуршанием опустилась какая-то птица, но никто даже не поднял головы. Рассказ Никанора Павловича словно сорвал тонкую марлевую повязку с их тихой дачной иллюзии, оголив гниющую, страшную рану, которая разрасталась всего в нескольких километрах за забором «Энергетика».

С каждой новой фразой Никанора Павловича Игорь мрачнел всё больше и больше. Его пальцы, лежавшие на деревянной столешнице, сжимались в тяжёлые, бугристые кулаки.

— Мы дошли до своего участка только к сегодняшнему утру. Пешком, почитай, сутки... — Профессор судорожно вздохнул, и по его морщинистой щеке поползла чистая слеза, оставляя дорожку на пыльной коже. — Зоя... она просто переступила порог нашего дачного домика и упала на кровать. Прямо в одежде, в грязной обуви. Я её напоил остатками воды, обмыл лицо, но она... она ни на что не реагирует. Разговаривать со мной не хочет. Просто лежит в темноте, уставившись в одну точку на потолке, и молчит. Понимаешь? Молчит и мелко-мелко дрожит . Я не знаю, как её вернуть...

Игорь, мрачный и злой, молча слушал, фиксируя в голове каждую деталь. В его уме уже выстраивалась чёткая и циничная карта рисков: город мёртв, трасса перекрыта бандитами, окрестные деревни пошли в разнос и начали сбиваться в мародёрские шайки. СНТ «Энергетик» пока ещё оставался слепой зоной, но это ненадолго. Скоро эта доберётся и до них.

— Ешь, Павлович, — прервал затянувшуюся паузу Игорь. Его голос прозвучал низко, но в нём была та сила, которая заставляет подчиняться. Инженер пододвинул к старику тарелку с ледяной, пахнущей зеленью окрошкой и пододвинул ближе жестяное блюдо, на котором всё ещё исходили паром жирные, поджаристые куски мяса. — Давай, бери ложку. Ешь и отдыхай. Силы тебе ещё понадобятся. Зое Александровне тоже потом отнесёшь. Заставь её поесть, хоть через силу, хоть с ложечки. Ей сейчас нужно тепло и калории, чтобы из ступора этого выйти. Давай, Павлович.

Профессор ел медленно, механически двигая челюстью и невидящим взором уставившись в тарелку, словно выполнял непосильную, тяжёлую работу. Когда с обедом было покончено, он тяжело поднялся, обеими руками опираясь о край стола.

— Спасибо, Игорь. Спасибо, Леночка... — почти шёпотом произнёс старик, кутаясь в свой поношенный пиджак, несмотря на удушливую жару. — Пойду я... надо к ней. Нельзя её там одну в темноте оставлять.

Игорь молча кивнул, провожая взглядом сгорбленную фигуру соседа, который медленно побрёл по тропинке в сторону своего участка, бережно неся в руках завернутую в чистое полотенце миску с едой для жены.

За столом повисла тяжёлая, густая, как болотная жижа, тишина. Теперь, когда старик ушёл, этот вакуум стал почти осязаемым. Слышно было только, как где-то в зарослях одичавшей малины надрывно, басовито жужжит запоздалый шмель. Лена молча, с преувеличенным вниманием собирала пустую посуду, низко наклонив голову — она изо всех сил старалась не смотреть ни на мужа, ни на детей, чтобы окончательно не разреветься.

Солнце, совершив свой дневной круг, начало медленно клониться к горизонту. Его косые лучи больше не грели, а лишь окрашивали яблоневый сад и пыльные крыши «Энергетика» в тревожные, багрово-красные тона. Время мирного быта и гаражных фокусов безвозвратно истекло.

Игорь замер у покосившейся калитки, вглядываясь в серые сумерки и ловя каждый чужой звук.

— Пойдём в дом, — тихо, почти умоляюще сказала Лена, со спины коснувшись его напряжённого плеча. — Детей надо уложить, да и холодает как-то резко...

Игорь только открыл рот, чтобы ответить, как земля под подошвами коротко вздрогнула. А в следующий миг издалека, со стороны главного въезда в СНТ, сквозь багровое марево заката донёсся сухой, утробный перестук.

Звук нарастал пугающе быстро. Он безжалостно ломал вечернюю тишину, превращаясь в наглое, тяжёлое, захлёбывающееся рычание мощного дизеля. Так рычит крупная техника, хозяева которой не собираются ни от кого прятаться. Километрах в двух от их линии, ломая кусты на обочине, к дачам уверенно шёл чужак.

Вечерний покой «Энергетика» окончательно развалился, когда из-за дальнего поворота, ломая разросшиеся кусты облепихи, ревя выкатил синий ЛТЗ. Трактор, хищно поблёскивая в последних багровых лучах заходящего солнца своими угловатыми, грубыми формами, резво подпрыгнул на глубокой выбоине и, взметнув высокое облако серой пыли, замер точно напротив калитки Игоря.

Тяжёлый двигатель ещё секунду-другую натужно поработал на холостых оборотах, лениво выстреливая из выхлопной трубы в блёклое небо короткие порции сизого, едкого дыма, а затем послушно смолк. В наступившей внезапной тишине, которая после тракторного рёва показалась почти оглушительной, было слышно лишь, как со щелканьем остывает раскалённое железо мотора, да тонко, едва уловимо звенит в застывшем воздухе медленно оседающая на забор пыль.

Три тяжёлых, туго набитых полипропиленовых мешков с солью один за другим глухо бухнулись из прицепа на утоптанную землю, подняв небольшое, быстро тающее облачко белой, едкой пыли. Михалыч, шумно спрыгнув следом на дорогу, утер лоб кепкой и кивнул на груз:

— Здорово, Василич! Принимай продукт, всё точно по нашему уговору, до грамма. Чистый «экстра», мелкий, сухой — на закрутки в самый раз будет. А тебя тут в округе, оказывается, каждая собака знает. Спросил на въезде — мне сразу пальцем ткнули, быстро дорогу нашли.

Игорь молча кивнул в знак приветствия и в ответ выкатил из раскрытых ворот гаража тяжелую двухколёсную тележку. В густеющих синих сумерках «Франкенштейн» выглядел особенно грозно, даже пугающе: хаотичное переплетение разномастных проводов, тускло поблескивающий голый металл радиаторных пластин и мощное японское сердце, готовое в любой момент к бешеному рывку.

Он перехватил шнур стартера и резким рывком оживил мотор. «Японец» отозвался мгновенно, без осечки, в один миг заполнив пространство бодрым и уверенным рыком. Игорь не сводил взгляда с самодельного приборного щитка: стрелка встроенного вольтметра, мелко дрожа от общей вибрации, тяжело качнулась вправо и намертво замерла на отметке 14,2 вольта.

— Гляди! — Игорь почти крикнул, чтобы перекрыть шум дизеля, и кивком указал на шкалу. — Напряжение в сети железное, как в аптеке! Гена выдаёт чистый номинал, заряд пошёл!

Чтобы окончательно снять все вопросы и сомнения, Игорь шагнул ближе и плотно прижал открытую ладонь к массивным алюминиевым «ежам» — самодельным радиаторам инвертора. Металл под рукой был ещё холодным, но Игорь кожей чувствовал едва уловимый, зудящий гул энергии, проходящей сквозь силовые транзисторы.

— Сейчас нагрузку дадим, сам увидишь, как он насос потянет, — Игорь обернулся к гостю, чьё обветренное лицо в мертвенно-зелёном свете контрольной лампы сейчас казалось вырубленным из куска камня. — Это тебе не китайская одноразовая тарахтелка из супермаркета, тут запас по току двойной! Значит так, Михалыч, слушай сюда и запоминай. Главное для него — температура. Видишь эти рёбра алюминиевые? Если прижмёшь ладонь и рука не терпит больше трёх секунд — всё, глуши к чёртовой матери, дай остыть. Ремень генератора проверяй каждое утро перед запуском. Если заскрипит или провиснет — подтяни вот этим вот регулировочным болтом. Но не перетяни, понял? А то «японцу» передние подшипники на валу вырвешь, локти потом кусать будем. И масло... масло лей только то, что я тебе в канистре дал. Оно импортное, чистая синтетика, в эту сорокаградусную жару в воду не превратится и плёнку удержит...

Грузили тяжёлую, угловатую установку втроём: Игорь, сам Михалыч и тракторист Баламут — плечистый, молчаливый и вечно хмурый, от которого за версту несло соляркой и махоркой. «Франкенштейна» общими усилиями водрузили на деревянный настил телеги и намертво, в четыре руки зафиксировали толстыми капроновыми растяжками.

Когда дизель ЛТЗ снова натужно затарахтел, выплёвывая в сумерки сизый дым, Игорь поднял руку и жестом остановил уже собиравшегося лезть в кабину Михалыча.

— Присядем, Михалыч? Посидим на дорожку, — Игорь кивнул на грубо сколоченную деревянную лавку у самого забора.

Михалыч помедлил, бросив взгляд на уходящее за чернильный горизонт багровое солнце, но спорить не стал, тяжело опустился на доски. Достал из кармана куртки помятую пачку «Беломора», ловко хрустнул гильзой и протянул Игорю. Затянулись молча, глядя перед собой. Густой дым пах горькой полынью, дегтем и сухой степной пылью.

— Слышал я сегодня кое-какие новости, Михалыч, — негромко, не поворачивая головы, начал Игорь. — Говорят, в деревнях вдоль трассы совсем весело стало. Городских беженцев, поговаривают, на огородах вместо лошадей запрягают да черенками потчуют. Правда это, или брешут люди от страха, как думаешь?

Михалыч тяжело вздохнул, выпустив струю дыма в неподвижный воздух.

— Если бы врали, Василич... — Он тяжело вздохнул, и уголёк «Беломора» на секунду ярко вспыхнул в сгустившейся темноте, выхватив его осунувшееся лицо. — У молодняка нашего, крыша поехала окончательно. Почувствовали, что узды больше нет, закона нет, и твори теперь что хочешь. Участкового нашего, Серёгу... Коррупционер, конечно, но ведь живой человек, вреда особого от него мужикам не было... Так вот, как он ни прятался, — нашли. Забили до смерти железными прутьями, вместе со всей семьёй... Всю ночь в деревне крики стояли, а никто из соседей и носа на улицу не высунул. Побоялись. И я побоялся, чего уж тут...

Михалыч замолчал, глядя на свои огромные, натруженные, покрытые трещинами руки, в которые намертво въелась земля.

— На шоссе теперь у них настоящий промысел, как на работу ходят, — глухо продолжил, стряхивая пепел на траву. — Сбиваются в стаи, набеги на трассу устраивают. Беженцев, что из города тянутся, потрошат до последней нитки, до трусов раздевают. Кого посмирнее да покрепче — под дуло ружья и к себе на подворье, навоз в хлеву грести да землю носом пахать. Самогонщицу бабу Люду вчера подчистую «раскулачили» — вынесли из хаты вообще всё, даже заначку со спиртом на чердаке, под сеном, нашли. Продукция теперь у этой шоблы рекой течёт, оттого они и борзеют с каждым часом всё сильнее. Попик наш местный, отец Арсений — он хоть и сам горькую попивать горазд, грешен, но тут набрался откуда-то смелости, вышел к ним с иконой, вразумить пытался, к совести взывал... Так ему так по шее накостыляли, что старик зубы свои гнилые прямо на асфальт выплюнул. Крест серебряный, сорвали. Теперь он из подворья своего носа не показывает. Лечит душевные и телесные раны остатками кагора...

— А что ты хотел? — Михалыч резко повернулся, и в его глазах, подхваченных светом далеких звезд, блеснула черная усталость. — Больше половины тех, кто сейчас по трассе с арматурой бегает да девок караулит, — это же бывшие сидельцы. Жизнью и судьбой обиженные, озлобленные на весь свет. Они ведь во всех своих бедах и нищете кого винят? Городских, конечно. Мол, вы там, суки, в своих кондиционированных офисах жировали, бабки из воздуха делали, пока мы тут в навозе да в мазуте ковырялись за копейки. Теперь, говорят, наш черёд настал. Наша власть. Разворачивай сумки, интеллигенция...

Игорь молча выслушал этот манифест новой эпохи, аккуратно затушил окурок о толстую подошву своего кирзача и бросил смятый фильтр в траву.

— И что, управы на них нет вообще никакой? — негромко спросил он, глядя прямо перед собой. — Ты ведь мужик авторитетный, Михалыч, неужели тебя не слушают?

— Какая там, на хрен, управа... — Михалыч горестно махнул рукой в сторону заведенного ЛТЗ, где в кабине сидел Баламут. — Я и ещё десяток мужиков взрослых, пытаемся, конечно, как-то сгладить, углы обрубить, где возможно, тормознуть их совсем уж наглые вылазки. Но тут, понимаешь, стихия. Чистая анархия. Против толпы пьяной и дурной с одной лопатой или вилами не пойдёшь. К тому же почти у каждого в доме — арсенал. Это в городе у вас за каждый патрон тряслись, а у нас в селе у многих СКС-ки, карабины охотничьи нарезные, «Сайга» двенадцатого калибра чуть не под каждым вторым матрасом лежит. А у некоторых, из тех, кто помоложе да пошустрее, и поинтереснее вещи имеются...

Михалыч тяжело поднялся с лавки, кряхтя, растёр затёкшую поясницу и привычным движением отряхнул засаленные штаны от налипшей сухой травы.

— Ладно, засиделся я у тебя, Василич, пора и честь знать, — фермер бросил короткий взгляд в сторону нетерпеливо рычащего ЛТЗ. — Напоследок тебе один совет дам, по-соседски. Ты забор-то свой укрепи как следует. Ворота подправь, колючку натяни, если есть где. Они, пацаны наши безбашенные, пока всё больше в сторону города смотрят, да на трассу — там сейчас добыча пожирнее... Но когда там всё кончится и делить станет нечего — они ведь и про вас вспомнить могут...

Игорь тоже медленно встал с деревянной лавочки. Он засунул руки в карманы куртки и замер, глядя поверх головы Михалыча, туда, где за тёмной полосой далёкого леса угадывались безжизненные, погружённые во тьму контуры огромного города.

— Это ты верно подметил, Михалыч... про «стихию», — тихо произнёс Игорь, и его голос прозвучал на удивление спокойно. — Но ты видишь только верхушку айсберга. Сейчас из города по шоссе идут те, кто испугался. Обыватели. Те самые, у кого в многоэтажках просто закончилась еда, отключилась вода и окончательно сдохла надежда на спасение. Хрупкие люди. Это всего лишь первая волна. Самая слабая и беззащитная.

Он повернулся лицом к фермеру, и его взгляд в наступивших сумерках стал окончательно холодным...

— Пока в городе есть хоть какая-то еда — хотя бы просроченный кошачий корм или остатки дрянных макарон на разграбленных складах — основная масса людей будет сидеть там, до последнего цепляясь за свои бетонные соты, — произнёс Игорь. — Но, месяца через три, когда последние заначки будут съедены, а ночи станут холодными, город вывернет наизнанку. Голод и холод выдавят их оттуда. И вот тогда из него хлынет настоящий поток.

Михалыч нахмурился, он шумно втянул воздух, собираясь что-то возразить, но Игорь резким, жестом руки остановил его на полуслове.

— Это будут уже не те беззащитные беженцы, которых твои уроды сейчас на дорогах безбоязненно «шерстят» и раздевают до трусов, — продолжил Игорь. — Из города выйдут только те, кто сумел выжить в самое страшное, людоедское время. Понимаешь? Они уже будут абсолютно привычны к крови. Они давно перешагнут через любую мораль, жалость и старые законы. Они будут поголовно вооружены, организованы в жестокие стаи и злы так, как ты себе здесь, даже в самом страшном кошмаре не представишь.

Игорь бросил тлеющую, замятую гильзу папиросы на сухую траву и тщательно, с каким-то ожесточением растёр её носком сапога.

— Их будет очень много, Михалыч. Слишком много, — закончил Игорь, и в его голосе отливала страшная уверенность. — Целая армия голодных, безжалостных и абсолютно отчаянных людей. И вам в вашей деревне от них ни за что не отбиться. Даже если вы всё своё ополчение из трезвых мужиков соберёте, даже если все СКС-ки и дедовские обрезы из заначек достанете. Против такой саранчи никакой забор не поможет... Вас просто сомнут массой и выжгут.

Михалыч долго молчал, неподвижно замерев у лавки и переваривая услышанное. Вечерний воздух, казавшийся до этого разговора просто приятным и прохладным, вдруг в один миг стал по-настоящему ледяным, пробирающим до самых костей. Он тяжело, словно в один миг постарев лет на десять, поднялся. Так и не посмотрев Игорю в глаза, он сутулясь, направился к тарахтящему в темноте трактору. Его размашистая, уверенная походка хозяина земли куда-то исчезла — теперь он шёл тяжело, неуверенно переставляя ноги в густой придорожной пыли.

— Три месяца, говоришь... — бросил он уже из темноты кабины, приоткрыв железную дверцу. — Ну, дай Бог, чтобы ты в своих расчётах ошибся. Слышишь? Молись, чтобы ошибся. Потому как если ты хоть в чём-то прав — то нам всем край. И нам, и вам... всем.

Железная дверь захлопнулась с резким, визгливым стуком. Дизель старой ЛТЗ-ки натужно взревел, выплёвывая в темноту густые клубы черного дыма. Трактор, тяжело, со скрипом переваливаясь на глубоких выбоинах, медленно потащил прицеп с «Франкенштейном» в наступающую, безлунную ночь.

Игорь так и остался стоять один у калитки, посреди пустой темнеющей дороги, прямо у сваленных в кучу мешков с солью. Он долго провожал взглядом тусклые, гаснущие в пыли габаритные огни прицепа, пока они окончательно не растворились вдали.

Игорь знал, что не ошибается. Вечерняя прохлада больше не приносила облегчения — в застывшем, душном воздухе теперь отчётливо, осязаемо пахло гарью, порохом и тяжёлым перегаром той большой беды, которая уже незаметно перешагнула зыбкие границы их маленького дачного посёлка.

Глава 7 Джоули в рассоле

Работа началась в тот самый час, когда мир вокруг ещё отчаянно притворялся прежним — тихим, замершим в глубокой утренней синеве. Обильная, холодная роса густо лежала на траве, вымачивая обувь до нитки, но времени на созерцание природы не было. Весь остаток утра ушёл на лихорадочную, организованную «мародёрку»: Игорь, Дима и Миша цепочкой прочёсывали ближайшие заброшенные участки. В ход шло абсолютно всё, что было способно держать воду и выдержать давление тузлука — старые, рассохшиеся дубовые кадушки, вытащенные из полутёмных, пахнущих мышами сараев, и современные синие пластиковые баки, которые дачники еще неделю назад использовали для полива огурцов.

Тащить эту разномастную тару по мокрой траве оказалось отдельным, изматывающим испытанием. Деревянные кадушки, тяжелые от налипшей земли, приходилось буквально перекатывать на пупе, содрогаясь от каждого треска — хрупкие, изъеденные ржавчиной обручи могли лопнуть в любой момент.

— Ищите крышки! — командовал Игорь, с хрипом вытягивая из-под горы ржавого хлама на чужом участке пятидесятилитровый бак. — Без плотной крышки и гнёта любая бочка — это просто мусорное ведро, а не хранилище. Нам герметичность нужна, иначе всё псу под хвост!

Когда семь бочек — разномастных, пузатых, пахнущих вековой пылью и подвальной затхлостью — были наконец стянуты к их забору, на участке началась большая, безумная мойка. Пока Игорь на крыльце методично, с мерным свистом затачивал обвалочные ножи, Лена приняла на себя обязанности «начальника стерилизации». На костре, разведенном на уличном самодельном очаге, непрерывно, со зловещим бурлением кипели два огромных оцинкованных ведра. Деревянную тару пацаны до кровавых мозолей вычищали жёсткими металлическими щётками, сдирая многолетнюю скользкую грязь и мох, а затем Лена волна за волной заливала потемневший дуб крутым, шипящим кипятком с добавлением можжевеловых веток. Белый пар стоял такой плотный, что весь двор накрыло туманом, как на болоте. Пластиковые же баки парни до одури тёрли с кальцинированной содой — до пронзительного скрипа, пока Игорь лично не засунул голову внутрь каждого и не убедился, что там не осталось даже малейшего намека на затхлый запах застойной воды.

После этого сонный воздух дачного посёлка начал стремительно меняться. Привычную утреннюю свежесть и аромат прогретой хвои грубо вытеснил въедливый, липкий запах океанской рыбы — солёный, тяжёлый, бьющий в нос ледяной, почти замораживающей остротой. Буквально через минуту к нему примешался густой, сладковато-металлический душок парного мяса. Тихий дачный двор окончательно и бесповоротно превратился в разделочный цех под открытым небом. На длинных столах, наскоро сбитых Игорем из толстой половой доски, тускло и хищно поблескивала сталь широких ножей, а по серому бетону садовых дорожек, извиваясь, лениво потянулись первые нежно-розовые ручьи талой воды вперемешку со слизью и кровью.

Для самого Игоря этот изнурительный процесс не имел абсолютно ничего общего с привычными домашними заготовками на зиму. В его скупых движениях читалась исключительно холодная логика технолога. Он не «солил закуску под водочку» — он хладнокровно решал сложную инженерную задачу по герметизации биологического топлива, которое обязано было стать главным источником энергии для его семьи на ближайшие полгода. В каждом сочном пласте мяса или бруске сала он видел не просто еду или деликатес, а чистые джоули и калории, которые необходимо было намертво упаковать в надёжный соляной панцирь.

Он зашёл в сарай и уже через минуту вернулся, неся в руках тяжёлую, перетянутую шпагатом и пахнущую слежавшейся пылью связку новых тряпичных перчаток. С глухим хлопком он швырнул их прямо на разделочный стол — белые трикотажные комки с цепкими синими полимерными пупырышками на ладонях раскатились по мокрой доске.

— Надевайте. Все, быстро и без споров, — намертво отрезал он, когда Миша недовольно попробовал было возразить, что в такой броне «совершенно не чувствуется нож».

Игорь даже не повернул головы в его сторону, полностью проигнорировав его недовольство. Он уже правил лезвие своего длинного обвалочного ножа короткими, злыми и ритмичными движениями о серый корундовый брусок.

— Соль — это не только приправа и консервант. Это наждак, — не прерывая работы бруска, произнёс Игорь. — Сейчас тебе кажется, что в перчатках неудобно, а через час эта серая дрянь разъест твою голую кожу до розового живого мяса. К вечеру вы все без исключения даже ложку за ужином в руках держать не сможете — пальцы разбарабанит от отёков так, что в кулак не согнёте. Любая микроскопическая царапина от рыбьей кости или скол на мосле в тузлуке мгновенно, за сутки, превратится в гниющий, сочащийся нарыв. А нормальных антибиотиков у нас — кот наплакал, на один курс не хватит. Так что берегите руки, если жить хотите.

Он отложил брусок, подхватил со стола пару перчаток и сам первым натянул плотный трикотаж на широкие ладони. Облитые толстым слоем синей резины пальцы согнулись с кожаным звуком, и его кисти сразу стали казаться огромными, какими-то неестественно грубыми, как у портового грузчика. Это был безмолвный, но предельно понятный сигнал для всех: время домашних нежностей и капризов закончилось. Началась конвейерная, грязная работа, где техника безопасности была в сто раз важнее личного комфорта.

Подростки молча переглянулись и потянулись к столу. Но, как выяснилось уже через полчаса, даже эти плотные прорезиненные перчатки спасали лишь отчасти. Мелкая, острая, как битое стекло, соляная пыль всё равно упрямо проникала сквозь манжеты, забивалась под ногти, смешивалась там с липким рыбьим жиром, сукровицей и холодной талой водой. На ладонях и запястьях она стремительно превращалась в серую едкую кашицу, которая при каждом движении ножа начинала нещадно, до глубокой дурноты выжигать кожу.

— Димон! Шо за балет? Играй жёстче! — Игорь перехватил у него скользкий кусок рыбы. — Смотри, как надо — не просто сверху присыпай, как сахарную пудру на булку, а прям втирай, всем весом дави, с усилием — понял?

Он подтянул к себе следующую рыбину — массивную, килограммов на шесть, с тугой крупной чешуёй, которая еще хранила мертвенно-холодный блеск глубокой заморозки. Сильно прижал её левой ладонью к мокрой деревянной доске и одним уверенным движением сделал глубокий косой надрез вдоль толстого хребта. Затем еще один, и еще, с ровным шагом в три-четыре сантиметра. Острое лезвие с сочным хрустом рассекало плотные слои подкожного жира и мышцы, обнажая бледную, волокнистую розовую мякоть. Хрясь, хрясь — кончик ножа глухо натыкался на кость.

— Надрез должен идти до самого позвоночника, до упора, — наглядно объяснял он, глубоко раздвигая пальцами края получившегося разреза. — Океанская рыба — жирная, плотная. Если соль не дойдёт до самой кости, внутри гарантированно начнётся процесс гниения. Бочка задохнется изнутри. Набивай соль прямо в эти «карманы», пальцами туда заталкивай, сколько залезет. Каждая туша на выходе должна стать сплошным соляным монолитом.

Игорь выудил из общей кучи следующую тушу — крупного, пучеглазого океанского окуня с ярко-красной, словно воспаленной кожей. Нож с сухим хрустом рассекал волокна и с скрежетом то и дело задевал жесткие реберные кости. Острые, как иглы, плавники опасно топорщились в разные стороны, угрожая проткнуть даже плотную резину перчаток.

— А это... я тут подумал, — Дима на мгновение замер, тяжело дыша и держа окровавленный нож на весу. — Васильич, а не проще один длинный разрез вдоль всего хребта пустить? И по времени быстрее выйдет, и тушу разваливать на куски не надо. Пластанул от головы до хвоста — и готово.

— Длинный разрез хорош на летней рыбалке, для вялки на ветерке, — бросил Игорь, с силой втирая очередную горсть крупной соли в свежий, кровоточащий надрез. — А в глубокой бочке, под прессом, нам кровь из носу нужно, чтобы соль «встала» внутри мышечной ткани за считанные часы. Понимаешь, Дим? Эти поперечные «карманы» работают как соляные ловушки. Они намертво держат нужную концентрацию тузлука именно там, где слой мяса самый толстый и плотный. Если пойдёт гниль от хребтовой кости — мы выкинем на помойку всю бочку целиком. А это семьдесят килограммов чистого веса. Нам жрать зимой нечего будет. В общем — делайте строго так, как я показал. Шаг три сантиметра, глубина — до самой кости, пока лезвие не упрется.

Первые три бочки — самые массивные, от которых до сих пор остро пахло можжевеловым паром — Игорь отвёл под океанскую рыбу. Для него это было самое калорийное, самое ценное топливо на грядущую зиму. Туши из рефрижератора были слишком крупными и широкими, чтобы даже после надрезов солить их целиком, поэтому Игорь пластовал их лично. Его обвалочный нож с мерзким, влажным хрустом шёл пополам вдоль мощного хребта, с усилием пробивая хрящи и превращая каждую рыбину в два широких, раскидистых и тяжёлых пласта плотного филе.

Он подробно, на пальцах разъяснил парням физику процесса: чешуя у океанской рыбы жёсткая и плотная. Когда пласты ложатся друг на друга обнажённой мякотью, соль и выделяющийся клеточный сок беспрепятственно и глубоко проникают в самую толщу мышечных тканей. Если же сдуру положить рыбу кожей вверх, чешуя мгновенно сработает как черепица на крыше во время ливня — она станет упрямо отталкивать рассол наружу, создавая под собой сухие «карманы». И вот там, в этих воздушных мешках, тут же, за пару дней, заведётся и расцветёт гниль.

— Укладываем строго парами, — командовал Игорь, наклонившись над дубовым раструбом и жёстко контролируя каждое движение ушедших по локоть в бочку рук Димы. — Первый пласт пошёл — чешуёй на самое дно, розовой мякотью вверх. На него сразу накрываем второй — мякотью вниз, чтобы они прижались друг к другу плотно-плотно, как ладони во время молитвы. Концентрированная соль должна заживо «сварить» их вместе, превратить в единое целое, понимаешь? Мякоть к мякоти. А кожа защитит этот нижний бутерброд от давления верхних слоёв и не даст рыбе превратиться в кашу под гнётом. Наша главная задача сейчас — выжать, выпрессовать оттуда весь воздух, до самого последнего микроскопического пузырька. Запомните: воздух внутри бочки — наш самый главный враг. Где он остался, там гарантированно будет тухлятина.

Миша старался изо всех сил, наваливаясь на пласты всем весом и вдавливая их вглубь так неистово, что из-под его синих прорезиненных перчаток во все стороны брызгал ледяной, мутный рассол. Игорь лично контролировал укладку каждого ряда, подсвечивая фонариком вглубь кадушки. Он заставлял парней с силой простукивать кулаками каждый уложенный слой по периметру, особенно у самых стенок, где широкие хвосты филе норовили загнуться и оставить пустоты. Игорь сам то и дело наваливался сверху, проверяя, чтобы рыба лежала монолитно, не «гуляла» под руками и из-под него со свистом выходил защемленный воздух. Сверху каждый готовый слой они обильно, не жалея, засыпали пригоршнями соли.

Мешки пустели прямо на глазах. Из трёх пятидесятикилограммовых баулов к предвечернему часу осталась едва ли половина последнего. Первоначальный расчёт Игоря был верным, но чистый запас таял пугающе, катастрофически быстро — жирная океанская рыба жрала серую соль как не в себя, требуя всё новых и новых горстей. Теперь у него вообще не оставалось права даже на малейшую ошибку. Если что, пересолить или досолить позже будет просто нечем. Соляной конвейер во дворе превратился в билет в один конец.

К шести часам вечера просторный дачный двор окончательно превратился в мрачный филиал портовой бойни. Смешанный запах крутой соли, рыбьего жира и тёплой крови стоял такой плотный, вязкий, что казалось, его можно было физически резать обвалочным ножом. Дима и Миша обессиленно сидели на перевёрнутых пластиковых вёдрах, уперев локти в колени и тупо глядя в одну точку перед собой. Измазанные в тузлуке руки у парней мелко, крупно дрожали от многочасовой, монотонной и отупляющей работы, а плечи неестественно согнулись под грузом дикой усталости.

Игорь, чьё лезвие всё так же методично и размеренно взрезало очередную скользкую тушу, не поднял головы, когда Лена с грохотом швырнула пустой оцинкованный бак прямо на бетонную дорожку.

— Хватит. Всё, кончай это, — её голос, сорванный от дыма костра и едкого пара, под конец сорвался на глухой хрип. — Ты на детей вообще смотрел? Посмотри на Юльку — она же бледная как стена, её через каждые десять минут наизнанку выворачивает от этой вони!

Игорь замедлил движение лезвия, но ножа от рыбины так и не оторвал.

— Осталось всего две паллеты, — бросил он в пространство между ними. — Доделаем эти — и всё.

— Нет, не всё! — Лену наконец прорвало, в её глазах блеснули отчаянные слёзы. — Ты наш дом превратил в какой-то мясокомбинат, в скотобойню! Ты хоть раз за весь день посмотрел на Юлькины руки? Ей четырнадцать лет! У неё кожа на пальцах от этой проклятой соли уже лопнула и чулком слезает, мясо живое видно! Ты чего добиваешься?!

Игорь медленно, через силу, отложил окровавленный обвалочный нож на склизкую доску и с сухим хрустом выпрямил намертво затёкшую спину. Его рабочая куртка на груди была густо заляпана чешуёй и тёмными каплями мясного сока.

— Если мы не доделаем эту работу прямо сейчас, то завтра утром мы начнём закапывать протухшее мясо в саду, — его голос звучал тихо, ровно, без единой лишней эмоции. — И в феврале, когда Юля будет плакать от голода, я не смогу дать ей пожевать ничего, кроме твоих сегодняшних жалостей и слёз. Ты этого хочешь? Ты этого для неё хочешь?

— Я хочу, чтобы ты оставался человеком, а не бездушной машиной! — в полный голос выкрикнула Лена, и её отчаянный, сорванный крик эхом отразился от профнастила заборов и глухих стен пустующих соседских дач. — Ты нас спасаешь, я знаю, я всё вижу!.. Но мы для тебя больше не семья. Мы для тебя — просто рабочие руки! Ты сам-то нас хоть замечаешь?!

— Я делаю единственное, что вообще возможно, чтобы мы все смогли дожить до следующей весны, — отрезал он.

Эта короткая фраза прозвучала в наступившей тишине как финальный приговор всей их прежней жизни. На его лице, покрытом серой соляной коркой с вкраплениями намертво присохшей, тускло поблескивающей на солнце чешуи, не дрогнул ни один мускул. Игорь перевёл тяжёлый взгляд на парней, демонстративно игнорируя горькие слёзы в глазах жены.

— Димон, Миха... встали. Последний рывок...

Лена резко развернулась и быстрыми, рваными шагами ушла в дом, со всей дури, с оглушительным грохотом захлопнув за собой тяжёлую дверь. Эхо этого яростного удара, казалось, ещё очень долго вибрировало и билось в густом, просоленном, пахнущем сырым мясом воздухе притихшего двора.

Юлия тихо шмыгнула носом, вытирая лицо тыльной стороной предплечья — мокрые, измазанные в тузлуке и чешуе ладони подносить к глазам было смертельно опасно. Она молча потянулась к распотрошённому мешку, зачерпнула полную горсть соли и принялась с силой втирать её в свежий пласт океанского филе. Её движения стали какими-то дёргаными, рваными, напрочь лишёнными прежней аккуратности. Но Игорь, вопреки своей въедливой натуре, на этот раз не сделал ей ни единого замечания. Он просто молча пластовал рыбу дальше.

Миша и Дима тоже не проронили ни слова. Они почти трусливо избегали смотреть друг другу в глаза, сосредоточив всё своё внимание исключительно на блестящих лезвиях и розовой плоти. Во дворе повисла удушливая тишина, нарушаемая лишь хрустом хрящей и шорохом соли.

Склизкие от тузлука валуны были с натужным надрывом водружены на деревянные крышки под пресс. Семь массивных дубовых бочек ровным строем стояли под навесом у стены сарая — семь столпов их будущего выживания.

Первые три бочки — океанская рыба, их самое плотное, калорийное топливо для обогрева тел в грядущие зимние стужи. Глубокие, до самой кости, поперечные надрезы, с хрустом втёртая серая соль, идеальная укладка чешуёй вниз, пласт к пласту.

Следующие три бочки — свинина и говядина, ювелирно, до судороги в пальцах очищенная от малейших жил, плёнок и лимфоузлов. Каждая такая кадушка — весом под семьдесят килограммов чистого, зацементированного солью стратегического запаса.

Последняя, седьмая бочка, которую Игорь называл «штурмовым пайком», наполнялась по остаточному принципу, но требовала от них едва ли не большего внимания, чем все остальные. Это был их концентрат выживания, собранный из всего, что не прошло строгий сортовой отбор для основных баков. В глубокое пластиковое нутро отправлялись полоски подкожного жира, срезанные с мясных туш, жесткие хрящи с розовыми остатками мяса и те самые некондиционные, развалившиеся при пластовании куски океанской рыбы.

Но главным, базовым компонентом здесь стали кости. Игорь не собирался оставлять зиме ни единого грамма потенциальных калорий. Он заставил парней с силой обрубать колуном суставы и крупные мослы так, чтобы они максимально плотно входили в бак. Это была самая грязная и нудная работа за весь день: мелкие ошмётки и костный мозг требовали еще более тщательной обработки солью, поскольку в тепле портились в разы быстрее крупных монолитных кусков.

— Кости — это наш фундамент, — Игорь с костистым хрустом раздробил тяжелым обухом топора крупный сустав, заставляя осколки плотнее войти в бак. — Мы не в ресторане, чтобы чистое филе на тарелочках вырезать. В костях — жир, в костях — кальций, фосфор. Когда мясо кончится, будем варить «белый бульон». Запомните: одну и ту же кость можно вываривать дважды, а потом ещё и расколоть вдоль, чтобы выскрести костный мозг.

Дима тупо посмотрел на оседавшую гору обломков, которые теперь густо, как известью, пересыпались серой солью. Ему, городскому парню, всё это казалось какой-то первобытной, пещерной дикостью, но фанатичный взгляд Игоря не оставлял места для сомнений или споров. В этой седьмой бочке дроблёные мослы ложились вперемешку со срезанным жиром, постепенно превращаясь в плотную, тяжёлую массу, способную в таком рассоле храниться годами.

— Крупный мясной кусок солится постепенно, неделями, — Игорь тщательно, до скрипа перемешал серую массу, — а вся эта мелочёвка должна буквально засахариться в соли. В этой бочке будет такая концентрация тузлука, что ни одна бактерия внутри не выживет, даже если мы станем таскать её за собой под открытым солнцем в самый разгар лета. Это наш неприкосновенный запас...

Он поднялся, вытирая окровавленные ладони о мокрую тряпку, и посмотрел на измотанных парней.

— Если зимой прижмёт так, что не будет вообще никакой возможности развести огонь и сварить суп — в ход пойдёт этот бак. Будет время — вымачиваешь кусок в холодной воде пару часов. А не будет времени — будем жрать прямо так, сырым. Да, соль нам к чертям выжжет весь желудок, но чистый жир и костный белок дадут силы двигаться дальше. А это — разница между трупом и живым человеком. Вопросы есть?

Из-под тяжёлых гнётов каждой бочки уже начал медленно, лениво сочиться мутный розовый тузлук. Воздуха внутри деревянного нутра не осталось. Склад зимнего жизнеобеспечения был сформирован.

Вечер опустился на замерший дачный посёлок внезапно, словно кто-то невидимый единым махом накинул на участки тяжёлый полог из синего бархата. В этой густой, вязкой тишине ночи любые звуки стали отчётливее: где-то далеко, на самом краю леса, с сухим глухим стуком треснула ветка, а далеко за рекой протяжно, надрывно и тоскливо завыла чья-то брошенная собака.

Только после бани, когда крутая соль наконец-то перестала нещадно, до волдырей жечь разъеденную кожу на руках, а ядрёный можжевеловый пар вытравил из самых глубин суставов тот липкий, мертвенный холод, что копился часами от работы с ледяными рефрижераторными тушами и сырым рассолом, они смогли немного прийти в себя. Они собрались во дворе у костра.

Яркое пламя с сухим треском облизывало сосновые поленья, выбрасывая в ночное небо каскады оранжевых искр, которые тут же бесследно гасли в холодной пустоте. Впрочем, настоящей, чистой черноты над головой больше не было. Высоко в зените, прямо сквозь редкие облака, всё ещё переливались мертвенно-зелёные и грязно-багровые полосы — затухающие, но всё ещё страшные следы геомагнитного шторма. Этот далёкий космический пожар подсвечивал верхушки сосен неестественным, гнилостным фосфорическим светом, напоминая, что прежнее небо уже никогда не вернётся.

В самой гуще углей, подёрнутых седым налётом, медленно доходила картошка. Воздух вокруг костра был пропитан этим дурманящим ароматом — запахом печёной кожуры, горьковатого дыма и золы, возвращающим в далёкое, мирное детство. Но идиллия была обманчивой. Лена сидела по другую сторону костра, закутавшись в свою старую флисовую кофту, и её лицо, освещённое неровными всполохами огня, казалось пустым. Она была молчаливой и пугающе отстранённой. Её взгляд, устремлённый в самую сердцевину пламени, не выражал ничего, кроме бесконечной усталости и той тихой покорности, которая бывает только у людей, осознавших: их прежний мир сгорел. Между ней и Игорем дрожало марево раскалённого воздуха, превращаясь в непреодолимую стену...

— В ближайшие дни, как только устоится погода, нам нужно будет уходить отсюда, — произнёс Игорь, глядя на мечущиеся языки пламени и не поворачивая головы в сторону семьи. — Я знаю одно надёжное место примерно в трёх километрах вниз по течению. Высокий берег, чистый ручей, малинник и большая закрытая поляна, отрезанная от дорог лесом. Идеальное место для зимовки...

Лена медленно, словно через силу, подняла голову, подставляя лицо под мертвенные отсветы догорающего в небе сияния. В свете костра её кожа казалась болезненно бледной, почти прозрачной. Но на этот раз она не стала возмущаться, не всплеснула в сердцах руками и не принялась кричать. Она лишь едва заметно усмехнулась одними уголками губ, и в этой тихой усмешке сквозило столько усталости, сколько не могло накопиться даже за десять часов каторжного труда у соляных баков.

— Зачем? — спросила она, и этот вопрос прозвучал в ночной тишине резче, болезненнее, чем если бы она закричала на весь посёлок. — Объясни мне, — зачем всё это? Мы только что, своими руками, забили в эти проклятые бочки полтонны еды. У детей здесь есть крыша над головой, есть тёплые кровати, простыни. И теперь ты хочешь, чтобы мы бросили всё это и ушли спать на сырую землю в какой-то малинник? Чтобы мы эти кадушки тащили на себе три километра через бурелом и реку, на пупке? На другой берег?!

Она отчаянным жестом обвела рукой их участок...

— Мы только-только начали здесь хоть как-то обживаться, — продолжала она, и в её надломленном голосе наконец открыто задрожали слёзы, которые она так старательно подавляла весь день. — А ты хочешь превратить нас в каких-то бродяг. Хочешь, чтобы мы похоронили себя в лесу и жили там как дикие звери в норах, просто потому, что так безопаснее и тебе так спокойнее?!

Игорь поднял на неё глаза. В его измождённом взгляде не было гнева — лишь тяжёлая уверенность человека, который видит ситуацию на три хода дальше остальных.

— Во-первых, не на руках. По реке, — произнёс он. — Течение само всё сделает. Свяжем два грузовых плота, погрузим баки, накроем брезентом и спустим по воде...

— Из-за каких-то несчастных трёх километров бросать дом? — Юлия вдруг по-детски всхлипнула, размазывая сажу по щеке.

— Вспомните, что вчера рассказывал Никанор Павлович, — в зрачках Игоря зловеще отразилось неспокойное пламя костра. — Город мёртв, склады сожжены или разграблены, электричества нет и не будет. Очень скоро вся эта человеческая лавина — хлынет во все стороны из мегаполиса. Они пойдут по трассам, по просёлкам, вдоль линий электропередач. Сюда, в область. И наш дачный посёлок, стоящий прямо у дороги, они вскроют как консервную банку...

Он подался вперёд, ближе к огню, и огромные, ломаные тени от его рук на примятой траве внезапно стали похожи на крылья.

— Для этой толпы наш забор — всего лишь сухие щепки, которые в первые же минуты полетят в их костры. Наш дом — просто отличные дрова для обогрева. А наши бочки с рыбой и мясом, — он коротко кивнул в сторону навеса, где в темноте смутно угадывались силуэты баков, — это для них не просто еда. Это законный повод перерезать всем нам горло...

Он обвёл взглядом парней, Юлю и остановился на бледном лице жены.

— Здесь, на этом открытом участке, мы выставлены как на витрине дорогого ювелирного магазина в самый разгар уличного погрома. Любой дым из нашей печной трубы, любой случайный отблеск свечи или фонаря в окне будет кричать на километры вокруг: «Заходите сюда! Здесь тепло! Здесь сытно! Здесь есть свежее мясо!». Вы это понимаете?

Игорь замолчал, точным движением подбрасывая в огонь сухую сосновую ветку. Она с треском вспыхнула, на секунду ярко осветив его застывшее лицо.

— Никанор Павлович своими глазами видел, во что превращаются люди всего за несколько дней без хлеба и воды, — закончил он. — Я не хочу проверять это на вас. Мы уйдём туда, где нас не найдут, даже если будут искать...

Он сделал долгую паузу, давая этой правде осесть в их сознании.

— Бать, ну подожди, — Миша подался вперёд, едва не наступив на тлеющий уголёк. Его лицо в багровом свете догорающего штормового неба выглядело почти воинственным. Он коротко оглянулся на Диму, словно ища у него поддержку. — Почему мы сразу должны бежать и прятаться? Если все оставшиеся соседи соберутся вместе, если мы объединимся со всеми, кто ещё живёт в посёлке... Мы же сможем отбиться от любой толпы! Организуем патрули, забаррикадируем въезды со стороны шоссе...

Игорь посмотрел на сына с сочувствием — так смотрят на больного ребенка, который еще верит в чудо. Он отрешённо покачал головой.

— Объединимся с чем, Мишунь? С вилами и ржавыми топорами против озверевших тысяч? — голос Игоря звучал сухо, как треск ломающейся на морозе ветки. — Настоящего оружия у нас нет. Может быть, найдутся две двухстволки на весь кооператив — но это не оборона. А теперь вспомни, кто наши соседи. Это в основном глубокие старики вроде Никанора Павловича, которые из дома-то выходят с палочкой и с сильной одышкой. На весь посёлок сейчас дай бог пятьдесят человек наберётся, из них тех, кто сможет хотя бы лом в руках удержать и не упасть, — по пальцам одной руки пересчитать...

Он наклонился вперед, заставляя сына смотреть прямо в глаза.

— Против лавины из города это не пляшет. К тому же наших соседей ещё убеждать надо будет, организовывать, уговаривать их собственную шкуру спасать. Они до последнего будут сидеть по домам и ждать, что приедет МЧС или армия. Я не хочу и не могу тратить на эту пустую болтовню наше время. У нас его просто нет.

В наступившей тишине стало отчётливо слышно, как с едва уловимым щелчком лопается обугленная кожура пекущегося в золе картофеля и тонко, жалобно шипит влага, выдавливаемая жаром из сырого торца берёзового полена, брошенного в самый центр пламени. Юлия, которая до этого молча сидела на бревне, тесно обняв колени и спрятав в них подбородок, с замиранием сердца спросила:

— А что тогда будет с ними? С Никанором Павловичем, со всеми остальными? Когда эта толпа всё-таки дойдёт до посёлка?

Игорь смотрел прямо в расширенные от подступающего страха глаза дочери...

— Они, скорее всего, погибнут, — ответил он. — Кто-то чуть раньше, кто-то позже. Кто-то тихо загнётся от голода и обострения болезней в запертом доме, а кого-то убьют те, кто придёт за их запасами крупы. Мы не сможем прокормить и защитить весь этот посёлок. Наша задача — выжить самим.

— Но мы же можем помочь им! Мы же можем их предупредить, чтобы они уходили вместе с нами! — воскликнула Юля.

— Моя задача — спасти вас, — отрезал Игорь. — Я не господь Бог, я не могу спасти всех вокруг. У нас ресурсов, еды, тёплых вещей и места на будущих плотах — ровно на четверых членов семьи. Плюс Димон, который сегодня честно заработал своё право на место на плоту.

Дима молча сглотнул, чувствуя, как внутри ворохнулась тяжёлая, давящая гордость пополам со страхом.

— Если я из жалости попытаюсь спасти весь посёлок, я просто убью вас собственными руками, — Игорь обвёл пальцем притихших детей и замершую жену. — Предстоящая зима — это не просто холодное время года. Это природный фильтр. И он физически не пропустит слабых, нерешительных и жалостливых. Мы уходим вниз по реке. И этот вопрос больше не обсуждается.

Юлия резко отвернулась, пряча лицо в ладонях. Лена никак не отреагировала на слова мужа — она лишь ещё плотнее закуталась в старую шерстяную кофту, словно от слов Игоря ей внезапно стало невыносимо холодно.

Игорь принялся за печёный картофель, методично, сантиметр за сантиметром счищая ногтями обугленную, пачкающую пальцы чёрную кожуру. Для него весь этот моральный выбор был сделан и окончательно закрыт ещё в тот самый момент, когда он нажал на рычаг лома и взломал тяжёлые двери чужого рефрижератора.

Игорь на секунду замер, глядя сквозь огонь, словно прямо там, в багровых углях, во всех деталях видел неизбежные грядущие события.

— Когда ударят первые настоящие холода, те, кто уцелел в замерзающем городе, хлынут в область уже не как беженцы, а как безжалостная саранча, — отчётливо произнёс он. — Они будут насмерть резаться друг с другом и с местными за каждый уцелевший дом, где из трубы идёт дым. За каждый погреб с гнилой картошкой, за каждую охапку сухих дров. Это будет война всех против всех. В ближних деревнях и дачных посёлках скоро не останется никакой жизни...

Он перевёл взгляд на притихшего Мишу.

— Мы же переждём этот кровавый пик в лесу. Там, где вообще нет дорог и где ни одна душа не догадается искать нас. У нас будут эти семь бочек и дрова. А следующей весной, когда зима закончит свою работу, мы вернёмся в пустой и чистый город. Но чтобы всё это случилось... завтра на рассвете мы начинаем разбирать баню.

— Баню? — Лена вскинула на него свой потемневший взгляд.

— Нам нужны сухие, отстоявшиеся брёвна для несущей основы плотов и будущего наката для лесной землянки, — ответил Игорь. — Нам нужен кровельный рубероид, гвозди и строительные скобы. Своей бани не хватит. Придётся раскатать и соседский сруб — тот, что стоит ближе к воде. Плотов будет два, общий груз слишком велик, на слабом настиле мы просто всё утопим.

— Соседи могут вернуться, — почти беззвучно сказала Юлия. В её надломленном голосе больше не было прежнего морализаторства — только страх. — Если они придут назад из города и увидят, что мы подчистую раскатали их дом... они ведь даже не подойдут спрашивать «зачем». Они просто выстрелят в нас из-за кустов.

— Те, кто мог вернуться, уже давно здесь, — Игорь махнул рукой в сторону забора. — А те, кто застрял в городе и не успел... поверь, им в ближайшие месяцы будет совсем не до бани. Сейчас любой брошенный дом — это просто ничейный набор запчастей. Либо мы соберём из этих запчастей своё спасение, либо через неделю кто-то другой соберёт из нашего собственного дома свой костёр. Я просто демонтирую мёртвый мир, чтобы построить для нас живой.

Он отломил половинку обжигающе горячего картофеля, дунул на неё и целиком отправил в рот.

— Это всего лишь логика выживания, — глухо, с набитым ртом продолжил Игорь. — Ешьте и ложитесь спать. Завтра в шесть утра — подъём для всех без исключения. Чем раньше мы начнём, тем быстрее подготовим наш караван...

Первой со своего табурета поднялась Лена. Она не проронила ни слова, не повернула головы в сторону мужа. Лишь ещё плотнее запахнула кофту на груди и, тяжело переставляя отёкшие от дневной каторги ноги, медленно побрела к тёмному крыльцу дома.

За ней, сильно сутулясь, потянулась Юля. В багровом свете затухающего костра её тонкая фигура казалась совсем хрупкой, почти прозрачной, растворяющейся в надвигающемся сумраке. Она шла, глядя себе под ноги, словно боялась споткнуться в темноте.

Миша и Дима задержались у огня ещё на минуту. Дима коротко, едва заметно кивнул Игорю и, заметно прихрамывая на левую ногу, направился к тесному летнему сараю, где для него была наспех устроена жёсткая лежанка.

Миша остался стоять дольше всех. Он молча смотрел, как отец методично засыпает серой золой остатки их скудного ужина. Он порывался что-то спросить, сделал полшага вперёд, но, наткнувшись на взгляд Игоря, лишь вздохнул и тоже ушёл в темноту. Игорь остался один.

Тишина сомкнулась над участком — внезапная, туго давящая на уши после целого дня непрерывного лязга ножей, стука топоров и липкого плеска рассола. Слышно было, как тяжело, с присвистом, дышит за спиной измотанный Дима, как жалобно скрипнули старые ступени крыльца под ногами Лены. Она поднялась в дом первой, и следом за ней в темноте захлопнулась тяжёлая входная дверь. И почти сразу за дверью отчётливо, с сухим лязгом щёлкнула старая железная щеколда.

Игорь не шевельнулся. Он продолжал неподвижно сидеть у костра, но этот короткий, резкий звук резанул его по живому сильнее, чем любой самый горький упрёк жены или слёзы дочери: его собственная семья прямо сейчас заперлась не от внешнего мира. Они заперлись от него.

Он сидел неподвижно, глядя на тёмные окна дома. Там, внутри, один за другим начали гаснуть тёплые жёлтые огоньки свечей. Сначала в кухне, потом в маленькой комнатке Юли на первом этаже. На мгновение в окне второго этажа задержался силуэт Лены — она замерла у самого стекла, всматриваясь вниз, на сгорбленную фигуру мужа у догорающего костра. Между ними сейчас была не просто пара десятков метров холодного воздуха — между ними стояла непреодолимая стена из семи запечатанных бочек. Ещё секунда — и последний фитиль погас, окончательно погрузив дом в непроницаемую темноту.

Он безучастно смотрел на редкие багровые искры, улетающие в небо, и в уме уже прикидывал оптимальный способ гибкой сцепки двух плотов. Ему нужно было с точностью до килограмма рассчитать плавучесть и грузоподъёмность каждого бревна, учесть скорость течения и возможные завалы из плавника ниже по руслу реки. Юлины слёзы, Ленин молчаливый укор, запертая щеколда — всё это сейчас было лишь досадным шумом, лишним весом. А лишний вес означал только смерть.

Глава 8 Будильник Франклина

Игоря вытолкнуло из сна мгновенно, словно от глухого, резкого толчка в грудную клетку. Стояла абсолютная, звенящая тишина, но это была душная тишина перед неизбежным взрывом. Тяжёлое, свинцовое чувство навалилось на рёбра, будто барометр внутри его собственного тела сошёл с ума и рывком крутанул стрелку до упора вниз, начисто выкачивая из пространства кислород. В ушах стоял тонкий, ультразвуковой, изматывающий зуд, от которого тупо и нудно заныли корни зубов.

Он рывком сел на узком, продавленном диванчике веранды, спустив босые ноги на ледяной линолеум. Старое байковое одеяло при движении сухо, трескуче щёлкнуло. В пальцы ударило покалывание статических разрядов.

На ходу борясь с глухой, дурнотной тошнотой от резко подскочившего давления, Игорь поднялся. Мелкие волоски на предплечьях уже вставали дыбом, приподнимаясь вслед за невидимым, нарастающим потенциалом в воздухе. Сердце бухало где-то в самом горле. Он сделал два шага к огромному окну веранды.

Неба больше не было. Вместо него над притихшим дачным посёлком разворачивалось гигантское, живое, фосфоресцирующее полотно. Полярное сияние яростно полыхало во весь горизонт — колоссальные зелёные жгуты сплетались в тугие узлы, пульсировали и выбрасывали к земле длинные, рваные фиолетовые «щупальца». Воздух за двойным стеклом казался неестественно густым, почти осязаемым, как кисель.

Игорь бросил короткий взгляд на крышу соседского дома. На оцинкованном металлическом коньке и на верхушке старой мачты забора уже вовсю разгорались тонкие, рваные голубоватые кисточки. Огни Святого Эльма. Они слабо, но отчётливо шипели, источая призрачный, мертвенный свет. Атмосфера буквально перерождалась на глазах, наливаясь статической плазмой.

Время пошло на секунды. Игорь отвернулся от окна — времени на созерцание этой жуткой красоты у него не было.

Он рванулся назад, к внутренней двери дома. Закрыто. Проклятая железная щеколда сидела в пазу намертво. Игорь коротко, зло выдохнул, попятился на полшага и со всей силы, вкладывая весь свой вес, рухнул плечом в старое деревянное полотно прямо в районе замка.

Сухой сосновый косяк сокрушительно, с мясом хрустнул, щеколда с корнем вырвала измятые шурупы, и дверь с грохотом распахнулась внутрь тёмной прихожей.

— Лена! — яростно, во всю мощь лёгких заорал Игорь, вваливаясь в дом и заполняя его ворвавшимся с веранды ядовитым зелёным светом. — Лена, вставай! Миша, Юля — подъём! Живо!

Из спальни навстречу ему, испуганно дыша, уже выскакивала жена. Она на ходу запахивала халат, жмурилась и болезненно морщилась от едкого, фосфоресцирующего сияния, инстинктивно прикрывая лицо ладонью. Сквозь остатки тяжёлого сна её сознание отчаянно цеплялось за привычные, человеческие страхи:

— Что такое?! Что случилось?! Пожар? Соседи горят?!

— Хуже. Вторая волна. Шторм вернулся! — перекрывая нарастающий гул, проорал Игорь. Он рванулся в глубь дома, в сторону детских комнат. — Живо в подвал! Ничего не брать, время не тратим! Бегом вниз! Миша, Юля!

На пороге своей комнаты уже топтался перепуганный, заспанный Миша. Он тёр глаза, переводя взгляд с тяжело дышащего отца на пульсирующие зелёные полосы на стенах. Рядом замерла бледная как мел Юля, обеими руками судорожно прижимающая к груди старую джинсовую куртку, словно щит.

В этот момент со стороны веранды раздался топот, и в распахнутый проём выбитой двери, тяжело дыша, буквально влетел Дима. Парень был в одних трусах и мятой футболке — его по-настоящему, крупно колотило. Он только что бежал через двор из сарая под этим безумным, полыхающим небом. Его глаза были огромными от ужаса, он растерянно озирался, переводя дух и совершенно не понимая, за что хвататься.

— Там… это что? Опять?! — сиплым шёпотом выдавил Дима, оборачиваясь на мертвенно-зелёные сполохи за окном.

Игорь перехватил его за плечо, коротко и сильно встряхнув, возвращая в реальность:

— А ну, быстро в люк! Помогай остальным спуститься!

Дима судорожно сглотнул, закивал и послушно, хоть и неуклюже, бросился в угол кухни. Он упал на колени, нащупал в темноте утопленное металлическое кольцо и с натужным кряхтением рванул тяжёлую деревянную крышку вверх, откидывая её к стене. Из открывшегося тёмного зева подвала повеяло глухой подземной прохладой.

Дима быстро сполз по деревянной лестнице вниз и оттуда, из полумрака, протянул руки, помогая Лене и Юле сойти в пахнущую землёй глубину. Наверху оставался только Миша, которого Игорь настойчиво подталкивал к спуску.

Воздух в коридоре дома уже осязаемо вибрировал и гудел, как высоковольтная линия под нагрузкой. Каждое движение рождало мелкий, сухой треск статики.

— Сидите там и не высовывайтесь. Я сейчас, — бросил Игорь.

— Ты куда?! — отчаянно крикнула снизу Лена, но её голос уже наполовину потонул в нарастающем, утробном внешнем гуле взбесившейся атмосферы.

Он развернулся и бросился к выходу из домика. Выскочив на крыльцо, Игорь едва не задохнулся — лёгкие словно обожгло сухим, застойным жаром. Воздух пах озоном, но не свежим, послегрозовым, а концентрированным, по-больничному резким, словно в процедурном кабинете, где на полную мощность часами работали кварцевые лампы. Мокрая от пота майка мгновенно прилипла к лопаткам, а кожу на лице и шее нещадно покалывало от тысяч невидимых уколов статики. Кожа на затылке натянулась, волоски шевелились сами по себе, повинуясь безумному току в атмосфере.

Свернув к сараю, Игорь ворвался в глухую темноту дощатого помещения и бросился к верстаку. Глаза уже привыкли к фосфоресцирующему, мертвенно-зелёному небу снаружи, ядовитый свет от которого грязными полосами заливал щели между досками. Пальцы на ощупь метнулись по деревянной полке, наткнувшись на жёсткие брезентовые краги и старые пассатижи с толстыми оранжевыми ручками из диэлектрического пластика. Зажав инструмент в зубах и натягивая плотные перчатки прямо на бегу, Игорь выскочил обратно во двор и, пригнувшись, рванул к «Ниве».

«Нива» стояла под раскидистой яблоней, и её тёмный кузов уже тихо, утробно «зудел». Металлическая обшивка стремительно аккумулировала атмосферный заряд, превращая машину в огромный, смертельно опасный конденсатор. Игорь нырнул в зашторенную сполохами кабину, рванул на себя тугую ручку капота — из глубины моторного отсека донёсся сухой щелчок освобождённого замка.

Подняв и зафиксировав тяжёлую железную крышку, он на секунду замер. Картина завораживала и пугала одновременно: вокруг свинцовых клемм аккумулятора и на острых гранях радиаторной решётки подрагивало слабое, тлеющее голубовато-фиолетовое свечение. Коронный разряд. Каждое стальное рёбрышко, каждый оголённый болт под капотом сейчас превратились в миниатюрные громоотводы, шипящие в фосфоресцирующей темноте двора.

«Только бы гайка не приварилась...», — лихорадочно промелькнуло в голове.

Игорь выплюнул пассатижи в руку и набросил их губки на измятую гайку минусовой клеммы. Стоило металлу коснуться крепежа, как сквозь толстый брезент рабочих краг в ладони ударил сухой, противный зуд. Инструмент в пальцах мелко, едва заметно вибрировал. Потенциал в воздухе рос с каждым ударом сердца, волокна перчаток на кончиках пальцев противно поползли гарью, реагируя на колоссальную статическую индукцию.

Игорь стиснул зубы так, что хрустнули челюсти, навалился всем весом на оранжевые рукояти и рванул, срывая прикипевшую резьбу. Гайка неохотно, с металлическим визгом поддалась, сделав пол-оборота. Под капотом яростно, по-змеиному зашипело.

Есть! Клемма наконец поддалась. Игорь подцепил тугое металлическое кольцо губками пассатижей, сдернул его с конусного вывода аккумулятора и резко, с силой отвёл толстый чёрный провод в сторону, фиксируя так, чтобы он случайно не сыграл обратно. Тлеющее голубое сияние на двигателе заметно поблекло. Основная цепь разорвана, бортовая сеть обесточена, и аккумулятор изолирован.

Игорь опустился на одно колено и мельком заглянул под днище машины. Две тяжёлые, сваренные из толстых звеньев заземляющие цепи, которые он ещё неделю назад намертво прикрутил к балкам заднего моста, ровно лежали на сухой земле. В темноте было видно, как от их металлических звеньев в сухой грунт уходят едва заметные фиолетовые искорки. Слава Богу, этот хвост работал исправно, беспрерывно сливая излишки статического потенциала с кузова прямо в землю.

Он поднялся и с силой захлопнул капот «Нивы». Воздух вокруг зашипел сильнее, переходя в высокое, давящее на барабанные перепонки «белое» шипение, от которого болезненно закладывало уши. На кончиках листьев старой яблони один за другим, словно гирлянда на безумном, полыхающем празднике, загорались маленькие, злые синие огни. Атмосфера выходила на свой пик — медлить больше было нельзя ни секунды.

Назад. Главное теперь — сдержать животный инстинкт, приказывающий рвануть к дому во весь дух. Только не бежать. Игорь помнил: если потенциал земли под ногами из-за статики начнёт бешено скакать, широким шагом можно поймать такую разность потенциалов между стопами, что наведённое шаговое напряжение мгновенно остановит сердце прямо на ходу.

Плотно сжав колени, он двинулся к крыльцу короткими, семенящими шажками, ни на миллиметр не отрывая толстых подошв резиновых калош от влажной, опасно покалывающей травы. Земля под ногами буквально жглась сквозь обувь. Каждые полметра давались с колоссальным трудом. Игорь спиной и затылком чувствовал, как его обдаёт волнами тяжёлой, невидимой, маслянистой силы, готовой вот-вот сорваться в полноценный, испепеляющий грозовой удар.

Буквально ввалившись на веранду, Игорь захлопнул перекошенную дверь, которая без замка сиротливо и шумно ходила ходуном от ночного сквозняка. Из развороченного косяка сиротливо торчали загнутые шурупы. Тяжело и хрипло дыша сухим, пахнущим палёной шерстью воздухом, Игорь упёрся ногами в порог и с натужным скрежетом подтащил к полотну тяжёлый деревянный стол, намертво блокируя вход снаружи.

На кухне, в мертвенно-зелёном полумраке у открытого зева подвала, замер Миша. Парень стоял как заворожённый, глядя на кухонное окно, за тонкой шторкой которого вовсю полыхали ядовитые химические сполохи.

— А ну вниз! — яростно рявкнул Игорь.

Он в один прыжок преодолел расстояние до люка, на ходу хватая сына за шиворот куртки и буквально заталкивая его на деревянные ступени лестницы. Миша, ойкнув, кубарем скатился вниз, в темноту. Игорь мгновенно скользнул следом, на долю секунды зависнув на руках, и мощным рывком потянул за собой тяжёлую, обитую войлоком крышку.

С глухим, содрогнувшим стены стуком она опустилась на раму, напрочь отсекая семью от внешнего мира. Стало темно. Игорь вслепую, ориентируясь чисто по памяти, нащупал металл и до упора вогнал массивную стальную задвижку в паз.

Подвал погрузился в зловещий, ломаный полумрак. Игорь перевёл дыхание и, поведя рукой по стене рядом с лестницей, привычным жестом снял с вбитого в балку крючка дежурный светодиодный фонарь. Он коротко щёлкнул кнопкой, проверяя обстановку и испуганные лица домашних, но тут же погасил луч — батарейки теперь нужно было беречь как зеницу ока.

Впрочем, абсолютной темноты не было. Сквозь рассохшиеся, старые половицы кухонного пола вниз, в подпол, начали пробиваться тонкие, бритвенно-острые лезвия мертвенно-зелёного света. Потолок подвала превратился в сияющую решётку, расчертившую выбеленные известью стены и замерших людей длинными, пульсирующими полосами. Пространство казалось футуристической гробницей, попавшей под перекрёстный прицел лазеров.

Все замерли, боясь пошевелиться и прислушиваясь к давящему, утробному гулу наверху. А через пару минут начался настоящий ад.

Звук пришёл сверху, мгновенно заложив уши. Это был не привычный грозовой раскат, а сплошной, непрекращающийся, оглушительный треск, будто прямо над их головами кто-то гигантский и безжалостный с бешеной скоростью разрывал в клочья плотное сукно или сухую, жёсткую парусину. Старый дом над ними стонал и ходил ходуном, рассохшиеся половицы пола мелко, лихорадочно дрожали, осыпая на головы людей едкую вековую пыль.

Воздух в замкнутом пространстве подвала наэлектризовался настолько, что стало трудно дышать — каждый вдох теперь отзывался царапающим, иссушающим першением в горле, а на языке появился стойкий, химически кислый привкус металла.

На Диму, сжавшегося в углу на куче старых мешков возле ящика с картошкой, было больно смотреть: он до белизны в суставах вжал уши ладонями и зажмурился, его плечи мелко, непрерывно дрожали.

— Игорь… Мне страшно, — едва слышно, одними губами прошептала Лена, вплотную притираясь к его жёсткой куртке. Её пальцы судорожно, до боли впились в его предплечье.

Игорь обернулся к детям. В секущих полумрак зелёных лучах они выглядели как призраки. Юля сидела на корточках, прижав колени к самой груди. Её длинные светлые волосы полностью поднялись вверх, распушившись слабо светящимся в темноте нимбом. Каждый волосок сейчас словно жил своей собственной, чужой жизнью, до предела наэлектризованный и отталкивающийся от соседнего под воздействием невидимого колоссального заряда.

— Юлька, ты светишься… — заворожённо, словно в трансе, пробормотал Миша и потянулся к сестре.

— Не трогай её! — рявкнул Игорь, но опоздал.

Стоило подушечке Мишиного пальца приблизиться к её плечу на расстояние пары сантиметров, как перенапряжённый воздушный зазор с треском пробило. Между подростками с сухим, хлёстким щелчком вспыхнула чёткая, ядовито-синяя искра толщиной в хорошую спичку.

Юля испуганно вскрикнула, резко отпрянув в сторону, а Миша отчаянно отдёрнул руку, шумно дуя на обожжённые пальцы и мелко тряся кистью.

— К стенам не прислоняться! — скомандовал Игорь, перекрывая плотный треск над головой. — Сидим по центру, на ящиках. Ноги с настила не убирать! Земля под досками сырая, отлично проводит ток. Не шевелитесь лишний раз, не тритесь одеждой. Просто сидим и ждём…

Шторм над головами набирал полную, сокрушительную силу. Земля вокруг подпола словно утробно стонала, тяжело вибрируя от колоссального напряжения, которое взбесившееся небо миллиардами вольт выплёскивало на беззащитный дачный посёлок.

Им оставалось только сидеть здесь — в этой звенящей от статики, расчерченной ядовитыми зелёными полосами полутьме. Сидеть и гадать, что вообще останется от их прежнего, привычного мира, когда всё это наконец закончится. В удушливой тесноте подвала, под аккомпанемент непрекращающегося, сводящего с ума грохота и гула, время словно потеряло форму и плотность. Обычные минуты растягивались в бесконечные, тягучие, наполненные липким страхом часы.

Дима, устроившийся чуть поодаль на перевёрнутом деревянном ящике, постепенно перестал вздрагивать от каждого удара. Он замер, обхватив руками колени и невидящим взглядом уставившись в одну точку на дощатом полу. Юля уснула, положив голову Лене на колени; её светлые пряди наконец улеглись, но всё ещё слабо, едва заметно искрили в темноте. Игорь сидел неподвижно, как каменное изваяние, крепко прижимая к себе притихшего Мишу.

— Это когда-нибудь кончится? — голос Лены звучал глухо, почти безжизненно. — Предыдущий раз был днём, теперь — ночью… Сколько раз нам ещё так прятаться?

Игорь тяжело пошевелился. Сухой, короткий хлопок статики отозвался на это движение синей искрой, прыгнувшей из-под его колена на деревянный настил.

— Не знаю, — тихо ответил он.

Глухой треск над головой на секунду усилился, заставив смолкнуть даже дыхание детей, но Игорь не поднял глаз.

— Похоже, это теперь наша новая реальность. Вся жизнь отныне будет делиться на циклы — от разряда до разряда. Пару дней выходим наружу, живём и работаем, а потом бросаем всё, спускаемся сюда и просто ждём.

В полосатой зелёной полутьме послышался тяжёлый, надрывный вздох Димы. Слова отца прозвучали для парня как окончательный приговор прежнему миру, в который он втайне всё ещё надеялся вернуться.

— Главное — подстроить наш график под эти шторма, — глухо продолжил Игорь. — Успевать в безопасные «окна». Спите…

— Но мы же не можем караулить это каждую ночь! — подал голос Миша. На его голых коленях всё ещё синели свежие следы ожога. — Ты сегодня чудом проснулся. А если бы мы все спали? Нас бы прямо в кроватях… ну, током?

— Не убило бы. Дом бревенчатый, сухое дерево заряд держит неплохо, но приятного было бы мало, — согласился Игорь. — Нам повезло. Но на будущее нужна какая-то сигнализация. Причём простейшая, механическая и безотказная… чтобы работала вообще без батареек.

В подвале снова повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь затихающим треском сверху. Игорь задумчиво потёр заросший подбородок — пальцы явственно ощутили, как между жёсткой щетиной и кожей, покалывая, проскакивают крошечные, микроскопические искры.

— …По принципу Франклиновых колокольчиков, — тихо ухмыльнулся Игорь собственным мыслям. — Вывести провод со штыря на крыше в дом и повесить рядом две пустые гильзы или жестянки. Одну соединить с антенной, а вторую — наглухо заземлить. Между ними на шёлковой нитке подвесить лёгкий маятник, хоть дробину, хоть шарик от подшипника... Пойдёт заряд перед штормом — антенна поймает статику, и маятник сам заколотит по металлу, перенося заряд на заземлённую банку. Чем ближе фронт, тем дурнее будет звон. И никаких батареек не надо…

Гул и треск над головой начали слабеть только к девяти часам утра. Сначала исчезло давящее на уши шипение наэлектризованного воздуха, затем мертвенно-зелёные сполохи, бившие сквозь щели в потолке, окончательно угасли. На смену им пришёл обычный, тусклый и серый дневной свет. Шторм ушёл, оставив после себя звенящую тишину.

Игорь поднялся со своего ящика и со стоном размял затёкшую за ночь спину. Тело ломило от долгого сидения в сырости. Он подошёл к лестнице и потянулся к засову. Тяжёлое железо задвижки уже остыло, но пальцы всё ещё улавливали едва заметное, зудящее покалывание статики. Преодолевая сопротивление, с усилием повернул массивную рукоять и толкнул обитую войлоком крышку вверх.

Свежий воздух ворвался в подпол, но вместо привычной дачной прохлады он принёс с собой тяжёлый, застойный запах озона. Этот воздух больше не освежал. Он казался густым, едким и возвращал на язык тот самый стойкий привкус — точно такой же, какой бывал в детстве, если ради шалости лизнуть контакты девятивольтовой батарейки. Ощущение тотального, запредельного кварцевания забивало лёгкие, заставляя Игоря глухо, натужно закашляться.

— Ну что там? — сипло спросил снизу Миша, зажмурившись от резанувшего по глазам дневного света. Лена и Дима тоже подняли головы, напряжённо ожидая вердикта.

— Чисто. По крайней мере, искры не летают, — Игорь выбрался на деревянный пол кухни и огляделся. — Вылезайте по одному. Но руками к металлу пока не прикасаться. Вообще ни к чему железному. Надо проверить, что у нас уцелело.

На улицу он вывел семью почти насильно, заставив всех ждать на крыльце, подальше от домашних стен. Сам же, натянув плотные брезентовые краги, пошёл к сараю и вытащил оттуда строительный лом. Предстояло заземлить дом вручную.

На участок было больно смотреть. Трава местами пожелтела и легла, словно прибитая невидимым тяжёлым катком, хотя с неба за всю ночь не упало ни капли. Листья на старой яблоне скрутились в жёсткие, обугленные по краям трубочки. Но Игоря сейчас волновала не погибшая флора. Орудуя ломом, как сапёр щупом, он двинулся по двору, методично разряжая всё, что могло аккумулировать смерть.

Первым под раздачу попал забор из профнастила. Игорь с силой вогнал остриё лома в сырую землю у самого основания, а верхнюю часть притёр к оцинкованному листу. Воздух мгновенно разорвал сухой, оглушительный хлопок. Между забором и сталью с треском вспыхнула жирная фиолетовая дуга сантиметров в пять длиной.

Лена на крыльце испуганно ойкнула и прижала к себе притихшую Юлю. Игорь двигался как автомат, переходя от одного объекта к другому. Металлическая бочка для полива ответила серией мелких, злых искр. Вкопанная у колодца сушилка для белья глухо хлопнула, высадив остаточный потенциал в грунт сквозь стальное жало инструмента. Только когда всё, что могло накопить заряд, было «обнулено», он отнёс лом обратно в сарай и разрешающе кивнул семье:

— Всё, можно выходить. На землю ступайте аккуратно, под ноги смотрите.

Теперь — к машине. Игорь откинул тяжёлый капот старой «Нивы», достал из инструментальной сумки «цешку» и переключил тумблер в режим омметра. От генератора пахло лишь въевшейся пылью и нагретым маслом. Отчётливой, злой гари выжженной изоляции не чувствовалось, и это уже внушало осторожный оптимизм.

Он прижал один щуп прибора к медному выводу фазы, а второй — к очищенному от краски болту на корпусе. Стрелка «цешки» даже не дрогнула, упрямо замерев на отметке бесконечности. Пробоя на массу не было.

Удовлетворённо кивнув самому себе, переставил щупы, проверяя сопротивление уже между выводами фаз статора. Автомобильный генератор — штука хитрая, внутри него бьётся трёхфазное переменное сердце. Если бы ночной шторм умудрился закоротить эти обмотки между собой, машина мгновенно превратилась бы в груду мёртвого железа. Но стрелка прибора послушно качнулась к нулю, показав чистое, минимальное сопротивление толстого медного провода. Межвиткового замыкания тоже не было. Обмотки устояли.

— Живой, чертяка, — выдохнул Игорь, чувствуя, как с плеч сползает ледяной зажим. — Статор цел. Теперь самое паршивое — диодный мост.

— Ну что там? — с надеждой спросил Миша, заглядывая под капот. — Заведётся?

— Движок-то заведётся, — мрачно отозвался Игорь, выпрямляясь и вытирая испачканные в масле руки ветошью. — Медь выдержала, изоляцию на обмотках не пробило, кузов основную массу заряда в землю увёл. Но генератора у нас больше нет...

— Почему? — Миша растерянно моргнул.

— Диодный мост спёкся. Кремний внутри вентилей не переносит такую дикую индукцию, полупроводники выгорели к чертям. Аккумулятор-то я спас, когда клемму скинул, но теперь машина проедет ровно столько, на сколько хватит банок. От силы часа два хода, если не включать фары и печку. Ехать без подзарядки — так себе идея...

Игорь бросил грязную тряпку прямо на воздушный фильтр и задумчиво постучал пальцами по крылу «Нивы». Миша переглянулся с Димой.

— И что теперь делать? — спросила подошедшая Лена, сильнее кутаясь в куртку от утренней сырости.

Игорь посмотрел на замерший дом, затем на сарай, и на его лице появилось подобие упрямой усмешки.

— Искать замену, — ответил он. — Вспоминайте, где у нас на антресолях коробки со старым хламом лежат? Нам нужны полупроводники. Обычные мощные кремниевые или германиевые диоды. Да любые, какие отыщем в старых советских приборах! Наберём — соберу выносной мост на коленке.

— Бать, но они же древние! — удивился Миша. — И огромные. Разве они подойдут?

— В подкову не влезут, снаружи приспособим, — Игорь ободряюще похлопал парня по плечу, увлекая за собой к крыльцу. — Эти диоды мы соберём на текстолитовой пластине или просто на сухой дощечке, спаяем проводами и закрепим прямо под капотом, на внутренней стенке моторного отсека. Места там между крылом и движком полно, обдувать будет встречным воздухом — вот тебе и охлаждение. Колхоз, конечно, дикий, но работать будет. Главное — найти детали... Вы здесь в доме и сарае ищите, а я по соседским участкам пробегусь, пошарю. Перчатки наденьте обязательно!

Десять минут спустя он уже шёл по заросшей травой колее дачного кооператива. В руках — монтировка, на плече — тяжёлая брезентовая сумка с инструментом. Вокруг стояла мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком его собственных шагов.

Ему повезло на третьем участке, в старом, покосившемся доме с осевшим, подгнившим крыльцом. В большой комнате, среди брошенной утвари, на покрытой толстым слоем пыли тумбочке высился массивный советский телевизор «Горизонт» — тяжеленный, в шпонированном деревянном корпусе. Задняя перфорированная панель из оргалита с треском полетела на пол под ударами мощной отвёртки.

Заглянув внутрь пыльного, пахнущего сухой гетинаксовой гарью чрева, Игорь довольно хмыкнул. Он прицельно, один за другим, выкусывал бокорезами то, ради чего пришёл, — силовые диоды в массивных металлических корпусах-болтах с резьбовыми шпильками под гайку. Настоящий, дубовый советский кремний, способный безболезненно переваривать ток до десяти ампер каждый.

Проверяя плату блока питания дальше, Игорь заприметил ещё одну ценную деталь — парочку целых стеклянных плавких предохранителей.

— А вот это вообще подарок, — прошептал он себе под нос, аккуратно извлекая хрупкие стеклянные цилиндрики из пружинных зажимов.

Сами нити внутри ему были не нужны, а вот металлические торцевые колпачки и прозрачный корпус — очень даже. Если аккуратно снять один колпачок, вытряхнуть начинку и приспособить новые выводы, получится идеальная, герметичная ампула для когерера.

Игорь уже мысленно собирал схему резервного грозоотметчика, который станет отличной парой к механическим «колокольчикам Франклина». Дома он начистит напильником какую-нибудь железку, соберёт мелкие опилки и засыплет их внутрь этой стеклянной трубки. Приближающийся шторм и нарастающая электромагнитная волна заставят опилки внутри ампулы мгновенно спечься — совершить чудо когеренции. Они замкнут цепь, и ток от припрятанной в подвале батарейки пойдёт на громкий звонок от старого дискового телефона. Тот звякнет, и в этот же миг связанный с ним пружинный молоточек ударит по стеклу, встряхивая опилки и возвращая прибор в боевую готовность для нового импульса. Двойная система раннего предупреждения обретала материальную форму. Спрятав предохранители в нагрудный карман, Игорь закинул сумку на плечо и двинулся к выходу.

Ремонт «Нивы» занял около двух часов. Родную спёкшуюся «подкову» штатного диодного моста Игорь безжалостно выковырял из корпуса генератора. Вместо неё он приспособил два массивных куска ребристого алюминиевого радиатора, найденных в том же «Горизонте». Один кусок он тщательно изолировал от кузова куском текстолита и назначил «плюсовым», а второй прикрутил прямо к металлу моторного отсека — это был «минус».

Просверлив в алюминиевых пластинах отверстия, он намертво закрутил в них шесть массивных диодов-болтов. Три провода от фаз статора Игорь аккуратно вывел из корпуса генератора наружу и распаял их на средние точки получившегося мощного выпрямителя. От «плюсовой» пластины он кинул толстый силовой провод напрямую к клемме аккумулятора, а щёточный узел с реле-регулятором вернул на его законное место, запитав обмотку возбуждения ротора, как и положено, через замок зажигания. Игорь понимал: без жёсткого контроля напряжения эта адская конструкция моментально превратит аккумулятор в кипящую, брызжущую кислотой бомбу.

Запуск. Ключ на старт. «Нива» рявкнула прогоревшим глушителем, выплевывая в утреннюю сырость облако сизого дыма. Движок заработал ровно, без перебоев. Игорь бросил напряжённый взгляд на белый кругляк вольтметра, врезанного в панель: стрелка уверенно замерла на отметке 14,2 Вольта. Напряжение бортовой сети пришло в норму. Регулятор чётко отсекал лишнее, самодельный мост держал нагрузку. Зарядка шла.

— Работает! — Миша радостно хлопнул ладонью по крылу. — Ну, ты, батя, и молоток!

Игорь повернул ключ влево. Мотор заглох, и умолкший двор снова по уши погрузился в давящую, звенящую тишину.

— Машину оживили, — Игорь вылез из-за руля и устало потёр переносицу. — Теперь пора собирать нашу сигнализацию. До темноты мы должны успеть.

Сначала Игорь занялся уличной частью — той самой механической сигнализацией, для которой не нужны были ни батарейки, ни радиодетали. Из сарая на свет божий извлекли две пустые, чисто вымытые консервные банки из-под тушёнки. Игорь закрепил их на деревянной перекладине под навесом крыльца, в паре сантиметров друг от друга. Чуть выше банок, строго по центру, Игорь закрепил сухую пластиковую рейку-изолятор. А уже с неё, точно в зазор между жестяными бортами, спустил тончайшую, распушённую медную жилку с тяжёлой стальной гайкой на конце. Подвес должен был идеально проводить ток, иначе система бы просто зависла после первого же удара.

Теперь схема замкнулась: статика с крыши заряжала первую банку и саму гайку. Одноимённые заряды отталкивались, гайка с силой летела ко второй банке, отдавала заряд в землю и тут же магнитом притягивалась обратно. Система была готова. Стоило в воздухе появиться сильной статике, как гайка должна была начать бешено, с частотой швейной машинки, метаться между банками, выдавая громкую сухую дрожь.

Он поднялся по приставной лестнице и намертво примотал тонкий медный многожильный провод к металлической вводной трубе, на которой висели фарфоровые изоляторы отрезанного штормом питающего кабеля. Теперь вся статика, собиравшаяся на обесточенных проводах и крыше, должна была течь по этому проводу прямиком к первой консервной банке. От второй банки он пустил тросик многожильного провода вниз, наглухо соединив его с забитым глубоко в землю железным уголком.

— И что, реально зазвенит? — с лёгким скепсисом спросил Миша, разглядывая неказистую конструкцию из банок из-под тушёнки.

— Ещё как зазвенит, — ответил Игорь, затягивая последний узел на медной жилке. — Эту штуку, между прочим, придумал тот самый чувак со стодолларовой купюры. Бенджамин Франклин. Он себе в восемнадцатом веке точно такой же будильник в доме поставил, чтобы о приближении грозы узнавать. Так что пользуемся технологиями отцов-основателей.

Система была готова. Стоило в воздухе появиться сильной статике, как гайка должна была начать бешено метаться между банками, выдавая громкую дрожь.

Настроив уличный маятник, Игорь вернулся в дом и перебрался за кухонный стол. В сгущающихся полусумерках, под заворожёнными, колеблющимися взглядами Лены и парней, он бережно разложил добытые в «Горизонте» трофеи. Пора было приниматься за дублирующую систему.

Первым делом он взял крошечный стеклянный предохранитель. Чиркнув спичкой, Игорь несколько секунд прогрел пламенем один из металлических торцевых колпачков, чтобы размягчить вековой заводской клей, а затем аккуратно, кончиком ножа, поддел и снял блестящий цилиндрик. Из вскрытой прозрачной ампулы на ладонь выпала сгоревшая, превратившаяся в каплю окалины волосковая нить. Игорь сдул её — теперь у него в руках была идеальная, стерильная мини-пробирка.

Лампу зажигать не стали, экономя дефицитный керосин, и Дима молча поднёс ближе огарок восковой свечи. Игорь зажал в маленьких настольных тисках старый, предварительно ободранный до блеска болт-«двенадцатку» и принялся методично, с противным сухим шуршанием шоркать по нему мелким напильником. Металлическая пыль послушно осыпалась вниз. Спустя пару минут на сложенном пополам листе старой газеты скопилась небольшая, аккуратная горстка тёмно-серых, матовых стальных опилок.

Игорь свернул из обрезка газеты крошечный фунтик и через него аккуратно засыпал серо-стальную пыль внутрь стеклянного цилиндра. Опилки заполнили пространство примерно на две трети, аккурат между внутренними торцами контактов. Игорь аккуратно вернул снятый колпачок на место, зафиксировав его на стекле каплей быстросохнущего клея. На столе лежал классический когерер Бранли-Попова. Чистая физика девятнадцатого века.

Рядом, на старой дощечке, Игорь закрепил электромагнитное автомобильное реле, со снятой пластиковой крышкой. Его пришлось слегка доработать надфилем и пассатижами: теперь подпружиненный стальной язычок при срабатывании должен был со всего размаха бить по звонкой хромированной чашечке от старого велосипедного звонка и одновременно — через крошечный резиновый демпфер — слегка стукать по стеклянной трубке когерера. Игорь последовательно спаял цепь, вывел один провод к окну в виде короткого, упругого отрезка медной жилы — приёмной антенны, а в качестве источника питания подключил массивную батарею от шуруповёрта. Двойной капкан на шторм был взведён.

— Ну, проверяем, — негромко сказал Игорь, ловя на себе напряжённые взгляды семьи.

Он достал из кармана пьезозажигалку и поднёс её длинный пластиковый носик почти впритык к медной антенне. Палец нажал на клавишу. Сухой, резкий щёлк! Между металлическими усиками зажигалки на мгновение проскочила крошечная синяя искра.

И в ту же миллисекунду прибор на столе отозвался коротким, заливистым: «Дзинь!»

Обнажённый язычок реле прыгнул, ударил по звонку и тут же встряхнул стеклянную колбочку. Опилки осыпались, разрывая цепь, и прибор снова замер. Игорь отпустил клавишу и нажал её ещё раз, затем снова и снова. Щёлк! Щёлк! Щёлк! — и звонок каждый раз послушно отзывался хлёстким, прерывистым металлическим лаем: «Дзинь!.. Дзинь!.. Дзинь!..»

— Видали? — Игорь довольно прищурился в колеблющемся свете свечи, пряча зажигалку в карман. — Импульс ловит на ура. Если прибор от этой карманной козявки так вздрагивает, то перед штормом, когда тучи только начнут заряжаться за километры отсюда, этот будильник нам весь дом на уши поднимет.

Напряжение, весь день висевшее на душной кухне, наконец спало. Миша удивлённо покачал головой, разглядывая самоделку, а Лена слабо улыбнулась — впервые за всё время. Неказистый прибор на столе больше не казался странной игрушкой из радиохлама. В глазах семьи он превратился в настоящий форпост, возвращающий им хоть какую-то долю контроля над собственной безопасностью.

Игорь обвёл семью посветлевшим взглядом. Настало время возвращаться к реальности.

— Ладно, сворачиваем лабораторию, — он поднялся из-за стола, устало вытирая мозолистые ладони о брезентовые штаны. — С «Нивой» и всеми этими сигнализациями мы сегодня знатно провозились. Плохо, что целый день потеряли...

Он подошёл к окну, за которым догорал подозрительно тихий, замерший майский закат. Небо на самом горизонте наливалось густым, сизо-пурпурным цветом, словно свежий синяк.

— Завтра подъём в шесть утра, — бросил Игорь, не оборачиваясь. — Возьмём ломы, топоры и пойдём разбирать баню. Будем катать брёвна к реке и вязать плот. А пока — всем отдыхать.

Глава 9 Ковчег

Игорь поднял всех ровно в шесть, безжалостно растолкав за плечи. Избавиться от липкого, тяжёлого предрассветного сна не помогало даже умывание ледяной водой из бочки — голова оставалась чугунной, а в висках тупо стучала кровь.

Мир вокруг казался придавленным, притихшим и пугающе чужим. Воздух во дворе до судорог в горле горчил густым озоном, словно после близкого грозового разряда, а сочная майская трава после вчерашнего небесного буйства лежала плоскими, мёртвыми пластами. Она выглядела так, будто её аккуратно опалили невидимым гигантским утюгом — побуревшие, распластанные стебли даже не пытались подняться навстречу первому солнцу.

В доме уже вовсю гремела посудой Лена. У неё и Юли была своя, не менее изматывающая задача: выскрести досуха подпол и погреб, инвентаризировать каждую банку с закрутками, отсортировать крупы и растопить старую печь, чтобы насушить последние мешки сухарей. Они работали молча, слаженно, без слёз и лишних вопросов. Времени на раскачку и сантименты не оставалось. Река внизу за косогором тихо, но страшно и неумолимо прибывала, облизывая нижние венцы пляжных построек. Каждый час промедления сейчас стоил им свободы.

— Алюминиевая проволока нам не подойдёт, даже не смотрите на неё, — отрезал Игорь, с силой затягивая брезентовый армейский пояс на рабочих штанах и набивая карманы инструментом. — На волне брёвна начнут «играть», тереться друг об друга с силой. Этот мягкий алюминий просто поплывёт на узлах, его перетрёт в труху за пару часов сплава, и весь наш плот развалится посреди течения. Нужна только сталь...

Он тяжело, со свистом вздохнул, закинул на плечо монтировку и коротко кивнул парням на калитку:

— Значит так, пацаны, берите бокорезы, пассатижи — и дуйте по заброшенным участкам. Ищите заборы из сетки-рабицы. Саму сетку не трогайте, только время потеряете, её хрен распутаешь и аккуратно свернёшь. Нам нужна толстая проволока-струна — катанка, которую натягивали поверху и понизу между секциями, чтоб забор не провисал. Если столбы железные и струна приварена сваркой — бросайте к чёрту, не ковыряйтесь, только бокорезы угробите. Ищите старые участки, где столбики деревянные, там она просто на загнутых гвоздях держится. Или выдёргивайте её там, где она свободно продета сквозь верхние петли сетки. И во все открытые сараи, в гаражи заглядывайте — ищите мотки строительной вязалки для арматуры, чёрной такой, обожжённой. Тащите вообще всё, что гнётся, но держит нагрузку. Нам этой стальки километры понадобятся, чтобы плоты в узел связать. Одна нога здесь, другая там, время пошло!

Пока парни, растворившись в тумане, ушли прочёсывать опустевший кооператив, Игорь полез на крышу бани. Церемониться со старым шифером времени не было — с собой на плот всю эту кучу хрупкого, серого камня всё равно не утащишь. Орудуя ломом и гвоздодёром, Игорь действовал с яростной быстротой: с хрустом выламывал шляпки старых гвоздей, где-то со злостью раскалывал мешающие углы листов. Серые волнистые пластины он просто скидывал вниз, на траву. Большая часть из них с сухим треском лопалась, разлетаясь на осколки, но его это совершенно не волновало.

Главное, ради чего он рисковал сорваться с высоты, открылось под кровлей: сухая, просмолённая, пахнущая согретой хвоей и дёгтем обрешётка из отличной, сороковой сосновой доски. Вот этот ровный, крепкий материал для будущего настила плота он отрывал уже бережно, орудуя монтажкой с ювелирной аккуратностью, чтобы не расщепить волокна. Каждую доску он аккуратно спускал на верёвке вниз.

На полный разгром кровли и сортировку досок ушло полдня непрерывного, до седьмого пота, махания ломом. Но внутри душного сруба Игоря ждала куда более серьёзная и тяжёлая добыча — старая буржуйка-каменка, сваренная ещё его отцом на заводе из пятимиллиметрового стального листа.

— Пацаны, бросайте пока что проволоку, тут другая работа подоспела, — скомандовал Игорь вернувшимся с добычей парням. Он тяжело отдувался, утирая лоб рукавом. — Выгребайте из топки и верхнего кармана все камни до единого. Дочиста.

Игорь первым полез в тёмный, душный полумрак предбанника, где всё ещё стойко пахло влажным берёзовым духом, подгоревшими листьями и старыми вениками — осколками той, прошлой, мирной жизни. Пока Миша и Дима, чертыхаясь и обдирая пальцы, таскали наружу тяжёлые, обжигающе холодные, округлые речные голыши, Игорь расчищал печь сверху. Орудуя ломом как рычагом, наваливаясь на него всем своим весом и тихо, сквозь зубы матерясь, он содрал закоксовавшиеся железные хомуты и отстыковал колена дымохода. Блестящие трубы из тонкой нержавейки тут же вынесли во двор и увязали вместе куском проволоки.

Саму же опустевшую, избавившуюся от центнера гранита, но всё ещё до хруста в суставах тяжёлую железную коробку печи мужики втроём, с надрывным сипом, рывками и волоком вытащили через узкий дверной проём наружу, на затоптанную траву.

К полудню сруб бани сиротливо чернел без крыши, а её верхние венцы уже были раскатаны по брёвнышку. Но это, как оказалось, было лишь лёгкой разминкой. Настоящий ад начался, когда дело дошло до транспортировки кругляка к реке. Перетаскать тяжеленные шестиметровые сосновые брёвна, на плечах через весь посёлок было нереально — они сорвали бы спины на первом же десятке метров. Привязать волоком напрямую к машине? Брёвна тут же пропахали бы глубокую колею, намертво зарылись бы комлями в податливый, сырой грунт и вырвали бы лонжероны «Нивы» с мясом на первой же кочке.

Спасение нашлось в закромах за старым сараем. Там, среди ржавых обручей, дырявых вёдер и прочего хлама, Игорь откопал запылившийся, погнутый трёхметровый лист толстого оцинкованного железа. Оценив находку наметанным глазом, он тут же взялся за дело. Под оглушительный, бьющий по ушам грохот кувалды Игорь методично загнул передний край листа вверх, превратив безликую железку в подобие гигантской кустарной лыжи. Волокуша была готова.

Торцы пяти брёвен натужно, помогая себе деревянными вагами, стянули сталькой в один тугой, монолитный пучок и ломами накатили прямо на стальной поддон. Тяжёлый буксировочный трос Игорь пропустил под самым брюхом железной «лыжи», чтобы она не зарывалась носом в землю, и намертво зацепил за нижние буксировочные проушины «Нивы». За руль сел сам, привычно выжав тугое, скрипучее сцепление.

Машина, глухо ворча надсаженным, прогоревшим глушителем, медленно, внатяг тронулась на пониженной передаче. Оцинкованный лист с приглушённым железным шипением скользил по примятой траве, а комли брёвен послушно и ровно волочились следом, оставляя за собой широкую, сглаженную колею. За остаток дня таким изматывающим темпом они перетащили все оставшиеся брёвна к реке.

Отцепляя последнюю связку у самой кромки воды, Игорь тяжело опёрся на капот, сплюнул тягучую слюну и хмуро сказал пацанам:

— Одного нашего сруба мало. Плот получится куцым, квадратным. Под весом бочек с соленьями он перевернётся к херам на первой же струе. Завтра идём потрошить соседей...

На второй день они нацелились на заброшенный участок в самом конце проезда, у берегового скоса. Там, среди густого бурьяна, крапивы и одичавшего малинника, стоял приземистый, наполовину ушедший в землю бревенчатый сарай. Его хозяева пропали из СНТ года три назад, бросив всё имущество, но сам сруб, сложенный из плотных, потемневших от времени сосновых брёвен, сохранился безупречно. Дерево за годы так напиталось смолой и высохло на ветру, что стало лёгким, как кость, но при этом звенело под обухом топора — для плавучести будущего плота материал был просто идеален.

Ломы с сочным хрустом выламывали старые, покрытые толстой бурой окалиной дверные петли. Монтировки со стоном рвали толстые вековые гвозди, засевшие в сухой древесине. Работа спорилась. Парни уже приноровились: увязка брёвен на волокушу и их транспортировка были отлажены до автоматизма. «Нива» послушно сновала туда и обратно, и брёвна на берегу реки постепенно складывались в аккуратные, высокие стопки.

Однако к обеду, когда тяжёлое, мутное солнце встало в зенит, этот слаженный рабочий ритм был нарушен. С дачной дорожки, усыпанной прошлогодней хвоей и сухими ветками, донёсся шаркающий, спотыкающийся шаг, а следом — дребезжащий, сорванный на надрывный крик злой голос.

На заросшей меже, увязая старыми калошами в грязи, стоял дед Михалыч — один из немногих стариков, постоянно живущих в посёлке. Его бледное, иссечённое глубокими морщинами лицо горело неподдельным, праведным гневом, а в иссохшем, пигментированном кулаке мелко, ходуном дрожала суковатая рябиновая палка.

— Вы что ж это творите, ироды?! — закричал он, срываясь на сиплый, лающий фальцет и брызжа слюной. — Средь бела дня… у всех на виду чужое добро грабите?! Игорь! Да я ж тебя с такого вот пацанёнка знаю, с отцом твоим покойным на карасей ходил! Ты ж приличный мужик был, специалист! А теперь внаглую, как вор распоследний, как стервятник… Да я на тебя заявление в полицию напишу, самолично до района пешком дойду! В тюрьме заляжешь, мародёр несчастный, под конвой пойдёшь! Вот погоди, вернутся хозяева из города на выходные — они вам устроят, они вам покажут, гады!

Опустив тяжёлый лом, Игорь медленно опёрся на него всем весом и тяжело, снизу вверх посмотрел на старика. Его глаза, обведённые глубокими тёмными кругами от хронического недосыпа и вечного напряжения, казались абсолютно пустыми, выгоревшими — в них не осталось ни злости, ни стыда, ни желания оправдываться. Он не стал спорить, не стал доказывать, что города, скорее всего, больше нет, а полиция растаяла в первые дни катастрофы.

— Михалыч, иди-ка ты домой, — с каким-то свинцовым, мёртвым равнодушием произнёс Игорь. Голос его был сухим, как шуршание шифера. — По-хорошему прошу, дед, иди. Никто сюда больше не вернётся. Никогда. Ты же сам всё видел ночью. Сам всё понимаешь. Иди. Не мешай работать.

Михалыч ещё какое-то время суетливо исходил криком, размахивал своей палкой, грозил карами небесными, трибуналом, советским судом и божьей карой, но Игорь просто повернулся к нему спиной. Перехватив скользкий от липкого пота металл лома, он с глухим остервенением вогнал его глубоко между брёвнами, заставив вековой смолистый стык затрещать и сдаться.

Старик, запнувшись на полуслове, вдруг обмяк. Он зло и бессильно выругался, утирая слезу, сплюнул и медленно пошаркал прочь по дорожке, унося с собой обиды, страхи и нелепые, рассыпавшиеся в прах законы старого, безвозвратно погибшего мира.

К вечеру весь сосновый кругляк от второго сарая был перетащен на волокуше к реке. Они возвращались в дом без рук и без ног, едва волоча обутые в тяжёлые сапоги ноги, но дневная норма брёвен была взята. Ковчег получил свой каркас.

Третий день с самого утра заставил их спуститься к воде. Впрочем, метаться по побережью и искать лодочный сарай наугад не пришлось. Стоило Игорю на рассвете, обжигаясь крепким, на скорую руку заваренным чаем, завести разговор о плавсредстве, как Миша уверенно мотнул головой в сторону раскидистых старых ивняков у излучины:

— У Савельича, ну главный инженер с шинного завода который, пониже по течению, за поворотом, крепкая дюралька в дощатом эллинге заперта. Он её прошлым летом самолично «серебрянкой» в три слоя подкрашивал, я помогал перевернуть. Сам-то он в город уехал ещё до первой волны, участок на замок закрыл. Есть там лодка, сто пудов, причём сухая!

Дощатый лодочный сарай сиротливо примостился у самой кромки прибывающей воды, уже подтопленный по самый порог. Мутная речная жижа лениво облизывала нижние доски двери. Старый навесной замок, изъеденный ржавчиной, сдался без особого сопротивления — хватило двух сокрушительных, выверенных ударов обухом топора в исполнении Игоря. Петли коротко, жалобно звякнули, гнилые доски косяка треснули, и створки с глухим скрипом разошлись в стороны.

Внутри, на покосившихся деревянных козлах, в сыром полумраке, пахнущем сухой олифой, старой краской, прелью и застоявшейся речной тиной, действительно покоилась старая добрая «Казанка». Мотора в эллинге, к огромному разочарованию парней, не оказалось — видимо, хозяйственный Савельич увёз его на зиму в городской гараж, — но зато под фанерными банками аккуратно лежали два длинных гребных весла с широкими деревянными лопастями и старый черпак. Для их будущего перегруженного каравана эта дюралька была по-настоящему королевским подарком — глаза Игоря впервые за эти дни блеснули удовлетворением.

На руках, натужно кряхтя, перехватывая скользкие, холодные борта и глубоко увязая сапогами в прибрежной вязкой глине, они втроём стащили лодку с козел. Спустив её на воду, они отбуксировали её по мелководью к месту их будущей верфи и надёжно привязали к кусту.

Но лодка была лишь полделом. Для остойчивости двух огромных будущих плотов Игорю позарез нужны были герметичные воздушные поплавки — в идеале восемь двухсотлитровых пластиковых бочек, по две штуки на каждый внешний борт, чтобы намертво застраховать махины от бокового крена на быстром течении. И вот тут парням пришлось знатно подразогнать кровь, прочёсывая чужие, заброшенные владения.

Синие пластиковые бочки в СНТ всегда ценились на вес золота, использовались под техническую воду, и их было катастрофически мало. Миша и Дима рыскали по брошенным огородам, ломали чужие калитки, заглядывали под ржавые водосточные трубы, ломились в теплицы и пристройки. Однако целых, не колотых морозом бочек не хватало.

Две штуки, доверху полные тухлой, зацветшей дождевой воды с плавающими листьями, они обнаружили у соседа справа. Пришлось потратить уйму времени и сил, чтобы раскачать их, перевернуть и слить вонючую, чёрную жижу. Ещё три пустые бочки, густо пахнущие какой-то едкой, щелочной строительной химией, Мишка откопал в недостроенном кирпичном гараже на третьей линии кооператива. Осмотрели — крышки оказались на плотной резьбе, с резиновыми уплотнителями. Идеальный, герметичный вариант, который не наглотается речной воды.

Последнюю, шестую бочку парни буквально с мясом выламывали из деревянного каркаса самодельного летнего душа на самом дальнем, заброшенном участке у леса. Больше взять было просто негде. Сливая остатки застоявшейся воды и с гулким, пушечным грохотом перекатывая эти пустые пластиковые цилиндры через поваленные штакетники и дренажные канавы, парни стащили весь улов к реке. Восемь штук, как хотел Игорь, набрать не удалось, но с шестью уже можно было работать.

Началась великая вязка. Плоты задумывались большими — два независимых настила размером минимум шесть на восемь метров каждый. Брёвна катали прямо у кромки воды, используя плавный, ежечасный подъём реки как естественный гидравлический лифт. Вода сама мягко подхватывала и приподнимала тяжеленные стволы, избавляя их от необходимости рвать пупы на сухой земле.

Игорь руководил процессом, выверяя каждый шаг и проверяя параллельность линий. Брёвна укладывали в один плотный, монолитный слой, тщательно подгоняя комли к вершинам, чтобы компенсировать разницу в толщине. Но чтобы на ходу, под ударами речной волны и коряг, конструкция не начала «гулять» ромбом и не сложилась как карточный домик, поверх настила пустили четыре толстые, обтёсанные топором поперечные слеги: одну в носовой части, одну на самой корме и две точно по центру. Они должны были взять на себя всю распределённую изгибающую нагрузку.

Миша и Дима, орудуя пассатижами, обматывали каждое пересечение брёвен и поперечных слег стальной оцинкованной струной в несколько слоёв, не жалея запасов. Игорь научил их старинной дедовской хитрости: концы проволоки скручивали свободной петлёй, вставляли туда стальные воротки — обрезки арматуры — и вращали их, используя как рычаг, до тех пор, пока металл не начинал звенеть от чудовищного натяжения, буквально вдавливаясь в древесину.

К вечеру пальцы парней были стёрты в кровь, водяные мозоли лопались и нестерпимо горели даже сквозь плотные брезентовые перчатки, но сталька держала намертво, превращая разрозненные стволы в единый, монолитный и в то же время гибкий щит. Первый каркас уже покачивался на мелководье, надёжно зачаленный толстым капроновым фалом за прибрежную плакучую иву. Поверх брёвен пустили ровный настил из сосновых досок, снятых с крыши бани. Из-за приличной толщины поперечных слег между круглым основанием плота и ровным полом образовался воздушный зазор в добрых десять сантиметров — этот сухой промежуток должен был надёжно защитить их ноги, мешки и вещи от неизбежного захлёстывания забортной водой на быстрине.

Четвёртый день начался с жестокого, планомерного уродования машины. Таскать вручную до реки семь стокилограммовых бочек с солониной, десятки мешков с картошкой, ящики с инструментом и домашний скарб было чистым самоубийством — их спины умерли бы на первом же рейсе.

Игорь подошёл к «Ниве» с бензиновой паяльной горелкой в руках. Разогрев форсунку до характерного, глухого и ровного рёва, он прибавил воздуху, пустив из сопла тугой, свистящий синеватый факел пламени. Расплавить сталь в одиночку горелка, конечно, не могла — не хватало температуры, — но у Игоря был другой план. Он направил пламя на самое основание задней правой стойки крыши. Через пару минут краска вскипела, повалил вонючий чёрный дым, а сам металл поддался жару, замерцал и раскалился до ядовито-красного, почти прозрачного свечения, потеряв всю свою конструкционную прочность.

— Димон, давай руби! Со всей дури! — скомандовал Игорь, не отводя пламени и уворачиваясь от жара.

Дима, перехватив поудобнее тяжёлый плотницкий топор с длинным топорищем, с размаху вогнал острую сталь прямо в податливое, размягчённое жаром железо. Раскалённая докрасна стойка поддалась с глухим, чавкающим звуком, будто это был плотный, размокший картон, а не автомобильный кузов. Осыпаясь снопами ярких искр от каждого удара топора, они за час методично обошли машину по периметру, прогревая и перерубая силовые опоры крыши одну за другой. Последний сильный, звенящий удар кувалды по заднику топора — и срезанный кусок крыши вместе с багажной дверью и стёклами с грохотом отлетел в сторону, упав в траву. Станенький внедорожник мгновенно превратился в суровый, кургузый грузовой пикап с открытым задним бортом.

В кустарный кузов за первый рейс должны были встать четыре массивные дубовые бочки. О том, чтобы покатить их боком по настилу, не могло быть и речи — герметичных крышек у этой тары не водилось, и весь драгоценный рассол с мясом выплеснулся бы на первой же секунде. Тащить стокилограммовый груз приходилось строго вертикально.

Чтобы облегчить задачу, они упёрли в землю три толстые доски, соорудив широкий пологий пандус, и густо обмазали его старым солидолом. Упираясь ногами в растоптанную грязь, Дима и Миша, натужно хрипя и обливаясь потом, тащили первую бочку на попа, шаг за шагом кантуя её с боку на бок по склизкому настилу. Игорь страховал сверху, подтягивая канат, обвязанный вокруг горловины. Сухое дерево подножия жалобно затрещало, сильно прогибаясь под этой массой, но выдержало. Каждую бочку они заводили в кузов бережно, как хрустальную, стараясь не пролить ни капли жидкого золота, которое должно было кормить их долгие месяцы.

Когда вся четвёрка плотно встала в кузове, Игорь намертво зафиксировал их между собой остатками стальки, чтобы на ухабах они не разбили тонкие борта. На пониженной передаче, урча прогоревшим, глухим глушителем и по-крабьи, тяжело переваливаясь на глубоких выбоинах, «Нива» за две ходки играючи доставила всю солонину и картошку прямо к воде, подъехав к самому борту будущего ковчега.

Третьим рейсом пошло то, что Игорь берёг пуще глаза, заперев в сарае на два замка. Наперевес с Димой, надрывая жилы и увязая в траве, они вытащили из глубины сарая старый, но адски надёжный, тяжёлый бензиновый культиватор с чугунным редуктором — их главный пропуск в сытую жизнь и продовольственную автономию на новом, пока ещё неизвестном месте.

Рядом с тяжёлым агрегатом в кузов плотно, впритык друг к другу, встал десяток массивных пластиковых и железных канистр. Этот запас они с Димой с таким трудом по капле собирали на заблокированной, забитой брошенными машинами трассе. Двести литров чистого, неразбавленного бензина теперь были ценнее любых золотых сбережений: это и месяцы работы культиватора на новых делянках, и жизнь для прожорливой бензопилы, без которой в тайге делать просто нечего. Канистры увязали двойным контуром проволоки — потерять хотя бы литр из-за случайной тряски было бы катастрофой.

Ломя голову над аккуратно сложенным у старой яблони шифером, Игорь хмуро осмотрел серую стопку, зло сплюнул под ноги и решительно махнул рукой:

— Хлам, оставляем. Тяжёлый, лопнет на волне, только плот притопим.

Для печки у них был вариант намного лучше: старый стальной лист, который до этого три дня гоняли как волокушу для брёвен. Стоило обстучать его обухом кувалды, разогнуть замятые края — и получался отличный, лёгкий и прочный поддон, который точно не треснет от жара буржуйки и не позволит песку просыпаться сквозь щели настила.

К вечеру четвертого дня берег было не узнать. Всё, что кропотливо собиралось и готовилось последние недели, теперь было стянуто к воде. Пикап, выполнив свою последнюю и самую важную задачу, замер на пригорке с пустым, покрытым нагаром кузовом. Перед ними лежали два готовых деревянных каркаса, сиротливо покачивающихся на прибывающей воде, и гора скарба, которую завтра предстояло объединить в один плавучий дом.

Только когда последний мешок был сброшен на берегу у верфи, Игорь загнал верную машину на её финальную стоянку под раскидистой яблоней и заглушил мотор. Движок коротко, со свистом дехнул и затих. Теперь «Ниву» предстояло полностью консервировать и раздевать. Действовал Игорь методично, как опытный хирург, вынимая из кузова всё, что могло пригодиться в новой, автономной жизни.

Первым делом он снял аккумулятор и бережно завернул его в промасленную ветошь — их главный и незаменимый на первое время энергоузел. Следом пошли генератор с самодельным диодным мостом, фары, блок предохранителей, провода и печка.

Орудуя ромбическим домкратом, Игорь поочерёдно скинул все четыре колеса, но тащить на плот сталь дисков не стал — нечего перегружать плот. Достав из багажника две мощные плоские монтировки, он прямо на траве, чертыхаясь, утирая липкий пот и отмахиваясь от гнуса, разбортировал все четыре колеса. Стальные штампованные диски он швырнул обратно в опустевший салон, а вот подуставшие боевые покрышки и толстые резиновые камеры забрал без раздумий.

За эти безумные дни резина успела словить немало задир от камней и волочившихся логов, но для Игоря это был бесценный материал. Толстая резина камер — готовые вечные жгуты для увязки, прокладки и заплатки, а сами покрышки на новом месте пойдут и на неубиваемые отбойники для лодочного причала, и на защитные бамперы для углов плота, чтобы не разбить каркас о топляк.

Обезглавленный, разутый и изуродованный кузов «Нивы» Игорь аккуратно выставил на массивные сосновые чурбаки, чтобы не врос в землю. Сверху накинул брезентовый тент, надёжно прижав края тяжёлыми камнями. Машина замерла, словно ушедший на покой ветеран, полностью выполнивший свой долг. Все снятые запчасти, резину и канистры Дима и Миша перенесли на берег к вещам.

На берегу плоты обретали свой окончательный, законченный вид. По периметру первого, самого тяжёлого грузового настила с помощью всё той же стальки намертво прикрутили добытые пластиковые бочки — по три штуки на каждый борт. Больше выжать из опустевшего СНТ не удалось, так что весь дефицитный пластик пошёл на стабилизацию плота с солониной.

Они крепили их горизонтально, загоняя под выступающие края поперечных слег и стягивая проволоку воротками до хруста в синих бортах. Эти воздушные поплавки должны были сработать как идеальные аутригеры-амортизаторы: они не только удержат равновесие гружёной махины на быстрине, но и защитят крайние брёвна от лобовых ударов о береговые камни и топляк. Второй плот, предназначенный под жилой навес, остался без пластиковой поддержки — его плавучесть теперь целиком зависела от качества вязки сухих сосновых стволов. Оставалось главное — надёжно соединить два этих плавучих острова в одну управляемую сцепку-катамаран, способную выдержать сплав по весенней реке.

На жилом плоту под печь выделили особое место на самой корме, подальше от центральных проходов. Чтобы раскалённый металл не прожёг сосновый настил, Игорь соорудил надёжную пожаробезопасную подушку. В ход пошёл тот самый стальной лист-волокуша: они выровняли его обухом кувалды, загнули края вверх на манер глубокого поддона и до краёв засыпали влажным речным песком, натасканным в вёдрах с берега.

Только после этого они втроём, натужно кряхтя, водрузили на песчаную подушку тяжелую чугунную буржуйку. Толстостенную трубу вывели с уклоном вбок и затем вверх, пустив её на безопасном расстоянии от брезентового навеса будущей палатки, чтобы летящие искры не прожгли ткань. Теперь их ковчег был обеспечен и автономным отоплением, и горячей походной кухней.

Пора было грузить припасы, аккуратно составленные на берегу за прошлый день. Семь тяжёлых бочек с солониной, теперь заняли центральную часть первого плота, распределяя вес равномерно. Архимед не подвёл: когда эта без малого тонна груза встала на настил, брёвна лишь плотно притёрлись к воде, погрузившись едва ли на две трети своего диаметра. Пластиковые бочки по бокам пока даже не коснулись зеркала.

Рядом надёжно закрепили мешки с картошкой, ящики с инструментом и самый тяжёлый домашний скарб, увязывая всё верёвками к слегам. Канистры с бензином увязали в самом глухом, защищённом от солнца углу грузовой палубы, как можно дальше от выведенной вбок печной трубы жилого плота, чтобы случайная искра не привела к страшной катастрофе. Тяжёлый культиватор накрыли остатками мешковины и намертво притянули сталькой к поперечным слегам.

Второй плот, несущий на себе палатку и буржуйку на песчаной подушке, пришвартовали следом. Игорь не стал связывать их жёстко в один неповоротливый монолит, который река легко разломала бы на первом же крутом изломе русла или мели. Вместо этого он соединил два плавучих острова гибкой сцепкой из толстого стального троса через деревянные проставки-демпферы, оставив конструкции необходимую свободу хода на волне. Алюминиевую «Казанку» надёжно зачалили к корме жилого плота — она пойдёт прицепом, готовая в любой момент послужить маневренным челноком, разведчиком или спасательной шлюпкой.

Утро пятого дня выдалось тихим, неподвижным и густо-туманным, скрадывающим очертания противоположного берега. Будильник Франклина на крыльце брошенного дома сиротливо молчал — бешеная статика ушла в землю, дав им временную передышку перед новой фазой катастрофы.

Паводковая вода поднялась ровно настолько, что оба тяжело гружённых плота плавно оторвались от донного грунта и теперь легко, обманчиво невесомо покачивались на плаву. Вся эта нагруженная махина удерживалась у суши только толстыми капроновыми канатами, намертво, морскими узлами привязанными к стволам прибрежных ив.

Ковчег был готов. Игорь поднялся на борт, держась за обвязку, и медленно обвёл взглядом свою семью — уставших, бледных, грязных, с въевшейся под ногти чёрной речной глиной и забинтованными сорванными руками, но главное — живых. Настало время отдавать швартовы и делать первый, необратимый шаг в этот новый, переродившийся мир.

— Ну, с Богом, — тихо, почти шёпотом выдохнул Игорь, чувствуя, как палуба мягко пружинит под ногами. Он повернулся к парням, державших топоры наготове у натянутых канатов. — Обрубай чалки.

Топоры синхронно свистнули, перерубая тугой капрон. Ковчег вздрогнул, освобождаясь, и медленно, беззвучно начал разворачиваться носом к невидимому в тумане главному руслу реки. Назад дороги больше не было.

Глава 10 На север...

Первые полчаса сплава превратились в изматывающее испытание на выносливость. Туман стоял такой плотный и липкий, что нос грузового плота полностью растворялся в серой хмурой взвеси. Река, вспученная майским паводком, не просто текла — она бешено неслась с низким, глухим гулом, увлекая за собой многотонную деревянную махину как щепку.

Сцепка из двух плотов вела себя своенравно. Игорь не зря отказался от жёсткого соединения, но даже гибкая тросовая связь трещала на пределе. На быстрине более лёгкий жилой настил то и дело пытался нагнать и обогнать тяжёлую, гружённую бочками носовую секцию. Натягиваясь, стальной трос между плотами гудел и звенел натянутой струной, а в моменты провисания секции с глухими, глубинными ударами сходились обратно. Здесь-то и пригодились покрышки от «Нивы». Нанизанные прямо на стальной канат, эти резиновые кольца вместе с деревянными проставками-демпферами принимали на себя чудовищное сдавливание. Резина жалобно кричала, скрипела и сминалась в лепёшку, спасая торцы сосновых брёвен от раскалывания.

Управлять этой неповоротливой конструкцией было адски трудно. Игорь стоял на корме жилого плота, наваливаясь грудью на массивное рулевое весло-потесь. Каждое движение многометрового рычага требовало дикого напряжения мышц спины и ног. На носу грузового плота, сменяя друг друга, дежурили парни. Орудовать длинными шестами на такой глубине было бесполезно — дна они не доставали, поэтому Миша и Дима просто всматривались в туман, готовые отталкивать плот от коряг.

Когда жилой плот в очередной раз с глухим ударом нагнал носовую секцию, едва не развернув караван лагом, Дима, перекрикивая рев воды, заорал:

— Дядь Игорь! Может, перешвартуем? Давай лёгкий плот вперёд пустим, а тяжёлый с бочками сзади привяжем? Так нас догонять не будет!

— Нет! Ты просто не понимаешь... — рявкнул в ответ Игорь. — Пустишь тяжёлый плот сзади — он нас на первом же повороте сложит и раздавит! Тяжёлый должен идти первым, он массу держит! Но чалиться надо, иначе покрошим брёвна. Ищите затишек!

Они с трудом выгребли к затопленному песчаному перекату, где течение слабело, уходя в широкую подтопленную луговину. Игорь до последнего удерживал потесь, пока носовые брёвна грузовой секции с глухим раздирающим свистом не зарылись в мокрый прибрежный песок. Караван неохотно остановился, накренившись на левый борт.

— Чал на куст! Живо! — хрипло выдохнул Игорь, вытирая тыльной стороной грязной ладони заливающий глаза пот.

Зачалив плоты за утопающий в бурлящей воде прибрежный кустарник, прямо в ледяной майской воде принялись дорабатывать сцепку. Переставлять секции Игорь не стал, но тросы перевязали заново. Работать пришлось по колено, а где-то и по пояс в речной воде, которая на паводке несла в себе мелкую ледяную крошку и колола ноги тысячами иголок.

Дима и Миша, матерясь сквозь зубы от обжигающего холода, упёрлись плечами в толстые сосновые ваги-рычаги. Им нужно было сдвинуть брёвна двух секций так, чтобы намертво зажать покрышки от «Нивы» между торцами.

— Сильнее налегай, Димон! — кричал Миша, у которого от напряжения уже побелели губы. — Ещё сантиметр! Лови зазор!

Игорь в это время, согнувшись в три погибели над бурлящей между плотами пеной, орудовал стальным ломом. Сорванные в кровь пальцы в скользких брезентовых рукавицах плохо слушались, но он сантиметр за сантиметром стягивал усы-распорки. Жёсткая, неподатливая сталька сопротивлялась, пружинила, норовя выбить парням зубы при малейшей ошибке.

Брезентовый полог палатки заколыхался, и наружу, пригибаясь от пронзительного ветра, выбралась Лена. В руках она держала замотанную в старое одеяло трёхлитровую банку.

— Облейтесь сначала, пальцы же поотмерзают! — крикнула она, пытаясь перебить гул реки.

Она плеснула Игорю прямо на покрасневшие, сведённые судорогой кисти горячей водой из банки. Кожа тут же вспыхнула, рукавицы задымились на холодном воздухе. Игорь коротко, шумно выдохнул сквозь сжатые зубы, размял пальцы и снова перехватил лом.

— Уходи в палатку, а то ещё за борт смоет! — рявкнул он. — Пацаны, взяли! Ещё раз!

С третьей попытки им удалось утянуть канат до предела, намертво зажав резиновые буферы. По бокам пустили две толстые сосновые слеги-распорки, которые Миша наспех зафиксировал скобами. Получился жёсткий на разрыв, но подвижный на излом шарнир. Теперь жилой плот больше не мог «гулять» сам по себе и забегать вперёд — резиновый буфер намертво держал дистанцию.

Когда они наконец закончили скручивать усы-распорки и Игорь завязал контрольные узлы, ладони у всех горели от жёсткой стальки, а мокрые штаны облепили холодной тканью ноги, вымораживая их на резком речном ветру. Тяжело отдуваясь, они запрыгнули на настил, оставляя за собой мокрые тёмные следы.

Ковчег снова оттолкнулся от берега...

Минут через сорок туман у воды начал неохотно рваться под первыми лучами мутного, плоского солнца, обнажая широкое свинцовое зеркало большой воды. Река здесь выпрямилась, и парни на носу смогли наконец опереться на свои шесты и перевести дух. Дима, тяжело дыша, попрыгал на месте, пытаясь вернуть чувствительность онемевшим в сырых сапогах пальцам ног. Он обернулся через всю палубу к Игорю:

— Дядь Игорь! — крикнул он, складывая ладони рупором, чтобы перекричать тяжёлый рокот фарватера. — По времени и скорости три километра уже точно прошли! Мы аккурат за левым мысом сейчас идти должны, туман как раз редеет. Там же старая заброшенная просека, помнишь, ты сам говорил? Место высокое, сосняк кругом, ложбину точно не затопит. И от посёлка всего ничего, если что — на лодке за час обернуться можно. Может, уже пора забирать к левому берегу?

Игорь, навалившись всем гудящим от усталости телом на потесь, чтобы удержать корму от заноса на крутом повороте фарватера, не повернул головы. Его взгляд был намертво прикован к бурлящей впереди воде, где из серой пены то и дело показывались чёрные спины полузатопленных коряг. Каждая жила на его шее натянулась до предела.

— Мимо, Димон! — жёстко отрезал он, резко перекладывая тяжёлое рулевое бревно вправо. — Проходим мимо. Даже не думайте табанить к левому берегу. Нам туда нельзя.

— Как мимо?! — из брезентового полога палатки показалось бледное, встревоженное лицо Лены. Она зябко куталась в старую штормовку, до белизны в суставах вцепившись пальцами в грубую брезентовую ткань. — Ты же сам говорил, что там идеальное место! Мы этот берег знаем как свои пять пальцев, там каждый малинник знаком! Куда мы дальше-то попрём?! Зачем?!

Игорь дождался, пока плот плавно минует торчащую из воды раскидистую крону затопленного тополя, удержал курс и только тогда на секунду обернулся к семье.

— Три километра от кооператива — это слишком маленькое расстояние. Это вообще не расстояние, — отчётливо произнёс он. — Любой дым будет виден за версту, так же как и стук топора. Звук над водой летит так, что нас за полчаса вычислят. Те, кто остался без жратвы, мигом нас вычислят. А у нас бочки с солониной, мешки с картошкой и куча инструмента. Да за такой хабар нас в этой же реке и притопят, глазом не моргнув.

Он обвёл тяжёлым взглядом притихших парней. Дима и Миша переглянулись, опуская шесты на настил грузовой секции. Воспоминание о том, как они сами всего день назад потрошили чужие заброшенные участки, забивая плот украденными вещами, и как кричал на них, заходясь в бессильном кашле дед Михалыч, подействовало отрезвляюще. Они сами только что были этой «саранчой». И прекрасно понимали, что другие будут куда безжалостнее.

— Мы уходим вниз по течению, на север, — Игорь указал рукой туда, где свинцовая река уходила в глухие, нетронутые бесконечные массивы тайги. — Будем идти до тех пор, пока вокруг не останется ничего, кроме медведей, болот и глухомани. Туда, куда ни один городской не додумается сунуться, и куда пешком за неделю по бурелому не дойти. Нам нужна полная изоляция. Такая, чтоб нас хрен кто нашёл, даже если очень сильно захочет. Так что, пацаны, держимся центра реки...

На палубе воцарилось молчание, нарушаемое лишь сырым поскрипыванием зажатых между брёвнами покрышек да глухим рокотом паводка. Лена медленно опустила руку, удерживающую брезентовый полог палатки, и скрылась внутри, оставив их один на один с рекой. Иллюзия того, что это просто затянувшийся опасный пикник, растаяла окончательно. Впереди, насколько хватало глаз, расстилался чужой, ощетинившийся верхушками елей берег, за которым открывалась пугающая пустота дикого края.

К полудню солнце окончательно пробило утреннюю хмарь, и туман уполз в низины, обнажив бескрайнее свинцовое полотно раздавшейся вширь реки. Окрестности изменились до неузнаваемости. Привычные пологие берега исчезли под мутной паводковой водой; мимо каравана то и дело проплывали жутковатые маркеры утонувшей цивилизации: сорванные с петель заборы, чьи-то пластиковые бочки, вырванные с корнем кусты и бесконечные брёна-топляки, шедшие вровень с зеркалом воды.

Жизнь постепенно входила в русло речной рутины. Игорь распределил вахты. Парни теперь дежурили на носу грузовой палубы посменно, строго по два часа. Первым на одиночную вахту заступил Дима. Натянув поверх куртки прорезиненный плащ, он стоял на самом краю грузовой секции, широко расставив ноги, чтобы поймать ритм непрекращающейся качки. Вода бурлила прямо у носков его сапог. Визг сырых покрышек-демпферов за спиной, где жилой плот монотонно наплывал на грузовой, через час превратился в сплошной, давящий на мозги белый шум. Миша в это время ушёл в палатку — греть онемевшие пальцы и сушить портянки у буржуйки.

Тайга по обоим берегам тянулась нескончаемой, угрюмой стеной, и от этого зелёно-чёрного однообразия у Димы постепенно начинали слезиться глаза. Наедине с рекой, без разговоров, время тянулось невыносимо долго.

Метрах в пятнадцати перед самым носом плота вода вдруг странно, неестественно вспучилась. Бурая пена разошлась в стороны, и на поверхность на долю секунды показался «плясун» — чёрное, обглоданное рекой бревно с тяжёлым комлем. Оно качалось на течении как живое, то ныряя на глубину, то снова выставляя острый, как таран, сук. И неслось оно аккурат в правый борт.

— Правый борт! — диким голосом заорал Дима, срывая дыхание и мгновенно забыв про усталость.

Плот налетал на препятствие со скоростью поезда. Дима рванул вперёд, вогнал тяжёлый сосновый шест в бурлящую воду прямо перед носовым бревном. Конец шеста скрежетнул по каменистому дну.

Удар набранной инерции плота чуть не выкинул его за борт. Сосновое древо выгнулось дугой, едва не ломая рёбра. Дима зарычал от боли, багровея от натуги и уходя всем весом тела в рычаг, наваливаясь плечом на шест.

Носовой угол плота буквально на полметра оттолкнуло влево. Чёрный, острый сук «плясуна» с глухим, скрежещущим звуком пропорол воздух в каких-то сантиметрах от крайней бочки-аутригера и со свистом ушёл под корму.

Игорь, поймав это секундное движение носа, вовремя довернул потесь, выравнивая караван и уводя жилую секцию от удара.

Из палатки на крик уже выскакивал встревоженный Миша, на ходу натягивая куртку, но всё уже было кончено. Дима выдернул шест из воды, тяжело, со свистом дыша. Сердце колотилось где-то в самом горле, ладони, сорванные ещё на перекате, нестерпимо пекло. Он посмотрел на выбежавшего друга бледными, ошалелыми глазами.

— Пронесло... — выдохнул Дима, обессиленно опуская шест. — Считай, первый крестик поставил. Принимай смену. И гляди — их тут ещё сотни будут...

Сам Игорь практически не выпускал из рук потесь. Мышцы спины и поясницы ломило от бесконечного статического напряжения, пальцы в насквозь промокших брезентовых перчатках горели от трения об обтёсанное дерево, но бросить или хотя бы ослабить хватку было нельзя. Инерция у тяжёлой двухсекционной махины была колоссальной. Плот постоянно пытался жить своей жизнью, стремясь уйти с фарватера на внешнюю сторону речных излучин. Стоило хоть на минуту упустить струю или зазеваться, и караван тут же начинало разворачивать боком. Боковой удар многотонной сцепки о любое препятствие превратил бы их ковчег в неуправляемую, разлетающуюся по брёвнышку груду мусора.

Внутри куба палатки мир сжался до размеров нескольких квадратных метров, пахнущих сырым брезентом, старыми матрасами и дорожной пылью. Настил под ногами жил своей, пугающей жизнью: он то плавно вздымался на валах фарватера, то резко проседал, заставляя пластиковую посуду в ящиках мелко и противно дребезжать.

— Мам, а соль не отсыреет? — спросила Юля, когда плот в очередной раз глухо ухнул, сойдя с волны. Где-то снаружи испуганно взвизгнула сминаемая резиновая покрышка.

Лена, сидевшая на корточках у буржуйки, на секунду замерла. Сердце у неё самой готово было выскочить из груди от каждого этого глухого стука брёвен снаружи. Больше всего пугала именно неизвестность: они с дочерью не видели реки, не видели коряг и прижимов, а могли лишь угадывать опасность по выкрикам Игоря на корме и топоту парней на носу. Но показывать страх было нельзя...

— Мы её в двойной полиэтилен закатаем и в сухой ящик сложим, — как можно спокойнее ответила Лена, поправляя сбившийся платок. — Ты главное за углами палатки следи, чтоб снизу воду не подливало. А я пока печь попробую разжечь. Мальчики придут замёрзшие, их кормить надо.

Печь стояла на толстом стальном листе-волокуше с загнутыми бортами. Внутрь этого поддона Игорь плотно засыпал влажный речной песок — слой в добрых пять сантиметров, который должен был отсекать жар от соснового настила палубы. Тонкая жестяная труба уходила вверх, проходя сквозь брезентовую крышу через специальную разделку из толстого асбестового полотна, намертво зажатого стальными пластинами. На ходу плот постоянно вибрировал, и труба ходила ходуном, угрожая сорваться с патрубка.

Лена заглянула в холодное нутро печурки. Приготовив охапку наструганных сухих сосновых щепок, она чиркнула спичкой. Огонёк затрепетал, неохотно перекинулся на смолистую древесину.

В первые секунды печь кашлянула — встречный речной ветер попытался загнать дым обратно в палатку. Юля тут же закашлялась, зажав рот ладошкой, а Лена, чертыхаясь про себя, торопливо прикрыла чугунную дверцу, оставив лишь узкую щелочку поддувала.

Секунда, другая... И вдруг буржуйка жадно, со свистом втянула сырой речной воздух изголодавшимся нутром. Труба над головой мелко задрожала, и печь уверенно, утробно загудела, разгоняя сырость. Влажный песок в поддоне зашипел, испаряя попавшие капли, но металл под ним оставался надёжно изолирован. По брезентовым стенам поползло первое, долгожданное сухое тепло.

Лена облегчённо выдохнула, опустив загрубевшие ладони на колени. Она прислушалась. На корме Игорь коротко крикнул парням держать центр русла. Жизнь на их хрупком деревянном ковчеге продолжалась, и теперь у них был свой маленький, тёплый очаг посреди наступающей на пятки глухомани.

Вскоре над палубой поплыл густой запах берёзового дыма и варёной картошки с тушёнкой. Горячая похлёбка, разлитая по жестяным кружкам, вернула парням малую часть сил. Измотанные, с обветренными, серыми от усталости лицами, они ели молча, сидя прямо на брёвнах и не отрывая взглядов от проносящихся мимо затопленных лесных массивов. Река становилась всё шире, её русло забирало строже на север, а вековая тайга по берегам — гуще, мрачнее и безлюднее. Накатывало ощущение, что обитаемый мир остался где-то далеко позади.

Коварство большой воды настигло их на исходе четырёх часов непрерывного сплава, прямо за крутым, ломаным изломом русла. Река здесь резко сужалась, зажатая между высокой гранитной скалой и полностью затопленным островом, от которого над водой осталась лишь полоса ивняка. Вода в узком горлышке шла клином, вздымаясь короткими злыми валами и образуя мощный, бурлящий прижим к правому каменистому берегу. Караван начало стремительно разгонять.

— Залом! На носу залом! — дико закричал Миша, заходясь от крика на носу грузовой секции и бешено размахивая руками в сторону Игоря.

Игорь вгляделся вперёд сквозь редеющую хмарь, и внутри у него всё похолодело. Поперёк, намертво застряв между невидимыми подводными валунами, стоял огромный, вывернутый с корнем тополь. Его растопыренные, чёрные, как обгоревшие кости, ветви образовали естественную плотину, вокруг которой вскипала грязная жёлтая пена и крутились яростные, воронкообразные водовороты. Течение несло многотонный плот прямо на этот завал.

Шесты здесь были бесполезны — глубина под бортом превышала четыре метра, парни просто впустую протыкали воду. Работать одной потесью, чтобы увести такую махину в сторону, было уже поздно: центробежная сила и колоссальная инерция гружёного каравана неумолимо тащили плоты правее, прямо на скалы и торчащие брёвна залома. Если их насадит на этот тополь, сцепку разорвёт в щепки за секунды.

— В лодку! На вёсла! — рявкнул Игорь, до хруста в суставах наваливаясь на рулевую потесь, пытаясь удержать корму. — Заводите чал влево, на остров! Цепляйте за ивняк, за стволы! Ловите затишек!

Прыгнув в болтающуюся на привязи дюралевую «Казанку», они схватились за вёсла. Дима торопливо накинул петлю толстого капронового чала на носовой кнехт лодки. Трос, закреплённый на грузовом плоту, мгновенно натянулся, змеёй уходя в бурлящую воду вслед за «Казанкой» и заставляя дюралевый нос опасно зарываться в волны. Они гребли с остервенением, ломая ногти и срывая дыхание. Им нужно было пересечь бешеную струю наперерез, уходя влево, к торчащим из воды макушкам затопленного острова. Вода ревела, лодку швыряло на валах, но они выдавали такой рывок, что дюралевые вёсла гнулись в уключинах.

— Есть зацеп! — дурным голосом заорал Дима, когда лодка влетела в затопленный кустарник. Он прыгнул прямо в холодную воду по грудь, выволок трос и в три оборота захлестнул капрон вокруг раздвоенного ствола старой ветлы.

Трос тут же натянулся как гитарная струна, выжимая воду из волокон. Многотонную сцепку плотов сильно тряхнуло. Носовой плот, удерживаемый этим капроновым поводком, неохотно, сантиметр за сантиметром, начал разворачиваться влево, сходя с гибельного прижима. Игорь на корме, поймав этот момент, навалился на потесь всем телом, помогая манёвру.

Он успел перекинуть ходовой конец троса через поперечную слегу, гася чудовищный рывок набранной инерции. Капрон тут же задымился от бешеного трения, издавая сухой, страшный треск готовых лопнуть нитей. Игорь удерживал канат из последних сил, чувствуя, как дерево слеги поддаётся, прогибаясь.

Плот ощутимо вздрогнул, замедлил ход, но полностью уйти от столкновения не смог. Центробежная сила довернула корму. Правый борт грузовой секции с глухим, костедробильным грохотом на полной скорости вскользь протаранил торчащее корневище тополя. Ударом сорвало крайнюю автомобильную покрышку, закреплённую на борту для кранцевой защиты, — её выплюнуло в реку как пробку. Сам плот опасно накренился, правые бочки-аутригеры ушли под воду, а палубу захлестнуло бурой пеной.

Удар был такой силы, что Лену и Юлю внутри палатки сбило с ног на застеленный матрасами настил. Раздался резкий, пугающий хруст сминаемого пластика — одна из крайних синих бочек-аутригеров приняла на себя основную силу удара. Пластик лопнул, бочка деформировалась, но её стальная увязка выдержала, сработав как мощный демпфер.

Плот не развернуло. Гибкая тросовая сцепка между секциями отработала безупречно: жилой плот плавно наплыл на грузовой, внутренние автомобильные покрышки-проставки глухо завыли и застучали, гася инерцию, а стальной трос уберёг всю конструкцию от разрушения.

Караван, натужно заскрипев всеми деревянными узлами, обогнул залом по касательной и, подхваченный натянутым тросом, медленно вывалился из яростного прижима на чистую, спокойную воду за островом. Парни в «Казанке», мокрые до нитки и тяжело, со свистом дышащие, наваливались на вёсла и начали подтягивать лодку обратно к борту.

К восьми часам вечера небо над тайгой налилось тяжёлым свинцом, а по потемневшей воде побежала мелкая, колючая рябь — поднимался холодный ночной ветер. Идти дальше в наступающих сумерках по незнакомой, несущей тонны паводкового мусора реке было равносильно самоубийству.

Игорь долго, до рези в глазах высматривал укрытие, пока за очередным крутым поворотом русло не образовало глубокий, закрытый от основного коренного течения затон — затопленное паводком устье мелкой лесной речушки. Вода здесь стояла почти неподвижно, зеркально-чёрная, покрытая плотным, подгнивающим ковром из хвойных иголок, коры и мелких веток. Плот, глухо шурша бортами о лесной сор, медленно вползал в это тихое, пахнущее тиной и прелой хвоей убежище.

— Парни, готовим чалки, — скомандовал Игорь, обессиленно отпуская потесь. Руки у него мелко, предательски дрожали от многочасового статического напряжения, а пальцы едва разжимались.

«Казанка» снова пошла вперёд, лениво раздвигая носом хвойный ковёр затона. Миша и Дима завезли капроновые канаты на погружённый в воду берег, намертво зафиксировав их надёжными узлами вокруг мшистых стволов двух массивных елей. Игорь на палубе, превозмогая боль в пояснице, медленно выбирал слабину троса, пока плоты с тихим шуршанием не ткнулись комлями брёвен в мягкий береговой дёрн. Махина замерла. В наступившей тишине было слышно только, как далеко позади, за мысом, глухо рокочет река, от которой они едва унесли ноги.

Сумерки упали на тайгу мгновенно, разом содрав со стен леса последние дневные краски. Внутри палатки вовсю трещала железная печь, уже раскалившаяся местами до бордового свечения и наполнявшая жилое пространство окутывающим, плотным жаром. На широкой сковороде шумно шкворчало солёное мясо — Лена готовила сытный, плотный ужин. В этих нескольких квадратных метрах, отвоёванных у дикого края, остро и пронзительно пахло домашним уютом, берёзовым дымом и печёным картофелем.

Они ели жадно, обжигаясь и не разговаривая. Дима и Миша сидели на краю настила, протянув гудящие ноги к пышущему жаром чугунному боку буржуйки. Сырые сапоги были сброшены, тяжёлые суконные портянки развешаны на натянутой под потолком верёвке, и от них шёл густой, влажный пар и вонь, но никто не обращал на это внимания. Психологическое напряжение, державшее всех с самого утра, наконец начало отпускать, сменяясь свинцовой усталостью.

— Батя, — Миша нарушил тишину, звякнув ложкой о дно пустой миски. — Я успел на нос глянуть, пока чалились. Бочку сплющило, верхнее крепление вырвало с мясом из бревна. Плот спереди сантиметра на три глубже в воду ушёл.

Игорь отставил кружку.

— Утром перевяжем, — ответил он. — Бочку снимем, попробуем выправить. Не получится — перекинем на её место одну из пустых, что в запасе на жилой секции. Главное, каркас не повело, сталька выдержала. Демпфер из воротков сработал. Так что всё пучком!

— Да мы и не сомневаемся, — подал голос Дима, разминая затёкшие, покрытые водяными мозолями пальцы. — Если б не лодка, мы б на том тополе все и остались наверное.

Лена, собиравшая со стола грязную посуду, на секунду замерла, тревожно взглянув на мужа. Но Игорь лишь коротко, подбодряюще кивнул парням.

— Главное — выводы сделали. Река ошибок не прощает, зато дурь из головы вышибает мигом. Сегодня вы оба работали как надо. Молодцы! Отдыхайте давайте...

Миша поглубже зарылся в спальник, Дима привалился спиной к ящику с инструментом, мгновенно проваливаясь в тяжёлый, беззаботный сон. Юля уже тихо сопела на матрасе, укрытая с головой пуховым одеялом.

Игорь взял стальную кружку с остатками остывающего чая и вышел из душной палатки на скользкую палубу. Лена проводила его долгим взглядом, но останавливать не стала...

Ночной воздух мгновенно охладил лицо, протрезвляя после тяжёлого дня. Ночь вокруг была беззвёздной, но небо над головой не было чёрным. По нему, слабо пульсируя, разлилось бледное, фосфоресцирующее марево — предвестник далёкого полярного сияния. Оно не полыхало яростно, как во время магнитных штормов, а висело над верхушками вековых елей неподвижной, призрачно-зелёной дугой, окрашивая зеркало затона в мертвенно-стальной цвет.

Вокруг стояла неестественная, давящая тишина. Из неё полностью исчезли привычные звуки цивилизации, к которым они привыкли с детства: далёкий гул поездов, перестук колёс на стыках, рокот ночных трасс или ленивый лай деревенских собак. Эта блёклая зелёная полоса в вышине теперь была их новой, постоянной реальностью. Слышно было только, как в паре метров от их убежища мощно катит свои тяжёлые воды невидимая река, да из непроглядной глубины тайги доносился редкий, тоскливый треск ломающихся под собственной тяжестью сырых веток.

Он присел на корточки у самого края бревенчатого настила, опустил пальцы в зеркально-стальную воду затона и посмотрел туда, где в зыбкой фосфорической темноте угадывался их дальнейший путь на север. Первый день сплава остался позади. Они выстояли в диком паводковом прижиме, сохранили груз и, главное, все остались живы. Но цена этой свободы уже заявляла о себе: теперь они были абсолютно, бесповоротно одни на десятки километров глухой, непроходимой тайги вокруг.

Глава 11 Новая гавань

Рассвет над затоном поднялся сизый, тяжёлый, словно налитый свинцом. Плотная, почти осязаемая серая взвесь тумана лениво наползала с реки, заглатывая очертания мысов и прибрежного леса. Вода в протоке казалась маслянистой, чёрной, на её неподвижном зеркале замерли клочья бурой пены, хвоя и нанесённый паводком мелкий древесный сор. Мир сжался до размеров бревенчатого настила. Казалось, караван приткнулся не на краю великой сибирской артерии, а на самой границе бескрайнего, заросшего хламом и дышащего ледяной сыростью ничто.

Хмель вчерашней изматывающей усталости ещё сидел в суставах, отзываясь тупой болью в пояснице и плечах, но повреждённый борт требовал немедленного вмешательства. Игорь, Дима и Миша уже топтались на носу грузовой секции, ёжась от промозглого, пронизывающего до костей холода. Плотная брезентовая штормовка Игоря за ночь так и не просохла, встав колом на плечах, а от каждого выдоха изо рта парней вырывались густые сизые клубы пара, мгновенно растворявшиеся в тумане. Все трое хмуро разглядывали правый носовой угол плота, который заметно просел, из-за чего ледяная речная вода уже заливала крайние сосновые брёвна палубы.

— Мда, знатно приложило, — Миша присел на корточки, разглядывая правый аутригер и осторожно трогая пальцами разбитый узел. — Чуть посильнее бы, и до брёвен каркаса достало бы.

Синяя пластиковая бочка, принявшая на себя основной удар тополевого корневища, выглядела жалко. Толстый, рассчитанный на огромные нагрузки полиэтилен от ледяной воды потерял эластичность и заломился внутрь глубокой, серой от речной грязи складкой. Пластик в месте излома опасно побелел, покрывшись сетью мелких трещин. Верхнее стальное крепление — проволочный ус-распорку толщиной с палец — вывернуло из соснового бревна с мясом, оставив на месте врубки рваную щепу. Вся эта повреждённая конструкция теперь держалась на честном слове и одной уцелевшей нижней стяжке, которая натянулась до предела и въелась в дерево. Бурая паводковая вода с тихим хлюпаньем затекала в зазоры между настилом.

Игорь подошёл ближе, тяжело ступая болотными сапогами, перехваченными в подъёме капроновыми ремешками. Он сплюнул в воду, наклонился и резко дёрнул бочку за край. Пластик глухо заскрипел, подаваясь наружу больше, чем нужно.

— Выправлять не будем, — Игорь оценил повреждения, затягивая на пояснице засаленный старый брезентовый фартук и туго завязывая тесьму на животе. — Структуру повело. На первой же хорошей волне его порвёт к чертям, и наберём воды. Тогда нос вообще притопит, и мы любой топляк своим ходом поймаем. Снимаем её. Миша, тащи запасную. Димон, бери монтажку, ослабляй соседние вязки и скрутки, иначе мы новую туда просто не пропихнём — брёвна от сырости разбухли, зажали пазы намертво.

Началась тяжёлая, грязная работа, от которой мгновенно сошёл весь утренний сон. Чтобы освободить покалеченную бочку, пришлось сначала упереться толстыми сосновыми вагами под нижний венец настила, налегая на рычаги всем своим весом. Брёвна плота неохотно, со страшным хрустом поддавались вверх, выдавливая из пазов фонтанчики грязной пены. Дима, навалившись плечом на вагу, чувствовал, как сквозь подошвы сапог передаётся глухое, мощное сопротивление многотонной махины. Каждое движение давалось с трудом, пальцы в скользких рукавицах мгновенно задеревенели от контакта с металлом лома, а сорванные вчера мозоли зажгли руку тупой, пульсирующей болью.

— Взяли! Ещё нажми, Димон! — хрипел Миша, до багровых пятен на лице удерживая прыгающий, стремящийся вырваться деревянный рычаг. Вага гнулась, издавая сухой, опасный треск, готовая в любой момент лопнуть.

Вода в затоне была ледяной и совершенно неподвижной. Игорь, завернув раструбы болотников выше колен, залез по самый пах в этот чёрный, пахнущий прелой хвоёй таёжный настой. Сорванные ладони нестерпимо, по-живому жгло, когда он скользкими брезентовыми рукавицами перехватывал лом, с натугой выкручивая деформированные стальные скобы.

— Давай, держите угол, не пускайте вниз! — рычал он, упираясь плечом в притопленное бревно каркаса.

Измятую синюю бочку, скопившую внутри пару вёдер речной жижи, наконец с глухим, чавкающим всхлипом выдрали из гнезда и резким толчком отпихнули в сторону пологого берега. Плот тут же качнулся, опасно проседая ещё глубже. На её место общими усилиями втиснули новую, пахнущую свежим фабричным полиэтиленом запаску. Бочка шла туго, со свистом выдавливая воздух из-под разбухших брёвен, пока наконец не встала в пазы как влитая.

— Лови зазор, Миха! Забивай скобу! — хрипло командовал снизу Игорь, утирая мокрым рукавом ледяные брызги и пот с лица.

Миша, тяжело дыша, наотмашь застучал обухом топора по металлу. Обух с глухим, сочным звоном вгонял толстую сталь обратно в разбухшую древесину, намертво натягивая новые проволочные усы-распорки. Каждый удар отзывался мелкой дрожью по всему настилу.

В этот момент из палатки потянуло густым, спасительным дымком с горьковатым привкусом сухих сосновых щепок — Лена растопила буржуйку. Юля, высунув раскрасневшийся от тепла нос из-за тяжёлого брезентового полога, торопливо принимала у парней мокрые рукавицы, чтобы бросить их сушиться на печную трубу. От палатки повеяло обжитым уютом, зашумела вода в закипающем чайнике.

Спустя ещё час упорного скрежета стали о дерево, матерщины и глухого стука топоров плот снова окончательно выровнялся. Корма приподнялась, и караван плотно, надёжно усел на воду всеми своими демпферами. Мужчины один за другим выбирались на сухой настил, отдуваясь и чувствуя, как под куртками начинает приятно гореть разогретое работой тело.

— Так, плот на ходу, но соваться обратно в русло вслепую рисковать не стоит, паводок в этом году аномальный, русло явно перекроило, — сапоги Игоря по самый верх были облеплены мелкой еловой хвоей и речной тиной. Он грузно уселся на край настила, свесив ноги, и принялся полоскать их в воде, просто болтая ими в чёрной глубине. Речная жижа нехотя смывалась с резины, уходя на дно тёмными завитками. — Мы сейчас зажаты в щели между скалой и затопленным островом. Что там за следующим мысом — бог весть. Если там такой же залом во всю ширь реки, мы на этой дуре просто не успеем оттабанить к берегу. Нас раскассирует по брёвнышку быстрее, чем сообразить успеем.

Он поднял глаза на уставших, тяжело дышащих парней, со лбов которых крупными каплями катился пот, несмотря на утреннюю изморось.

— Задача такая. Садитесь в «Казанку», переправляетесь через затон к подножию вон той сопки. Лодку чальте намертво к прибрежным кустам, хлыстом её обмотайте в три оборота, чтоб не дай бог не унесло. И пешком поднимайтесь на самый верх, на скалистый уступ. Оттуда русло реки на пару километров вперёд должно быть видно как на ладони. Осмотрите фарватер. Есть ли завалы, где затишки, к какому берегу прижиматься выгоднее. Всё поняли?

— Поняли, чё тут не понять, — Миша кивнул и перехватил поудобнее свою дубовую вагу, которая сейчас была его единственной опорой.

Игорь повернулся к Диме, коротко зыркнул на него, а затем залез в палатку и спустя полминуты вынес оттуда топорик в плотном кожаном чехле. Он протянул его парню обухом вперёд.

— На, возьми. Из оружия у нас только это, — произнёс Игорь, и в его голосе проскользнула тревога. — Тайга весной пустая, медведи после спячки дурные, голодные, на шатуна можно наткнуться... Из затона вглубь леса не соваться, идти строго по гребню сопки, на открытом месте. Чуть что подозрительное заметите, звук какой или след свежий — не геройствуйте, жопу в горсть и ходу обратно к лодке...

Дима молча принял топорик. Тяжёлая рукоять приятно легла в ладонь, немного вернув уверенность. Он зацепил петлю чехла за поясной ремень, намертво зафиксировав инструмент на бедре.

«Казанка» лениво раздвинула носом густой хвойный ковёр затона. Они шли на вёслах, бесшумно погружая лопасти в стоячую чёрную воду, которая казалась бездонной и тяжёлой, как мазут. Без оглушительного, выматывающего грохота фарватера, к которому они привыкли за последние дни, вокруг воцарилась странная, давящая тишина. Она буквально звенела в ушах, заставляя инстинктивно пригибать головы. Слышно было только, как капли лениво падают с приподнятых вёсел обратно в затон... Этот одинокий звук звонко разносился над неподвижной гладью, подчёркивая мёртвое спокойствие этого места.

Парни аккуратно причалили к подножию сопки, намертво, в несколько оборотов захлестнули носовой канат за корявую прибрежную ольху и шагнули в лес.

Тайга встретила их сырым, застоявшимся и холодным полумраком, сквозь который едва пробивались редкие косые лучи блёклого утреннего солнца. Весна сюда только-только пробивалась, неохотно отёсывая окраины — в глубоких, заваленных прелой листвой оврагах и между узловатыми корнями вековых елей ещё лежали плотные, серые пласты нерастаявшего льда, густо присыпанного старой хвоёй и чешуйками коры. Подъём начался крутой, изматывающий с первых же метров. Это была не хоженая человеком тропа, а абсолютно дикий, первобытный склон: поваленные осенними штормами гигантские сосны преграждали путь через каждые десять шагов. Стволы деревьев, покрытые скользким мхом и лишайником, приходилось то перелезать, рискуя ободрать об усохшие сучья штормовки, то проползать под ними на карачках, утыкаясь лицом в холодную, пахнущую грибами землю.

Ноги постоянно проваливались в глубокий, напитанный ледяной влагой мох, под которым скрывались подвижные, острые обломки гранита. Воздух в гущаке был густым, неподвижным и пах тяжёлой прелью, сырой землёй и терпким, до дурноты, багульником. Парни быстро взмылились, куртки были расстёгнуты настежь, а дыхание вырывалось из груди с хрипом.

— Блин, мой батя нас с тобой скоро совсем загоняет, — прохрипел Миша, останавливаясь и тяжело опираясь на свою дубовую вагу как на посох. Каждое слово в этой звенящей лесной акустике казалось неестественно громким, словно они кричали в пустом зале. — Слышь, Димон... А если впереди пусто? Ну, пройдём мы ещё сотню вёрст, разобьём плот. Дальше-то что?

Дима тоже остановился, жадно ловя ртом воздух и поправляя потяжелевший топор на поясе. Он оглянулся назад, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь густые, свисающие до самой земли лапы столетних елей. Там, далеко внизу, едва угадывалось крошечное, размытое туманом зеркало затона.

— А куда деваться? — бросил Дима, перехватив поудобнее ремень. — Назад дороги всё равно нет — реку ты сам видел. Так что только вперёд, Миха. Давай, шевелись. Вон просвет уже.

Они сделали последнее усилие, цепляясь руками за гибкие ветви подлеска, преодолели крутой каменистый уступ сопки и неожиданно вышли из-под тёмного, давящего полога леса.

Перед парнями открылся огромный сухой луг — старая вековая гарь, которую природа за долгие десятилетия превратила в ровную, чистую террасу, густо заросшую прошлогодней бурой травой. От большой реки этот оазис был надёжно отгорожен высокой грядой корабельного сосняка, полностью скрывавшего поляну от чужих глаз со стороны фарватера. Само же узкое русло протоки, сделав крутую петлю, аккуратно обходило сопку с правой стороны, лениво гранича с самым краем поляны. Получалось, что вода была совсем рядом, буквально под боком, но скрыта за небольшим пологим увалом.

Посреди луга, чуть прижавшись к защищающей от ветра стене леса, стояло старое зимовье.

Парни замерли у самой кромки леса, пригнувшись к кустам дикой смородины. Дима положил ладонь на шершавую рукоять топора, а Миша перехватил вагу поудобнее, напряжённо всматриваясь в потемневшие от времени брёвна. Около минуты они стояли не шевелясь, ловя каждый шорох и чутко втягивая ноздрями воздух — не потянет ли дымком.

Но луг был абсолютно пуст. Слышно было только, как где-то в вышине свистит крыльями пролётная какая-то птица.

— Чисто вроде... — тихо, одними губами шепнул Миша. — Пошли глянем.

Это явно была старая, на совесть срубленная промысловая изба. Стены из толстых сосновых брёвен за долгие годы потемнели до цвета мокрого асфальта, но мох в пазах сидел плотно и сухо — нигде не растащили птицы, не выбило ветрами. Крохотные, низко посаженные окна были аккуратно заколочены крест-накрест серыми досками — так охотники консервируют жилье на лето.

Дима осторожно подошёл к невысокой, сбитой из толстых досок двери и повернул простую деревянную вертушку. Засов поддался на удивление легко, и дверь с глухим скрипом подалась внутрь.

В нос сразу ударил плотный, застоявшийся запах сухой хвои, старой печной сажи и пыли. Никакой гнили или сырости. Внутри всё было устроено просто и до крайности толково: вдоль стены тянулись широкие, массивные нары из толстой колотой плахи, на которых свободно могли улечься человека четыре, посередине прочно стоял массивный стол из потемневшего кедрача, а в углу чернела небольшая, но крепкая чугунная печурка-буржуйка, обложенная по бокам диким плитняком для удержания тепла. На грубой полке у входа аккуратно стояли пара пустых жестяных банок и завязанная на узлы пачка соли в пожелтевшем полиэтилене — скромный, но бесценный таёжный закон гостеприимства.

Миша прошёл внутрь, половицы под его весом даже не прогнулись. Он поднял руку и с силой стукнул кулаком по массивной матице потолка:

— Крепкая... Смотри, Димон, потолок-то сухой, ни одного подтёка!

Дима глубоко вдохнул этот сухой воздух, а потом вышел обратно на крыльцо и обвёл взглядом бескрайний, залитый мягким светом луг. Напряжение последних дней, страх перед неизвестностью русла и заломами — всё это вдруг разом отхлынуло. До него постепенно доходило истинное значение их случайной находки. Это была не просто крыша на одну ночь.

Он обернулся к товарищу, и в глазах его загорелся радостный азарт:

— Миха! Возвращаемся! Васильич должен это видеть!

Минут через сорок они, взмыленные и тяжело дышащие, скатились по скользкому склону обратно к берегу. Миша на ходу рванул верёвочный чал с куста ольхи, парни прыгнули в «Казанку» и бешено, ломая ритм и поднимая тучи брызг, налегли на вёсла. Перемахнув затихший затон, они с ходу ткнулись носом лодки в грузовую секцию и выскочили на настил плота, отчего весь караван глухо качнулся на воде.

— Дядь Игорь! Там за сопкой изба готовая! Целая! И луг сухой, огромный! — взахлёб, перебивая друг друга, затараторили они. — Можно по той правой протоке плоты прогнать, она прямо под увал уходит, и мы аккурат на этот луг выйдем! Прямо к ней!

Игорь замер с монтажкой в руке, так и не донеся её до ящика с инструментом. Из палатки, встревоженные шумными голосами, тут же высунулись Лена и Юля.

— Какая ещё изба? Ну-ка тихо... Спокойно рассказывай, не орите на всю тайгу, — осадил их Игорь, но в его глазах мгновенно вспыхнул чисто хозяйский интерес.

Оставив Лену караулить караван и поддерживать огонь в буржуйке, Игорь вместе с парнями сел в «Казанку». Пацаны дружно налегли на вёсла. Лодка ходко обогнула каменистый мыс сопки и вошла в правую протоку.

Игорь сидел на носу, внимательно вглядываясь в воду. Русло здесь было узким, зажатым между крутым склоном горы и полосой затопленного кустарника, но течение шло ровное, без опасных завихрений и прижимных струй. Он то и дело кивал сам себе, мысленно примеряя габариты их плота к этому узкому коридору. Пройти здесь было можно, и это было в разы безопаснее, чем соваться на главный фарватер.

Минут через пятнадцать лодка ткнулась носом в пологий, глинистый берег, где трава луга спускалась к самой воде. Они выскочили на сушу, затащили нос «Казанки» повыше на травостой...

Когда они поднялись на небольшой увал и вышли на залитый солнцем край огромного луга, Игорь остановился. Он замер надолго, прищурившись и прикрыв ладонью глаза от яркого света. Старший дотошно, по-хозяйски разглядывал старое зимовье, оценивая рельеф местности, границы вековой гари и высоту террасы над уровнем паводка. Поднявшись к избе, первым делом он подошёл к углу сруба, вытащил из чехла на поясе у Димы топор и с размаху приложился обухом по нижнему венцу.

Бум! — топор со звоном отскочил от бревна, оставив на потемневшем дереве лишь лёгкую, светлую вмятину.

— Звенит... Не гнилая. Лиственница подлажена, на век хватит, — довольно резюмировал Игорь.

Он неторопливо обошёл избу кругом, проверил угловые врубки на предмет сквозняков, залез под низкий навес крыши и дотошно осмотрел стропила. Затем вышел на самую середину луга, носком тяжёлого болотного сапога с силой расковырял мягкий дёрн, проверяя глубину и качество земли под прошлогодней травой. Земля оказалась жирной, отдохнувшей за десятилетия после пожара.

Парни молча переминались с ноги на ногу, ждали его окончательного слова. Игорь остановился, опёрся обеими руками на бревенчатую стену и глубоко, на полную грудь вдохнул чистый лесной воздух, пахнущий согретой землёй и сосновой смолой. Напряжение, державшее его спину последние дни — с момента, как паводок пошёл наперекосяк и река начала диктовать свои суровые условия, — вдруг растаяло, словно туман над рекой при восходе солнца. Он повернулся к парням, хитро прищурился и кивнул в сторону затона:

— Всё, приплыли... Никуда мы дальше не пойдём.

Он обвёл широким жестом руки потемневшую избу и бескрайний сухой луг:

— Смотрите: коробка готовая, венцы целые, крышу за пару дней подлатаем, печь на месте... Главное — нам теперь дом с нуля рубить не нужно. Силы сбережём, а они нам для раскорчёвки много понадобятся. Луг сухой, паводком его не достанет, земля жирная. С завтрашнего утра ставим плот на мёртвый якорь здесь в протоке, разгружаем вещи и обживаемся.

Он сделал короткую паузу, переводя взгляд с Миши на Дима, словно заново оценивая этих повзрослевших за время сплава парней:

— Вот мы и дома.

Перегон плота превратился в жестокое, изматывающее испытание, едва не выпившее из них последние остатки сил. Попытка выгрести на «Казанке», буксируя многотонную деревянную махину на вёслах, провалилась через первые же сто метров — инертный, гружёный караван упрямо стоял на месте, а лодку водило носом, заламывая капроновый трос. Плот казался мёртвым островом, намертво приросшим к вязкой тине затона.

— Так! Бросайте на хрен вёсла! Хватит воду кипятить! — скомандовал с кормы Игорь, оценив тщетность усилий. — На берег прыгайте! Бечевой брать будем, по-бурлацки! Миха, Димон, чалку ходовую на плечи и ходом по кромке!

Парни выскочили на пологий и вязкий берег протоки. Дима размотал длинный сорокаметровый канат, намертво закрепив его за тяжёлый носовой подканник — поперечный брус, скрепляющий брёвна каркаса. Из брезентовых штормовок и обрывков капроновой стропы сообразили две широкие петли-лямки. Навалились вдвоём, врезаясь плечами в грубую ткань.

Сначала канат просто натянулся, зазвенел, сбрасывая тяжёлые ледяные капли в прибрежную осоку. Плот не двигался. Ноги парней глубоко увязали в сырой прибрежной глине, скользили по мокрым камням и кочкам. Дима хрипел, согнувшись почти до самой земли, чувствуя, как капрон через мокрую куртку въедается в ключицу, а сорванные вчера мозоли на ладонях, которыми он перехватывал коренной конец, зажглись тупой, пульсирующей болью.

— Взяли... Пошли, пошли, пошли! — выдавливал из себя Дима, толкаясь сапогом от податливой грязи.

И караван нехотя, с чавкающим всхлипом стронулся с места. Медленно, по сантиметру, многотонная махина поползла вслед за ними в узкое горло протоки. Теперь останавливаться было нельзя — потеряешь инерцию, и плот снова встанет.

На самом настиле Лена и Игорь, навалившись на длинные еловые шесты, непрерывно отжимались от придонных камней, удерживая плотно гружёные секции параллельно берегу, чтобы караван не прижало течением к завалам на противоположной стороне. В какой-то момент конец Лениной жерди намертво увяз в глине, шест выгнулся дугой, едва не утянув её за борт, но Игорь успел перехватить её за пояс.

Парни на берегу дышали со свистом, из открытых ртов вырывались густые клубы пара. Куртки были расстёгнуты настежь, пот заливал глаза, смешиваясь с грязью, которую они цепляли лицом, продираясь сквозь прибрежный ивняк. Но метр за метром они тащили плоты против ленивого течения протоки, чувствуя за спиной глухое, мощное сопротивление.

Наконец, когда они миновали крутую петлю русла, носовая часть плота с глухим, протяжным шуршанием мягко зарылась в пологий берег, прямо у подножия увала. Миша, обессиленно упав на колени прямо в прибрежную жижу, из последних сил рванул чалку и в несколько оборотов намертво захлестнул её вокруг раскидистого ствола старой сосны. Плот грузно качнулся, натянул привязь и окончательно замер. Они дошли.

Игорь первым поднялся, протягивая руку жене. Лицо Лены было бледным, осунувшимся, глаза потемнели от многодневного, давящего страха перед бушующим фарватером большой реки. Но когда муж аккуратно вывел её и притихшую Юлю на вершину увала, они обе застыли, не в силах вымолвить ни слова.

Перед ними, раскинувшись между сопкой и зеркалом протоки, лежал огромный, залитый мягким полуденным солнцем луг. После сырого, удушливого тумана и ледяных брызг главного русла этот тихий, укрытый от всех ветров оазис казался нереальным чудом. А в самом его центре, прочно врастая потемневшими нижними венцами в жирный дёрн, стояло старое зимовье. Настоящее, надёжное человеческое жильё посреди первобытного океана тайги.

Лена тихо охнула, прижав ладони к губам, и по её щеке, смывая полосы речной грязи, покатилась крупная, чистая слеза. Юля, коротко всхлипнув, вдруг с весёлым визгом бросилась вперёд и радостно повисла на шее у Миши — мокрого, перемазанного глиной и тиной, но светящегося от счастья. Дима стоял чуть в стороне, устало опустив топор обухом в траву. Тяжёлая рукоять приятно холодила ладонь, плечи дико ломило после бурлацкой лямки, но в груди ворочалось странное, давно забытое чувство абсолютного покоя. Река их всё-таки отпустила.

— Ну, чего стоим, хозяева? Время к вечеру, — нарушая тишину, произнёс Игорь. В его голосе впервые исчезли металлические, приказные нотки, уступив место деловитой, мягкой уверенности. — Пацаны, инструмент с плота тащите. С окон доски дерём.

Работа закипела с такой яростью, будто у парней открылось третье дыхание. Лом-монтажка с сухим, сочным треском выламывал старые, заржавевшие гвозди. Серые, высохшие от солнца плахи со свистом отлетали в сторону, и внутрь зимовья, сквозь мутные, покрытые пылью стёкла, ворвались широкие косые лучи весеннего солнца. Они мгновенно прошили полумрак избы, заставив кружиться миллиарды золотых пылинок.

Лена соорудила плотный, тяжёлый веник из свежих пихтовых лап, и из дверей полетели клубы старого сора, сухой хвои и мышиного помёта. Юля, вооружившись тряпкой, яростно оттирала кедровый стол посередине комнаты.

Парни тем временем непрерывным челноком таскали с берега вещи. На нары из толстой плахи легли сухие матрасы и спальные мешки; в угол, поближе к печи, перекочевали ящики с крупой и сухарями, у стены встали тяжёлые канистры. Игорь в это время дотошно, с фонариком обследовал дымоход чугунной буржуйки, выгребая рукой застрявшую там сажу и старые птичьи гнёзда.

К падению сумерек изба преобразилась до неузнаваемости. На отмытом дочиста столе в эмалированной кружке красовались первые блёклые весенние первоцветы, которые Юля успела нарвать у опушки. А в недрах печи, весело, сыто пощёлкивая сухими сосновыми щепками, разгорелся огонь. Старая труба на крыше, выбросила в темнеющее таёжное небо густой, плотный столб сизого дыма, пахнущего смолой и уютом.

Они ужинали поздно, когда на луг окончательно опустились густые, бархатные синие сумерки. Сидели за массивным столом, привалившись друг к другу плечами — измотанные, с тёмными кругами под глазами от недосыпа, но впервые за всё время — спокойные. В открытую дверь потягивало ночной лесной прохладой, терпким запахом оттаявшего багульника и согретой земли.

На плите негромко, мирно ворчал закопчённый чайник. Игорь сидел во главе стола, неторопливо дул на горячую воду в кружке и смотрел на свои натруженные, покрытые ссадинами руки. Жесткая складка между его бровей наконец-то разгладилась.

А далеко там, за высокой, надёжной стеной корабельного сосняка, всё так же плыл глухой, монотонный рокот большой реки. Но теперь этот рокот больше не казался угрозой. Река выполнила свою работу: вытребовала у них все силы, проверила на излом, донесла до этого скрытого оазиса и оставила здесь — наедине с этой новой, трудной, но по-настоящему их собственной жизнью.

Глава 12 Первые дни

Мошка появилась на третий день.

Сначала просто зазудело над самым ухом — тонко, назойливо, противно. Дима раздражённо отмахнулся, не поднимая головы и налегая всем весом на черенок штыковой лопаты. Через час он уже не отмахивался, потому что рук попросту не хватало. Гнус шёл не роем, а сплошной, серой, почти осязаемой взвесью. Таёжная мошка лезла в углы глаз, забивалась в ноздри, заползала под воротник штормовки, и никакой, даже самый резкий порыв ветра с реки её не брал — она летела низом, лениво огибала лицо и заходила со спины, выискивая малейшую щель в одежде. К вечеру веки у парня опухли и налились свинцом так, что он щурился на мир сквозь узкие щелки, будто после хорошей драки.

— Терпи, Димон, — пробурчал Игорь. Он работал рядом, размеренно, методично, будто не замечая облепивших его шею серых насекомых. — Трудно только первые сто лет. А потом привыкнешь, обломаешься. Настоящий таёжник гнуса не боится, он его просто пережёвывает.

— К этому нельзя привыкнуть, Васильевич, — прохрипел Дима, размазывая по щеке кровь напополам со взмыленной грязью. — Они же, суки, заживо жрут...

— Можно, — Игорь с глухим выдохом выбросил очередной тяжёлый ком серой глины на край растущей ямы. — Просто в какой-то момент у тебя в башке перемкнёт, и ты перестанешь её замечать. Органы чувств откажутся тратить на это нервы.

Дима не поверил. Но промолчал — берег силы, которых с каждым часом становилось всё меньше.

Погреб копали вчетвером. Мужская половина общины сменяла друг друга на дне ямы: Игорь, Миша и Дима по очереди спускались вниз, в сырую, дышащую ледяным перегноем глубину, и до темноты в глазах рубили слежавшийся грунт и глину. Юля работала наверху — таскала тяжёлую, липкую землю в старом пластиковом ведре с плота, вываливая её за пологий увал.

Место под погреб Игорь выбрал ещё с утра. Он долго, дотошно ходил по лугу вокруг зимовья, мерил шагами расстояния, хмурился и то и дело тыкал в дёрн длинным самодельным щупом из тонкой строительной арматуры. Пару раз металл уходил вглубь со свистом, и Игорь недовольно сплёвывал: «Плывун. Не пойдёт...». Наконец, метрах в десяти за избой, у самого подножия сопки, щуп упёрся во что-то твёрдое и сухое. Игорь потоптался, проверил границы квадрата и кивнул: «Здесь. И от протоки далеко — никакой паводок не зальёт».

— Глубина — два метра минимум, — отрывисто командовал старший, прикидывая размеры будущей ямы. — Меньше выкопаем — зимой всё наше богатство промёрзнет к хренам собачьим. Сибирь дураков не прощает.

Два метра в плотной, веками не паханной влажной глине — это был сущий ад. Лопата входила в грунт от силы на треть штыка, и то если со всей силы прыгнуть на неё сапогом. Выходила она оттуда с тягучим, чавкающим всхлипом, удерживая на лезвии килограммы липкой серой грязи. Через полчаса такой работы мышцы предплечий превращались в рваные тряпки, а дыхание вырывалось из груди с присвистом.

Дима менялся с Мишей каждые двадцать минут. Обессиленно вылезая наверх по импровизированным земляным ступеням, парень падал на колени на край ямы, тяжело дышал и тупо смотрел на собственные ладони. Мозоли, сорванные ещё на реке, во время бурлацкой тяги плота, за неделю так и не успели толком зажить — они просто подернулись тонкой, нежной розовой кожей. Теперь эта кожа под давлением черенка лопаты снова лопалась, расходилась рваными краями и сочилась мутной сукровицей напополам с грязью.

Миша, сменив Диму на дне, работал зло, с ожесточением. Из ямы доносился лишь глухой стук железа о плотный грунт да его тяжёлое, басовитое кряхтение. За эти дни Миха как-то незаметно изменился. Он раздался в плечах, куртка-штормовка трещала на спине, а движения стали экономными, точными, без прежней подростковой суеты. Он перестал оглядываться на отца перед каждым движением — просто шёл и делал.

Лена принесла воду в полдень, когда солнце едва пробивалось сквозь плотную белëсую пелену облаков. Она молча поставила тяжёлое оцинкованное ведро у самого края выемки, достала из кармана фартука чистые эмалированные кружки. Игорь вылез первым, тяжело отдуваясь, взял кружку, жадно отпил несколько крупных глотков, даже не глядя на жену. Лена уже разворачивалась, собираясь идти обратно к избе, когда Игорь окликнул её:

— Лен.

Она остановилась, тонкая, притихшая, в своей косынке, повязанном по-старинному, под подбородок.

— Хлеб остался ещё? Из старых запасов, сухой который?

— Остался, — ответила она, не поднимая глаз. — Два сухаря ржаных на дне мешка. Сейчас вынесу.

Она повернулась и пошла к крыльцу, слегка прихрамывая на левую ногу — видимо, застудила сустав на плоту. Дима провожал её взглядом. Потом он перевёл взгляд на Игоря. Тот уже забыл про разговор — снова стоял на краю, наклонив голову, шевелил губами, что-то дотошно высчитывая по периметру ямы и прикидывая объём оставшегося грунта.

К концу третьего дня яма была полностью готова — ровный, глубокий куб с идеально отвесными стенами. Игорь спустился вниз, неторопливо простучал плотным кулаком серые стены, проверяя, не пойдут ли трещины, потрогал дно сапогом. Вылез наверх, тяжело отдуваясь, оглядел уставших, грязных до ушей парней и неожиданно улыбнулся, коротко показав им большой палец: «Зашибись!».

Перекрывали погреб на следующий день. Жерди из молодого, крепкого осинника Миша с Димой заготавливали у дальней опушки леса, уматываясь до ломоты в пояснице. Таскали брёвна на плечах, обдирая кожу сквозь тонкую ткань курток. Осиновые хлысты клали на короб плотно, без зазоров, накатом. Сверху раскатали полосы старого толстого рубероида, а уже поверх этого импровизированного гидроизоляционного слоя закидали всё той же вынутой глиной, формируя над погребом пологий, аккуратный холм-курган.

Люк Игорь сколотил сам из обрезков толстой плахи, навесив его на мощные, грубые петли, согнутые из кусков толстой стальной проволоки. Он опустился на колени, несколько раз потянул за прикрученное проволокой стальное кольцо, проверяя, как ходит крышка — плотно ли садится в пазы, не перекашивает ли. Поднялся, неторопливо отряхнул с коленей влажную землю и посмотрел на притихшую семью.

— Усё, баста карапузики — погреб готов, — подвёл он черту. — С завтрашнего утра выходим на поле. Будем неистово пахать...

Юля, стоявшая рядом с пустым ведром, негромко, тоскливо застонала. Просто так, без слов, одной грудью — и все присутствующие без лишних объяснений поняли этот стон. Спина и руки у девчонки горели не меньше, чем у парней.

Ночью ударил первый настоящий заморозок.

Дима проснулся посреди ночи от колючего холода, пробравшегося под спальный мешок. Чугунная буржуйка в углу избы давно прогорела, и в комнате стоял промозглый, тяжёлый воздух, пахнущий сырой древесиной и остывшей золой. Он лежал не шевелясь, уставившись в тёмный потолок, слушал, как за толстыми бревенчатыми стенами глухо и протяжно шумит в верхушках вековых сосен ночной ветер. Мысли его крутились вокруг картошки.

Вся их семенная картошка — несколько драгоценных сетчатых мешков, взятых с дачи — сейчас лежала на берегу, прикрытая лишь обрывками брезента у самого настила плота. Она уже была пророщенная, с длинными, хрупкими белыми ростками. Лена последние дни бережно, дотошно перебирала её на бревнах, откладывая в сторону подгнившие или сухие клубни. Если сейчас эти нежные ростки прихватит настоящим морозцем, можно было считать, что огорода у них не будет. А без огорода здесь, в тайге, до следующей весны дотянуть — это фантастика.

Дима решительно сел на нарах, сопя от холода, и нашарил наощупь жёсткие, ледяные голенища своих сапог.

В сенях зимовья стояла кромешная, густая тьма. Он долго тыкался руками по холодным брёвнам стен, пока пальцы не наткнулись на металлический корпус тяжёлого китайского фонаря. Щёлкнул тугим тумблером и вышел на крыльцо.

Таёжный луг под полной луной казался декорацией к фантастическому фильму — мёртвым, серебряным, застывшим. Прошлогодняя бурая трава белела плотным ковром инея, хрустевшего под подошвами сапог, как битое стекло. Воздух был острым, колким, слегка обжигал лёгкие и густо пах промёрзшей землёй и далёкой речной водой. Дима быстрыми шагами дошёл до берега протоки, опустился на корточки у плота и засунул руку под брезент, щупая мешки. Клубни были холодными, твёрдыми, но вроде бы живыми, без той характерной стеклянной мертвенности, которая бывает у промёрзшего овоща. Парень потоптался на месте, не зная, что делать дальше. Перетаскать все эти мешки в избу в одиночку в темноте? Или обойдётся?

— Ты чего тут бродишь, Димон? — раздался из темноты хриплый голос.

Дима вздрогнул и резко обернулся, высветив лучом фонаря кусты. Игорь стоял всего в двух шагах, прямо на границе тени от старой ели. На плечи его была небрежно накинута старая засаленная телогрейка, из-под которой виднелась рубаха. Он смотрел на парня спокойно, чуть прищурившись от яркого света.

— Картошка, Васильич, — выдохнул Дима, опуская луч фонаря в землю. — Холод собачий. Думал, вдруг подмёрзнет всё к чертям... Проверить решил.

Игорь медленно подошёл ближе, тяжело ступая по хрустящему инею, наклонился и сам запустил свою ладонь глубоко внутрь мешка. Помолчал с минуту, прислушиваясь к чему-то своему.

— Не подмёрзнет, — вынес он вердикт, выпрямляясь и запахивая телогрейку на груди. — Заморозок слабый, верховой. К утру солнце встанет — отойдёт земля. — Он помолчал ещё немного, глядя на реку, а потом коротко добавил: — Но то, что сам проснулся и проверил — правильно сделал. Молодец, соображаешь.

Они постояли рядом ещё пару минут, плечом к плечу, глядя, как туман лениво плывёт над чёрной гладью протоки. Река за полосой сосняка шумела ровно, глухо и равнодушно, напоминая о своей огромной, дикой силе.

— Всё, шагай в избу, простынешь, — негромко хлопнул его по плечу Игорь. — Иди спать. Завтра день длинный будет.

Мотоплуг Игорь завёл только с третьей попытки. Маленький двухтактный движок старого агрегата сначала лишь глухо чихал, выплёвывая в утренний туман облачка сизого едкого бензинового дыма, но на третий раз резко, дико затрясся, взвыл на высоких оборотах и попёр вперёд. Тяжело, с натугой, фрезы с металлическим скрежетом вгрызались в слежавшийся, переплетённый корнями дёрн вековой гари.

Игорь шёл следом, крепко вцепившись обеими руками в прыгающие рукояти. Видно было, какого напряжения ему это стоило: махину мотоплуга бросало из стороны в сторону на скрытых в земле корнях и гранитных обломках, жилы на шее вздулись, а кирзачи глубоко увязали в свежевспаханной чёрной полосе.

Дима шёл следом за плугом, мерно взмахивая тяжёлыми граблями — разбивал неподатливые комья жирной земли, ровнял площадку. Мошка над полем теперь стояла сплошным, плотным колеблющимся облаком. Она обожала такие места — согретый полуденным солнцем воздух над потревоженной землёй, густой запах свежего перегноя привлекали гнус со всей округи. Дима работал с наглухо замотанным старой тряпкой лицом, оставив лишь узкую горизонтальную щель для глаз. И всё равно эта серая нечисть находила дорогу: лезла под ткань, забивалась в уши, ползла по шее, заставляя кожу гореть, будто от ожога. Он то и дело останавливался, яростно тёр лицо рукавом куртки, матерился сквозь зубы от бессильной злости и снова шёл вперёд, размахивая граблями.

В какой-то момент он выпрямился, чтобы перевести дух, и посмотрел на Игоря. Тот шёл за плугом ровно, размеренно, с какой-то механической неумолимостью. Будто мошки для него не существовало вовсе. Лицо у него было полностью открыто, никакой тряпки или сетки он не признавал. Просто шёл, дышал на полную грудь и работал, упрямо толкая агрегат вперёд. «Может, и правда привыкаешь со временем, — тоскливо подумал Дима, провожая его взглядом. — Или просто в какой-то момент перестаёшь тратить силы на то, с чем всё равно ничего не можешь сделать. Принимаешь правила игры».

Миша работал на противоположном конце будущего огорода. Он вбивал тяжёлым обухом топора колья под будущие грядки, натягивая между ними тонкую бечёвку, размечая ровные прямоугольники. Парень уже давно скинул плотную куртку, оставшись в одной серой рубахе, и вся его спина между лопатками потемнела от едкого пота. Мошку он отгонял коротким, автоматическим движением ладони — как обычную назойливую муху, даже не оборачиваясь. Дима смотрел на него и ловил себя на странном, непривычном чувстве, похожем на зависть. Миха за эти дни как-то незаметно, по-настоящему стал взрослым. В каждом его движении появилась уверенность, точность, мужская экономность сил.

— Эй, бурлак! — окликнул его Миша, заметив остановку. — Не стой столбом, граблями маши! Батя страсть как не любит, когда кто-то сачкует, тем более когда он сам работает...

К полудню общими усилиями вспахали примерно треть луга. Игорь наконец нажал на рычаг, заглушив прыгающий движок. На луг мгновенно обрушилась оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь далёким рокотом большой реки за лесом. Он долго, молча стоял у плуга, вытирая пот со лба широкой ладонью, смотрел на чёрные, лоснящиеся на солнце полосы свежей земли, потом переводил взгляд на оставшийся нетронутым зелёный дёрн. Что-то прикидывал в уме, шевеля губами.

— Ладно, шабаш пока, на сегодня хватит, — сказал он наконец, устало опускаясь прямо на сухое бревно у кромки поля. — Остальное потом довернём. Сначала посадим то, что уже готово, что в мешках горит, а потом потихоньку расширимся. Вот этот кусок — це под помидоры пустим, парник сколотим из плёнки.

Они сели прямо на краю вспаханной полосы — Игорь, Миша и Дима. Из избы пришла Лена, принесла в старой эмалированной миске крупную варёную картошку в мундире и куски серого зачерствевшего хлеба. Присела рядом, поджав под себя ноги. Юля привычно пристроилась у неё под боком, пряча лицо от гнуса в складках материнской юбки. Ели молча, экономя дыхание. Мошка не отставала и здесь — лезла прямо в миску, тонула в мутной воде во фляге, застревала на зубах. Дима осторожно выудил одно крошечное насекомое пальцем из своей кружки, долго разглядывал его на свету. Крошечная, почти прозрачная тварь, а столько муки от неё.

— Васильич, — не выдержал Дима, разламывая горячую картофелину. — А от этой гадости что-нибудь помогает вообще? Ну, в тайге, из народного? Химия-то наша китайская на второй день кончилась.

— Дым, — коротко обронил Игорь, прожёвывая хлеб.

— И всё?

— И всё, — он помолчал, глядя на опушку леса. — Дёготь берёзовый ещё хорошо отпугивает. Старики всегда им мазались. Но у нас его, увы, нет. На плот не догадался пару банок бросить, не до того было.

— А из чего его делают? — оживился Дима. — Из обычной берёзы?

— Из бересты, — Игорь повернул к нему голову, в глазах скользнул интерес. — Снимают верхний чистый слой, без бели, и пережигают в закрытом сосуде без доступа воздуха. Сухая перегонка называется.

Дима посмотрел на белые, тонкие стволы берёз, росших на самой границе луга и соснового бора. Потом снова перевёл взгляд на Игоря.

— Васильич... А можно я попробую сделать? Вечером, после работы.

Игорь посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом коротко усмехнулся в наметившуюся бороду.

— Хм... А давай, дерзай. Дело нужное. Вечером займёшься, как разгрузимся. Возьмёшь старое металлическое ведро, то, что с пробитым дном у нас под барахлом лежало. Пробьёшь в самом центре дна небольшую дыру, поставишь его сверху на второе, целое ведро. Набьёшь верхнее плотно, до самого края, скрученной берестой, закроешь железным листом и разведёшь прямо поверх него хороший костёр. От жара дёготь из коры начнёт вытапливаться и стекать через дыру вниз, в чистое ведро. — Он сделал паузу. — Если получится — всем большая польза будет, вздохнём спокойно. Если нет — просто потратишь три часа времени и охапку бересты. Лотерея.

— Попробую, — упрямо кивнул Дима.

Миша на другом конце бревна коротко хмыкнул, но промолчал — лишь выразительно посмотрел на Димины стёртые в кровь пальцы.

Драгоценную картошку сажали до самой темноты, пока солнце не свалилось за скалистый гребень сопки. Лена сидела на ящике у края поля, её пальцы с забившейся под ногти чёрной землёй работали быстро и точно: она нарезала крупные клубни на две-три части, следя, чтобы на каждом кусочке обязательно оставался крепкий, живой белый росток. Юля шла следом, раскладывала эти куски в глубокие лунки из старого холщового мешка. Миша и Дима шли замыкающими — засыпали землю граблями и ровняли грядку.

Игорь шёл впереди. Он делал лунки обычным черенком лопаты через строго равные промежутки — быстро, одним точным, выверенным движением руки, даже не останавливаясь и не замеряя расстояние. Дима смотрел на его широкую, слегка сгорбленную спину в выцветшей штормовке и думал, что этот человек, наверное, мог бы заниматься этим во сне, на полном автомате. Вся его прошлая жизнь, до катастрофы, явно была прочно связана с этой землёй.

— Пап, — спросила Юля, опуская очередной кусок картошки в лунку. — А вдруг она... ну, не взойдёт? Земля ведь холодная ещё, мокрая.

— Взойдёт, — отрывисто бросил Игорь.

— Но вдруг? Если сгниёт? Что мы тогда зимой есть будем?

— Юлька, — цыкнул на неё Миша сзади, налегая на грабли. — Не гунди под руку и давай раскладывай. Сказано же тебе — взойдёт.

Девчонка обиженно шмыгнула носом и замолчала. Но буквально через пару минут, поправляя потяжелевшую лямку мешка на плече, снова тихо спросила:

— Миш... А ты помнишь, как мы в том году, ну, в городе ещё... в супермаркете молодую картошку покупали? Помнишь? Такую маленькую, чистую, в красивом пластиковом пакете с сеточкой?

— Ну, помню, — неохотно отозвался брат, ровняя комья земли. — Чего её не помнить.

— Она ещё такая вкусная была, сладкая, если с маслом сливочным... Как думаешь, Миш... те магазины в городе... они когда-нибудь снова откроются? Ну, хоть один?

Миша не ответил сразу. Он остановился, опёрся руками на черенок грабель, долго смотрел куда-то поверх сосен, туда, где за горизонтом остался их прежний мир.

— Не знаю, , — сказал он наконец честно, без привычного стёба. — Скорее всего, нет. Тот мир кончился, забудь. Но наша картошка, вот эта, что сейчас в землю прячем, по-любому вкуснее будет. Сама увидишь. Гарантирую.

Юля думала над его словами, глядя на грязный кусок клубня в своей руке. Потом кивнула сама себе и снова нагнулась к следующей лунке. Дима краем глаза заметил, как Лена на другом конце поля на секунду замерла с ножом в руке, прикрыла глаза и тяжело, судорожно вздохнула. Потом тряхнула головой, прогоняя наваждение, взяла следующий клубень из мешка и принялась методично резать его пополам.

Рыболовные сети Игорь выставил ещё на второй день их пребывания на лугу — пока парни только начинали копать погреб. Место хозяин выбрал идеальное — у самого дальнего поворота протоки, там, где русло делало крутую петлю под скалой, течение почти полностью затихало, а вода становилась тёмной, глубокой и маслянистой. Игорь растянул там две старые капроновые сети: одну пустил поперёк русла, а вторую аккуратно выставил вдоль берега, прямо под нависшими над водой узловатыми корнями огромной поваленной ели.

— Рыба — она как человек, тень любит и покой, — наставлял он Диму, который помогал ему забивать тяжёлые фиксирующие колья в береговую гальку. — На самом фарватере, где вода бурлит, ей стоять тяжело, силы тратятся. Она уходит в такие вот затишки, под коряги. Там кормится, там и отдыхает. Под этими корнями крупняк всегда отстаивается. Запоминай, ещё пригодится.

Дима молча кивал, стараясь впитывать каждое слово старшего, как губка.

На третье утро Игорь поднялся задолго до рассвета, когда в избе ещё стояла густая ночная тьма, взял старое оцинкованное ведро и ушёл к протоке один. Дима услышал, как тихо, жалобно скрипнула входная дверь зимовья, но подниматься не стал — тело после вчерашней копки погреба выло со стоном, и он просто лежал, слушая тишину. Примерно через полчаса Игорь вернулся. По тяжёлому, шаркающему звуку его шагов в сенях и глухому стуку ведра о половицы сразу стало понятно — пришёл не пустой.

Дима переборол лень, натянул куртку и поднялся с нар.

На полу у самого порога стояло ведро. В нём, едва прикрытые мутной речной водой, лениво шевелили хвостами три крупных, широких язя с тёмной, отливающей старым серебром чешуёй. А на самом дне лежало что-то странное — длинное, склизкое, тёмно-зелёное, с широкой приплюснутой головой и грязно-жёлтым брюхом.

— Налим, — бросил Игорь, перехватив удивлённый взгляд парня. Он уже вовсю топил печь. — Чисто ночной хищник, донный. В сети он редко залетает, его обычно на донки берут, на живца. А тут вишь — под корягой запутался. Повезло, килограмма на два потянет.

Он поднял ведро, со стуком поставил его на стол и достал из чехла свой неизменный разделочный нож с широким лезвием.

— Ну-ка, Димон, буди Мишку. Пусть встает, разгильдяй, учится рыбу чистить по-настоящему. А то только лопатой махать горазд, а в тайге без рыбалки — ты не жилец.

Берёзовый дёготь у Димы получился только с четвёртой попытки.

Первые три раза он то слишком сильно раскочегаривал верхний костёр, из-за чего береста внутри верхнего ведра просто обугливалась и сгорала, превращаясь в бесполезную золу, то, наоборот, не давал нужного жара, и из пробитой дыры не вытекало ни капли. Игорь подошёл к его костру всего один раз. Он молча постоял рядом, хмуро посмотрел на идущий из ведра белый дым, поправил перекосившуюся нижнюю ёмкость и ткнул пальцем в угли: «Сюда подгреби, тут остывает». Ушёл, так ничего больше и не сказав.

И вот на четвёртый раз, когда Дима уже почти отчаялся и тупо сидел на корточках, из-под пробитого дна верхнего ведра наконец лениво потекла густая, маслянистая струйка. Тёмная, почти чёрная на свету, она пахла остро, резко, концентрированным дымом и старой смолой. Он поспешно подставил старую жестянку, бережно собирая драгоценную жидкость — натекло всего ничего, примерно пара столовых ложек. Дима обмакнул палец, растёр пахучую массу на запястье и затаил дыхание. Запах был дикий, въедливый, неприятный. Но серая мошка, которая ещё секунду назад вилась плотным роем над его головой, вдруг испуганно отшатнулась и закружилась в полуметре, не решаясь приблизиться к коже.

Дима с диким, детским восторгом уставился на своё запястье. Работает! Самодельная химия сработала!

— Ну что там, Дим? Получилось? — раздался из-за кустов голос Юли. Она наблюдала за его алхимическими опытами с безопасного расстояния, отмахиваясь веткой.

— Работает, Юлька! Иди сюда, смотри! — крикнул он, поворачивая к ней сияющее лицо. — Не кусает!

Она осторожно подошла ближе, вытянула шею, понюхала его руку и тут же смешно сморщила нос, отпрянув:

— Фу-у-у! Ну и вонища! Хуже, чем от батиных старых сапог!

— Зато работает же! — рассмеялся Дима. — Тебе намазать?

Юля секунду колебалась, переводя взгляд с Димы на кружащее облако гнуса над своей головой. Потом решительно протянула руку:

— Ладно... Давай мажь. Всё лучше, чем чесаться.

К вечеру пятого дня Дима впервые в жизни поймал крупную рыбу сам. И не в сеть, а честно — на обычную удочку, которую он сам же смастерил из длинной, гибкой ветки, куска старой лески и согнутого гвоздя вместо крючка. Червей Игорь научил его копать на берегу протоки, под раскидистыми корнями прибрежной травы — там, в сырой жирной земле, они всегда водились в изобилии: крупные, тёмно-красные, упругие.

Парень сидел на каменистом выступе над самой водой уже около часа. На удивление, мошка здесь, у самой кромки русла, была не такой злой, как на вспаханном поле — то ли лёгкий, прохладный ветерок с большой реки помогал, то ли густой слой березового дёгтя на шее надёжно держал оборону. Поплавок, сооружённый из старой пробки от термоса, неподвижно лежал на зеркальной глади протоки. Дима смотрел на него, и в какой-то момент поймал себя на странном, непривычном состоянии — его голова была абсолютно пустой. Из неё впервые за долгие месяцы исчезли все мысли, страхи, воспоминания об интернате, все кошмары. Всё это просто растворилось. Существовала только вода, коричневая пробка на ней и далёкое вечернее небо, отражающееся в реке.

Потом поплавок резко, без предупреждения дёрнулся и ушёл под воду. Дима от неожиданности рванул удилище вверх слишком сильно — леска со свистом рассекла воздух, а сорвавшаяся рыба с громким всплеском ушла обратно в глубину. Он в сердцах выругался, дрожащими пальцами поправил на крючке остатки червя и снова забросил снасть. Опять потянулись минуты ожидания. На этот раз поклёвка повторилась минут через десять. Пробка сначала мелко задрожала, пуская круги, а потом уверенно пошла в сторону, скрываясь в тёмной воде. Дима выждал короткую секунду, сжал зубы и потянул удочку, выводя добычу на берег.

Рыба оказалась некрупной, но сильной — окунь граммов на триста, с яркими, зеленовато-полосатыми боками и колючими, огненно-красными плавниками. Он отчаянно трепыхался на прибрежной гальке, скользкий, холодный, и Дима прижимал его обеими руками, совершенно не зная, что делать с ним дальше.

— Придуши его об камень, чего смотришь, — раздался сзади голос.

Дима обернулся. За спиной стоял Миша, закинув руки в карманы штормовки, и с лёгкой ухмылкой наблюдал за его триумфом.

— Это как ещё? — не понял Дима.

— Башкой об валун, — Миша присел на корточки рядом, аккуратно забрал окуня из его пальцев, показал быстрое, отработанное движение. Раздался короткий стук, и рыба мгновенно затихла, вытянувшись на гальке. — Вот так. Теперь пациент скорее мёртв, чем жив. Не мучается и не уснёт в муках.

Дима посмотрел на неподвижного окуня, потом на товарища.

— Спасибо. Сразу видно опытного хирурга. Из какой клиники будете?

Миша коротко пожал плечами, поднимаясь на ноги, но ухмылка с его лица не сошла.

— Ещё сидеть будешь? Или на ужин пойдёшь?

— Посижу ещё немного, пока светло. Затянуло как-то.

— Ну, сиди, — Миша постоял рядом ещё секунду, глядя на воду, а потом негромко, как бы между прочим, добавил: — А вообще, Димон... ты молодцом. Нормально держишься, без соплей. Я думал, городской парень на второй день сломается, выть начнёт...

Он повернулся и ушёл вверх по тропинке к избе, не дожидаясь ответа. Дима смотрел ему вслед, чувствуя, как к горлу подкатывает странный, тёплый комок. Слова Михи весили сейчас много. Он повернулся обратно к воде, снова насадил червя и забросил снасть. Пробка от термоса легла ровно и замерла в воде, отражаяющей первые звёзды.

Большой костёр на лугу разводили уже тогда, когда на тайгу опускалась настоящая ночная тьма. Это получалось само собой, без лишних команд и уговоров: просто когда за стенами избы становилось совсем темно, Игорь приносил к старому кострищу охапку тяжёлых сосновых чурбаков, Миша привычно разжигал бересту, а остальные молча подтягивались на свет, усаживаясь вокруг на брёвнах и обрубках плах.

Сегодня был особенный вечер. Лена вынесла из избы большой чугунок с ухой, которую она варила на медленном огне почти три часа. Рыба в ней была из сегодняшнего утреннего улова — те самые жирные язи и крупный окунь, которого Игорь вытащил в обед на донку. Бульон получился янтарным, густым, покрытым крупными блёстками жира. Он остро пах лавровым листом, диким луком и чем-то ещё, чему Дима не мог найти названия — просто запахом настоящей, живой еды, приготовленной на открытом огне, запахом, который был старше самого человечества.

Рядом, прямо в раскалённых углях, запекалась картошка — та самая, из гаражных запасов, которую Лена решила пустить в дело, пока она окончательно не испортилась. Ели не торопясь, бережно пронося ложки ко рту. Уха была обжигающе горячей, и это было спасением — ночь выдалась холодной, с реки по ущелью тянул сырой, пронизывающий ветер. Дима держал свою эмалированную кружку двумя руками, грея исцарапанные, ноющие ладони о тёплый металл.

— Хороша рыба, вкусная, — негромко протянул Миша, обгладывая крупное язёвое ребро. — Мясо сладкое какое-то.

— Язь весной всегда хороший, нагулянный, — отозвался с противоположной стороны костра Игорь. Он ел медленно, аккуратно складывая рыбные кости на чистую щепку. — Главное — его на сильном огне не жарить, кости мелкие тогда ломаются и горчить начинают. А в ухе — в самый раз, весь навар наружу выходит.

Юля осторожно, через плотную тряпку, вытащила из самой гущи золы крупную картофелину. Перекидывала её с ладони на ладонь, смешно дуя на пальцы, пока та немного не остыла. Потом с хрустом разломила её напополам. Внутри оказалась белая, рассыпчатая мякоть, от которой пошёл тонкий, восхитительный аромат горелой корочки.

— Вот, — гордо сказала девчонка, глядя на брата. — А кто-то говорил, что магазинная в сеточке вкуснее была... Наша в сто раз лучше!

— Так ты же сама это днём и говорила, мелкая, — искренне удивился Миша, прихлебывая бульон.

— Мало ли кто что говорил... То в обед было, а то сейчас, — важно отрезала Юля и с аппетитом укусила горячий бок картофелины.

Дима смотрел на неё и улыбался. Юля жевала с таким сосредоточенным, важным видом, будто выполняла государственную задачу, требующую полного внимания. Потом парень перевёл взгляд на Лену. Она сидела чуть в стороне от мужа, на низком чурбачке, бережно держала в ладонях кружку с бульоном и неподвижно смотрела в самую гущу пламени. Лицо её в колеблющемся жёлтом свете казалось очень усталым, под глазами залегли глубокие тёмные тени, но в нём больше не было того прежнего, панического отчаяния. Это было другое спокойствие. Спокойствие человека, который принял новые правила игры, перестал бороться с неизбежным и просто начал жить здесь и сейчас.

Игорь о чём-то негромко, деловито беседовал с Мишей — обсуждали планы на завтрашнее утро. Лена их, казалось, не слушала. Но в какой-то момент она повернула голову, посмотрела на мужа долгим, странным взглядом — секунду, другую. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Димы снова защемило в груди.

Огонь весело трещал, выбрасывая в ночное небо снопы ярких золотых искр. Они улетали высоко-высоко, к вершинам сосен, и медленно гасли в полумраке блёклого июньского неба, которое на севере едва заметно фосфоресцировало зеленоватыми сполохами слабого полярного сияния.

Дима вдруг вспомнил, как несколько лет назад, ещё в интернате, он тёмным ноябрьским вечером сбежал с ужина и долго стоял на улице, подсматривая в окно соседнего пятиэтажного дома. Там, на первом этаже, за простыми занавесками сидела какая-то семья. Горел мягкий жёлтый свет абажура, на столе стоял чайник, люди шевелили губами, смеялись, передавали друг другу хлеб. Парень тогда простоял под окном на холодном ветру почти час, пока его не поймал дежурный воспитатель и с руганью не загнал в корпус на проверку. Дима тогда долго не мог уснуть, всё пытался понять — что именно его так привязало к этому чужому окну, почему было так больно смотреть на этих незнакомых людей.

И только сейчас, сидя здесь, у этого костра, на краю дикой сибирской тайги, среди чужих ему, по сути, людей, он вдруг с абсолютной ясностью понял.

— Дим, ты чего заснул? — толкнула его в бок Юля. — Картошку будешь? На, держи, пока горячая, последняя осталась.

— А... Да, давай, Юль, спасибо, — Дима моргнул, возвращаясь в реальность, и принял из её ладошек горячий, рассыпающийся в пальцах клубень. Сдул пепел, откусил.

Над заброшенным таёжным лугом стояла плотная, огромная, живая ночная тишина. Великая река за соснами шумела ровно, глухо и весомо, будто баюкала этот крошечный островок человеческой жизни. Где-то далеко в глубине леса тоскливо и коротко ухнул филин — один раз, и снова всё смолкло.

Игорь поднялся со своего места, бросил в огонь последнее толстое полено. Оно занялось не сразу — сначала густо задымило, обдав всех сладким сосновым дымом, а потом вспыхнуло ярким, чистым пламенем, напоследок осветив их лица. Он поправил на плечах телогрейку и взял фонарь.

— Всё, шабаш, народ. Время полночь, — весомо вынес он решение. — Завтра подъём ровно в шесть. Нам нужно досадить лук, починить сеть у правого колышка — её течением подмыло немного. И надо сходить поглядеть, где у старой ели корни в воду выходят. Там, в затишке, хариус должен вставать.

— Хариус? Настоящий? — мгновенно оживился Миша, поднимая голову.

— Поглядим. А может, и стерлядка какая, река покажет, — Игорь щёлкнул тумблером фонаря, прорезая лучом темноту. — Всё, гасите угли и спать.

Он медленно пошёл к крыльцу зимовья, тяжело ступая своими растоптанными сапогами. Лена поднялась следом, бережно забрала пустой чугунок из-под ухи. Юля сладко, во весь рот зевнула, потянулась и поплелась за матерью.

— Я посижу ещё немного, Васильич, угли притопчу, — сказал Дима.

Никто не возразил. Парень остался один у быстро догорающего костра. Он подбросил в угли тонкую сухую веточку — она вспыхнула мгновенно, дала короткую вспышку тепла и света, а потом быстро опала, превращаясь в серый пепел. Дима смотрел на багровые точки углей и думал о том, что завтра будет точно такой же день — подъём в шесть утра, тяжёлая лопата, кусачая мошка, гудящая от усталости спина и мозоли. И послезавтра будет то же самое. И через неделю, и через месяц.

Раньше, в прошлой городской жизни, сама мысль о такой однообразной, каторжной рутине показалась бы ему невыносимой, сводящей с ума тюрьмой. А сейчас — почему-то нет. Парень сидел, слушал дыхание тайги, и в груди у него росло что-то очень тихое, чему он пока не знал и не умел подобрать названия.

Ветер снова прошёл по лугу, лениво качнув верхушки сосен. Где-то у самой воды коротко, недовольно вскрикнула ночная птица. Дима поднялся, тщательно затоптал последние тлеющие искры сапогом и неторопливо пошёл к избе. Следующий день обещал быть точным повторением нынешнего, и это было по-настоящему хорошо.

Глава 13 Зимовка

К середине июня небо над правой протокой окончательно выцвело. Оно больше не было привычно-голубым — теперь над головой круглые сутки стоял плотный, белёсый купол, сквозь который солнце казалось странным, матово-серебряным диском. От этого света не было спасения. Он будто прошивал кожу насквозь колючими и невидимыми иглами.

Дима понял это первым, когда в начале месяца остался у избы один — Игорь ушёл в тайгу ставить силки ещё с рассветом. Девчонки возились в доме, а Дима решил поработать на прополке грядок без рубахи, радуясь июньской жаре. Урок догнал его к вечеру. Кожу на плечах и спине не просто потянуло, как после обычного пляжного загара, — её жгло так, словно его окатили крутым кипятком напополам с кислотой. К ночи спина покрылась мелкими, водянистыми, бешено зудящими волдырями, а под утро Диму заколотило в тяжёлом ознобе. Температура подскочила так, что зубы выбивали дробь о край эмалированной кружки, которую Лена держала у его губ.

— Солнечный ожог, ультрафиолет аномальный, — тихо говорила Лена, обтирая его мокрым полотенцем, пахнущим заваренной брусничной лозой. — Небо-то совсем голое, ни облачка... Игорь, ну как же так? Почему не предупредил ребят?

Игорь молча подошёл к нарам, осмотрел покрытую волдырями спину парня и тяжело вздохнул. На его лице была усталая досада.

— Мда... Надо было раньше объяснить, чтоб в штормовках всегда ходили, — глухо сказал он. — Ничего, до свадьбы заживёт, но шкуру на спине менять придётся. Зато теперь штормовку за порогом снимать побоишься. В тайге тело открывают только глупые пингвины — не мошка сожрёт, так солнце выжжет.

Дима выкарабкался дня за три. Отныне и он, и Миша выходили на улицу только в наглухо застёгнутых брезентовых куртках-штормовках, несмотря на душную, давящую июльскую жару. Мошкара и пауты, о которых так много думали вначале, теперь казались лишь привычным фоном — к постоянному зуду под накомарниками парни притерпелись, воспринимая его как неизбежную плату за воздух.

Но настоящие странности начались на огороде. Повышенная солнечная радиация устроила местной флоре сумасшедший фотосинтез. Сорняки — дикий пырей, крапива и хвощ — попёрли из земли с какой-то хищной скоростью. Стоило парням два дня посидеть на реке у сетей, как грядки затягивало сплошным ковром сочной, толстой зелени, которую приходилось выдирать с мясом.

А к середине июля бешено рванула картошка.

— Батя, глянь-ка... Это чё с ней? — Миша остановился посреди межи, опираясь на самодельную деревянную мотыгу.

Игорь подошёл, наклонился, раздвигая тяжёлые, сочные стебли. Картофельная ботва, вместо того чтобы аккуратно куститься зеленью, вымахала парням чуть ли не по пояс. Стебли стали толстыми, как запястья подростка, а сами листья наливались густым, чернильно-бордовым, почти чёрным пигментом. Луг, ещё месяц назад бывший буро-зелёным, теперь издалека казался затянутым тёмной, траурной тканью.

— Антоциан прёт, — Игорь выпрямился, разминая в пальцах жёсткий, мясистый лист, который хрустнул, выделив густой фиолетовый сок. — Защитный механизм. Растение от жёсткого излучения закрывается, как тёмными очками. Ботва дурная будет...

— Жрать-то её можно будет? — Дима с опаской посмотрел на свои ладони, перемазанные этим странным соком. — Не завернёмся зимой от такой мичуринщины?

— Голод прижмёт — и поганки вкусными покажутся, — отрезал Игорь. — Таскайте воду, сушит под этим солнцем нещадно. Земля вон — как порох.

И парни таскали. Коромысло Миха вытесал из толстой черемуховой ветки в первый же день, аккуратно выбрав ножом полукруг под шею, но легче от этого не стало. Каждый божий день, в самый пик удушливого зноя, когда белёсое солнце плавило сам воздух, Дима и Миша ходили к протоке. Вёдра из-под старого машинного масла, оцинкованные канистры с плота — в ход шло всё. Коромысло гнулось под весом, натруженные плечи ныли, а брезентовые штормовки на спине становились солёными и белыми от высыхающего пота. Вода уходила в землю, как в сухую губку, а чёрная, антрацитовая ботва тянулась всё выше, словно пытаясь дотянуться до безумного неба.

К концу августа осень бабахнула сразу, без плавных переходов. Белёсое солнце будто выгорело изнутри, а тайга вокруг луга за пару дней налилась ржавым золотом. Ночами от реки стал приходить такой плотный, ледяной туман, что крыльцо избы к утру покрывалось склизкой росой.

Пришло время копать картошку. Все ждали этого дня со смесью страха и надежды — чёрные джунгли ботвы к третьей неделе августа пожухли, легли на землю грязными плетями, открывая сухую, потрескавшуюся землю.

Дима загнал штык лопаты в землю по самую перекладину и с хрустом вывернул первый ком.

— Ни хрена себе... — выдохнул он, роняя лопату.

Из серой глины на свет божий вывалился монстр. Клубень был размером с хорошую человеческую голову — бугристый, облепленный грязью, с толстой, пупырчатой кожурой. Миша тут же бросился к своей лунке, ковырнул граблями — и наружу выкатились три таких же гиганта, каждый весом под два килограмма.

— Батя! Смотри! — заорал Мишка, победно поднимая картофелину обеими руками, точно чемпионский кубок. — Вот это попёрло!

Парни, окрылённые успехом, устроили на огороде настоящую гонку — лопаты мелькали в воздухе, комья земли летели в разные стороны. Пацаны торопились, поддевали кусты снизу, выкидывая гигантские клубни на межу.

— А ну хорош! Стоять, вредители мелкие! — Рёв Игоря заставил Диму застыть с поднятой лопатой.

Игорь стоял на краю поля, лицо его было багровым от злости. Он подошёл к куче выкопанного урожая, наклонился и взял в руку одну из картофелин. На её боку зиял глубокий, свежий разруб от лопаты — из белой мякоти уже обильно сочился мутный, водянистый сок. Игорь швырнул клубень под ноги парням.

— Вы чё творите, дятлы? Кто так копает? Вы куда гоните, на вокзал опаздываете?

— Так ведь много же, Васильевич... Быстрее надо собрать, пока вдруг дождь не пошёл, — пробормотал Дима, пряча глаза.

— Много у дурака махорки! — Игорь со злостью ткнул пальцем в разрубленный клубень. — Картошка из-за этого солнца водянистая, в ней крахмала кот наплакал, одна сырость. Она же в погребе за две недели сгниёт! Один такой резаный кусок гнилью пойдёт — и всё за месяц в слизь превратит. Зимой чё жрать будем?

Игорь тяжело вздохнул, успокаивая дыхание...

— Лопаты в сторону. Копать только колышками или руками. Аккуратно подрывать куст сбоку, обчищать пальцами. Каждый клубень осматривать. Если хоть царапина — откладывать Лене на немедленную варку. На хранение только целую и сухую. Поняли, Шумахеры хреновы?

Остаток дня превратился в нудную, каторжную работу. Они ползали по сырой земле на коленях, буквально выковыривая гигантские клубни ногтями. Спина ныла, пальцы ломило, но теперь каждый кусок проверялся до миллиметра.

Параллельно Лена с Юлькой пропадали на сопке — тайга, подстегнутая тем же солнечным бумом, выдала сумасшедший урожай ягод и грибов. Сени избы быстро заставили старыми пластиковыми кубами и вёдрами. Лена забивала кадушки спелой брусникой — Игорь объяснил, что в ней есть своя кислота, из-за которой ягода не киснет даже без сахара, просто плавая в воде. В углу тоскливо пахли солью огромные вёдра с мясистыми груздями, которые они натаскали из березняка мешками.

Ощущение скорой, непонятной зимы подстёгивало всех. Как только с огородом было покончено, Игорь собрал парней на крыльце, окинул взглядом реку и указал топорищем на берег протоки. Там, слегка накренившись на песчаной отмели, отстаивался их тяжёлый плот, собранный ещё весной. За лето на солнце он выгорел и высох так, что звенел от любого случайного удара.

— Так, лесорубы, слушайте сюда, — скомандовал старик. — Зима на носу, дров нужно прорву. Вон, видел, Дима вчера к берёзам примерялся. На кубометры позарился?

Дима смущённо кашлянул, а Игорь строго свёл седые брови:

— И думать забудьте. Кто ж берёзу сырую валит? В ней сейчас сока, как в бочке. Если вы этой сыростью поленницу забьёте, зимой подохнем тут от холода. Сырая берёза в печке не горит — она тушит сама себя и тепла даёт ноль. К тому же сажей всю трубу забьёт за неделю, угорим к чертям собачим. Берёзу под дрова минимум год сушить надо.

Миха кивнул, переваривая информацию, а Дима спросил:

— Васильевич, так куда тогда? На сопку лезть, сухостой искать?

— На сопку мы ещё набегаемся, — ухмыльнулся Игорь. — Глаза разуйте, у вас под носом готовый штабель сушины лежит. Плот наш. За лето дерево просохло — лучше не придумаешь. Всё равно весной мы на нём обратно никак не поднимемся. Город-то выше по реке остался, против течения эту дуру только на пупке тащить. Пойдём на «Казанке»...

— На «Казанке»? Против течения? — удивился Миха. — На вёслах-то?

— На шестах, академики, — отрезал Игорь. — В паводок по весне река прёт, на вёслах и ста метров не выгребёте — корма у неё широкая, воду парусит, утянет под заломы и перевернёт. Весной против такой воды только на шестах поднимаются — вдоль самого бережка, по заберегам, где потише, упираясь в дно. А потому приказ такой: плот разобрать! Но пилить всё под гребёнку не сметь! Три вот этих крайних бревна — мелкослойных, ровных и без сучков — откатать в сторону и укрыть брезентом. Это будет наш запас. Из них весной пайолы сухие на дно лодки соорудим, новые широкие вёсла вытешем и три крепких ходовых шеста ладить будем. А остальное — на чурбаки и в поленницу.

Парни принялись за работу. Завелась бензопила, инструмент шёл по звонкой, сухой сосне как по маслу, ароматная янтарная щепа летела во все стороны. За пару дней плот был разобран, а три лучших бревна заняли своё место под навесом, дожидаясь весны.

Однако одного плота на долгую зиму, конечно, не хватало бы. Едва закончив с берегом, Игорь погнал парней дальше.

— Лёгкая жизнь кончилась, — объявил он, указывая на крутой косогор. — Плот — это так, затравка. Теперь шагом марш в тайгу, искать естественный сухостой. Который на корню высох, где кора сама отваливается. Спины, конечно, поломать придётся, потаскать брёвна на себе, зато зимой печка выть будет от жара. Вперёд, негры! Солнце ещё высоко...

Весь остаток сентября Дима и Миха волочили тяжеленые стволы из глубины тайги на закорках. Но к октябрю под навесом избы красовалась плотная поленница, от которой густо пахло живицей.

Тогда же, в конце сентября, Игорь впервые взял их в лес ставить силки. Он достал из ящика с инструментами моток тонкой, упругой стальной проволоки — «стальки».

— Ружья у нас нет, поэтому будем делать силки, — объяснял он, нарезая проволоку короткими кусками. — Заяц или рябчик — они по своим дорогам ходят, как по рельсам. Главное — тропу найти и петлю правильно выставить.

Они ходили по березняку часа три. Игорь показывал парням едва заметные в пожухлой траве примятые полоски — заячьи путики. Учил привязывать стальку к гибкому суку, вывешивать петлю строго на ширину ладони от земли, маскировать её сухими ветками. На следующее утро Дима побежал проверять один из своих силков и притащил в избу первого рябчика — серого, запутавшегося крылом в проволоке. Гордости и радости было выше крыши...

Ноябрь обрушился на правую протоку за одну ночь. Ещё вечером река лениво гнала тёмную воду, а утром Дима вышел на крыльцо и застыл: пролив замерз. Лёд встал ровный и серый, намертво сковав мусорные остатки их плота у берега. За соснами, на большой реке, с глухим, страшным скрежетом громоздились ледяные торосы — великая сибирская река закрывалась на зимний замок. Навалилась такая оглушительная, мёртвая тишина, от которой закладывало уши. Мир вокруг сжался до размеров их деревянной избы. Температура сразу упала к минус двадцати.

В первый же день этих холодов Миха совершил ошибку, которая могла привести к печальным последствиям... Закончив колоть плахи для печки, он просто воткнул тяжёлый колун в обледенелый чурбак у колоды и побежал в избу — греть руки. Топор остался торчать на улице под открытым небом.

Игорь вышел на крыльцо через час — за водой к проруби. Дима, возившийся в сенях с мешками, видел сквозь щель двери, как он остановился у колоды.

— Михаил! — Крик Игоря был негромким, но от него в избе, кажется, задрожали стёкла.

Миха выскочил на крыльцо без шапки, в одной тельняшке.

— Ты чё инструмент на морозе бросил, совсем дурак? — Игорь указал пальцем на топор.

— Да ладно, батя, чё ему сделается-то? — буркнул Миха.

Игорь подошёл ближе, молча взял топор за топорище, выдернул его из чурбака. Лицо у отца было страшным — без матов, без крика, просто злая серьёзность.

— Что ему сделается? — Игорь присел, взял с земли увесистый гранитный валун, которым прижимали брезент. — Металл на таком морозе стеклянным становится. Структура у него меняется, хрупкий он делается, как ледышка. Один удар со всей дури по сучку — и обух лопается пополам. Лезвие в лоб отлетит — ладно, отрикошетит, ну или одной дурной башкой меньше станет. А если обух расколешь — чем рубить зимой будешь? Пальцем своим корявым? Или зубами грызть будешь, бобр-курва?

Игорь закинул топор в сени, прямо под ноги Диме.

— Инструмент — это твоя жизнь. Закончил работу — протёр тряпкой от влаги, занёс в тепло, повесил на гвоздь. Если я ещё хоть раз железо в снегу увижу... Поняли меня?

Парни молчали. Уши у Михаила горели ярче ноябрьского заката.

К середине января зима окончательно завязала тайгу в мёртвый узел. Градусник, который Миха бережно вынес на внешнюю стену сеней, в один из дней просто сдался — спиртовой столбик опустился к отметке «минус сорок» и замер, словно боясь шевельнуться.

Мир за стенами избы сделался хрустальным и страшным. Стоило приоткрыть дверь в сени, как внутрь с гулом вкатывался плотный белый клуб морозного пара, похожий на дым от взрыва. Столетние лиственницы в чаще лопались от стужи со звуком пистолетных выстрелов — этот резкий треск то и дело нарушал звенящую, ледяную тишину ночей. Изба со всем её нехитрым бытом сжалась до размеров тёплого пятачка вокруг раскалённой буржуйки. Делать на улице было абсолютно нечего — при такой стуже воздух обжигал лёгкие при первом же глубоком вздохе, а металл становился опасным.

Парни сутками сидели в полумраке, прислушиваясь к свисту ветра в трубе. Чтобы занять пацанов и разогнать липкую тоску замкнутого пространства, Игорь в один из вечеров притащил с веранды охапку заготовленных ещё осенью черемуховых и тальниковых пластин.

— Ну чё, каторжане, — он примостился на низком чурбаке у печи, доставая нож. — Будем из вас настоящих таёжных людей делать. Снегу навалило по самую грудь, без снегоступов сейчас за порог выйдешь — через три метра по уши ухнёшь и застрянешь, как корова в болоте.

Дима оживился:

— Васильевич, так чего там делать-то? Ветку кольцом согнул, верёвкой переплёл — и шагай?

Игорь остановил нож, медленно поднял глаза на Диму и ухмыльнулся:

— Кольцом, говоришь? Чингачгук ты квартирный... Ветка твоя сырая под весом в три ручья согнётся, капрон твой скользкий наледь соберёт, через сто метров будешь на каждой ноге по пуду ледяной каши тащить. Снегоступ — он геометрию любит и точность.

Он взял две идеально выструганные черемуховые планки, которые уже прошли сушку. Подвесив их над ведром с кипящей на печи водой, он дождался, пока дерево размякнет от крутого пара, а затем плавным, точным движением согнул планку в правильный, каплевидный обод, стянув концы сталькой.

— Форма должна быть как слёзка, — приговаривал Игорь, показывая парням. — Носок чуть вздёрнут вверх, чтоб под наст не зарывался, а плавно на него выходил. Если центровку нарушишь — пятка будет проваливаться, и ты замучаешься ногу из сугроба вытягивать.

Парни включились в работу с головой. Миха вязал рамы, Дима, пыхтя от усердия, резал на тонкие полосы старые кожаные ремни и остатки сыромятной упряжи, найденной в рундуке. По инструкции Игоря они плели внутреннюю сетку — не слишком частую, чтобы снег сквозь неё свободно просыпался и не налипал, но и не редкую, чтобы держала вес взрослого мужика в зимней одежде. К концу недели у каждого у кровати стояла своя пара крепких, пахнущих кожей и высушенным деревом таёжных ступ.

Но настоящая инженерная магия началась, когда Игорь достал со дна ящика стальной тросик, кусок медной трубки от радиатора и массивный брусок сухой берёзы.

— Ствола у нас нет, а в деревне без «Нагана» не жизнь, — сказал Игорь, поглаживая берёзовую заготовку. — Оружие нужно. Мало ли, зверь к избе выйдет или ещё кто. Будем арбалет собирать.

У парней загорелись глаза. Никаких готовых рессор или заводских пружин у них не было, поэтому дугу арбалета решили делать композитной. Игорь отобрал несколько упругих, без единого сучка веток лиственницы и молодой берёзы. Пацаны битый час зачищали их ножами, подгоняя друг к другу. Затем Игорь сложил их слоёным пирогом — берёза давала гибкость натяжения, лиственница — жёсткий, хлёсткий возврат — и намертво перетянул этот пакет виток к витку тонкой стальной проволокой-сталькой. Дуга получилась суровой — согнуть её руками было почти невозможно.

Самой ответственной частью стала тетива. Игорь отмерил кусок стального тросика. На концах нужно было сделать надёжные петли, которые не сорвёт при колоссальном давлении.

— Миха, неси трубку, — скомандовал он.

Мишка подставил обрезок медной трубки. Игорь отрубил от неё два широких кольца, продел сквозь них стальной тросик, формируя петлю, а затем уложил медь на верхнюю плиту буржуйки.

— Дима, бери молоток и кёрн. Бей аккуратно, но сильно. Надо медь расплющить и накернить так, чтоб она в тело троса намертво въелась. Пойдёт трещина — тетива при спуске пальцы отрубит нахрен.

Дима затаил дыхание. Удар, ещё удар. Металл послушно расплющился, зажимая стальные жилы в мёртвые тиски. Ложе арбалета Миха вытесал топором из берёзового бруса, вырезав внутри простейший спусковой замок-эксцентрик из куска толстой железной полосы.

Когда оружие собрали, натягивать его пришлось с большой силой, упираясь ногами в железное стремя на носке ложа. Зато первый же пробный выстрел самодельным болтом — тяжёлой берёзовой стрелой с накрученным на конце толстым строительным гвоздём — заставил всех вздрогнуть. Стрела со страшным сухим треском насквозь пробила толстую плаху, приколоченную к стене сеней, и ушла вглубь дерева почти по самое оперение.

— Хорошая плеть получилась, — Игорь удовлетворённо повёл плечом, осматривая оружие. — На пятьдесят шагов глухаря к сосне приколотит, да и волку хребет переломит.

В двадцатых числах января, на самом пике лютых морозов, в избу пришла настоящая беда. Юлька тяжело заболела.

Сначала она просто тихо сидела на нарах, укутавшись в шаль, а к вечеру у неё поднялся такой жар, что сухой, горячий воздух вокруг девчонки, казалось, можно было резать ножом. На следующий день начался страшный, лающий кашель. Юлька впала в беспамятство. В полумраке избы, освещённой лишь багровыми отсветами из поддувала буржуйки, она металась по постели, бредила, звала какую-то городскую подружку и жалобно просила «включить мультики».

У Лены от страха опустились руки. Запасы лекарств растаяли ещё осенью — в аптечке нашлась только одна помятая пластинка парацетамола и полпачки аспирина.

Вот тут парни впервые испытали настоящий страх перед тайгой. Раньше им казалось, что самое страшное — это замёрзнуть на лесоповале или остаться без еды. Теперь они поняли, сколь тонка и хрупка ниточка, на которой висят их жизни. Здесь не было скорой помощи, не было больниц и тёплых квартир — только сотни километров ледяного безмолвия во все стороны и запертая изнутри избушка.

— Воды надо, свежей, — хрипло сказала Лена, пытаясь обтереть лоб дочери мокрой марлей. — Игорь, у неё губы сохнут...

Игорь молча поднялся с нар. На реке в такие морозы прорубь за пару часов затягивало наледью — ледяной кашей напополам с водой, которая застывала монолитом. Снаружи было сорок три. Выйти туда сейчас — всё равно что шагнуть в открытый космос.

— Мы пойдём, — Дима шагнул вперёд, перехватив пешню. — Мы с Михой. Ты у печки нужен.

Игорь посмотрел на парней долгим, оценивающим взглядом, а потом коротко кивнул:

— Накомарники на лицо мотайте вместо шарфов, чтоб лёгкие не сжечь. Бегом туда и назад. Не дай бог стоять долго на льду начнёте — пальцы отвалятся...

Они рубили эту наледь вдвоём. Фонари выхватывали из морозной мглы серый, крошащийся лёд протоки. Металл пешни звенел, руки в толстых рукавицах отнимались от ломоты, а ледяные брызги мгновенно застывали на брезенте курток стеклянным панцирем. Но Дима и Миха не думали об усталости. Они долбили этот лёд со злой, отчаянной яростью...

Они принесли эту воду. Лена сутками поила Юлю отваром брусники и сушёной малины. Парни дежурили у печки по очереди, без лишних слов сменяя друг друга каждые два часа. Теперь они топили филигранно — подкидывали строго по одному смолистому чурбаку сухостоя, выдерживая ровный, глубокий жар, чтобы в избушке не дай бог не потянуло сквозняком из углов.

К концу января Юлька наконец открыла глаза. Бледная, похудевшая, но с чистым, прохладным лбом. Эта неделя у постели больной сделала их ближе, чем все предыдущие месяцы общего труда. Они окончательно перестали быть просто попутчиками...

К концу февраля мороз сжалился, отпустив температуру до терпимых минус двадцати пяти, но на смену стуже пришли бесконечные, серые февральские метели. Снег крутил так, что в десяти шагах изба исчезала в белой круговерти.

Подступала накопившаяся психологическая усталость. Полгода в замкнутом пространстве, лицом к лицу, при тусклом свете керосинки — у кого угодно начнут сдавать нервы. Слова экономили. Лена молча крутилась у печи, Юлька, бледная после январской простуды, тихо рисовала угольками на обрывках оберточной бумаги.

Но голода в избе не было. Радиационная картошка-гигант, хоть и оказалась водянистой и слегка сладковатой на вкус, отлично сохранилась в глубоком погребе. К ней Лена доставала хрустящие солёные грузди и мочёную бруснику, которая отлично спасала от цинги.

В один из таких дней Игорь сидел у окна, разглядывая серую муть за стеклом.

— Ладно, засиделись, — сухо бросил он. — Дима, обувай свои ступы, бери самострел. Пойдём, петли проверим. Пора свежего мяса добыть.

Дима поднялся. В его движениях больше не было прежней разболтанности городского детдомовца. За эти месяцы он сильно похудел, осунулся, скулы заострились, а взгляд стал спокойным и собранным. Он проверил крепления снегоступов, закинул за спину тяжёлый арбалет, проверил запас стрел в брезентовом подсумке.

Они вышли за порог. Шаг, ещё шаг. Дима шёл за Игорем след в след. Его самодельные черемуховые снегоступы работали идеально: носок мягко выныривал из рыхлого снега, широкая сетка держала плотно, не давая проваливаться глубже, чем по щиколотку. Парень шёл ходко, размеренно, научившись таёжной походке — не торопиться, держать дыхание носом, беречь силы и не шуршать одеждой о кусты.

Через два часа хода по заваленному буреломом малиннику Игорь вдруг замер, подняв руку. Дима тут же остановился, превратившись в слух.

На заячьей тропе, прямо под склонённой дугой тальника, в их стальной петле бился крупный, абсолютно белый зимний заяц. Увидев людей, зверёк затих, испуганно прижав длинные уши.

— Твой силок. Снимай, — не оборачиваясь, тихо сказал Игорь.

Дима подошёл, перехватил зайца за уши, прекращая его мучения быстрым, точным движением ножа, какому его научил Игорь. Сердце больше не колотилось в панике, не было дурацкого восторга — была спокойная благодарность тайге за еду. Он аккуратно смотал окровавленную стальку, убрал добычу в рюкзак и выставил новую петлю, тщательно замаскировав её ветками. Игорь, наблюдавший за ним со стороны, лишь едва заметно кивнул — парень всё сделал правильно, без суеты.

В это время на избушке Миха хозяйничал по хозяйству. Он наколол норму сосновых дров, аккуратно сложил их в сенях, проверил, чтобы топоры были очищены от снега и висели на своих местах. Принёс два ведра чистой воды из проруби, которую каждое утро приходилось пробивать пешнёй сквозь лёд. Изба работала как часы. Городские мальчишки умерли где-то там, на весеннем сплаве. Здесь, в глухозимье, родились новые, таёжные мужчины.

В первых числах апреля мир вокруг протоки начал стремительно меняться. Бешеное, аномальное солнце вернулось со всей своей неистовой силой. Небо снова выцвело до матового, белёсого оттенка, и радиационный ультрафиолет принялся буквально выжигать зимние сугробы.

Снег на лугу за пару дней потемнел, стал ноздреватым, серым и начал стремительно оседать, сочась тысячами невидимых под настом ручьёв. Под крышей зимовья круглые сутки стоял весёлый звон первой капели. Воздух налился густым, резким запахом прелой хвои и оттаивающей земли. Протока потемнела — лёд сверху покрылся глубокими синими промоинами, сквозь которые уже угадывалось течение просыпающейся реки.

Дима стоял на крыльце, подставив лицо тёплым лучам. Он зачерпнул из деревянной кадушки ковш оттаявшей воды, напился и случайно глянул на своё отражение в зеркальном диске старой крышки от бака, висевшей на стене.

На него смотрел совсем другой человек. Наглухо застёгнутая, потрёпанная штормовка висела мешком на широких и сухих плечах. Лицо было жёстким, чёрным от загара и обветренным до мелких шрамов, а в глазах вместо прежней безалаберности и пофигизма застыла глухая, взрослая уверенность мужчины, который знает цену своему слову и своим рукам.

Рядом Миша точил напильником нож, движения его были размеренными, привычными. Ни у кого из них не было мыслей о том, чтобы остаться здесь навсегда, врасти лопатами в эту землю. Этот год был лишь долгой, каторжной вахтой, которую они отстояли до конца...

Из сеней вышел Игорь. Он был в расстёгнутом ватнике, щурился на безумное серебряное солнце, глядя на бурлящую протоку. Он долго молчал, слушая, как с грохотом оседает наст в лесу, а потом повернулся к парням.

— Ну что, мужики... — Игорь вытащил из кармана папиросы, закурил, пустив горький дым в весенний воздух. — Выдюжили. Не сломала нас тайга... Погреб наш тоже не оплошал — картошка до весны дотянула, силки кормили...

Он повернулся и снова посмотрел на реку, где ледяное поле протоки уже давало первые глубокие трещины.

— Скоро лёд тронется. Пора избу в порядок приводить, шмотки перетряхивать, да лодку готовить. Как вода очистится, шуга сойдёт — двинем к городу...

Дима переглянулся с Михой. Они выдержали этот круг. Теперь они были готовы вернуться...

Глава 14 Против течения

Лёд на реке тронулся на три дня раньше, чем рассчитывал Игорь. Ночью избу потряс глухой, утробный удар, от которого с потолочных балок посыпалась сухая земля и мелкий мусор. Будто под полом проснулся и заворочался огромный подземный гад. Игорь вскочил с нар мгновенно, словно и не спал, на ходу натягивая жёсткий от застарелой соли ватник и хватая фонарь. За ним, давясь спросонья тяжёлым кашлем, вывалились на крыльцо Дима и Михаил.

В кромешной темноте река оглушительно ревела. Огромные, подсвеченные блеклым, садящимся лучом фонаря ледяные глыбы скрежетали, с наката наползали друг на друга, с мясом и корнями вырывали прибрежный ивняк. Тайга вокруг словно стонала от этого неодолимого напора.

— Началось, — выдохнул Миха, кутаясь в засаленный воротник. — А лодка… Бать, как думаешь — лодка выдержит?

— Выдержит, если ушами хлопать не будем, — отрезал Игорь, хмуро глядя, как в тридцати метрах от крыльца ворочаются грязные ледяные торосы. — Значит так. Спим теперь по очереди, одетыми. Как только основной лёд уйдёт и пойдёт чистая вода — уходим. Задержимся хоть на полдня — паводок поднимется выше, завалит протоку топляком, и мы тут до лета куковать останемся...

Следующие сорок восемь часов превратились в сплошной кошмар наяву. Спали не раздеваясь, чутко прислушиваясь к каждому изменению в гуле реки — если шуршание сменялось глухим грохотом, значит, где-то выше по течению образовался новый затор.

Лена с Юлей работали слаженно и почти без слов. Девчонка за зиму заметно вытянулась, похудела, лицо её осунулось, заострилось, потеряв всякую детскую округлость. С не по-детски серьезным и злым выражением она стягивала капроновым шнуром горловины мешков с припасами. Лена в это время бережно, словно высшее сокровище, заворачивала в промасленные тряпки остатки семян — огурцы, томаты, кабачки, сбережённые в подполе. В узлы шло только самое ценное: остатки вяленого мяса и солонины, сухари, которые берегли и считали поштучно всю зиму, соль, инструменты Игоря и тёплая одежда.

Игорь дважды за ночь бегал к протоке, контролируя уровень воды. «Казанку» еще с осени затащили высоко на берег, но весенний паводок прибывал так быстро, что ледяное месиво уже начало подбираться к килю. Парням пришлось на леденящем ветру орудовать ломами и тяжёлыми лиственничными слегами — расчищать завалы из тяжёлых глыб вокруг лодки, чтобы дюралевый корпус не зажало и не смяло, как консервную банку, наступающим льдом. Руки горели от лопающихся мозолей, спину ломило, но страх остаться запертыми в пустой тайге гнал парней вперёд быстрее любого бича.

Перед самым выходом Юля задержалась у бревенчатой стены. Угольком из печи здесь был нарисован её ростомер — за долгую зимовку она прибавила почти три сантиметра. Девчонка коснулась пальцами чёрных черточек, вздохнула и шагнула к выходу.

Лодку грузили осмысленно, экономя каждый сантиметр и килограмм веса — парням ещё предстояло тащить её на себе. Почти всё железо и слесарный инструмент Игорь безжалостно оставил в избе. С собой взяли только самое ходовое, без чего в тайге не выжить: плотницкий топор, пилу-ножовку да колун. Инструмент уложили на самое дно, на слани, чтобы занизить центр тяжести и сделать «Казанку» устойчивее на волне. Сверху тщательно укрыли брезентом мешки с сухарями и тёплой одеждой, увязав их капроновым шнуром, чтобы речные брызги не сгноили последний хлеб.

На рассвете третьего дня гул стих. Наступила звенящая и давящая на уши тишина. Игорь вышел на обрыв. Затор ниже по течению прорвало, ледяная пробка ушла. По реке, бешено крутясь в паводковых водоворотах, неслись последние грязные льдины, обломки веток и вырванные с корнем деревья. Вода поднялась почти до самого края крутояра.

— Пора, — скомандовал Игорь, возвращаясь в избу. — Собираемся, ничего не забываем, лишнего не берём.

На столе Игорь оставил коробку спичек, сухую растопку и половинку соляного брикета — для тех, кто может прийти сюда после них. Старый таёжный закон. Они оставили дом, который спас им зимой жизнь, и пошли к реке, не оборачиваясь.

«Казанка» казалась крошечной, жалкой щепкой в бушующем грязном потоке. Весенняя река вздулась, помутнела, неся в себе тонны таежного мусора, пену и обломки веток. Подниматься вверх по реке против паводка предстояло на упрямстве и мускульной силе. Миха и Дима сидели на вёслах, налегая на них всем весом, упираясь ногами в шпангоуты. Налегали просто для того, чтобы продвинуть вперёд тяжёлую, гружёную под завязку лодку у самой береговой линии, в полосе относительно слабого течения, и не дать бешеному встречному потоку выбросить её на прибрежные камни или утащить обратно вниз.

Игорь стоял на самом носу с длинным шестом, высматривая скрытые водой топляки — полузатопленные брёвна, способные пробить дюралевую обшивку на раз. Лена и Юля сидели на средней банке, натянув капюшоны штормовок, и короткими, частыми гребками помогали парням удерживать курс, когда лодку начинало разворачивать поперек струи.

Самый ад начался на третий день у узкого места, где река сужалась, зажатая двумя отвесными скалами, а скорость воды утраивалась.

— Нас на скалу несёт! Вёсла сейчас сломает! — испуганно прикрикнул Миха. Правое весло у него едва не вырвало из уключины мощным ударом набегающего вала. Лодку в очередной раз крутануло на водовороте, а впереди запенился коварный речной прижим, грозя разбить дюралевый борт о гранитную стену.

— Корму держите! Димон, выгребай право! Выжимайте, мать вашу! — рявкнул Игорь, с силой вонзая шест в бурлящую пену у берегового залома.

Он навалился на шест всем своим весом, отжимая нос «Казанки» от острых камней. Шест из выгнулся дугой, затрещал, но выдержал. Секунда, другая — лодку со скрипом протащило бортом по веткам затопленного куста, всех обдало ледяным пенистым валом, но Игорь удержал её, заставляя медленно продвигаться наперекор реке. Миха с Димой тяжело, со свистом дышали, бледные от страха, с заклинившими от перенапряжения пальцами.

Как только берег становился хоть немного пологим, Игорь хрипел:

— На берег! На бечеву берем!

Парни выпрыгивали из лодки на каменистые косы. Тащить лодку на веревке по суше им было понятнее и спокойнее, чем бороться с веслами, которые крутило и вырывало водой во все стороны. Из толстой капроновой верёвки сооружали лямки через плечо. Согнувшись почти пополам, упираясь пальцами рук в колени, они бурлацким ходом волокли «Казанку» вверх, против течения.

Сапоги вязли в сыром, засасывающем песке, ноги скользили по мокрым, поросшим мхом валунам. Верёвка безжалостно, до мяса резал плечи даже сквозь ватники, одежда под конец дня стояла колом от пота. На каждом привале парни выливали воду из резиновых сапог, растирали онемевшие, побелевшие пальцы рук и смотрели на реку. Но это всё равно было легче, чем ломать шесты и работать вёслами против течения.

Игорь оставался в лодке, кормовым веслом-правилом удерживая нос на безопасном расстоянии от берега, чтобы лодку не перевернуло боковым ударом волны, а Лена с Юлей по мере сил подрабатывали вёслами. Комбинируя шесты и бечеву там, где позволял рельеф, они медленно, километр за километром, пробивались вперед.

Дни слились в бесконечную борьбу за выживание. Ночевали на полузатопленных, продуваемых насквозь мысах, натягивая брезент прямо между лиственницами. Развести костер из сырого, насквозь пропитанного весенней влагой плавника на леденящем ветру казалось невозможным — дрова просто шипели и тухли. Но тут в дело вступала хитрость Игоря, которую он подготовил ещё на заимке.

В пластиковой полторашке у него хранился специальный розжиг — он настругал туда два куска хозяйственного мыла и залил остатками бензина, превратив смесь в густое, пахучее и адски долго горящее желе. Миха аккуратно, экономя каждую каплю, выдавливал пахучую массу на мокрые ветки и поджигал. Желе шипело, выделяло густой белый дым, но горело упрямо и жарко, пробивая огонь даже на сырых сучьях.

Готовить на привалах сил уже ни у кого не оставалось. Их хватало только на то, чтобы тупо сидеть у огня, протянув к нему окоченевшие руки. За ужином ели жёсткие остатки солонины, делили размоченные в железных кружках с кипятком сухари. Ложились спать вповалку, прижавшись друг к другу ради тепла. Под головы вместо подушек клали рюкзаки, а топор Игоря, рабочий колун и арбалет Димы со спущенной тетивой держали под рукой, прямо под краем брезента.

— Батя, — негромко спросил Миха на шестую ночь, глядя на тлеющие угли. Голос его звучал глухо и надтреснуто. — А ну как в городе только пепел остался? Может зря мы выгребаем…

— Не мели чушь, — осадил его Игорь, не открывая глаз. — Город — это заводы. Город — это склады, инструменты. Там мы сможем жить по человечески, а не выживать...

Дима в это время молча сидел чуть поодаль, в слабом свете затухающего костра мерно, с сухим шуршанием точа напильником закалённые наконечники для арбалетных болтов. Его лицо, обветренное до черноты, не выражало ничего. Он давно отвык сомневаться — просто делал то, что нужно для выживания семьи, которая его приняла.

Мир вокруг казался абсолютно вымершим. Ни дымка над горизонтом, ни звука мотора. Только холодное и матовое серебряное солнце, которое почти не грело, а лишь тускло светило сквозь вечную дымку, напоминая о том, что прежняя жизнь сломалась навсегда.

На шестой день пути характер реки изменился. Высокие сопки наконец отступили, уступая место холмистой равнине, заросшей серым, еще не ожившим после зимы мелколесьем. Река стала шире, встречное течение немного замедлилось, но идти легче не стало — встречный ветер, дувший с равнины, швырял в лицо ледяную крупу и тормозил движение лодки.

Все чаще на берегах стали попадаться следы человека, но эти следы скорее пугали, чем успокаивали.

Сначала они прошли мимо полузатопленной старой баржи, уткнувшейся носом в песчаную косу. Ее надстройка была черной от давнего копоти, а на проржавевшем борту отчетливо виднелись следы от пулевых попаданий крупного калибра. Чуть позже Дима заметил на высоком яру остатки палаточного лагеря — разорванный осенними ветрами брезент, брошенные пластиковые канистры, пробитый осколками газовый баллон и несколько свежих, наспех наваленных холмиков с грубыми деревянными крестами.

Юля настороженно, не мигая провожала взглядом эти холмики, плотнее прижимаясь плечом к матери. Безмолвие становилось все более гнетущим. Все понимали: они входят в зону, где человеческая жизнь стоила дешевле пачки макарон. Но поворачивать назад было нельзя...

На девятый день пути река сделала крутую петлю. Миха, шедший по берегу в лямке бечевы, вдруг остановился как вкопанный и поднял руку, сбрасывая верёвку с плеча.

— Батя... Димон, гляньте! Это же наш мыс. За ним же «Зелёный бор» должен быть. Наша дача!

Из-за поворота показались новые признаки человеческого мира: ржавая вышка высоковольтной линии с оборванными и плетями висящими проводами, остатки дощатых причалов на сваях и ровные линии металлических сетчатых заборов. «Казанка» по инерции ткнулась носом в прибрежный песок, но радости от возвращения не было.

Посёлок был мёртв и сожжён под ноль. Вместо аккуратных дачных домиков стояли чёрные обугленные развалины. Шифер полопался от жара, превратившись в серую крошку, усыпавшую землю. Пожарище было старым — всё случилось ещё осенью. Природа вовсю хозяйничала на руинах: сквозь обгоревшие кроватные сетки и проржавевшие кузова машин, ядовито перла чернильно-чёрная, мутировавшая трава с толстыми, мясистыми стеблями. На одном из уцелевших столбов Дима заметил оплавленную детскую игрушку, наполовину вросшую в эту черную поросль.

— Лена, Юля, оставайтесь в лодке. Из неё ни шагу, — скомандовал Игорь, перехватывая поудобнее топор. — Пацаны, пошли посмотрим, что там и как...

Дима снял с рюкзака арбалет, с сухим треском натянул стальную тетиву и вложил тяжёлый болт с заточенным наконечником. Миха шёл чуть левее, держа наготове тяжёлый колун.

Они прошли метров сто по центральной улице, мимо бывшего правления дачного кооператива, как вдруг тишину нарушил почти забытый звук. Глухой и мерный стук копыт по потрескавшемуся, вздыбленному асфальту и тяжёлое, сиплое фырканье. Из-за поворота, мимо обгоревшего скелета старых «Жигулей», серой тенью выплыла крупная, мощная кобыла. В седле сидел человек в выцветшей, грязной энцефалитке с потрёпанной двустволкой на плече.

Осунувшийся, заросший густой седой щетиной, но с прежним цепким взглядом. Михалыч.

Дима мгновенно вскинул арбалет, поймав всадника на мушку, но Михалыч даже не шелохнулся. Он лишь придержал поводья, осаживая кобылу, и оглядел парней. Его взгляд задержался на натянутой стальной тетиве Диминого оружия, на тяжёлом колуне Михаила — на его обветренных губах появилась едва заметная, ехидная усмешка.

— Здорово, Игорёк, — сиплым, прокуренным голосом сказал Михалыч. — А мне дозорные с холма передали, что по реке лодка идёт. Я сразу подумал — ты. Больше дураков нет вверх по паводку без мотора выгребать. Пацан, опусти арбалет, не нервируй меня. Я и так очень нервный...

Дима медленно, не спуская глаз со всадника, опустил руки с оружием вниз. Игорь шагнул вперёд, опустив топор к бедру.

— Здорово, Михалыч. Вижу, тут было весело без нас. А как ты-то уцелел?

Михалыч тяжело вздохнул и похлопал кобылу по мощной, покрытой тонкими шрамами шее.

— А я, Игорёк, как тогда от тебя уехал с генератором, твои слова из башки выкинуть всё не мог. Понял, что с холодами нам точно хана придёт. Собрал своих мужиков, тех, у кого мозги ещё остались, и начали мы дело делать. Собрали всю солярку, какая была, всю технику. И начали свозить сено, солому, комбикорм да припасы в наши старые коровники. Ну, на дальних холмах которые, заброшенные ещё со времён Союза. Там стены кирпичные, метровые, на века строились...

Мужик поправил кепку, в глазах на миг мелькнула гордость.

— Отремонтировали мы их, крыши подлатали. Единственную дорогу, что туда через лог ведёт, перекопали к чёртовой матери — трактором ров вырыли такой, что ни один БТР не проедет. По верху частокол соорудили из листвяка, колючую проволоку в три ряда натянули. Перегнали туда весь уцелевший скот — коров, коней, коз с овцами, птицу. Семьи перевезли. И заперлись там на всю осень и зиму...

— А молодые? Те, что беженцев осенью грабили на дорогах? — спросил Михаил.

— А молодых городские банды под корень вырезали, — отрезал Михалыч. — В ноябре из города пришли, злые, с автоматами. Нашу шпану деревенскую в первые полчаса в расход пустили, деревню подчистую выгребли и подожгли. И к нам соваться пробовали. Почти трое суток нас штурмовали, суки. Но у нас тоже всякого стреляющего хватало, карабины охотничьи, гладкоствол. Отбились мы. С трудом, с потерями, но перезимовали. Дисциплина у нас теперь, Игорёк, жёсткая. По-другому теперь никак...

Игорь понимающе кивнул.

— Рад за вас, Михалыч. Без дураков рад. А сейчас как справляетесь?

— Сложно сейчас, — честно признался Михалыч, и лицо его снова осунулось. — Горючка — всё, под ноль сожгли за зиму, пока коровники грели да корма возили. Ни трактор завести, ни грузовик. Бензина и солярки больше нет. Вот и перешли на полукочевой образ жизни — теперь сами гоняем скотину к корму, от поля к полю, под охраной. Коров вручную доим, бабы воют уже. Да и козы вон облезать начали от этой чернильной травы, черт её дери… Вот я в дозоре и стоял, когда вас приметили.

Михалыч перевёл взгляд на реку, где у берега из лодки настороженно наблюдали за ними Лена и Юля.

— Я чего приехал-то... Нам люди нужны. Умелые и проверенные. А ты руками любой хлам оживить можешь, твой «Франкенштейн» нас пол-осени спасал, пока не сгорел от новой вспышки на Солнце — не углядели, обмотка выгорела к чертям… Да и парни твои, гляжу, обросли мясом, возмужали. Пойдёте к нам в общину? Молока вам парного дадим, девчата ваши отъедятся. Поодиночке мы не выживем — вместе надо, под одну руку.

Михалыч замолчал. Игорь прищурился на матовое серебряное солнце, достал из кармана ватника замусоленный кисет и неторопливо принял сворачивать самокрутку. Парни — Дима и Миха — тоже не двинулись с места.

— За приглашение спасибо, Михалыч. И за то, что голову вовремя включил — уважаю, — Игорь затянулся горьким, дерущим горло дымом. — Только в коровники твои я не пойду. И парней не отдам.

Михалыч натянул поводья, кобыла нервно переступила копытами по крошеву шифера. Седой бригадир нахмурился, в его взгляде мелькнула обида:

— Ты это брось, Игорёк. Гордость тут не к месту. Гордостью семью не накормишь. У меня там порядок, молоко, мясо... А в городе вы с голоду сдохнете или пулю поймаете в первый же день от одичавших.

— Не сдохнем, — спокойно отрезал Игорь. — Подумай головой, Михалыч. Кто в городе остался после зимы? В тридцать пять градусов мороза, без центрального тепла, воды и жратвы? Да все бандосы с автоматами оттуда ещё осенью и ломанулись — сюда, к вам, за вашим скотом и погребами. Кто — вымерз в квартирах, кто — друг друга перестреляли за банку тушёнки. Город сейчас пустой должен быть. Я так думаю...

Игорь сделал шаг ближе к лошади, снизу вверх глядя в глаза Михалычу:

— Говоришь — у вас горючка кончилась? Техника стоит? Коров вручную доите и скот по полям гоняете, как в позапрошлом веке? А в городе эту соляру всегда найти можно, надо только знать, как и где. Там склады с инструментами, там генераторы, запчасти, кабеля, металл. В твоём коровнике я через год стану просто старым пастухом, а парни — твоими батраками. А нам этого не надо. У тебя козы от мутировавшей травы лысеют, Михалыч, вы к осени на этом молоке сами мутировать начнёте. Если у меня будет инструмент и материалы, я смогу сделать нашу жизнь прежней, без этого натужного и скотского выживания. Понимаешь? Так что без города ваша община обречена — вы доедите последнюю корову, затупите последние топоры и загнётесь в своём частоколе.

Михалыч молчал. По его заросшему лицу было видно, как тяжело и со скрипом ворочаются у него в голове эти новые, пугающие мысли. Он привык держаться за землю, но логика Игоря била его наотмашь.

— Я сделаю по-другому, — продолжал Игорь, и в его голосе проступила уверенность. — Мы пойдём в город. Аккуратно зайдем. Найдем крепкое место — какую-нибудь ремонтную базу, автопарк или закрытый ангар. Обустроимся, укрепимся, разведаем, что там и как. Посмотрим, кто выжил. Соберём инструмент, запустим электричество. А вот как закрепимся...

Игорь хитро прищурился, выпустив струю дыма:

— ...Я к тебе приду. И предложу тебе, Михалыч, сниматься со всей твоей общиной, со скотом, бабами и пожитками — и перебираться в город, ко мне. Мы там такую крепость сделаем, со светом, теплом и полным фаршем, что ни одна сука к нам носа не сунет. Ну? Что скажешь?

Михалыч откинулся в седле и хрипло, удивлённо хохотнул, качая седой головой:

— Ну ты и жук колорадский, Игорёк... Переселить общину в город? Да мужики меня на вилы поднимут, если я им такое заикнусь сейчас! Они за эту землю зубами держатся!

— Сейчас поднимут, — согласился Игорь, затаптывая окурок сапогом в пепел. — А к осени, когда волки снова к вашему коровнику потянутся, а патроны у вас окончательно кончатся — сами прибегут. В общем так: если через два месяца от меня вестей не будет — значит, не сдюжили, поминай как звали. А если приду — готовь своих людей и коней.

Михалыч задумчиво смотрел на Игоря, потом перевёл взгляд на Диму, который по-прежнему уверенно и спокойно держал свой арбалет, и на широкоплечего Миху с колуном в руках. Наконец, он кивнул:

— Сумасшедший ты, Игорь. Но доля правды в твоих словах есть... Ладно. Дело твоё. Дай бог ещё свидимся...

Он развернул кобылу и та тяжёлой рысью пошла прочь через пепелище...

Игорь повернулся к лодке. Лена и Юля смотрели на него, затаив дыхание.

— Ну что, орлы квартирные, — Игорь подмигнул парням, возвращаясь к «Казанке». — Нас ждёт наш город. И он явно стоит мессы...

Глава 15 Возвращение

Звук копыт Михалычевой кобылы окончательно затих в серой утренней дымке. Игорь проводил его взглядом, затушил окурок о ржавый кузов «Жигулей» и повернулся к лодке.

Лена и Юля всё ещё сидели на банке, кутаясь в сырые штормовки. Миха и Дима стояли на берегу, но как стояли — Миха просто опёрся плечом о ржавый металлический забор, едва удерживая равновесие, а Дима сидел на корточках, положив арбалет на колени, и его голова медленно клонилась к груди от усталости. Девять дней каторги на бечеве против весеннего паводка выжали из парней всё до капли. Плечи под ватниками были стёрты в кровь, ладони горели, а суставы крутило от ледяной речной воды.

— Всё, мужики, — негромко сказал Игорь. — Шабаш. На воде мы своё отгребли. Дальше лодка не идёт.

Миха тяжело поднял голову, не веря своим ушам:

— Батя... а как же? До города ещё пилить и пилить...

— Пешком пойдём, — отрезал Игорь. — Трасса вон она, сразу за посёлком начинается. По ней пойдём - по любому полегче будет чем против течения упираться...Лодку прячем здесь, в той протоке.

«Казанку» завели в узкую, заросшую ивняком протоку. Место выбрали надёжное — под нависшим глиняным обрывом, за кучей наносного весеннего плавника. Игорь заставил привязать лодку капроновым канатом к корням старой лиственницы: паводок пойдёт на спад, вода упадёт, и лодка должна остаться на сухом яру, а не уйти вниз по течению. Сверху дюралевый корпус завалили пихтовым лапником и речным мусором так тщательно, что с пяти шагов её было не отличить от обычной кучи плавника.

— Вернёмся за ней, когда закрепимся в городе, если надо будет, — Игорь похлопал по борту. — А теперь — ищем транспорт. Нам нужна не просто садовая тачка, на ней мы руки до земли оттянем за первый же километр. Ищите что-то посерьёзнее и на колесах.

Дачное пепелище подходило для поисков как нельзя лучше. Оставив Лену и Юлю караулить вещи у лодки, мужчины углубились в сожжённые переулки. Повезло им лишь на окраине посёлка, возле уцелевшего кирпичного сарая местной водокачки. Там, под навесом из обгоревшего шифера, стояла массивная самодельная телега.

Какой-то местный умелец сварил её на совесть из стальных водопроводных труб и железного листа. Конструкция была трёхколёсной: два больших, широких колеса от старого мотороллера «Муравей» сзади, и одно чуть поменьше, на поворотной вилке, спереди. К вилке шла длинная Т-образная ручка из толстой трубы, за которую телегу можно было и тянуть, и направлять.

Металл закоптился, резина покрылась слоем золы, но колёса были целыми, а тяжёлая рама — монументальной. Такая махина сама по себе весила килограммов тридцать, но её главным плюсом было то, что вес груза полностью уходил на оси. Руки не держали ничего — телегу нужно было просто катить.

Игорь потратил ещё час на поиски солидола, и щедро промазал закисшие ступицы и поворотный узел передней вилки:

— Ну-ка, парни, попробуйте...

Миха и Дима взялись за Т-образную ручку, потянули телегу вперёд. Тяжёлая конструкция сперва упрямо сопротивлялась, но смазанные подшипники наконец сдались, и трёхколёсный монстр покатился по замусоренной дороге ровно, шурша литой резиной.

— Оцените ход, — довольно крякнул Игорь. — По асфальту вдвоём мы на ней хоть тонну утащим.

Они вернулись к реке и перегрузили на телегу абсолютно все вещи. Мешки с сухарями, смотанные постели, котелок, пилу, топоры, тяжёлый чугунный казан и тёплую одежду — всё вошло без остатка, ещё и место осталось. Сверху Дима надёжно закрепил свой арбалет, направив его ложе вперёд по ходу движения.

Выйдя на окраину «Зелёного бора», они ступили на асфальт. Серая, потрескавшаяся лента шоссе, сквозь которую пёрла чернильно-чёрная трава, уходила за горизонт. Но на трассе их встретил запах смерти.

Весеннее солнце пригревало всё сильнее, и подтаявший снег обнажил вдоль обочин и в салонах брошенных машин то, что зима прятала и замораживала. Удушливая, сладковато-приторная вонь разложения стояла над дорогой плотным и густым облаком.

— Млять! Повязки делаем на лицо - и дёгтем слегка их смажте, — глухо скомандовал Игорь, отрывая от серого полотна старой рубашки полоски ткани и раздавая их. — Дышите через рот. И не глазейте по сторонам. Не надо...

Они медленно, стараясь не производить лишнего шума, продвигались сквозь завалы из машин и распотрошённых фур. Но опасность пришла не от людей.

Под старым пешеходным мостом, где дорога сужалась в глубоком бетонном логу, их встретила стая. Это не были истощённые, заморышные псы, здешнее жуткое изобилие мертвечины на трассе превратило вчерашних домашних питомцев в упитанных и наглых зверей с лоснящейся шерстью и мощными загривками. Крупные немецкие овчарки, мускулистые ротвейлеры и массивные, грязные помеси бойцовских пород за зиму полностью растеряли остатки страха перед человеком. Обилие доступной еды сделало их ленивыми, но при виде живых, движущихся людей в них проснулся азарт хищников.

Они не лаяли, стая окружила телегу бесшумно, полукругом, плавно вытекая из-за обгорелых автомобильных кузовов. В их тяжёлых, немигающих взглядах горело не голодное безумие, а тупая, уверенная сытость людоедов, прижавших к стене свою законную добычу. Вожак — огромный чёрный пёс с порванным ухом и широкой, как у волка, грудью — глухо рыкнул, обнажая жёлтые клыки, и стая синхронно подалась вперёд, сужая кольцо.

— К телеге все! — рявкнул Игорь, выхватывая топор.

Сухо кликнул арбалет Димы, сбив в воздухе вожака стаи. Но запах крови только свёл остальных с ума. Три собаки одновременно кинулись с флангов. Одна вцепилась в рукав Михи, но он с хрустом успел опустил лезвие колуна ей на хребет. Вторая тварь попыталась прорваться к Лене с Юлей, но тяжёлый сапог Игоря отбросил пса, и он тут же наотмашь рубанул топором, разрубая шею зверя. Третий пёс, какая-то помесь питбуля, кинулся на Диму, но он успел подставить под открытую пасть приклад арбалета. Пёс мёртвой хваткой вцепился в него, и Миха, сделав широкий шаг назад, успел сбоку рубанул колуном его по хребту.

Оставшиеся псы, видя, как быстро и погибли их сородичи, злобно огрызаясь, растворились в сером придорожном кустарнике.

На трассе снова повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием людей и предсмертным скулежом умирающих животных.

Миха опустился на колени у колеса телеги, торопливо осматривая рукав ватника. Зубы собаки прокусили плотную ткань, но застряли в слоях ваты, лишь слегка задев кожу.

— Цел... — тяжело выдохнул он.

Игорь подошёл к туше крупного серого метиса, носком сапога перевернул её на бок. Собака была мускулистой, поджарой, но не истощённой. Он вытащил из-за пояса разделочный нож...

— Батя, ты чего? — Миха брезгливо поморщился. — Ты это... есть их собрался, что ли? Это же псы помойные.

— Это мясо, Миха, — оборвал его Игорь, принимаясь быстрыми движениями надрезать шкуру. — У нас сухарей на три дня всего осталось. Либо мы сейчас это мясо забираем, либо к городу приползём на четвереньках. Так что засунь свою брезгливость куда подальше. Димон, помогай пластовать. Вырезаем всё до последнего чистого кусочка — спину, шею, окорока.

— Бать, — Миха вытер окровавленные руки об влажную тряпку. — А готовить как будем? Шашлык сделаем?

— Никаких шашлыков, — отрезал Игорь. — На открытом огне мы заразу не убьём. В диких псах дряни всякой — от глистов до трихинеллы — больше, чем в городских крысах. Если хоть одна живая личинка в организм попадёт, через неделю загнёмся в муках, никакой док не спасёт. Наша цель — тушить мясо в казане. Часа два с половиной минимум, мелкими кусками, чтобы весь жир и навар в бульон ушли. Но тушить будем на ночёвках, сейчас времени нет.

— А как его дотащить-то? — подала голос Лена. — Протухнет же?

— Обкурим, — бросил Игорь. — Сделаем быстрый обвял...

Они развернули лагерь в кювете. Парни соорудили плотный шалаш из сырых веток, обтянули его сверху брезентом. Лена нарезала мясо тонкими, длинными лентами и развесила их внутри на стальной проволоке. Под брезентовым куполом Игорь развёл крошечный, едва теплящийся костерок из трухлявых гнилушек, сырой коры и пихтовой хвои. Костёр густо и едко чадил зеленоватым дымом.

— Полтора-два часа подержим, — Игорь прикрыл край брезента. — Фенолы и дёготь из дыма обтянут мясо сухой защитной корочкой. Оно потеряет воду, станет легче, а дым убьёт все бактерии на поверхности. Четыре дня пролежит и не звякнет. А на большом привале будем в казане их вываривать до мягкости...

Пока мясо томилось в дыму, Игорь сошёл с насыпи в густой берёзовый подлесок, плавно переходящий в таёжную низину. Он долго присматривался к молодой поросли, ища подходящий материал. Наконец его выбор пал на дикую прибрежную черёмуху и зажатые между берёз тонкие, как запястье, но прямые и звонкие стволики молодого лиственничного самосева. Древесина у них была вязкой, плотной и не давала трещин при продольном ударе.

С помощью пилы-ножовки он быстро спилил под самый корень три ровных хлыста длиной чуть больше двух метров каждый, очистил их от мелких сучьев и лезвием топора снял с них сырую весеннюю кору. Вернувшись к телеге, он достал их самые длинные ножи — свой старый охотничий, тяжёлый самодельный тесак и длинный кухонный нож Лены из углеродистой стали.

На концах деревянных шестов Игорь сделал глубокие продольные пазы, вставил туда ножи освобождённые от рукояток, и с силой принялся обматывать место стыка тонкой и прочной проволокой-сталькой. Через полчаса на свет появились три грубых подобия старинных охотничьих рогатин.

Игорь протянул одно копьё Михе, второе взял сам, а третье закрепил на боку телеги для Димы.

— Вот теперь пойдём спокойнее, — он поправил маску и взялся за ручку телеги. — Понали дальше, мужчины...

Дорога к городу превратилась в изнурительный, монотонный забегбег. Чтобы преодолеть почти полтораста километров, им нужно было проходить не меньше тридцати пяти километров в день.

Спасало одно — трасса медленно, но верно шла под уклон. Тяжёлая трёхколёсная телега катилась почти сама, тихо шурша широкими шинами по щербатому асфальту.

Шли от рассвета до заката. Больших костров, которые могли бы выдать их лагерь ярким пламенем за километры вокруг, не разводили. Вместо этого Игорь делал «индейскую свечу». Толстый сухой чурбак раскалывали вдоль на четыре части, а затем снова плотно связывали их вместе стальной проволокой, насыпав внутрь, в самую сердцевину, сухой растопки и углей.

Такой факел горел изнутри, давая ровный, мощный жар, но не выдавал ни единого отблеска в стороны. Тяжёлый чугунный казан ставили прямо на торец широкого полена, как на кухонную конфорку. На каждой ночёвке — в бетонных автобусных павильонах или глубоких сухих логах —они доставали подкопчённые ленты собачатины, крошили их в казан и заливали водой лишь самую малость, на палец от дна.

Под крышкой мясо быстро пускало сок и топило собственный жир. Всего за час оно упревало в собственном соку до полной мягкости, а на дне казана образовывался густой, тягучий и невероятно сытный навар. Этот горячий мясной соус с нежными кусочками дичи возвращал силы и согревал после целого дня пути. Днём же, на коротких привалах, они экономили время и просто перекусывали сухарями.

На третий день пути тайга окончательно отступила. Вдоль дороги всё чаще попадались следы осенней паники: разграбленные заправки, брошенный армейский блокпост с обгорелым остовом БТР и белеющими вокруг него костями в истлевшем камуфляже. Они шли молча, экономя силы.

К вечеру четвёртого дня трасса сделала последний плавный подъём. Асфальт здесь шёл волнами, кроме того телегу было тяжело катить из-за налипшей на колёса весенней грязи, и каждый шаг давался мужчинам с хрипом. Телегу толкали уже механически, наваливаясь на Т-образную ручку налитыми свинцом телами. И именно на вершине этого холма перед ними наконец открылась панорама.

На горизонте, под матовым, холодным серебряным солнцем, лежал мегаполис. Отсюда он казался гигантским серым кладбищем, уходящим коробками высоток в блеклое весеннее небо. Не было слышно привычного гула миллионов машин, не дымили высоченные трубы ТЭЦ, из которых раньше валил белый пар. Огромные спальные районы высились безмолвными надгробиями. Кое-где на фасадах панельных девятиэтажек чернели широкие, страшные шлейфы копоти от пожаров, бушевавших здесь — мёртвые чёрные языки, лизавшие бетон.

— Пришли... — хрипло выдохнул Миха, без сил опуская ручку телеги. Его ладони в местах, где сорвало старые мозоли, были замотаны тряпками. На его плечах, прямо по швам старого серого ватника, проступили широкие белые полосы высохшей соли от пота.

Город молчал. И эта абсолютная, неестественная для огромного каменного улья тишина давила на барабанные перепонки сильнее, чем канат бурлацкой бечевы на реке. Она нервировала, заставляя парней сильнее сжимать древки рогатины.

— Ну что,— Игорь остановился рядом, тяжело дыша и всматриваясь сквозь прищур в серые контуры первых близких кварталов. — Пришли. Теперь так: в город заходим только по светлому. Никаких ночных вылазок. В темноте с нашей колымагой мы ослепнем и оглохнем в этих лабиринтах, все ноги переломаем на битом кирпиче да стёклах. И не дай бог наткнёмся на кого...

Игорь указал рукой вниз, где от разбитого шоссе отделялась узкая петляющая грунтовка, уходящая в обход главных развязок, прямо к серым бетонным заборам промзоны:

— Идём аккуратно, дворами и проулками. На центральные проспекты не суемся — там мы как на ладони, любой дурак с крыши засечёт. Миха, Дима — держите рогатины наготове. Глаза разуваем и не спим на ходу. Пошли.

Дима молча перебросил ремень арбалета через плечо, проверил, легко ли ходит болт в пазу, и хмуро кивнул.

Они вошли в город почти на самом закате. Холодное солнце окрасило верхушки серых хрущёвок в зловещий багровый цвет, а внизу, между домами, уже густели синие сумерки. Окраина встретила их длинными бетонными заборами промзоны со следами колючей проволоки, за которыми высились ржавые стрелы строительных кранов и глухие, без единого окошка, коробки складов. Игорь повёл телегу в обход широкой развязки, где застыли в вечной пробке десятки брошенных и разграбленных машин. Они сворачивали глубже, в лабиринт дворов старого спального района.

Здесь, среди огромных раскидистых тополей, которые тянули к небу корявые голые ветви, и разбитых, покрытых ржавчиной детских площадок, стояли типовые пятиэтажки-хрущёвки. Во дворах царил хаос катастрофы: перевёрнутые мусорные баки, вросшие в апрельскую грязь детские коляски, горы рваной одежды и бумаги, которую ветер лениво гонял по заросшему сухой серой травой асфальту. Но людей не было. Только пустые, тёмные глазницы выбитых стёкол безмолвно и угрожающе провожали усталых путников.

Телега катилась с глухим шуршанием. Каждый треск сломанной ветки под колесом казался громом небесным.

— Батя, гляди, — Миха указал рогатиной на угловую кирпичную пятиэтажку. — Подъездная дверь нараспашку, а подвальное оконце целое...

Игорь остановился, прислушался к мёртвой тишине двора и кивнул:

— вроде бы неплохое место. Кирпич толстый, двор закрытый. Димон, проверь вход.

Дима скользнул к невысокой, обитой ржавым железом двери, утопленной в бетонном приямке цоколя прямо рядом с первым подъездом. Спустившись на три ступени вниз, он прислушался, затем сильно потянул за ручку — старые петли жалобно взвизгнули, но поддались. В нос тут же ударил густой запах сырости, старой пыли и лежалой картошки, но, к счастью, удушливого духа разложения здесь не было.

— Чисто, — шепнул Дима наружу, махнув рукой.

Миха и Дима встали живой цепочкой на ступеньках, а Игорь подавал вещи из кузова. За пару минут они перекидали все тюки, спальные мешки, топоры и тяжёлый чугунный казан вниз, в прохладную темноту подвального коридора. Опустевшую, ставшую лёгкой стальную телегу Игорь закатил в распахнутый подъезд дома и надёжно втиснул в темный закуток под лестницей первого этажа, завалив сверху каким-то старым обгорелым матрасом и куском фанеры. Хрен кто заметит с улицы, если специально искать не станет.

Спустившись вслед за остальными в приямок, Игорь плотно притянул за собой тяжёлую обитую железом подвальную дверь и с силой заклинил её изнутри, вогнав между полотном двери и бетонным косяком короткий ржавый ломик, найденный Димой под ногами.

В подвале стояла густая полутьма, едва разбавляемая тусклым серым светом из узких окошек под потолком. Миха достал из кармана и зажёг фонарик. Его блеклый луч выхватил длинный, уходящий в глубь дома коридор с низким потолком, опутанным связкой водопроводных труб и провисших кабелей. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды самодельных перегородок — тех самых деревянных сарайчиков-закутков, которые советские жильцы десятилетиями строили из обрезков досок — для хранения картошки, старых лыж и банок с огурцами.

Дима и Миха, не теряя времени, тут же кинулись проверять отсеки в надежде найти хоть какие-то забытые консервы или домашние закрутки. Они дергали хлипкие двери, выламывали заклинившие от грязи фомкой, подсвечивая фонариком в темноту закромов. Но увы — мародёры первой волны или сами хозяева выгребли всё подчистую. Кое-где на дощатых полках валялись только осколки разбитых банок с засохшими, заплесневелыми следами овощей да горы прошлогодней гнилой картошки, которая давно превратилась в чёрную, зловонную труху.

— Пусто, как в гробу, — разочарованно сплюнул Миха, пнув пустую пластиковую канистру.

— И ладно, не за тем шли, — спокойно отозвался Игорь. Он прошёл коридор до конца и заглянул в просторное помещение бывшей бойлерной. — Зато у нас есть крыша над головой и стены в полметра толщиной. Димон, тащи топоры и пилу. Будем обустраивать лагерь.

За пару часов упорной, потной работы угрюмый подвал хрущёвки превратился в настоящую крепость и самый уютный их приют за все последние месяцы.

Дров вокруг было в избытке — парни без всякой жалости пустили на щепу сухие дощатые двери и сосновые перегородки разграбленных сараев. Топоры глухо стучали в темноте, ломая старый сухой тёс. В углу бойлерной Игорь обнаружил то, на что рассчитывал — широкую железную трубу вытяжной вентиляции, уходившую вертикально вверх, через все этажи прямо на крышу пятиэтажки. Именно под её открытым раструбом он и сложил круглый очаг из найденных кирпичей.

Когда Миха поднёс спичку к растопке и костёр разгорелся, случилось маленькое чудо: тяжёлый, едкий дым не пошёл в подвал, а с гулом потянулся вверх по трубе. В помещении не осталось ни гари, ни запаха. С улицы же, на уровне земли, этот костёр невозможно было ни увидеть по отблескам, ни учуять по дыму — весь запах уходил вверх, растворяясь в ночном небе.

Пока костёр набирал силу и на кирпичах обживался казан, Миха и Дима решили обследовать дальние, тупиковые закутки подвала и совершили находку, в дальнем углу под слоем вековой паутины они наткнулись на склад старого хлама, который жильцы годами ленились вынести на помойку: там стоял развалившийся диван, два массивных пружинных матраса, несколько пыльных, но целых шерстяных одеял и пара старых тяжёлых драповых пальто.

Они с кряхтением вытащили всё это богатство к костру. Матрасы тщательно, до звона выбили обухами топоров от вековой пыли, расстелили на сухом, прогревающемся от очага бетонном полу. Сверху бросили диванные подушки и укрыли всё это чистым, плотным брезентом.

— Господи... — тихо, со слезами на глазах прошептала Лена, бережно опускаясь на этот импровизированный царский диван.

Её лицо, осунувшееся, бледное и покрытое слоем серой дорожной пыли, впервые за четыре дня изнурительного марафона расслабилось. Женщина со вздохом облегчения стянула тяжёлые грязные ботинки, блаженно зажмурилась и крепко прижала к себе Юлю. Девчушка, не дожидаясь ужина, уже сладко засыпала, уткнувшись носом в мягкую, пахнущую пылью подушку.

— Это почти дома. Тепло, — тихо добавила Лена...

В чугунный казан, надёжно установленный на кирпичи прямо над багровыми углями, Игорь плеснул совсем немного чистой воды из пластиковой бутылки — буквально на палец от дна, чтобы только прикрыть металл. Бросил туда щедрую горсть крупной серой соли, пару листиков лаврушки и мелко, небольшими кусками покрошил ленты собачьего мяса.

Он плотно прижал казан тяжёлой чугунной крышкой, а рядом, на край очага, примостил армейский котелок с водой, чтобы периодически подливать кипяток взамен выкипающего пара.

Вскоре из-под крышки повалил густой белесый пар, а по подвалу поплыл такой нереальный, жирный и дурманящий мясной аромат, что у всех судорожно свело желудки. Мясо томилось долго. Игорь терпеливо подливал воду, ворошил угли веточкой, пока подвяленные волокна полностью не сдались под жаром, разварившись до полной мягкости. Вся эта масса вместе с вытопившимся собачьим жиром и остатками бульона превратилась в густую, тягучую и дымящуюся мясную похлёбку — безопасную и невероятно калорийную.

Они ужинали в полной темноте, подсвечивая себе только багровыми отблесками углей. Черпали ложками обжигающее, жирное варево прямо из казана, обжигая губы и пальцы, ловили губами нежные, разваливающиеся кусочки мяса. Горячая еда мгновенно, словно алкоголь, разлилась по телу блаженной, согревающей тяжестью. Парни, разомлев от тепла и сытости, откинулись спинами на матрасы, вытянув гудящие от многодневной ходьбы ноги. На их лицах впервые за долгое время появились нормальные, живые краски.

Игорь сидел чуть в стороне у самого огня, легонько помешивая золу тонкой веткой. На душе у него впервые за поход было спокойно. Он смотрел на спящую Юлю, завернутую в драповое пальто, на Лену, которая неторопливо причёсывала перед маленьким зеркальцем растрёпанные волосы, на сытых парней. Они совершили невозможное. Они выжили на весенней реке, переиграли паводок. Они прошли мёртвую, пропахшую смертью трассу и отбились от стаи. И теперь они были здесь — пускай в подвале, пускай на старых матрасах, но в городе. Первая цель была достигнута.

— Отдыхайте, мужики, — тихо сказал Игорь, поглаживая ладонью шершавое древко своей новой рогатины. — Ночью дежурим, по два часа каждый. Расслабляться нельзя. Миха, ты первый на часах у двери. Через два часа растолкаешь Диму, потом я сменю. А завтра... завтра по светлому начнём искать себе постоянное жилье.

Подвал постепенно наполнился мягким, угасающим светом углей и мерным, глубоким дыханием уставших до смерти людей, которые наконец-то нашли свой первый, по-настоящему тёплый и безопасный приют...

Глава 16 Фазенда

Утро в подвале началось с давящей, ватной тишины. Панельные стены хрущёвки, в чьей бойлерной они нашли приют, не пропускали снаружи ни звука. Эта звенящая пустота действовала на нервы хуже любого воя — казалось, что мир за стенами просто исчез, растворился в серой мгле.

От вчерашнего костра в воздухе висел едкий, въевшийся в одежду запах гари, смешанный с сыростью и запахом немытых тел. В углу, у трубы отопления, сладко, но тревожно сопела Юля, укрытая тяжёлым, пахнущим нафталином драповым пальто. Она дёргалась во сне, бормоча что-то невнятное, и Лена, не разжимая глаз, механично гладила её по плечу, словно боялась, что дочерь вот-вот исчезнет.

Игорь проснулся первым. Ещё до того, как мозг успел сообразить, где он находится, он уже распахнул глаза и затаил дыхание. Привычка, выработанная месяцами жизни на грани. Смена Димы прошла спокойно, но Игорь всё равно прислушался к своему телу: ныла поясница, в висках пульсировала тупая боль — сказывался хронический недосып последних месяцев. Он медленно сел, опираясь локтями на колени, и несколько секунд смотрел в темноту, прислушиваясь к тишине.

Лена уже не спала. Она сидела на краю продавленного матраса, сгорбившись, и тихо перебирала у казана остатки вчерашней еды. Её движения были вялыми и осторожными, словно она боялась разбудить не только остальных, но и саму тишину.

— Не жги, Лен, — голос Игоря прозвучал хрипло, но он тут же сделал его тише, почти шёпотом. Он уже натягивал на ногу тяжёлый кирзач, механично, на автомате. — Дым днём из трубы — это как факел в темноте. Лишние глаза нам сейчас не нужны. Воды из котелка попейте. И сухарь. Но не весь. Оставь на потом.

Лена вздрогнула, прижав к груди зябнущие, покрытые мелкими царапинами ладони. В её глазах плескался немой, животный страх — страх, который Игорь видел каждый день и который уже начинал его раздражать.

— Куда вы?.. — голос её дрогнул.

— Осмотреться. Определиться, — Игорь наматывал портянку на другую ногу, избегая её взгляда. Он ненавидел этот страх в её глазах. Он означал, что она всё ещё не верит, что он может их уберечь. — Сидите тихо. Дверь заклините ломом изнутри. Миха, — он кивнул в темноту, — бди. Если услышишь три коротких удара — это мы. Если другие, или если начнут ломать дверь — не открывай. Ждите нас. Понял?

Миха, сидевший у входа с самодельной рогатиной, только молча кивнул. Его челюсть напряглась, пальцы побелели на гладком древке.

Выйдя из приямка, Игорь и Дима нырнули в липкие, серо-розовые предрассветные сумерки. Город встретил их плотным, холодным туманом, который прижимал к асфальту тошнотворный запах мокрой гари, тлена и сырости. Дышалось тяжело, словно лёгкие наполнялись ватой. Каждый вдох казался грязным и вонючим.

Они двигались вдоль мёртвых пятиэтажек, держа оружие наготове. Дима шёл в полшаге сзади, постоянно оглядываясь - опасность может прийти откуда угодно. Слепые провалы окон смотрели на них с безразличием, словно ожидая, когда кто-то из них оступится.

На детской площадке между домами лежал сожжённый остов «Газели». Металл обшивки вздулся пузырями, стёкла оплавились. Вдоль бордюров, поблескивая в тумане, белели обглоданные кости. Крупные, с характерными утолщениями на суставах. Разбираться, чьи именно, не хотелось — в горле у Димы встал ком, и он отвёл взгляд. Из чёрной пасти выбитого окна первого этажа за ними внимательно следила пара мутных, жёлтых глаз. Тварь — огромная, тощая дворняга с облезлыми боками — не рычала. Она просто смотрела, оценивающе и холодно, словно уже знала, кто из них двоих в итоге окажется на её зубах. Игорь сжал рукоять ножа, но тварь лишь медленно моргнула и растворилась в тени подъезда, не издав ни звука.

— Тот дом, — Игорь указал подбородком на высившийся в сотне метров «парус» — двенадцатиэтажную башню, черневшую на фоне свинцового неба. — С её крыши весь район как на ладони.

Подъезд высотки ударил в нос запахом нечистот и разложения. Стеклянные двери были давно выбиты, мёртвый шахтный ствол лифта тянул из недр могильным, пронизывающим холодом. Подниматься пришлось пешком, перешагивая через мусор, битое стекло и какие-то липкие, тёмные пятна на ступенях.

Каждый этаж был музеем чьей-то внезапной смерти. На четвёртом дверь квартиры была выбита выстрелом из дробовика — ожоги на косяке и развороченный металл замка кричали о панике. Внутри, на полу, среди выпотрошенных шкафов, валялись тряпки, разорванные подушки и растоптанные детские игрушки. Одинокий плюшевый заяц без глаза смотрел в потолок пустой глазницей. На восьмом пролёт был завален сухими, заплесневелыми книгами и побитой посудой. На десятом широкую полосу копоти пересекали тёмные, засохшие кляксы. Здесь кто-то пытался согреться, жёг паркет, и огонь перекинулся на соседнюю дверь, сожрав всех заживо.

Дыхание сбивалось, ноги после вчерашнего перехода наливались свинцом, но они упорно ползли вверх, пока не уперлись в массивную дверь выхода на крышу. Замок был сбит давно, и дверь ритмично, с глухим стуком билась о косяк от гулявшего на высоте ветра.

Они вышли на гудронное покрытие, и пронзительный, холодный весенний ветер тут же ударил в лицо, выбивая слезу. Игорь подошёл к самому краю парапета, щурясь от ветра и прикрывая глаза ладонью. Под ним на километры вокруг раскинулась гигантская, серая паутина мёртвого мегаполиса. Отсюда, с высоты, масштабы катастрофы били под дых. Спальные районы из серых панелек сменялись тёмными пятнами заброшенных парков, а вдали, у самого горизонта, извивалась стальная лента реки, на берегах которой кое-где угадывались речные причалы и набережная. Всё это было просто декорацией на могиле для миллионов.

Дима поднялся следом. Он тяжело дышал, вытирая холодный пот со лба грязным рукавом. Прищурясь, он принялся медленно оглядывать горизонт, ища признаки жизни, но находил только смерть и разруху.

— Глянь на одиннадцать часов, — Дима указал пальцем в сторону трёхэтажного здания из красного кирпича, огороженного высоким бетонным забором с колючей проволокой. — Районное РОВД. Готовая крепость! Окна первого этажа в решётках, на въезде стальные ворота, цоколь мощный. Оружейка наверняка в подвале была. Если закрепиться там — хрен кто нас оттуда выкурит!

Игорь перевёл взгляд на указанную точку. Вглядывался с полминуты, его лицо оставалось непроницаемым, а потом он скептично хмыкнул и покачал головой.

— Ловушка это, Димон, а не крепость. Смотри ширше. — Игорь ткнул пальцем в пространство вокруг отдела полиции. — Видишь? Со всех четырёх сторон —девятиэтажки. Если на любой из этих крыш сядет хотя бы один дурак с хорошим карабином, мы из своего «укреплённого РОВД» даже во двор высунуться не сможем. Нас расстреляют как мишени в тире. А главное — где ты там землю видел? Там весь двор залит бетоном под парковку. Нам что, картошку на асфальте сажать? А скотину где пасти? Нам не дот нужен, нам нужна автономная усадьба.

Дима нахмурился, вглядываясь в указанный сектор. Высотки действительно нависали над красным кирпичом отдела, как каменные жернова, готовые в любой момент перемолоть их. Он вынужден был признать правоту старшего.

— И что ты предлагаешь? — спросил он тише, переводя на него взгляд.

— А вон, — Игорь указал рукой на обширный зелёный массив чуть ближе к реке. — Смотри туда. Школа номер восемь.

Дима пригляделся. На краю спального района, в пяти минутах ходьбы от широкой речной набережной, расположился настоящий комплекс. Типовое советское трёхэтажное здание из светлого кирпича в форме буквы «П», с широкими окнами и строгой архитектурой.

— Оцени масштаб, — Игорь начал перечислять, загибая огрубевшие пальцы, его голос стал жёстче и увереннее. — Здание трёхэтажное, кирпичное, перекрытия — железобетонные плиты. Нам пространства хватит с запасом. Подвал там не просто картофельная яма, а полноценное укрытие с несколькими выходами и сухими помещениями. Река — в двух шагах, вопрос с водой для полива и быта решён.

— А по земле что? — заинтересованно подался вперёд Дима.

— А по земле — сказка, — Игорь ухмыльнулся, и в уголках его глаз залегли глубокие морщины. — Сам посмотри. Сама школьная территория не маленькая и уже обнесена цокольным забором с металлической секционной решёткой. Нам остаётся только загородить лишние проходы. Во дворе — футбольное и баскетбольное поля, каждое огорожено высоким сетчатым забором. Это же готовые летние загоны для скотины! Загнал туда птицу или коз — и ни одна бродячая собака сквозь рабицу не прорвётся. К территории с тыла примыкает старый парк — готовые дрова и земля под огороды. А главное — глянь правее главного корпуса...

Дима пригляделся, защищая глаза от солнца ладонью:

— Это... теплица?

— Она самая, — кивнул Игорь. — Не сильно большая конечно, но нам пойдёт. Если остекление побить не успели — у нас будет своя рассада и зелень на месяц раньше, чем в грунте. Но и это ещё не всё...

Игорь повернулся к парню, и в его глазах блеснул азарт — редкое ощущение в этом мёртвом мире:

— В любой советской школе есть кабинет труда. А это значит — верстаки, тиски, слесарный и деревообрабатывающий инструмент. Станки, конечно, старые и убитые, но нам пока микронная точность и не нужна. Решим вопрос с электричеством — и у нас готова полноценная мастерская.

— А кабинет химии! — догадался Дима, подхватывая мысль, и в его голосе прорезалось возбуждение. — Там же реактивы!

— Именно! — Игорь закивал, чувствуя, как возвращается давно забытое ощущение кверенности в завтрашнем дне. — Селитра, кислоты, сухие соли. Сделать элементарный чёрный порох, очистить воду, замешать антисептик — всё можно. Плюс школьный медкабинет: спирт, бинты, вата, медикаменты. Огромная столовая с пищеблоком, где стоят чугунные плиты и разделочные столы из нержавейки — Лене будет где готовить на всю команду. А библиотека? Тысячи страниц сухой бумаги на растопку. За нормальной литературой и справочниками мы, конечно, потом в городскую библиотеку смотаемся...

Игорь ещё раз цепким взглядом окинул подступы к объекту:

— Подъезды к школе просматриваются с крыши на километр вокруг. Заложим окна первого этажа кирпичом, оставим только бойницы. Второй и третий этажи отдадим под жилые комнаты. Сделаем из неё настоящую фазенду-крепость.

Дима поправил арбалет за спиной и посмотрел на здание школы уже другими глазами — в них зажглась надежда:

— Вариант идеальный. Когда выдвигаемся?

— Прямо сейчас, — отрезал Игорь. — Спускаемся в подвал, забираем вещи, и пока светло — идём брать нашу новую крепость.

Спуск с крыши прошёл быстро, но обратный путь в подвал хрущёвки казался бесконечным. Город словно почувствовал, что они нашли цель, и начал давить. Каждая тень казалась притаившимся врагом, каждый шорох заставлял вздрагивать. Услышав условный стук, Миха убрал засов и впустил их внутрь.

— Нашли место, — коротко ответил Игорь на немой вопрос Лены, — Школа в десяти минутах ходьбы. Три этажа, закрытый двор, рядом река. Место отличное, закрепимся там всерьёз. Сворачиваем лагерь.

Они быстро подняли по цепочке мешки и казан наверх. Игорь выкатил из-под лестницы телегу, проверил ступицы — промазанные солидолом колёса вращались бесшумно. Загрузились за пять минут: вниз пошли мешки с сухарями и тёплые вещи, сверху увязали инструмент и казан.

Шли не по центральным улицам, а срезали через внутренние дворы, прячась за покосившимися заборами и остовами машин, и вышли к бетонному парапету набережной. Внизу, в затопленной весенним паводком мелководной протоке, густой стеной стояли сухие коричневые «сосиски» прошлогоднего рогоза, перемешанные с молодой зелёной порослью.

Игорь притормозил у ржавых перил, нахмурился и уставился вниз, на заросли. В его взгляде вдруг появилась горечь.

— Гляньте... — сказал Игорь, не поворачивая головы. Голос его дрогнул. — Сколько народу в городе зимой от голода легло... В муках вымирали, кожаные ремни варили, жрали всякое дерьмо. А еда... еда вон — прямо под ногами стояла. Протяни руку — и живи...

Дима остановился рядом, недоверчиво посмотрев вниз на мутную воду и сухие стебли:

— Ты про камыш, что ли? Какая от него еда?

— Это рогоз, — поправил Игорь. — У него под водой, в иле, корневища — считай, чистый крахмал. Та же картошка, только посаженная самой природой. Мы в детстве, когда на рыбалку уходили, еду с собой не таскали. Выволочешь корень из воды, отмоешь от ила и прямо так, в кожице, кидаешь в угли костра. Корка обуглится, разломишь — а внутри горячая мякоть. Сладковатая, сытная... Разжевал, крахмал с сахаром проглотил, жесткие волокна выплюнул — и свободен, силы есть...

Игорь тяжело вздохнул, крепче сжимая огрубевшими ладонями Т-образную ручку телеги. Костяшки пальцев побелели.

— Если их насушить да на камнях перетереть — полноценная мука выходит. На лепёшки, на кашу. Люди вдоль рек миллионами гибли, стебли эти на дрова в лучшем случае ломали, а то, что на корнях тонны еды — никто не знал. Не учили этому в школах... Совсем не учили...

Он мотнул головой, отгоняя тяжёлые мысли, и потянул телегу вперёд:

— Ладно. Прошлого не вернёшь. Но мы теперь знаем. Возле школы у нас под боком не только вода, а готовое картофельное поле. Пошли что ли...

Здание школы №8 встретило их гулким эхом. К счастью, серьёзных разрушений здесь не было: крыша уцелела, стены из светлого кирпича стояли нерушимо. Сильнее всего досталось столовой на первом этаже — её разграбили подчистую, но сам корпус остался нетронутым.

Первым делом они спустились в подвал. Школьный подвал оказался огромным, сухим и тёплым — он пах пылью и старым бетоном, но это был запах убежища. Миха и Дима быстро собрали во дворе сухие ветки и подтащили обломки кирпича, чтобы выложить временный очаг под вентиляционным продухом.

Вечером подвал преобразился. В углу бойлерной тихо и весело пощёлкивали сухие сосновые щепки. Свет от очага плясал на стенах, вырывая из темноты измождённые лица людей. Казан был вымыт, а над углями на кирпичах закипала вода в армейском котелке.

После скромного ужина — по паре сухарей да по ложке оставшегося с дороги жира — все опустились на сухие, выбитые матрасы. Юля уже крепко спала, прижавшись к матери, а Лена тихонько расчёсывала перед осколком зеркальца волосы. Её руки дрожали, и она то и дело украдкой вытирала глаза — сказывался отходняк от постоянного страха.

Игорь подгреб сапогом пыль на бетонном полу и, подняв уголёк из края очага, набросал несколькими быстрыми штрихами схематичную линию реки и кварталов. Карты города у них не было, но его память удерживала планировку города с точностью до перекрёстка.

— Ну что, мужчины, — тихо начал Игорь, постукивая угольком по бетону. Звук был резким, заставляющим всех собраться. — Стены у нас есть. И стены надёжные. Но чтобы звать сюда Михалыча с его людьми и уцелевшей скотиной, одного помещения мало. Скотину кормить надо. В теплице и на огороде первая зелень появится в лучшем случае через полтора-два месяца. Корова и козы на одной сухой полыни во дворе быстро отбросят копыта.

— А чем их кормить-то? — подал голос Миха, вытягивая гудящие ноги к огню. — Сена тут в округе нет.

— Сделаем вылазку на окраину, — Игорь провел углем длинную черту к самому краю импровизированной схемы. — Там, у товарной станции, всегда работали оптовые склады «Сельхозснаба». Я помню, как туда добираться. Нам нужен комбикорм, отруби и прессованный жмых.

Дима, подкладывая сухую дощечку в угли, недоверчиво хмыкнул:

— Вот ты про комбикорм на складах говоришь... Так люди зимой от голода совиный помёт готовы были жрать. Неужто за полгода эти склады не выгребли подчистую?

Игорь пожевал губу, и лицо его стало мрачным. В свете огня оно казалось высеченным из камня.

— Наверняка пытались, — голос Игоря стал ниже, жёстче. — Да только уверен — от незнания и глупости поумирали там почти все. Комбикорм — прессованное изделие. Они с голодухи набивали им брюхо прямо сухими гранулами да холодной водой из луж запивали. А гранула в желудке разбухает в пять раз! Да ещё в комбикорме овёс не шелушёный — жесткая острая ость кишечник изнутри в бахрому режет. Заворот кишок, кровотечения...

Игорь замолчал, глядя в огонь. На мгновение показалось, что он видит там не щепки, а что-то другое. В подвале повисла тишина, в которой слышно было только потрескивание щепок. Дима побледнел и отвёл взгляд.

— А надо-то было всего лишь головой подумать, — продолжил Игорь, и в его голосе прорезалась злая усмешка. — Замочить гранулы в кипятке, выварить как следует, да просеять через мелкую сетку или марлю — вся острая шелуха всплывёт и на ткани останется. А внизу — густая злаковая каша. Полноценная еда. Мы получаем практически неограниченный запас продовольствия! И для скота, и для себя, если совсем прижмёт. На годы хватит, если ангары целы.

— Ничего себе... — прошептал Миха, вперившись взглядом в угли. — Вот так просто?

— Всегда всё просто, когда знаешь, — кивнул Игорь. — Но на одной тачке мы тонны комбикорма оттуда не навозимся. Зато у Михалыча есть лошади и нормальные грузовые подводы. За пару ходок закроем вопрос на год вперёд. Но затягивать нельзя...

Игорь снова постучал угольком по бетону, привлекая внимание:

— И вот тут главный момент. Нам Михалыч нужен не только из-за лошадей. Втроём — я да вы с Михой — мы эту крепость физически не поднимем. Руки нужны!

Игорь подался вперёд, очерчивая пальцем схему:

— Смотрите: нам нужно электричество, сварка и станки в мастерской. Забудьте про стационарные генераторы — мы их с фундамента в каком-нибудь цеху втроём не сдёрнем. Мы пойдём на автобазу Водоканала или в ДРСУ и найдём передвижной сварочный АДД. Проще говоря — САК на колёсах!

— Это который как будка на прицепе? — переспросил Дима, оживляясь.

— Он самый, — блеснул глазами Игорь. — Смотрите: Во-первых, там стоит тракторный дизель Д-144 или Д-21. Он с воздушным охлаждением! Никакого радиатора, никакой воды или антифриза — зимой размораживать нечему. В нём нет вообще никакой электроники, зажигания нет, форсунки и чистая механика. Если сел аккумулятор — выжал декомпрессор, крутанул «кривым стартером» вручную, и он затарахтел. А сожрёт он отработку, разбавленную керосином, и даже не чихнёт! А отработки в автосервисах в городе просто море — нам на десять жизней хватит. Надо будет её только отфильтровать и всё!

— А по току что? — подался вперёд Дима.

— У него два независимых выхода, — пояснил Игорь, рисуя на полу быстрые, чёткие схемы. — Со сварочных зажимов он даёт постоянный ток — им мы прямо на месте забор зашьём, капельную печь на отработке сварим и водяной змеевик в отопление врежем. А со вспомогательной силовой колодки он выдаёт трёхфазный ток на 380 Вольт — как раз для станков в кабинете труда и 220 Вольт для освещения...

Дима задумчиво почесал затылок, и в его голове щёлкнула страшная ассоциация:

— Погоди... А от вспышки... от импульса, который всю технику сжёг, этот САК не сгорел?

— В этом и фокус, — ухмыльнулся Игорь, но улыбка не коснулась глаз. — Электроники в нём нет, сгорать нечему. Единственное слабое место — медные обмотки генератора. Если агрегат стоял в чистом поле, импульс мог пробить лаковую изоляцию на витках. Поэтому искать его на открытых площадках бессмысленно. Мы будем искать САК, который стоял внутри цельнометаллического ангара или закрытого стального бокса. Стальной корпус ангара сработал как клетка Фарадея — принял удар импульса на себя и спас обмотки. Такой агрегат будет точно рабочим!

— Ну ты даёшь... — качнул головой Дима. — А как мы эту будку сюда притащим?

— У него свои колёса и дышло! Зацепим за подводу Михалыча или докатим вчетвером на жёсткой сцепке, затащим по доскам на первый этаж. Но затащить САК, зашить забор железом и переделать водяные трубы отопления по первому этажу втроём очень тяжело будет. Мне нужны мужики Михалыча...

Игорь посмотрел на Диму. В его взгляде не было просьбы, только требовательность.

— Завтра с рассветом я пройдусь по соседним домам и гаражам, поищу велосипед. На двух колёсах я до промзоны за полчаса долечу и проверю склады. И если комбикорм на месте... ты, Дима, на этом же велике сразу рванёшь по Трассе к Михалычу. На колёсах за день доберёшь. Передашь ему всё: про базу, про реку, про склад с кормом. Пусть срочно собирает людей и скот, и выдвигается сюда. Понял?

Дима сглотнул. Он посмотрел на спящую Юлю, на измождённое лицо Лены, на тёмные, давящие стены подвала. Вес этого решения давил на плечи, но он выпрямился.

— Понял, — твёрдо ответил он. — Всё сделаю...

— Вот и ладненько, — подытожил Игорь, глядя на спящую Юлю. — Главное — всё делать по уму. Завтра у нас определяющий день. Ошибка — и мы тут сдохнем. Или того хуже. Все спать, Димон — твоя вахта первая, потом я, после Миха будет караулить...

Игорь лёг, закрыв глаза, но сон к нему не шёл. Он слушал, как тихо стонет во сне Лена, как за стенами школы воет весенний ветер, гоняя по мёртвому городу пепел и пыль. Если всё сложется удачно, то завтра Дима поедет за Михалычем. А значит, они останутся втроём — он, Миха и Лена с девочкой. В огромной, пустой школе. И если что-то пойдёт не так...

Игорь сжал кулаки и приказал себе спать. Завтра будет достаточно проблем.

Глава 17 Заболонь

Утром подвал встретил их лёгким гулом закипающего котелка и запахом сырого бетона, смешанным с кисловатым духом немытых тел. Лена, перебиравшая у очага мешки с припасами, завязала бечёвкой опустевший холщовый мешочек. Её пальцы дрожали — не от холода, а от того страха, что поселился в ней с первых дней катастрофы и теперь прорастал наружу каждым движением.

— Игорёк, — она повернулась к мужу, и в её голосе звучала озабоченность. — Мука всё. Буквально на донышке осталось, на пару больших лепёшек. Надо что-то думать, сухарей тоже с десяток всего...

Игорь, проверявший натяжение тетивы на арбалете, почесал затылок:

— Понял. До комбикорма на складах мы ещё не добрались, так что пока сделаем временную замену. Найдём, чем разбавить остатки. — Он поднялся, хрустнув коленями, и кивнул в сторону выхода. — Вставай, пойдём во двор, покажу кое-чего...

Они поднялись через вестибюль во внутренний дворик школы. Утренний туман уже рассеивался, уступая место бледному, водянистому солнцу. За спортплощадкой, у самой ограды, густо росли старые корабельные сосны, пара елей и пышная липа. Их хвоя блестела от росы, и этот зелёный островок среди мёртвого бетона казался почти неправдоподобным.

Игорь подошёл к сосне, подрезал ножом прямоугольный лоскут внешней грубой коры и аккуратно отслоил её. Под ней открылся светло-розовый слой, плотно прилегающий к древесине.

— Смотри, Лен, — Игорь кончиком ножа указал на влажную ткань. — Это луб, или заболонь. По ней дерево весной гонит от корней к кроне все питательные вещества и сахара. По сути — крахмал и витамины. Поморы да сибиряки в неурожайные годы только этим и перебивались.

Он аккуратно лентами подрезал светлый слой, отделяя его от ствола. Нож входил в древесину с тихим, сочным хрустом.

— Запоминай: берём не только с сосны. Сосна и ель дают много крахмала, но в них смола — их надо вымачивать дольше, менять воду два-три раза, чтобы горечь ушла. Лиственница — вообще золотое дерево, у неё заболонь сладкая, почти без смолы, её можно сразу сушить. Если найдёшь берёзу или липу — с них луб снимается легонько, он белый и мягкий, почти не горчит, но сушить его надо быстрее, а то заплесневеет. Главное правило: с одного дерева всю кору по кругу не снимай, а то сохнуть начнёт. Срезай полосами понемногу с разных деревьев.

— Поняла, — Лена кивнула, внимательно разглядывая сочный древесный пласт. Её пальцы тянулись к нему, но она не решалась прикоснуться, словно боялась испортить. — А сушить как?

— Нарезаешь лентами, замачиваешь в ведёрке на пару часов, а потом раскладываешь у очага. Как хрупкими станут — истолочь камнем в порошок. Получится бежевая мука. Если смешать её напополам с нашими остатками или с кашей из рогоза — получатся отличные лепёшки. Да и от цинги весной помогает...

— Надо-же, — Лена оценила идею. — Наберу с пяти-шести деревьев разных пород, как раз к обеду на просушку разложу.

Она помолчала, разглядывая древесный пласт в своих руках, потом подняла глаза на мужа. В её взгляде читалось не просто любопытство — что-то более глубокое, почти испуганное.

— Игорёк... — она осторожно, словно боясь спугнуть, спросила: — Откуда ты всё это знаешь? Рогоз, заболонь, комбикорм... Ты будто книгу про выживание прочитал и готовился...

Игорь посмотрел куда-то вдаль, мимо жены, мимо школы, мимо мёртвого города — туда, где когда-то была его жизнь.

— Детство, — сказал он, и голос его стал другим — не таким, как обычно.— Родители на заработках уезжали. Меня к бабушке с дедом в тайгу отправляли. Село было глухое, до ближайшего райцентра два дня на вездеходе. Кроме стариков там никого и не осталось — молодёжь вся в города сбежала...

Он замолчал, и Лена не решилась перебить.

— Вот и рос я с ними, — продолжил Игорь, и в уголках его глаз залегли глубокие морщины. — Дед охотник был, бабушка травница. Они мне вместо сказок про лес рассказывали. Как в тайге не сгинуть, чем питаться, когда припасы кончатся, какие коренья от какой хвори помогают. Я в восемь лет уже костёр из сырых веток разводить умел. В двенадцать — силки на зайца ставить. К пятнадцати — всю тайгу вокруг села наизусть знал.

Он усмехнулся:

— А когда родители вернули меня в город, в школу, я как белый ворон был. Пацаны в футбол играли, в приставки, а я не знал, что это такое. Зато умел рыбу голыми руками ловить и следы читать. Вот и дразнили — "Маугли"...

— Думал, всё это забылось, когда вырос. Ан нет. Видно, не зря они меня учили. Всплыло, когда прижало.

Он замолчал, потом добавил тише, почти для себя:

— Жаль, не спросил их тогда побольше. Не думал, что пригодится...

Лена молчала. Она смотрела на мужа и видела перед собой не того собранного мужчину, который вёл их через мёртвый город, а мальчика из тайги, который рос среди стариков и учился выживать там, где другие даже не подозревали, зачем это нужно.

— Понятно, — наконец тихо сказала она и положила руку ему на плечо. — Спасибо им. Твоим старикам.

Игорь кивнул, не отвечая. Он повернулся к Диме, который стоял в стороне, делая вид, что не слышит:

— Вот и отлично, — Игорь убрал нож в чехол. — Еда под ногами есть, нужно только знать. Ладно - пошли за транспортом. Нам велик нужен.

— В гаражи не пойдём, — сказал Игорь, когда они с Димой вышли за забор школы. — Гаражный кооператив на том конце района, пешком час чапать по открытому пространству. Пойдём в ближайшую девятиэтажку. Наш народ где велики хранит? Если не в тамбуре, то на балконах.

Они быстро пересекли открытое пространство двора, держа арбалет наготове. Каждый шаг по асфальту казался слишком громким. Проскользнули в тёмный подъезд девятиэтажки, и едва за ними захлопнулась разбитая входная дверь, как в нос ударила тяжёлая, застоявшаяся вонь — смесь трупного разложения, экскрементов и давней гари. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу.

Лифт стоял мёртвым, двери его были распахнуты, словно беззубая пасть. На первых этажах двери квартир были выбиты или сожжены. В пролёте второго этажа они едва не наступили на высохший, мумифицированный труп — человек лежал у перила с размозжённым черепом. Похоже, зимой здесь шла жестокая зачистка за еду, и этот проиграл в гонке на выживание.

Дима отвёл взгляд и сглотнул. Они поднялись на четвёртый этаж. Тамбурная дверь была снесена с петель и валялась в коридоре, искорёженная и с глубокими вмятинами. Все три квартиры на площадке стояли настежь — потрошённые матрасы, вывернутые шкафы, битая посуда и следы сапог на ламинате. Мародёры прошли здесь как саранча, не оставив ничего съестного.

В первой квартире на балконе валялись только стеклянные банки с раздувшимися крышками и ржавый детский самокат с оторванным колесом. Во второй — выбитые рамы, пустые коробки из-под обуви и разорванная детская книжка с мятыми страницами. А вот в третьей, трёхкомнатной, где в зале всё ещё сохранялся тяжёлый запах давней гари, балкон оказался застеклённым и нетронутым.

Игорь осторожно отжал щеколду балконной двери — она подалась с тихим стоном — и заглянул внутрь. За старыми подшивками журналов «Наука и жизнь» и деревянными ящиками, подвешенный на двух вбитых в бетон стальных крюках, висел зелёный «Урал».

Зимой, когда мародёры выгребали из квартиры еду и тёплую одежду, на тяжёлый велосипед со спущенными колёсами никто не позарился. Его просто проигнорировали, как проигнорировали сотни других вещей, которые не спасали от голода и холода.

— Вот он, родной... — тихо ухмыльнулся Игорь, пробираясь через хлам. Его голос дрогнул — не от волнения, а от той странной, почти детской радости, что возвращала его в мир, где вещи ещё имели значение. — На фиг никому зимой не нужен был, а нам — в самый раз.

Они аккуратно сняли тяжёлый велосипед с крюков. Рама была целой, без единого намёка на ржавчину. Покрышки спустили, но резина благодаря застеклению осталась мягкой, без трещин — солнце её не сожгло, мороз не добил.

Они на руках снесли «Урал» по тёмным заваленным пролётам вниз, постоянно оглядываясь. Выскочив из вонючего подъезда на свежий воздух, они жадно вдохнули, словно после долгого пребывания под водой, и бегом откатили велосипед во двор школы.

Игорь сидел на корточках во внутреннем дворике школы рядом с «Уралом». Первое, что он сделал — капнул пару капель масла на резиновые ниппельные трубки, чтобы не залипли, и начал накачивать колёса. Резина отозвалась плотным гулом, и этот звук показался Игорю почти музыкой. Камеры держали воздух — советская толстостенная резина выдержала зимние морозы на застеклённом балконе.

Достав из ремкомплекта небольшую баночку с густым, тёмным солидолом и старую зубную щётку с разъехавшейся щетиной, Игорь обильно промазал велосипедную цепь, переднюю и заднюю втулки, а также педальную каретку. Несколько раз прокрутил педали назад — сухое стрекотание сменилось мягким, ровным и почти бесшумным ходом.

— Вещь, — хмыкнул Дима, наблюдая за работой. — Нынешние «горники» с их переключателями от грязи через километр встали бы, а этот танчик хрен убьёшь.

— В этом и суть, — Игорь поднялся, вытирая испачканные маслом пальцы о ветошь. Его лицо было сосредоточенным, собранным. — На нём и полтора центнера груза вывезти можно, если на багажник да на раму навьючить. Так, а теперь слушайте сюда внимательно.

Игорь собрал всех у входа в подвал. Его тон стал деловым, без тени шуток — голосом, который не терпел возражений:

— Я уезжаю в промзону к «Сельхозснабу». Маршрут около пяти километров в одну сторону. С разведкой, осмотром территории и обратной дорогой меня не будет часа три-четыре.

Игорь повернулся к сыну и Диме:

— Лена с Юлей будут работать во дворе, снимать заболонь с сосен и лип вдоль ограды. С территории школы — ни ногой. Ваша задача — непрерывный дозор. Миха, следишь за периметром снизу. Дима — заходишь на второй этаж школы, встаёшь у окна с видом на двор и улицу. Арбалет держи наготове. Смотреть в оба.

— От кого охранять-то? — уточнил Дима, поправляя ремень арбалета. Его пальцы нервно перебирали тетиву.

— В первую очередь — от бродячих стай. Весна, псы голодные, скалятся на всё, что движется. Появятся у забора — сразу давай одиночный выстрел в лидера, не подпускай к ограде. Во вторую очередь — чужаки. Если увидите одиночек или группу — никаких окликов и переговоров. Лена с девчонкой мгновенно уходят в подвал, вы запечатываете дверь и сидите тише воды, ниже травы. Стрелять только если начнут ломаться внутрь. Поняли?

— Поняли, — кивнул Дима. — Всё сделаем, двор просматривается идеально.

— Лена, — Игорь посмотрел на женщину, и его голос стал мягче, но не менее требовательно. — Кору срезаешь аккуратно, полосами. Слишком близко к забору не подходи, держись в глубине сквера. Чуть что — бросаешь всё и бегом в подвал.

— Я всё поняла. Не переживай, рисковать не будем, — ответила Лена, сжимая в руке подготовленный закроечный нож и ведро для вымачивания.

Игорь ещё раз проверил армейский рюкзак: внутри лежал прочный лом-фомка, запасная камера, заплатки с клеем, фляга с водой и нож на поясе. Всё на своих местах. Он перекинул ногу через высокую раму «Урала», упёрся ступнёй в педаль и посмотрел на наручные часы — механические, с потрескавшимся стеклом, но всё ещё рабочие:

— Сейчас девять утра. Надеюсь управлюсь за три часа. Если задержусь - раньше времени панику не сеять. Всё, за работу.

Игорь сильно толкнул педаль, и тяжёлый «Урал», мягко шурша свежесмазанной цепью по асфальту, легко покатил через школьные ворота в сторону опустевшей промзоны.

Он крутил педали в ровном, экономном темпе. «Урал» шёл мягко, уверенно поглощая мелкие выбоины покрышками. Дорога до промзоны пролегала по широкой объездной магистрали, которая раньше огибала спальные районы.

Город вокруг вымер. Но это была не просто тишина — это была тишина отгоревшего, разграбленного пепелища. Тишина, которая давила на уши, звенела в висках, сводила с ума.

Весеннее солнце ещё сильнее обнажало масштабы катастрофы. Вдоль обочин тянулись длинные вереницы брошенных автомобилей. В первые дни паники, когда погасло электричество и встали заправки, люди пытались вырваться из города. На перекрёстках образовались гигантские заторы. Теперь эти машины стояли ржавыми, выгоревшими костяками. У большинства двери были распахнуты настежь, стёкла выбиты, а в салонах валялся истлевший мусор и рваные сумки.

Игорь объезжал эти завалы по тротуару, отмечая детали. Вот «Лада-Ларгус» со смятым крылом — её пытались протаранить, а на асфальте рядом до сих пор чернели веером рассыпанные гильзы. Чуть дальше, у забора автобазы, лежал перевёрнутый на бок рейсовый автобус. Его кузов изнутри полностью выгорел. Через разбитые окна виднелись обугленные остовы сидений и что-то ещё — тёмное, скрюченное, что Игорь предпочёл не разглядывать.

Запах гари, казалось, въелся в сам асфальт и бетонированные стены. В воздухе висела тонкая взвесь сажи, которую поднимал лёгкий весенний ветерок, и она щекотала горло, вызывая сухой кашель.

Чем ближе Игорь подбирался к промзоне, тем мрачнее становился пейзаж. Здесь не было жилых домов — только глухие бетонные заборы с выцветшими вывесками, автосервисы, металлобазы и складские терминалы. Почти все они несли на себе следы попыток штурма.

Ворота одного из логистических центров были выбиты тяжёлым грузовиком — остов «Камаза» так и торчал в разбитых железных створках, врастая ржавчиной в асфальт. В кабине виднелся скелет водителя, всё ещё сжимающий руль. На стенах складов белели оспины от следов рикошетов. Похоже, зимой охрана или хозяева складов отстреливались до последнего, пока у них не кончились припасы.

Игорь притормаживал у каждого сложного перекрёстка, вслушиваясь в тишину. Ни людского голоса, ни лая собак. Только железо скрипело на ветру: где-то на крыше цеха оторванный лист профнастила ритмично хлопал по металлоконструкциям — хлоп... хлоп... хлоп... — словно глухой пульс умиравшего гиганта.

У железнодорожного переезда путь преградил товарный состав. Цистерны и крытые вагоны растянулись на километры. Перетащив «Урал» через рельсы под сгоревшим вагоном, он снова сел в седло.

Впереди, за полосой отчуждения и полуразрушенным кирпичным виадуком, показались знакомые силуэты. Огромные ангары из серых сэндвич-панелей под двускатными крышами и высокая водонапорная башня, чернеющая на фоне неба.

Оптово-розничная база «Сельхозснаб».

Игорь остановился в тени развесистой ивы у железнодорожной насыпи, не выезжая на открытую площадку перед складами. Он слез с велосипеда, прижал его к стволу дерева и достал нож. Присев на одно колено он принялся медленно, сектор за сектором, осматривать территорию базы.

Оттуда не доносилось ни звука. Игорь просидел в дозоре минут пятнадцать, въедливо изучая каждое окно двухэтажного админкорпуса и въездные ворота. Движения не было. Только ветер гонял по асфальту мусор и шелестел сухой травой.

Оставив «Урал» в густой поросли бурьяна у железнодорожной насыпи, Игорь короткими перебежками преодолел открытую площадку и скользнул через выбитую калитку на территорию «Сельхозснаба».

Картина во дворе подтвердила: здесь выгребали всё подчистую. Главные ворота базы были снесены тяжёлой техникой — створки лежали на асфальте, искорёженные, с глубокими вмятинами. Окна админкорпуса выбиты, двери ангаров стояли распахнутые настежь. В ангаре, где раньше хранили посевное зерно и фасованные крупы, царил абсолютный голяк: пол выметен до бетона, валялись лишь разорванные мешки. Люди готовы были убивать друг друга за каждый мешок пшеницы или ржи.

Во втором ангаре хранили удобрения и химикаты — там всё перерыли, искали запасы, но, разумеется, ничего съедобного не нашли. Разорванные мешки с аммиачной селитрой всё ещё воняли химией, и Игорь поспешил выбраться оттуда, закрыв рот и нос рукавом.

Игорь зашёл в третий, самый большой кирпичный ангар. Его ворота тоже давно были сорваны с петель, и на бетоне виднелись следы лома. Здесь картина была другой. На поддонах ровными рядами стояли сотни пятидесятикилограммовых мешков с комбикормом и прессованным жмыхом. Несколько верхних мешков были вспороты ножами. Гранулы рассыпались по полу. На бетоне виден был застывший след — кто-то из мародёров пытался жевать эти сухие гранулы прямо так, но быстро плюнул и бросил.

Мародёры искали человеческую еду. Пробовать на вкус прессованные гранулы из отрубей, овса и минералов им показалось дикостью. «Опилки для коров» — так они, скорее всего, охарактеризовали эти запасы и ушли дальше, искать макароны и тушёнку.

Игорь подошёл к ближайшему паллету, достал нож и аккуратно надрезал полипропилен. Взял щепотку серых гранул, поднёс к носу. Запах сухой, нормальный, без плесени и прели. Ангар уцелел, крыша не протекала, а значит, весь этот массив — тонны калорийного зернового концентрата — стоял никому не нужный.

Люди умирали от голода в километре отсюда, не понимая, что перед ними — сотни килограммов каши, которую нужно было просто правильно разварить и отфильтровать.

Он запустил пятерню в мешок, и на его лице впервые за день появилось выражение спокойного удовлетворения. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая запах зерна, и почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Несъедобно, значит... — тихо хмыкнул он в пустоту ангара, и его голос эхом отразился от бетонных стен. — Ну идиоты же...

Игорь достал из армейского рюкзака прочный полипропиленовый рукав и бечёвку. Вспарывать пятидесятикилограммовый мешок полностью он не стал — аккуратно подрезал уголок и отсыпал ровно половину: килограммов двадцать пять отрубного комбикорма мелкого помола.

Целый мешок весом в полцентнера на багажник «Урала» грузить было нельзя — на первом же ухабе сломаешь спицы или пробьёшь камеру до обода. А вот килограмм двадцать пять — идеальная развесовка.

Игорь плотно завязал отсыпанную часть, уложил её плашмя на багажник велосипеда и намертво притянул двумя резиновыми жгутами с металлическими крюками.

— Без добычи на базу возвращаться не принято, — хмыкнул он, проверив натяжение жгутов. Попробовал пошатать «Урал» — мешок сидел как влитой, велосипед стоял устойчиво.

Путь назад занял чуть больше времени из-за веса, но Игорь вёл машину аккуратно, объезжая выбоины и трещины в асфальте. Спина ныла, ноги гудели, но он крутил педали ровно, не сбавляя темпа.

К двенадцати часам дня Игорь въехал во двор школы. Со второго этажа его сразу срисовал Дима, коротко свистнув и подняв руку вверх. Через минуту из подвала выбежали Лена с Юлей и Миха. На травянистом пятачке у сквера уже лежала внушительная стопка аккуратно снятых и нарезанных лент соснового и липового луба — работа на базе не стояла.

— Нашёл? — выдохнул Миха, подбегая к велосипеду и помогая отцу удержать тяжёлый «Урал».

— Угу, — Игорь слез с седла, вытирая пот со лба грязным рукавом. — В третьем ангаре тонны пшеничного комбикорма и жмыха. Мародёры его за еду не посчитали, мимо прошли. Вот, привёз пробник.

Игорь отстегнул жгуты и сгрузил мешок на крыльцо:

— Лена, держи! Тут килограмм двадцать пять. — Прямо сейчас запаривайте, отцеживайте от шелухи да делайте первые лепёшки...

Лена прижала мешок к себе так, словно это был слиток золота. В её глазах мелькнули слёзы, но на этот раз — от облегчения. Она прижала мешок к груди и закрыла глаза, и Игорь понял, что она молится — не Богу, так этому мешку с комбикормом.

Игорь повернулся к Диме и сыну:

— А теперь за дело. Дима, тебе предстоит дальний рейс. До Михалыча — километров семьдесят по прямой, а по кривым объездным — под все восемьдесят. Мы пешком четыре дня тащились. Ты на велике, если без задержек и завалов, за день-полтора доберёшься. Но дорога — не шоссе в мирное время. Налегке не поедешь.

Игорь увёл Диму и Миху в подвал, разложив на столе вычерченную от руки карту местности, и они принялись тщательно собирать парня в дорогу.

За спину Дима привычно закинул арбалет с колчаном на десяток проверенных, ровных стрел, а на пояс пристегнул прочный нож в кожаных ножнах. Для велосипеда сформировали отдельный плотный свёрток, который привязали под раму: насос, запасная, заранее проверенная камера, баночка с сырой резиной, клей, пара бортовочных лопаток и небольшой разводной ключ. В дороге из-за одной пробитой колючкой шины можно было потерять и велик, и жизнь.

В баул упаковали сухой паёк: пластиковую двухлитровку с кипячёной водой, десяток сухих ржаных сухарей и полкило наскоро подсушенных на углях полосок заболони. На перекус в пути хватит с запасом.

— Слушай и запоминай, — Игорь ткнул пальцем в линию старой узкоколейки на карте. — По шоссе и главным трассам не лезь. Там завалы из сгоревших машин и хрен его знает что ещё. Держись вдоль насыпи железной дороги — там и обзор хороший, и мародёрам делать нечего. Встретишь стаю собак — не вступай в бой, если можно объехать. На полпути есть брошенная дорожная будка у переезда, до темноты надо дойти до неё. Забаррикадируешь дверь, огонь не жги, сиди тихо до рассвета.

Игорь положил обе руки на плечи парня и посмотрел ему прямо в глаза.

— А теперь главное. Передашь Михалычу дословно: «Игорь нашёл тонны комбикорма, а если по промзоне пошарить — и ещё больше найдём». Корма тут хватит на годы. Поэтому передай ему: пусть собирает всех людей, весь скот, всё имущество и готовится к полному переселению. Будем обосновываться в городе, здесь, на базе в школе.

Игорь на секунду задумался и добавил детали:

— Пусть готовит все подводы и телеги, что есть на ходу. Назад пойдёте тем же маршрутом через лесополосу и вдоль железки. Понял?

— Всё понял! — кивнул Дима, затягивая лямки баула. Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки.

— Вот и ладненько, — Игорь крепко пожал парню руку, и в этом рукопожатии было больше слов, чем в любом наставлении. — Выезжаешь прямо сейчас. Береги себя, Димон...

Дима кивнул, развернулся и вышел из подвала. Игорь смотрел ему в спину, пока тот не скрылся за дверью, и только потом выдохнул. Завтра он либо вернётся с Михалычем и всей командой, либо не вернётся никогда.

Глава 18 Скотный Двор

Первый день после отъезда Димы начался с расчистки площадки.

В обычное время здесь гоняли мяч, бегали по дорожкам и орали друг на друга школьники. Теперь футбольное поле пустовало. Ветер гонял по искусственной траве мелкий мусор — обёртки, пластиковые стаканчики, обрывки тетрадей — а за школьным зданием стояла та особенная тишина, которая появилась в мире после того, как привычная жизнь внезапно закончилась. Тишина не пустоты, а ожидания.

Игорь, Миха, Лена и Юля прошли в глубину школьного двора, к старому футбольному полю.

— Место идеальное, — сказал Игорь, обводя рукой трёхметровый забор из прочной сетки-рабицы на стальных столбах. Внутри находилось школьное футбольное поле — примерно пятьдесят на тридцать метров. Когда-то по его краям проходили беговые дорожки, сейчас заросшие травой, пробившейся сквозь резиновое покрытие.

Теперь его предстояло превратить в загон.

Игорь некоторое время стоял, прищурившись, рассматривая площадку. В голове у него уже складывалась схема — он видел её так же чётко, как видел планировку школы в первый день.

— Капитальную крышу над таким полем вдвоём и за месяц не поставишь, — наконец сказал он. — Да и не нужна она. Оставим центр открытым, а по торцам, с северной и южной стороны, поставим два глубоких навеса. Под ними и скот укроем, и корм хранить можно.

Миха кивнул, переминаясь с ноги на ногу. Он уже привык к отцовскому способу думать — сначала молча посмотреть, потом выдать решение, которое казалось очевидным, хотя минуту назад никто даже не догадывался, что так можно.

— За материалами надо идти прямо сейчас. Нам нужны прочные стойки, трубы и плёнка.

Крупный строительный центр «Дом и Сад» стоял всего в пятидесяти метрах от забора школы.

Ещё совсем недавно это расстояние никто бы даже не заметил. Сейчас пятьдесят метров казались почти соседним кварталом — достаточно близко, чтобы сходить туда и вернуться, и достаточно далеко, чтобы по дороге успеть пожалеть о собственной затее.

Огромная серая коробка возвышалась над пустой парковкой, усыпанной битым стеклом и ржавыми остовами машин. Стеклянные двери были разбиты, часть витрин висела на перекошенных креплениях, и сквозь щели видно было, как внутри гуляют сквозняки, шевеля пыльные ценники.

Внутри царил полумрак, густой и затхлый.

Фонари резали его узкими белыми полосами. Свет выхватывал то перевёрнутый стеллаж, то раскрытую коробку, то рассыпавшиеся по полу крепёжные детали — болты, гайки, дюбели, — которые теперь казались археологическими артефактами ушедшей цивилизации.

В центральных проходах мародёры поработали основательно. Пол был завален упаковкой, кое-где между стеллажами виднелись следы костров — чёрные круги на линолеуме, обугленные остатки мебели. Но до дальних рядов сантехники и инженерных систем почти никто не добрался. Туда не дошли руки, или мародёры просто не знали, зачем это нужно.

Игорь и Миха осторожно пробирались между стеллажами, подсвечивая путь фонарями. Приходилось раскапывать завалы, открывать коробки, сверять размеры, проверять резьбу и целостность комплектов. Иногда нужная вещь обнаруживалась только после того, как они оттаскивали в сторону несколько совершенно бесполезных упаковок — например, ящик с декоративными крючками для полотенец или стопку пластиковых кашпо.

Игорь уже начал раздражаться — плечи ныли от постоянной работы ломом, пальцы скользили по холодному металлу, — когда в отделе садового оборудования он вдруг остановился.

Он посмотрел на верхнюю полку. Потом ещё раз, прищурившись.

— Михайло...

— Чего?

— Смотри-ка, что нашёл!

Игорь встал на нижнюю перекладину стеллажа, потянулся и стянул вниз длинную пыльную коробку. Поставил её на пол и смахнул рукавом с крышки серую пыль. Под пылью проступила заводская маркировка.

— Вот это нам повезло...

В голосе обычно сдержанного отца впервые за долгое время Миша услышал настоящую радость — не облегчение, не удовлетворение, а именно радость, почти детскую.

Они открыли коробку.

Внутри, уложенный в формованный пенопласт, лежал заводской шнековый бур с набором стальных метровых штанг на резьбе. Лезвие шнека поблёскивало в свете фонаря — острое, заводское, ещё не тронутое землёй.

Игорь поднял шнек, взвесил в руках.

— Я уж думал, нам придётся ломом землю ковырять или клепать самодельный бур из листовой стали. А тут готовый заводской комплект. С рукоятью! Это нам работу раз в десять упростит и ускорит.

Миха с интересом осмотрел острое стальное лезвие шнека, провёл пальцем вдоль винтовой нарезки.

— А он точно землю возьмёт?

Игорь покрутил бур в руках.

— Если не возьмёт — будем думать дальше.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от того мальчика из тайги, который верил, что любой инструмент можно заставить работать.

— Но должен. Он же для этого и создан.

С буром настроение изменилось моментально.

Теперь они искали материалы уже не как люди, которые пытаются соорудить что-нибудь из говна и палок, а как строители, у которых появился настоящий инструмент. Плечи распрямились, движения стали увереннее — даже шаг изменился, стал тяжелее и основательнее.

В сантехническом отделе выяснилось, что со стойками будет сложнее. Тонкостенные серые трубы для внутренней канализации выглядели внушительно только издалека. Игорь несколько раз постучал по одной ладонью, согнул её руками — пластик поддался с неприятным хрустом — и сразу вернул на место.

— Не пойдёт.

— Почему?

— Зимой навесы снег просто сомнёт. Нам нужно что-то пожёстче.

Наконец, в самом углу склада, за завалом из сломанных унитазов и раковин, они нашли стопку толстостенных рыжих труб из НПВХ диаметром сто шестьдесят миллиметров. Трёхметровые хлысты были тяжёлыми, жёсткими и на первый взгляд вполне подходили для их задумки.

Игорь постучал ладонью по ближайшей трубе.

Глухой, плотный звук отразился эхом в громадном торговом зале — звук, который обещал надёжность.

— А вот это пойдёт на опоры. Забём изнутри камнем, щебнем да землёй. Будет прям монолит.

Миха посмотрел на длинную трубу, прикидывая вес.

— Бааать, а мы точно это всё дотащим?

— Конечно, дотащим.

— Ты всегда так говоришь.

— Ну дык, пока же всегда дотаскивали!

Миха хмыкнул, но спорить не стал. Он уже знал: если отец сказал «дотащим» — значит, дотащим. Даже если придётся тащить на себе через весь город.

За две быстрые ходки они перетащили в школу всё необходимое. Восемь трёхметровых рыжих труб. Игорь и Миха сложили их по четыре штуки в связки и за один рейс утащили на плечах — трубы давили на трапеции, впивались в кожу, но они несли молча, не сбавляя шага. Затем — найденный шнековый бур с комплектом штанг. Пять трёхметровых хлыстов полипропиленовой трубы тридцать второго диаметра и отрезок пятидесятой трубы для насоса. Набор соединительных муфт, фитингов, заглушек и четыре латунных обратных клапана. Насадочный паяльник для полипропилена, крепёж и пару метров стального прута. Рулон мелкой нержавеющей сетки-галунки для фильтра-иглы. Два больших рулона плотной полупрозрачной армированной плёнки. Две лёгкие акриловые ванны для поилок и две трёхсекционные стремянки. Две прозрачные колбы магистральных фильтров тонкой очистки с картриджами.

Последнюю связку труб Миха бросил на землю. Он некоторое время просто стоял, тяжело дыша, потом вытер рукавом вспотевшее лицо. Руки дрожали — от перенапряжения, от того, что мышцы уже не слушались.

— Это ведь всё?

Игорь оглядел складированные материалы. Спина у него тоже ныла, но он не подавал виду — сын не должен был видеть, как тяжело отцу.

— Почти.

— А что ещё?

Игорь посмотрел на пустующее футбольное поле. Ветер гнал по нему сухой лист, и этот лист казался сейчас единственным живым существом на километры вокруг.

— А теперь самое интересное...

Он немного помолчал, и Миха понял: сейчас отец скажет что-то, от чего ему станет не по себе.

— Теперь надо всё это как-то собрать в осмысленную конструкцию.

Следующие пару дней превратились в изматывающий физический труд.

Игорь и Миха начали с опор. Вдоль северной и южной границ поля, отступив от крайних сеток примерно на треть длины площадки, они выбурили найденным буром восемь метровых шурфов — по четыре с каждой стороны.

Первый шурф пошёл легко — земля была мягкой и податливой. Второй тоже. На третьем бур вдруг встал как вкопанный. Миха навалился всем весом, но рукоять даже не шелохнулась.

— Похоже, камень...

Пришлось расчищать шурф вручную — ломом, лопатой, руками. Так повторялось ещё несколько раз. Земля местами поддавалась легко, а местами бур словно упирался в старый фундамент самого мира.

К вечеру руки у обоих ныли так, что Миха едва мог разжать пальцы. Ладони покрылись мозолями, некоторые лопнули, и теперь из них сочилась сукровица. Он бросил инструмент на землю и посмотрел на свои руки — чужие, красные и опухшие.

— Завтра я, наверное, ничего не смогу поднять.

Игорь ухмыльнулся, вытирая пот со лба грязным рукавом.

— Не волнуйся — дальше будет хуже!

— Спасибо, пап. Успокоил.

— Зато послезавтра привыкнешь.

Миха хмыкнул, но не ответил. Он смотрел на вырытые шурфы и думал о том, что ещё вчера считал себя сильным, а теперь понял: сила — это не мышцы, а умение терпеть боль и продолжать работать.

— Главное — не философствуй, — добавил Игорь, словно прочитав его мысли. — Копай поглубже — кидай подальше!

Когда шурфы были готовы, в них вертикально выставили 160-е трубы. Внутрь каждой забили в землю металлические стойки, а пространство вокруг них забили щебнем, битым кирпичом и камнем. Над землёй оставалось около двух метров жёсткой опоры.

Игорь ходил от одной стойки к другой, проверяя вертикаль. Он стучал ломом по камням, утрамбовывая их, и каждый удар эхом разносился по пустому полю.

— Засыпаем бутом и щебнем, — говорил он, с силой утрамбовывая ломом битый кирпич и гравий вокруг трубы. — А внутри тоже всё забиваем и трамбуем.

Он постучал по рыжей трубе.

— Пластик здесь просто оболочка. Нам главное, чтобы металл не гулял.

Когда опоры были готовы, пришлось снова идти в строймаркет — за брусом. В том же «Доме и Саде», в дальнем углу склада, нашли стопку сухого соснового бруса 50×100. За две ходки перетащили его в школу и на них закрепили прогоны, связав со стальными трёхметровыми столбами внешнего забора.

Постепенно над площадкой начал появляться каркас. Сначала он выглядел нелепо — несколько вертикальных стоек, брусья, торчащие вверх, куски дерева, соединённые крепежом. Но день за днём конструкция становилась всё более похожей на то, что Игорь представлял в голове.

Затем они сбили односкатные стропила с уклоном от центра к забору, чтобы снег и вода сразу уходили за периметр. Каркас покрыли армированной плёнкой. Её натягивали, перебрасывая через брусья и подтягивая с разных сторон, пока поверхность не стала ровной и тугой. Деревянные рейки прижимали плёнку к каркасу и держали её натяг.

Боковые и заднюю стенку закрыли плотными полосами той же плёнки. Постепенно получились два глубоких, светлых и сухих загона с торцов поля.

Игорь критично осмотрел результат их титанического труда. Миха ждал вердикта, вытирая пот со лба.

— Ладно, сойдёт для сельской местности.

— Это у тебя «хорошо» так звучит?

— Это у меня «надюсь, не развалится завтра» так звучит.

— А послезавтра?

Игорь ещё раз посмотрел на навес, прищурившись. Он видел каждый узел, каждое соединение, каждую слабую точку.

— Так далеко я не загадываю.

Ванны установили под навесами. Они были лёгкими, гладкими и совершенно не предназначенными для того, чтобы в них по нескольку раз в день пихались десятки животных. Поэтому Игорь решил проблему самым простым способом. Из стального прута он нарезал полуметровые костыли и в тисках в кабинете труда кувалдой загнул в Г-образную форму. Через крепёжные отверстия в ножках ванн кувалдой наглухо загнал их в грунт.

Вечер перед бурением Игорь и Миха провели в школьной мастерской. На верстаке лежали отрезок пятидесятой пластиковой трубы, пара латунных обратных клапанов, полипропиленовые заглушки на пятьдесят миллиметров, коловорот, найденный здесь же, и старый кожаный ремень.

Игорь взял в руки латунный обратный клапан, повертел его в пальцах. Свет от керосиновой лампы играл на матовой поверхности металла.

— Смотри, Михайло. Принцип здесь простой.

Он положил деталь на ладонь.

— Один клапан впускает воду снизу и не даёт ей вернуться обратно. Второй работает на поршне. Тянешь вверх — вода поднимается. Давишь вниз — поршень набирает следующую порцию.

— И всё?

— Почти.

Игорь показал сыну подпружиненную тарелку внутри клапана.

— Вот этот будет нижним, донным. Ставим его в самом низу, на входе из скважины. Когда поршень идёт вверх, внутри трубы давление падает, клапан открывается и вода заходит снизу.

— А когда поршень идёт вниз?

— Нижний клапан захлопывается. Вода остаётся в цилиндре и должна пройти над поршнем.

Миха взял пластиковую заглушку и повертел её в руках, прикидывая вес.

— Чтобы не точить деревянный, берём фабричную заглушку. Она почти идеально подходит под внутренний диаметр пятидесятой трубы.

Он взял коловорот и протянул его сыну.

— Насверли ка несколько отверстий.

Миха зажал заглушку в тисках и начал размеренно крутить рукоять коловорота. Сверло с сухим треском пробивало пластик, и стружка падала на пол мелкой белой лапшой.

— Через эти отверстия вода будет проходить над поршнем, когда мы толкаем рычаг вниз, — продолжил Игорь, следя за работой сына. — Сверху ставим кожаный лепесток с шайбой. На обратном ходе он перекроет отверстия.

— А сам поршень насаживаем на штангу.

Игорь взял готовую деталь и показал сыну.

— Идёшь вниз — вода проходит над поршнем. Идёшь вверх — лепесток закрывает отверстия, и поршень тащит столб воды наверх. Одновременно снизу засасывается новая порция.

Миха кивнул, вникая. Ему нравилось, как отец объясняет — просто и без лишних слов.

— Главное — чтобы всё это не пропускало воздух там, где не надо.

Они собрали два одинаковых цилиндра, проверили ход поршней и несколько раз отрегулировали рычаги. Работа получилась грубой, почти кустарной, но Игорь был уверен: работать будет. Он знал это так же, как знал, что любой инструмент можно заставить работать, если понять, как он устроен.

На следующее утро благодаря шнековому буру они за пару часов пробурили первую скважину прямо у загона. Глубина получилась около пяти метров. Грунт вынимали порциями, вытаскивая шнек и стряхивая с него землю.

Вскоре пошёл влажный песок.

— Ещё немного...

Нагревая насадки паяльника в углях костра, они спаяли пропиленовый ствол, опустили его с фильтром-иглой и смонтировали качалку.

Игорь несколько раз проверил соединения, потом взялся за рычаг. После четвёртого качания из слива сначала пошла мутная вода. Потом вместе с водой полез песок. Через несколько минут цвет струи изменился. Грязь исчезла. Из трубы ударила ледяная, совершенно прозрачная вода.

— Ух ты! Получилось! Я попью?

Игорь покачал головой.

— Не вздумай! Её нельзя так пить.

Миха ещё раз взглянул на прозрачную струю, недоверчиво.

— А выглядит вроде бы нормально.

— Вода вообще умеет хорошо притворяться.

Они прокачали её ещё некоторое время, после чего перешли в подвал школы. Выбив ломом бетонный пол, за полдня пробурили вторую скважину глубиной около трёх с половиной метров и закрепили второй насос.

Теперь у них было две скважины и две качалки.

— Фильтры мы врежем прямо в магистраль после насоса.

Игорь подтащил к себе прозрачные колбы. Пластик тускло блеснул в свете фонарика.

— Первым пойдёт нитяной картридж. Он заберёт мельчайшие песчинки и взвесь. Вторым — угольный. Он нужен для органики, части растворённых загрязнений и запаха.

Миха посмотрел на прозрачную колбу.

— И после этого уже можно пить?

— Нельзя, козлёночком станешь.

— А фильтр на что?

Игорь усмехнулся.

— Чтобы сделать воду чище.

Он постучал пальцем по колбе.

— А питьевую воду для людей всё равно кипятим. Во избежание.

— А скотине?

— А скотина обойдётся, будет пить сырую из поилок.

Миха кивнул, принимая логику. Он уже начинал понимать: в новом мире всё было проще и сложнее одновременно. Проще — потому что не нужно было думать о мелочах. Сложнее — потому что каждая мелочь могла убить.

— А если картриджи закончатся?

Игорь ненадолго задумался. Он посмотрел на колбы, потом на сына, потом на стены подвала.

— Ну, тогда вспомним кустарный метод.

Он начал загибать пальцы.

— Пятилитровая бутылка. Снизу слой ткани. Потом галька, кварцевый песок и толчёный берёзовый уголь из костра.

Он постучал пальцем по столу.

— Уголь хороший сорбент. Вода через такой фильтр будет становиться заметно чище, но пить её всё равно только после кипячения.

— А заводских картриджей надолго хватит?

— Пока расход небольшой — надолго.

Игорь посмотрел на прозрачные колбы, и в его взгляде мелькнула тень тревоги. Он знал: всё когда-нибудь кончается.

— А дальше будем думу думать, чем заменить.

Он вздохнул.

— Но, похоже, придётся учиться делать всё самим.

Игорь подсоединил колбы и качнул рычаг. Вода пошла по прозрачной трубке. Прошла через первый картридж, затем через второй и тонкой струёй начала наполнять эмалированный бак, который они притащили из разгромленной школьной столовой. Он ещё раз проверил соединения и только после этого закрыл кран.

Школа постепенно приобретала странный, непривычный, но уже почти домашний вид.

В коридорах пахло сырой штукатуркой, дымом и едой. Мир вокруг по-прежнему оставался разрушенным и опасным, но внутри школы появлялись маленькие островки порядка.

У каждого инструмента теперь было своё место. Каждая канистра и каждая кастрюля постепенно превращались из случайной найденной вещи в часть будущей жизни.

Лена с Юлей полностью взяли на себя кухню. Комбикорм запаривали кипятком в большом баке. Когда смесь разбухала, её выкладывали на сложенную в несколько слоёв прочную марлю и отжимали. Жидкость и размокшая мелкая масса проходили сквозь ткань, а самые грубые частицы — жёсткая шелуха и крупные оболочки зёрен — оставались в марле. Их выбрасывали. Получившуюся густую массу смешивали примерно пополам с мукой из высушенной и истолчённой заболони сосны и липы.

Лена долго вымешивала получившееся тугое тесто руками. Оно липло к пальцам, плохо поддавалось и пахло лесом, но постепенно становилось однородным. Из него она выпекала на сухой сковороде плотные, румяные лепёшки. Запах у них был странный — древесный и тяжёлый. Лепёшки получались плотными, сухими и довольно горьковатыми.

Есть их было невкусно. Зато они надолго забивали желудок и могли храниться несколько дней. В подвале уже стояли три сорокалитровые выварки с прокипячённой и профильтрованной водой и два мешка с лепёшками.

На шестой день с самого утра зарядил мелкий весенний дождь. Небо затянуло серой низкой облачностью. Вода стекала по окнам школы тонкими дорожками, и этот звук казался почти уютным — как напоминание о том, что мир всё ещё жив, пусть и в другом виде.

Игорь и Миша поочерёди дежурили на крыше школы.

— Батя! Беги сюда! Скорее!

— Что? — запыхавшийся Игорь упёрся руками в колени и вопросительно посмотрел на сына.

— Смотри! Там что-то двигается.

— Где?

— Вооон, около железнодорожного моста.

Игорь посмотрел в указанную сторону.

Сначала он увидел только серую стену дождя. Из-за поворота насыпи медленно вытягивалась длинная колонна. Впереди шёл пешком Дима, ведя свой велосипед за руль. За ним двигались одна за другой шесть запряжённых лошадьми подвод с высокими бортами. Колонна продолжала приближаться. Игорь нахмурился.

— Что-то их как-то многовато, больше, чем я ожидал.

На первой телеге правил лошадьми Михалыч. Он сидел на телеге и зорко осматривал окрестности. На ремне через плечо у него висел потёртый, но ухоженный АКМ с характерным ярким оранжевым бакелитовым магазином.

Он выглядел спокойно, только взгляд постоянно бегал по сторонам, цепко, по-охотничьи.

Крепкие мужики и женщины на вид лет сорока шли с коротким интервалом, держа оружие наготове, непрерывно контролируя свои сектора и не давая скоту разбежаться. В руках большинства блестели стволы двухстволок и помповиков, но у некоторых были карабины СКС.

Дети и совсем немощные сидели в одной из подвод, с любопытством разглядывая окрестности. Охранение плотным кольцом окружало внушительный гурт. Десяток молочных коров. Четыре молодых бычка. Полдюжины коз. Три жеребёнка при кобылах. И шумная отара из полусотни овец с круторогим бараном.

На телегах возвышались мешки с зерном, узлы с одеждой, решётчатые клетки с ушастыми кроликами и крякающими утками, курами. Лежали и возмущённо хрюкали связанные свиноматки. Последняя телега везла почти полстога сена.

Миха смотрел на всё это широко раскрытыми глазами.

— Бааать.

— Чего?

— Они же весь свой хутор привезли.

Игорь хмыкнул.

— Похоже на то.

Миха сорвался с места. Игорь — следом. Они выскочили во двор школы и распахнули ворота.

Колонна втянулась на внутренний двор. Гул, вонь скота, мычание, блеяние, ржание, кряканье, топот копыт. И мгновенно, заглушая все «ароматы», вылезла вонь навоза — густая и тяжёлая...

Оцепление перестроилось так быстро, словно люди делали это сотню раз. Они почти профессионально перекрыли въезд и распределились по сторонам, прикрывая ворота и внутренний двор.

Михалыч легко спрыгнул с подводы и поправил ремень АКМ-а. И крепко пожал руку подошедшему к нему Игорю.

— Дошли, Васильич. Всех довёл.

Он сильно хлопнул Игоря по плечу.

— Димка твой — орёл! Быстро до нас домчался. Ну и мы организовались как надо — ни одна сука на дороге подступиться не осмелилась. Весь хутор с потрохами забрали!

— Да я вижу, — Игорь растерянно почесал затылок и ещё раз оглядел двор и огромное ревущее хозяйство. — Весь хутор — это ты, оказывается, серьёзно.

Михалыч довольно хмыкнул.

— Михалыч.

— Ась?

— Ты же тогда вроде говорил про пару коров и десяток овец! А тут целая агрофирма! Они же скважину за день выпьют!

Михалыч оглядел открытую часть футбольного поля и два навеса с торцов.

— А ты как хотел, Васильич? Мы скотину бросить не могём.

— Михалыч, ты что, не видел, сколько их?

— Ну видел.

— И?

Он посмотрел на него совершенно серьёзно.

— Но главное сейчас не вода.

Игорь поднял брови.

— А что?

Михалыч обвёл взглядом двор.

— Главное — не устроить здесь скотный двор имени конца света.

Миха хихикнул.

Михалыч бросил на него хмурый взгляд.

— Чего смешного?

— Ничего. Это я так, от неожиданности.

— Ясненько.

Он повернулся к полю.

— Вот смотри, вместе эту ораву на одно поле выпускать нельзя ни в коем случае.

Он погладил ствол автомата, словно тот помогал ему лучше думать.

— Перво-наперво — бычки и кобылы. Большие животные. В давке жеребят затопчут, овец перекалечат.

Он начал тыкать пальцами.

— Овец с козами — в один торец, коров с телятами и лошадей — в другой.

Потом ткнул пальцем в сторону свиней.

— А вот этим срочно отдельный глухой загон.

— Из чего?

— Из чего найдёте — из того и сбивайте.

Михалыч покачал головой.

— Свинья — зверь хитрый и сильный. Как депутат перед выборами. Она сетку подроет за десять минут и уйдёт на вольные хлеба.

Он посмотрел на Игоря.

— Потом всем хутором за ней бегать будем.

— Понял.

— И ещё.

Михалыч перевёл взгляд на колонку скважины.

— Твоего напорчика из скважины нам явно не хватит, когда всё стадо запрём.

Он кивнул на коров.

— Коровы досыта напиться захотят — ванны перевернут. А если начнут толкаться, ещё и друг друга покалечат.

Игорь нахмурился. Он посмотрел на поилки. Потом на стадо. Проблема стала очевидной.

— И что предлагаешь?

— Накопители нужны.

— Ну да. Это понятно.

— Бочки, еврокубы, любые подходящие ёмкости. Всё, что найдём.

Михалыч показал рукой на навес.

— Поднимем их на брусья. Будем качать воду в накопители, а оттуда шлангами самотёком разводить по поилкам в каждый сектор.

— Займёмся, Михалыч, ресурсов полно.

Он повернулся к прибывшим.

— Мужики — давайте перегородки в загоне начнём делать! Женщины, дети и старики — в подвал школы! Там сухо и тепло. Лена с Юлей горячей каши и лепёшек напекли. Кипячёная вода есть.

Люди начали быстро расходиться. Одни пошли к школьным дверям. Другие принялись разгружать телеги.

Несколько мужчин уже начали искать по этажам доски, парты и всё, из чего можно было собрать перегородки. Овцы сбились в плотную шумную массу. Козы немедленно начали лезть туда, куда их никто не приглашал. Свинья завизжала так, словно её уже резали. Лошади нервно переступали ногами. Коровы ревели, отвечая друг другу из разных концов двора.

Михаил ошарашенно смотрел на происходящее. Потом повернулся к отцу.

— Бааать.

— Ну чего опять?

— А это точно можно назвать базой?

Игорь оглядел школьный двор.

Навесы. Скважина. Бочки. Стадо. Дети.

Школьный подвал, который ещё несколько дней назад был просто пустым помещением. Теперь всё это действительно напоминало маленькое поселение. Нервное. Шумное. Пахнущее навозом, дымом и мокрым деревом. Но живое.

Игорь ещё раз посмотрел на людей, которые уже разбирали телеги и строили перегородки.

— Ой, да иди ка ты в жопу, сынок, я и сам в ахуе — ласково ответил он.

Михалыч в это время осмотрел территорию. Потом на навесы по краям стадиона, на прочную дверь школьного подвала. Он некоторое время молчал. Потом качнул головой.

— Ну ты и жук, Васильич...

Он усмехнулся.

— Какую классную базу нам подобрал!

Он ещё раз оглядел двор.

— Теперь точно — не пропадём, поживём ещё!

Обычная жизнь, подумал Игорь, наверное, именно так и возвращается. Не торжественно и не сразу. Сначала появляется вода. Потом крыша, еда. Потом люди. А потом вдруг оказывается, что у тебя во дворе шестьдесят человек, несколько десятков животных, бочки с водой и свинья, которая пытается сбежать через забор.

База действительно была.

Оставалось только понять, хватит ли её на всех.

Глава 19 Первые решения...

Утро после прибытия колонны началось с многослойного шума. Школьный двор, ещё вчера пустой и тихий, как заброшенный плац, за одну ночь превратился в бурлящий хлев. Мычали коровы — протяжно, с тоской, от которой сводило скулы. В наспех сколоченных загонах бились овцы, их грязная, свалявшаяся за зиму шерсть парила на холодном воздухе. Мужики под руководством Михалыча завершали зонирование футбольного поля: вбивали обрезки труб, натягивали проволоку.

Небо висело низко, тяжёлое, цвета цинка. Где-то за крышами девятиэтажек, за полосой голых тополей, угадывалось солнце — не яркое пятно, а просто участок неба чуть светлее остальных. Воздух пах навозом, сырой древесной стружкой и кислым дымом от костров. Дым не поднимался, а стелился по двору, цеплялся за ноги, забивался в горло.

Когда с первыми организационными хлопотами по стаду было покончено и последнюю корову загнали за загородку, Игорь, Дима, Миха и Михалыч собрались у крыльца школы. Бетонные ступени потрескались, в щелях пробивалась бледная трава. На широком наружном подоконнике кто-то из прошлой жизни забыл пластиковый стаканчик — он валялся на боку, выцветший, с трещиной от мороза.

Михалыч затушил самокрутку о голенище кирзового сапога, поправил ремень АКМ — автомат тяжело качнулся на спине, приклад стукнул по солдатской фляжке, висящей сзади на поясе, — и, хмыкнув в усы, оглядел присутствующих. Его лицо было обветренным, тёмным, с глубокими бороздами морщин.

— Так, орлы. Вопрос на засыпку. Что самое главное при обустройстве большого лагеря, когда вместе собралась куча народа и скотины?

Дима, не отрываясь от вязки узлов на проводе, ответил первым:

— Вода. Без воды лагерь не простоит и трёх дней.

— Еда, — возразил Миха, растирая плечо под ватником — там, где врезался ремень от мешка.

Михалыч качнул головой. Выдержал паузу. Прищурился так, что глаза превратились в две тёмные щели под нависшими бровями.

— Эх, молодёжь бестолковая... Вода, еда... Главное, паршивые вы мои стратеги, — он ткнул пальцем в небо, — это сортир! Если мы прямо сегодня этот вопрос не решим, то тут всё за неделю вокруг засрём в три слоя. А там и до тифа с дизентерией рукой подать.

Он развернулся и указательным пальцем, с почерневшим от табака ногтем, ткнул в сторону дальнего угла школьного двора — туда, где забор граничил с пустырём, заросшим бурьяном по пояс.

— Там надо выкопать выгребную яму у самого забора, под сральник. А сверху срубим будку из досок.

Игорь задумчиво потёр подбородок. Щетина за неделю отросла жёсткая, колола ладонь. Он покачал головой, глядя на чёрную, тяжёлую грязь, в которой уже увязали сапоги.

— Михалыч, идея верная, но решение так себе: копать замёрзший или раскисший грунт на три метра глубины — это убить весь день и плотно занять трёх крепких бойцов. Зачем тратить силы зря?

— А делать-то что? В кусты ходить? — хмыкнул Михалыч, сплёвывая в сторону.

— Вон на набережной, у парковой зоны, позапрошлой весной поставили с десяток биотуалетов, — ответил Игорь. — Мы можем снарядить одну подводу и за два рейса привезти сюда штуки четыре.

Михалыч усомнился. Потянул себя за бородку, перебирая жёсткие, седые волоски.

— Набережная — это хорошо. Но эта кабина, чай, неподъёмная? Четыре человека её на подводу затащат?

— Кабина пластиковая, весит около восьмидесяти килограммов, — Игорь пожал плечами. — Вчетвером без проблем погрузим. Две в телегу войдут нормально, за два рейса четыре привезём.

— А если баки целые, так вообще красота, — кивнул Михалыч. — Поставим и пользуемся как положено.

— Именно. Съездим, посмотрим. Если найдём четыре целых — вопрос закроем быстро.

— А если не найдём?

— Тогда вернёмся к твоей яме, — усмехнулся Игорь.

Михалыч фыркнул, и усы его дёрнулись:

— Во! Уже разговор.

— Время нам сейчас критически важно. Вопрос с кабинками закроем быстро, одной подводой. А вот все остальные пять подвод надо срочно направить в промзону, на тот склад с комбикормом, который я нашёл во время разведки. Там тонны комбикорма. Перевозка всех мешков займёт у нас весь остаток дня до самой ночи, не меньше...

Михалыч согласно кивнул. Его рука сама легла на цевьё автомата — привычный жест, как другие поправляют очки.

День выдался пасмурным, без единого просвета. Небо давило на город плоской серой крышкой. Над рекой тянул сырой, промозглый ветер, от которого слезились глаза и немели уши. Талая вода бежала по обочинам мутными ручьями, неся окурки, обрывки полиэтилена и чёрную, маслянистую грязь. Деревья вдоль дорог стояли голые, с почерневшими от сырости стволами, и только на некоторых тополях набухли липкие, коричневые почки.

Игорь решил разделить силы: одну подводу под управлением Михи отправил на набережную за кабинами, а сам вместе с Димой, Михалычем и остальными пятью повозками двинулся в промзону за комбикормом.

Парковая аллея встретила Миху и троих бойцов зловещей тишиной. Здесь не было ни птиц, ни ветра в кронах — деревья стояли мёртвые, с обломанными ветвями, и только сухие листья шуршали под ногами, как битое стекло. Слева, за полосой кустарника, тускло поблёскивала река — тяжёлая, свинцовая, с редкими льдинами у берегов. Правее, за покосившимися скамейками, чернели пустые окна летнего кафе. Стёкла выбиты, внутри — мрак и запах гнилого картона.

Синие пластиковые будки биотуалетов стояли в ряд напротив кафе, покосившиеся, покрытые слоем сухой листвы и птичьего помёта. Одна упала на бок и лежала, как поваленный надгробный камень.

Мужики разошлись, начав одну за другой обходить кабины. Проверяли стены, нажимая ладонями на пластик — не прогибается ли, не хрустит ли. Осматривали двери, вентиляционные трубы, заглядывали под днища, приседая на корточки в грязь.

У первой кабины бак оказался расколот. Пластик снизу разошёлся длинной, неровной трещиной — замёрзшая за зиму вода расширилась и разорвала ёмкость. Из щели торчали белёсые, зазубренные края.

У второй бак тоже оказался повреждён — дно провисло, и при нажатии пластик издал тошнотворный, влажный хруст.

Третья выглядела ещё хуже: одна стенка была треснута от верха до низа, дверь перекосило так, что она не закрывалась, а внутри, на полу, чернела промёрзшая, зловонная жижа.

Следующие несколько кабин оказались в разном состоянии. Где-то были повреждены петли, где-то треснул пластик от мороза, где-то кто-то уже побывал до них — двери сорваны, внутри всё разворочено.

Наконец нашли первую действительно целую.

Мужик с карабином присел на корточки, посветил фонарём под днище. Луч выхватил ровную поверхность накопительного бака — без трещин, без вздутий. Он постучал костяшками пальцев по пластику. Звук был глухим, плотным.

— Во! Целый!

Проверили крышу, осмотрели соединения. Внутри оказалось совсем немного замёрзшей жидкости — тонкий, желтоватый слой на дне.

Они продолжили осмотр, двигаясь вдоль ряда кабин. Ветер с реки усилился, задувал за воротники, пробирался под ватники. Пальцы коченели, даже в рукавицах.

Вскоре нашли ещё три подходящие кабины. У всех накопительные баки были целыми, а внутри оставалось совсем немного жидкости — недостаточно, чтобы расширившийся при замерзании лёд разорвал ёмкости.

— Всё, четыре есть, — подвёл итог Миха, выпрямляясь и разминая поясницу. — Больше искать смысла нет.

Мужики слаженно подцепили первую кабину за угловые стойки. Вопреки опасениям, пустой биотуалет действительно весил около восьмидесяти килограммов. Пластик скрипел, норовя выскользнуть из рук, но вчетвером они легко погрузили две кабины в телегу, уложили их на бок, чтобы не повредить стены и двери, и перевязали пеньковой верёвкой. Верёвка впивалась в ладони, но узлы затянули на совесть.

— Поехали, — сказал Миха, забираясь на облучок. — Первые две отвезём, вторым рейсом заберём остальные.

Лошадь тронулась, копыта зачавкали по размокшему асфальту. Повозка медленно покатилась обратно к школе, оставляя за собой две глубокие колеи в грязи.

Через некоторое время Миха с мужиками вернулся на набережную за оставшимися двумя кабинами. Погрузка прошла уже без лишних приключений — работали быстро и молча. Вторую пару закрепили так же тщательно и отправились на базу.

Тем временем основная группа подошла к ангару в глубине промзоны. Здесь город кончался и начиналось другое: бетонные заборы, ржавые ворота, остовы кранов на фоне серого неба. Тишина стояла мёртвая — ни гудка, ни лая, ни человеческого голоса. Только ветер гонял по асфальту обрывки газет и пластиковые пакеты, и они шуршали, как сухие листья. Высокий бетонный забор потрескался, арматура торчала из сколов, рыжая от ржавчины.

Игорь с Димой первыми поднялись по пандусу к дверям склада. Бетон под ногами был скользким от талой воды. Они распахнули металлические двери, петли завыли протяжно, на одной ноте, и звук эхом ушёл в глубину помещения.

В нос тут же ударил густой, сухой запах комбикорма и пыли. Он был настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом. После месяцев подгнившей капусты, плесени и сырого дыма этот запах казался почти сладким, хлебным. Всё стояло ровно так, как Игорь видел в прошлый раз.

— Ничего себе... — выдохнул Дима, посветив фонарём в глубину помещения. Перед ними рядами, почти до самого потолка, стояли поддоны, заставленные пятидесятикилограммовыми мешками. На жёлтой бумажной упаковке чётко читалась маркировка: «Комбикорм для КРС и мелкого рогатого скота». Мешки были тугие, плотные, ни один не провис и не порвался.

— Здесь же тонн тридцать, не меньше! — ахнул Михалыч, подходя к ближайшему поддону и проводя ладонью по гладкой бумаге мешка. — Сухой, плотный, мыши даже засрать не успели! Игорь, да это же спасение для нашей скотины на всю весну! С этим кормом у нас и молоко будет, и бычки вес не потеряют!

— Сложили здесь на совесть, — Игорь задрал голову, осматривая крышу ангара. Бетонные плиты были целыми, ни одного подтёка, ни одного тёмного пятна сырости. — Протёков нет, всё сухое. Но расслабляться рано. Нам надо забить все пять подвод под завязку и постараться сделать сегодня ещё пару рейсов.

Погрузка превратилась в тяжёлую конвейерную работу. Мужики встали цепочкой от поддонов до подвод. Тяжёлые мешки по пятьдесят килограммов переходили из рук в руки, отправляясь на деревянные настилы повозок. Спина гудела уже на десятом мешке, пальцы в рабочих рукавицах цеплялись за шершавую ткань, пыль забивалась в нос, в рот, оседала на потных лицах серым налётом. Но работа шла споро — осознание того, какую ценность представляют эти мешки, придавало сил всем без исключения. Никто не жаловался. Только слышалось тяжёлое дыхание, глухие удары мешков о настил и изредка — короткое, сдавленное кряхтение, когда кто-то перехватывал груз поудобнее.

Когда все подводы просели под тяжестью мешков, а лошади переступили с ноги на ногу, недовольно фыркая, Игорь вышел на пандус осмотреть окрестности. Промзона лежала перед ним серой, безжизненной равниной бетона и ржавого металла. Где-то вдалеке, за полосой гаражей, виднелась железнодорожная насыпь.

По дороге со стороны города к складу медленно приближалась чья-то одинокая фигура.

Игорь поднял руку, давая сигнал мужикам приостановить погрузку. Михалыч аккуратно сместился за угол ангара, повесив рукав куртки над стволом АКМ так, что автомат был скрыт, но готов к стрельбе в одно движение. Дима встал у края пандуса, положив ладонь на рукоять ножа, как будто просто поправлял ремень.

Человек приближался медленно, без суеты. На нём был засаленный стёганый ватник, пропитанный потом и грязью до такой степени, что ткань лоснилась, старая шапка-ушанка с облезлым мехом и потёртые валенки с калошами, из которых торчала серая, свалявшаяся шерсть. Руки он держал на виду — ладони раскрыты, пальцы растопырены. Оружия при нём не просматривалось — разве что за поясом, заткнутый за верёвку, торчал рабочий топор с зазубренным лезвием.

— Эй, хозяева! Не стреляйте! — крикнул незнакомец, остановившись метрах в десяти от пандуса. Голос у него был сиплый, надтреснутый, как у человека, который долго не говорил. — Я просто поговорить!

— Стой там, — громко ответил Игорь. — Ближе не подходи. Ты кто такой?

Старик остановился. Его колени слегка дрожали — то ли от холода, то ли от страха.

— Дед Петро я. Степаныч. Тут на промзоне сторожем работал. Вон там, за складами, каморка моя была.

Он махнул рукой куда-то в сторону бетонных коробок, за которыми темнели гаражи и трансформаторные будки.

— После всего один остался. Вот и живу как-то.

Игорь внимательно осмотрел старика. Тощий, с впалыми щеками, на которых проступали жёлтые пятна. Глаза — водянистые, но не мутные, в них читалась покорность и усталая, собачья надежда.

— А к нам зачем подошёл?

Степаныч на секунду замялся. Его кадык дёрнулся — он сглотнул. Потом развёл руками, и ватник зашуршал.

— Увидел подводы, людей, смотрю — мешки грузите. Комбикорм, что ли?

— Комбикорм, — подтвердил Игорь.

Старик оживился, его лицо на мгновение преобразилось:

— Для скотины?

— Для скотины.

— Ну, тогда понятно. А то думаю: может, люди научились его есть.

Степаныч кивнул, но улыбка быстро сошла с его лица, как вода с камня.

— Вот и хорошо. Значит, люди у вас есть... Может, и мне место найдётся?

Игорь нахмурился. Ветер трепнул полы его куртки.

— А почему мы должны тебя брать?

— А куда мне ещё? — старик пожал плечами, и в этом жесте было столько безнадёжности, что Дима отвёл взгляд. — Один я здесь долго не протяну. Еды почти не осталось. Ночью всякая шваль шастает. Сегодня вас увидел — решил попытать счастья.

— Чем ты нам можешь быть полезен?

— Промзону эту знаю как свои пять пальцев. Каждый склад, каждый проезд, где что было, где что осталось. До катастрофы здесь двадцать лет сторожил. Печку топить умею, за хозяйством следить. Работы не боюсь.

Игорь переглянулся с Михалычем. Тот чуть заметно пожал плечами: решай сам...

— Ладно. Допустим, работу мы тебе найдём. А вот насчёт остального... Что вокруг происходит?

— Вот это, сынок, как раз рассказать могу.

Он немного помолчал, будто собираясь с мыслями. Ветер донёс откуда-то запах гари — не свежей, а старой, въевшейся в стены.

— За железной дорогой, на старой автобазе, с неделю как люди объявились. Человек пятнадцать, может, чуть больше. Пара вроде бывших зэков.

— Вооружены? — быстро спросил Дима.

— Есть у них оружие. Охотничьи ружья видел. Пару раз ещё стреляли чем-то — звук не такой, как у дробовика. Пистолет, наверное. Кто у них главный, точно не знаю. Вроде как лысый такой, его все слушались...

— В город они не совались? — спросил Игорь.

— Пока нет. Но по окраинам шарят. Днём редко, больше к вечеру. Видать, сами ищут, чем поживиться.

Игорь бросил короткий взгляд на нагруженные подводы. Мешки с комбикормом лежали открыто, жёлтая бумага ярко выделялась на фоне серого бетона.

— Нас они видели?

— Не знаю. Сегодня утром я вас здесь ещё не видел. Если только кто-нибудь из них дальше железки ходил...

Игорь задумался. Где-то в промзоне завыл ветер, прогоняя эхо между бетонными стенами.

— Что-нибудь ещё полезное в округе осталось?

Степаныч почесал щёку, и под ногтями виднелась чёрная грязь.

— Нефтебаза за рекой — пустая. Зимой там пожар был, всё к чёртовой матери выгорело. А вот водокачка за парком... Там, насколько помню, дизель-генератор должен быть.

Михалыч поднял голову. Его брови поползли вверх.

— Рабочий?

— В прошлом году работал. Я сам видел, как его запускали. И пару бочек солярки туда завезли. Потом всё закрыли, а что с ним стало — не знаю. Может, и цел до сих пор.

Игорь посмотрел на Михалыча. Тот коротко кивнул. Информация действительно была стоящей...

— Ладно, Степаныч. Берём тебя с собой.

Старик не сразу поверил. Его рот приоткрылся, обнажив редкий ряд почерневших зубов.

— Правда?

— Правда. Но сразу предупреждаю: бесплатных пассажиров у нас нет. Жильё и пайку отработаешь. Первое время будешь при Михалыче — по хозяйству и на складе. Посмотрим, что ты за человек. Будешь полезен — останешься. Начнёшь чудить или таскать чужое — вылетишь за ворота быстрее своего визга.

— Понял. Всё понял!

Степаныч заметно расслабился. Его плечи опустились, и он впервые за весь разговор улыбнулся — робко, одними уголками губ.

Дима вытащил из кармана ватника краюху подсушенного хлеба и кусок солёного сала, завёрнутый в тряпицу. Протянул старику.

— На, подкрепись пока.

Степаныч нерешительно посмотрел на еду. Его руки дрожали, когда он тянулся за хлебом.

— Бери, — сказал Дима. — Потом поможешь с мешками.

Степаныч осторожно взял хлеб и сало, словно боялся, что всё это сейчас исчезнет. Прижал к груди, потом сунул хлеб за пазуху, прямо на тело, а сало завернул обратно в тряпицу и спрятал в карман ватника.

— Спасибо, сынки.

— Не благодари, — буркнул Михалыч. — Работой отдашь.

Старик кивнул и, подхватив край мешка, принялся помогать с погрузкой. Его тощие руки вздулись венами, но он тянул, стиснув зубы, и ни разу не остановился передохнуть.

Когда последние мешки легли на подводы, Игорь ещё раз посмотрел в сторону железной дороги. Насыпь чернела на горизонте ровной, тёмной полосой. За ней, где-то в серой дымке, пряталась автобаза. Пятнадцать вооружённых человек. Пока они о школе ничего не знали. Но долго это продолжаться не могло.

— Поехали, — сказал Игорь. — Пока совсем не стемнело.

Подводы тронулись в обратный путь. Колёса заскрипели, лошади зацокали копытами по разбитому асфальту. Степаныч шёл рядом с последней телегой, держась за борт, и его валенки шлёпали по лужам.

К школе они вернулись, когда солнце уже цеплялось за крыши девятиэтажек, окрашивая серое небо в грязно-оранжевый цвет. Длинные тени от зданий легли поперёк двора, и в них было холоднее, чем на свету.

У самых школьных ворот их ждало неожиданное зрелище.

Мужчины и женщины из общины, объединившись по три-четыре человека, волокли со стороны ближайших девятиэтажек огромный диван из тёмной натуральной кожи. Кожа слегка потрескалась от времени, но всё ещё лоснилась, и на подлокотниках виднелись следы чьей-то прежней, мирной жизни — царапины, потёртости. Следом тащили глубокие мягкие кресла и свёрнутые в рулоны тяжёлые ковры.

Оказалось, пока мужчины занимались погрузкой комбикорма, несколько групп уже успели обследовать ближайшие дома. В одном из подъездов они прошли квартиру за квартирой, выбирая из оставшегося имущества самое добротное и пригодное для базы. Всё, что действительно могло пригодиться, складывали внизу и постепенно перетаскивали в школу.

Михалыч, соскочив с подводы, аж самокрутку уронил от изумления. Та покатилась по грязи, и он даже не нагнулся за ней.

— Это что за...?! — гаркнул он, упирая руки в бока. Его лицо побагровело. — Кому сказано было периметр держать да за стадом смотреть?! Вы чего тут устроили, ироды?! Нам тут укрепляться надо, а они хоромы обустраивают!

Один из мужиков, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони и перехватывая удобнее кожаный подлокотник, виновато, но с гордостью буркнул:

— Так, Михалыч... Нам же как-то шестьдесят человек расселять. Не на голых же партах бабам с детьми спать? В квартирах всё брошено, выбор — бери не хочу. Мы самое лучшее выбрали. Зачем утиль тащить, если нормальная мебель без дела пропадает? И ковры на стены пустим — теплее будет...

Михалыч открыл было рот, чтобы выдать очередную тираду — его грудь уже набрала воздух, — но тут его взгляд упал на женщину, которая шла рядом с диваном, прижимая к груди подушку в наволочке с мелкими цветочками. Рядом с ней семенил мальчишка лет восьми, волоча за собой большого плюшевого медведя с оторванным ухом. Михалыч посмотрел на голые школьные стены, на выбитые окна, затянутые плёнкой, на детей, которые топтались у крыльца в чужих, великоватых куртках.

Он закрыл рот. Тяжело вздохнул — так, что ватник на груди поднялся и опустился. Махнул рукой.

— Эх... Сибариты, мать вашу. Не на партах же спать, и то верно. Ладно, хрен с вами, тащите! Только под ноги на проходе не валить и к вечеру всё по классам распределить.

Он ткнул пальцем в сторону Степаныча, который стоял, переминаясь с ноги на ногу и озираясь: — Степаныч, а ну помоги ковёр дотащить!

— Счас! Всё будет! — бодро отозвался дед и ухватился за край свёрнутого ковра. Его тощие руки побелели от напряжения, но он бодро потащил, меся валенками грязь.

Игорь проводил взглядом кожаный диван, усмехнулся уголком рта и тут же поднял руку, привлекая внимание.

— Мебель дотащите — и все мужики сразу на разгрузку! Пять подвод забиты комбикормом. Всё перетаскиваем на первый этаж, в крайний правый класс, там сухо и все окна целые. С складывать аккуратно, поддоны в строительном супермаркете возьмите и снизу подстелите.

— И сразу три мешка отсыпьте да приготовьте скотине! — добавил Михалыч. — Наше стадо с дороги еле ноги таскает, надо коров и овец прямо сейчас нормально подкормить, чтобы к ночи сытые легли.

— И ещё одно, — Игорь повернулся к старшим мальчишкам, крутившимся у телег. Их было четверо или пятеро, все в переросших куртках, с обветренными лицами и блестящими от возбуждения глазами. — Зайдите тоже в строительный супермаркет на углу и тащите сюда все пустые бочки, канистры и баки, какие найдёте. Но одни туда не вздумайте лезть!

Игорь кивнул Михалычу:

— Выдели пацанам одного взрослого с оружием для страховки. Супермаркет большой, мало ли кто там шкерится.

— Стёпа! — зычно окликнул Михалыч одного из бойцов с карабином. — Сходи с парнями, прикроешь. Ствол держи наготове, ушами не хлопай!

— Парни, слушайте сюда, — Игорь снова обратился к подросткам. — Внутри ищите большие грузовые тележки — платформы или обычные магазинные корзины на колёсах. На них всё и катите, на себе не надо. Все найденные ёмкости ставим снаружи, прямо около загонов для скотины. Будете по очереди наполнять эти бочки из вот этой колонки. Если найдёте слишком тяжёлые металлические ёмкости — не надрывайтесь! Просто запомните, где стоят, и скажете взрослым — сами притащим. Задача понятна? Пошли!

— Ага, ща сделаем! — отозвался один из пацанов, шмыгнул носом и быстро вытер его рукавом куртки, оставив на ткани мокрый след.

Остальные молча кивнули и двинулись следом за Стёпой к массивному зданию супермаркета, тёмному и безмолвному, с зияющими витринами, за которыми угадывались пустые стеллажи.

Подводы тронулись к главному входу школы, и работа закипела с новой силой. Мешки летели из рук в руки, пыль стояла столбом, лошади фыркали и переступали, и над всем этим висел густой, хлебный запах комбикорма, перебивающий даже вонь навоза.

К этому времени Миха с мужиками уже заканчивал устанавливать последние две синие кабины за зданием школы. Первые две они поставили раньше, а теперь завершали второй рейс. Кабины стояли подальше от жилых классов и водозабора, каждая — над своим неповреждённым накопительным баком. Синий пластик нелепо и ярко выделялся на фоне обшарпанных кирпичных стен и серой, раскисшей земли.

Во внутреннем дворе уже разгорелось несколько костров. Дрова трещали, выбрасывая снопы искр, которые гасли, не долетая до земли. Над кострами на треногах из арматуры висели большие котлы, в которых булькала и парила похлёбка. Вокруг суетились женщины, их лица были красными от жара и ветра, руки в саже. Густой дым низко стелился и смешивался с сырым мартовским воздухом, создавая едкую, щиплющую глаза пелену.

Степаныча женщины сразу усадили у одного из костров, дали миску горячего супа с сухарями и кружку чая. Старик обхватил миску обеими руками, грея пальцы, и жадно ел, то и дело оглядываясь по сторонам — быстро, исподлобья, как дворняга, которая боится, что еду отнимут. Суп стекал по его подбородку, но он не замечал.

— Пусть пока у костра посидит, обсохнет, — тихо сказал Михалыч, наблюдая за дедом. Его голос был неожиданно мягким. — Завтра дадим ему метлу да лопату, а там видно будет, на что годен.

Поздно вечером, когда лагерь стих, костры прогорели до тёмно-красных углей, а у входа и на втором этаже встали первые ночные караулы, Игорь, Дима и Михалыч собрались в бывшем кабинете директора. Комната была холодной — и дыхание выходило изо рта белыми облачками. На стенах облезала краска, обнажая серый бетон. В углу стоял перевёрнутый сейф с вырванной дверцей. Никаких карт у них не было — обстановку прикидывали на пальцах, вспоминая знакомые улицы и ориентиры.

На столе горела керосиновая лампа, отбрасывая жёлтые, дрожащие тени. За окном была абсолютная темнота — ни одного фонаря, ни одного светящегося окна на весь город. Только редкие звёзды пробивались сквозь облака, и где-то далеко, за домами, выла собака — протяжно и одиноко.

Игорь поломал на столе сухую спичку и положил одну из половинок на край стола, обозначая автобазу.

— Итак, расклад у нас следующий. По словам Степаныча, за железкой на автобазе сидит банда — порядка пятнадцати человек. Вооружены охотничьими ружьями, может, пара пистолетов есть. Они про нас пока не знают, но по окраинам шарят. Рано или поздно наткнутся или на школу, или на наши подводы.

— Пятнадцать человек — это много, — насупился Михалыч, тревожно потирая шею. Его пальцы оставляли красные следы на коже. — У нас хоть и есть пара автоматов да карабины, но мы ж не воевать сюды пришли. Если они пойдут толпой — нам мало не покажется. Что делать-то будем?

— Атаковать их толпой — дурость, да и не с кем, — продолжил Михалыч, поглаживая усы. В жёлтом свете лампы его лицо казалось высеченным из камня. — У нас тут шестьдесят душ: бабы, дети, скотина. Мужиков дёргать нельзя. Случись что — школу защитить некому будет.

— Верно, — кивнул Игорь. — Поэтому план простой. Первое: школу надо укреплять. Завтра же заколачиваем окна первого этажа досками и щитами, оставляем только узкие щели для наблюдения и один вход. Второе: круглосуточный караул, по два-три человека на смену. Третье...

Игорь посмотрел на Михалыча:

— Михалыч, а что у нас вообще с патронами? Понятно, что мало, их много не бывает, но насколько мы глубоко в заднице?

Михалыч тяжело вздохнул. Достал из кармана один патрон 7,62×39, покрутил его в пальцах — гильза тускло блеснула в свете лампы — и положил на стол. Патрон лёг рядом с половинкой спички, и эта пара казалась до смешного маленькой на фоне пустого стола.

— Негусто, Игорь. Негусто... Если по каждому стволу отдельно считать — примерно по десять патронов выходит. Где-то чуть больше, где-то меньше. Для затяжного боя — считай, ничего.

Игорь заметно огорчился. Потёр подбородок, насупился. Его тень на стене дёрнулась и выросла.

— Да уж, расклад паршивый. С гладкостволом-то ещё полбеды — если совсем прижмёт, дымный порох сами наделать сможем, компоненты найдутся. А вот с нарезными карабинами и твоим автоматом такой фокус не пройдёт, туда самокрут из кустарного дымного пороха не зарядишь.

Игорь помолчал пару секунд, глядя на патрон. Потом прищурился:

— Слушай, Михалыч... А у тебя в закромах не найдётся для нас с пацанами — для меня, Димы и Михи — хоть каких-нибудь запасных стволов? А то ходить без оружия... Я себя прямо пацифистом каким-то чувствую.

Михалыч хмыкнул, поглаживая усы:

— Тебе, Игорь, отдам свою старую вертикалку двенадцатого калибра. Ствол надёжный, бьёт кучно, и десятка полтора патронов с дробью да картечью под неё отсыплю. А вот пацанам... — дед качнул головой, и его тень на стене качнулась вместе с ним. — Пацанам пока ничего не дам. Во-первых, патронов кот наплакал, разбазаривать нельзя. Во-вторых, опыта обращения с огнестрелом у них нет, в темноте со страху ещё друг друга постреляют...

Игорь на секунду задумался и кивнул, соглашаясь:

— Да, тут ты прав, не подумал я. Пацанам огнестрел давать рановато. Пусть пока со своими арбалетами ходят — тихо, надёжно и стрелы многоразовые.

— Вот и ладно, — крякнул Михалыч. — А вертикалку сейчас заберёшь.

Игорь поломал вторую спичку, выстраивая план дальше. Половинки легли на стол, обозначая маршрут.

— Завтра в ночь мы с Димой сходим втихую к железной дороге и посмотрим на эту автобазу издали. Нужно своими глазами увидеть, есть ли у них часовые, сидят ли за забором или шастают вокруг. Никакой стрельбы, только посмотрим и назад.

— Вот это правильно, — подытожил Михалыч. — Глазами поглядите, а там уже думать будем. Я на хозяйстве останусь, за караулами присмотрю. Если кто к забору залезет — подниму всех.

Мужики молча кивнули друг другу. Керосиновая лампа мигнула, тени дёрнулись. А за окном снова завыла собака — ближе, чем раньше.

Глава 20 Мёртвая зона

Перед выходом из директорского кабинета Игорь прижал ладонь к груди Димы, не давая ему сделать ни шагу глубже в полумрак. Керосиновая лампа на столе едва дышала, пуская по растрескавшейся побелке потолка тонкую струйку жирной копоти, пахнущей жженым войлоком.

— Стоп!— выдохнул Игорь. — Сначала досмотр. Ошибку там никто прощать не будет.

Он развернул Диму за плечо к свету, словно манекен.

— Только темное. Штормовка серая сойдет, но застегнись до самого кадыка. Лицо замотай так, чтобы только белки глаз торчали. Бледная кожа в темноте фосфором горит. На руки — перчатки. Любые, хоть рабочие, лишь бы ткань была тёмная.

Игорь бесцеремонно прошелся по карманам ватника парня. Из бокового выудился ржавый гвоздь и пара латунных гильз.

— Всё лишнее вытряхивай. Ключи, мелочь, железяки — всё на стол. Каждая хрень в кармане при ходьбе брякает, а ночью на улице этот звяк за сотню метров разносится. Оставишь нож и запасные болты для арбалета.

Дима молча выгреб на край стола комок смятого полиэтилена, связку ключей от квартиры, которой больше нет, и тусклую монету. Игорь тем временем взял со стола самострел. Металлические плечи дуги поймали желтый отблеск лампы.

— Не годится. Луна сквозь тучи пробьется — сталь даст блик. На, мотай...

Он бросил ему полосу черной промасленной ветоши. Дима принялся туго обматывать дуги, стягивая узлы на концах, пока пальцы не заныли. Игорь же достал из угла старую вертикалку двенадцатого калибра, полученную от Михалыча, и точно такой же тряпкой быстро укутал сдвоенные стволы, оставив открытыми только мушку и срез.

— Главное правило, там, за воротами — молчим. Вообще. Никаких «Игорь, смотри», никаких «ой». Общаемся только руками. Кулак вверх — врос в землю. Ладонь вниз — лег. Указательный палец в сторону — туда смотрят глаза. Понял?

Дима коротко кивнул..

— И иди правильно. Забудь свою обычную походку. Ногу ставишь плавно, перекатываясь с пятки на носок. Сначала ощупываешь подошвой грунт — сухую ветку или битое стекло почуешь сразу, — а потом переносишь вес. На открытое пространство не вылезаешь. Двигаемся вдоль стен, по теням. Помни: зайдешь на пустырь — и на фоне светлого неба твой силуэт будет виден за километр. Нам нужно стать невидимками.

Они спустились на первый этаж. У тяжелых входных дверей школы, заложенных изнутри мешками с песком, стоял в карауле Михалыч. На его плече висел АКМ, из прокуренных усов торчала незажженная самокрутка. Михалыч молча отжал засов. Тяжелая створка приоткрылась ровно настолько, чтобы пролезть человеку, выпуская их из теплого керосинового чрева прямиком в ледяной вакуум.

— Аккуратнее там, орлы, — просипел дед. Они выскользнули наружу. Ночь накрыла лагерь плотным, свинцовым покрывалом. Воздух снаружи казался вымороженным стеклом — он царапал легкие при каждом вдохе. Ветер, бродивший днем, утих, и над микрорайоном повисла звенящая, стеклянная тишина. Капающая с крыши талая вода раздавалась в этой пустоте гулкими ударами маленьких молоточков по жести: кап... кап... кап.

Где-то вдали, на противоположном конце квартала, уныло и тонко заскрипела отставшая от порыва ветра листовая обшивка крыши трансформаторной будки. Игорь пошел первым, Дима пристроился следом, держась в двух шагах за его спиной, боясь дышать полной грудью. Ноги в кирзачах вязли в холодном, раскисшем месиве. Но он старался изо всех сил: мягко опускал пятку, продавливал грязь, прощупывал подошвой скрытые камни и только потом переносил вес. Первые сто метров дались с трудом — икроножные мышцы забились тупой болью от непривычной походки, а дыхание сквозь влажный шарф обжигало губы горячим паром.

Они миновали школьный стадион. Забор из сетки-рабицы остался слева, Игорь резко поднял кулак. Дима замер мгновенно, окаменев на одной ноге, как цапля на краю болота. Игорь медленно повернул голову. За полосой голых тополей чернели туши девятиэтажек. Ни единого огонька в окнах — пустые глазницы темных коробок выглядели так, словно город умер еще в прошлом веке. Из глубины дворов долетел сухой шелест: ветер погнал по асфальту пластиковый пакет. Игорь выждал полминуты, убеждаясь, что это не шаги, и махнул рукой вперед. Они перебежали дорогу, скрываясь в тени гаражного массива. Здесь запах прелого сена и навоза со школьного двора окончательно выветрился, уступив место привычной городской гари, сырому бетону и сладковатой гнили мазута.

Гаражи тянулись длинным темным коридором. Под ногами то и дело хрустел мелкий гравий, и каждый такой звук бил Диме по барабанным перепонкам, казался выстрелом стартового пистолета. Спустя двадцать минут осторожного марша впереди показалась железнодорожная насыпь. Она возвышалась над промзоной темным земляным валом. Черные силуэты рельсов уходили в обе стороны, сливаясь с абсолютной тьмой. За насыпью, примерно в полукилометре, угадывались очертания старой автобазы: высокая водонапорная башня, длинные крыши боксов и ржавый сетчатый забор. Игорь опустился на одно колено прямо в сырую траву и прижал широкую ладонь к земле — сигнал «лечь». Дима рухнул рядом, вжимаясь животом в холодный грунт и прижимая обмотанный арбалет к груди, словно спасительную куклу. Холод насыпи проник сквозь штормовку мгновенно, безжалостно высасывая тепло из костей. Влажный, промерзший за зиму суглинок впитывал остатки человеческого жара, заставляя мышцы пресса сокращаться мелкой, изнурительной дрожью.

Игорь лежал абсолютно неподвижно. Его глаза, давно привыкшие к непроглядной ночи, сканировали темноту за полотном. Впереди, метрах в семидесяти, в проломе выбитых ворот автобазы плясали рыжие языки пламени. Костер развели внутри ржавой рассеченной бочки. Свет был неровным, дерганым, он выхватывал из мрака куски чужой реальности: облупленные кирпичные стены, тушу накренившегося грузовика без колес и высокий деревянный ящик, на котором, уперев подбородок в грудь, дремал часовой. На коленях у него лежал двуствольный обрез. Человек периодически вздрагивал, клевал носом, на секунду выпрямлял спину, но усталость снова ломала ему шею. В воздухе над костром догорал сухой тополиный валежник, донося до насыпи едкий, горьковатый дым.

Игорь медленно повел ладонью назад, нашаривая в темноте плечо Димы. Подушечки пальцев сжались на ткани куртки с железной хваткой. Он приблизил лицо к самому уху парня — Дима почувствовал лишь горячее, сдерживаемое дыхание, но не услышал ни звука. Затем Игорь показал две подушечки пальцев, ткнул ими себе в грудь, указал на часового у бочки и резко сжал ладонь в кулак.

«Стой здесь. Замри. Не дёргайся». Дима едва заметно кивнул, хотя внутри всё схлопнулось в тугой, ледяной узел размером с яблоко. Игорь отлепился от земли бесшумно, перетекая в сумерки. Он не стал подниматься — пополз в сторону, огибая освещенное пятно у ворот по широкой дуге, сливаясь с густым бурьяном и ржавым остовом какого-то сваленного вдоль насыпи агрегата. Спустя десять секунд его силуэт растворился в ночи, поглощенный жирным бархатом тени. Для Димы время остановилось. Сначала он пытался считать секунды, удерживая разум от панического бегства. Раз, два, три... пятьдесят... сто... На сотне сбился, потому что где-то в глубине промзоны, за рядами гаражей, сорвался и тут же заглох одинокий собачий лай. Звук прорезал мёртвую тишину и стих, но эхо еще долго металось между бетонными коробками, ища выход. Каждый сухой шелест травы, каждый порыв сквозняка, несущего целлофан, казался крадущимися чужими шагами. Пальцы в грубых перчатках с такой силой сжали деревянное ложе арбалета, что суставы свело судорогой. Внутри поднималась липкая, мутная волна паники. Где он? Почему так долго? Если его сняли бесшумно? Если сейчас обходят сзади? Желание вскочить, сорваться с места и рвануть по следам наставника становилось почти невыносимым физическим зудом. Ноги налились свинцом, в висках молотом стучала кровь, заглушая внешние звуки. Дима закусил губу сквозь ткань шарфа так, что рот наполнился солоноватым, медным привкусом. Он заставил себя уткнуться лбом в сырую землю, выравнивая рваный вдох. «Он сказал замереть. Если я дёрнусь — я его убью. Я нас обоих сдам».

А Игорь тем временем двигался вдоль периметра. Забор автобазы оказался монументальным — сплошная линия серых железобетонных плит с ромбовидным рисунком, увенчанная поверху погнутыми металлическими штырями арматуры обвитой колючей проволокой. Снизу не было ни щелей, ни провалов.

Игорь остановился у третьей плиты от ворот. Ружье, туго обмотанное ветошью, замерло за спиной на сыром брезенте ремня. Он выждал момент, когда часовой у костра в очередной раз провалился в тяжелую дрему, глубоко и бесшумно вдохнул морозный воздух, после чего мягко положил пальцы в перчатках на верхний срез плиты. Мышцы плеч и спины натянулись струной. Он начал медленно, сантиметр за сантиметром, подтягивать свое тело вверх. Никаких рывков. Никаких шуршащих движений подошвами по шершавому бетону. Когда глаза сравнялись с верхним срезом забора, Игорь замер, превратившись в часть ограждения. Перед ним открылась часть территории базы. Свет костра освещал лишь жалкую малую часть двора. В глубине стояли брошенные фуры с проржавевшими прицепами. На двух дальних боксах чернели рваные следы давнего пожара, похожие на язвы. Но главное скрывалось дальше. У дальнего, самого большого ангара брезжил еще один тусклый свет — из-под окна пробивалась узкая полоса дрожащего свечного света. Оттуда доносился низкий, неразборчивый гул нескольких голосов и время от времени глухой звук ударов металлических кружек о дерево. Они не спали. Игорь осторожно, контролируя каждый миллиметр, опустился на носки сапог. Перевел дыхание, давая молочной кислоте уйти из забитых предплечий. Сделал еще десять шагов вдоль стены и повторил подтягивание. На этот раз он разглядел завал из старых покрышек прямо у въездных ворот — готовая огневая точка, простреливающая единственную дорогу внутрь. Спуск был таким же медленным и вязким. Всё стало предельно ясно. Это была группа с оружием, но напрочь лишенная армейской дисциплины.

Он вернулся к точке старта тем же путем — неслышно просочившись сквозь тени, выплыв из мрака прямо за спиной у Димы. Когда тяжелая ладонь легла на плечо парня, тот вздрогнул всем телом, едва не издав горлом сдавленный птичий писк. Но Игорь тут же прижал палец к его губам, стянутым шерстяной тканью. Дима повернул голову. В темноте он увидел только два белесых пятна глаз Игоря. Паника, еще секунду назад разрывавшая грудь холодными когтями, моментально опала, оставив лишь дикую свинцовую усталость.

Игорь показал два пальца, затем указал назад, в сторону школы, и сделал ладонью плавное, волнообразное движение: «Отходим. Так же, как пришли». Они поползли назад по мягкой грязи, отталкиваясь локтями, пока оранжевое пятно костра у ворот автобазы окончательно не скрылось за рельефом железнодорожной насыпи. Лишь оказавшись в густой тени гаражного массива, где запах растительной гнили перебивал даже вонь разлагающихся трупов, Игорь позволил себе подняться на одно колено и дать знак остановиться. Дима жадно глотнул воздух сквозь сдвинутый шарф, содрал зубами нитку шерсти, стер грязный пот со лба дрожащей рукой и тихо, сипло выдохнул: — Ну что там?..

Игорь взглянул на него снизу вверх, но в глубине его зрачков проскользнуло скупое, почти незаметное одобрение — за то, что парень выдержал эти полчаса абсолютной неподвижности и не сорвал им всю операцию истерикой.

— Банда там, — ровным шепотом произнес Игорь, поправляя съехавший ремень ружья. — Но банда абсолютно расхлябанная. Часовой всего один, у самых ворот. Сидит, кемарит на ящике перед самым огнем. Мало того что спит, так еще и пламенем себя слепит — он из темноты даже танк бы в упор не заметил. Остальные в ангаре сидят, бухают. Уверены, видать, в своей полной безнаказанности. Думают, раз кругом разруха и мародеры вымерли, то к ним никто не подберется.

Игорь чуть прищурился, глядя мимо парня в сторону черной громады насыпи.

— С одной стороны, нам это на руку — воевать они явно не умеют, расслабились. А с другой... от таких самоуверенных дураков со стволами проблем может быть больше, чем от обученного спецназа. Шагай за мной, ноги не волочи. Нам еще Михалыча обрадовать надо.

Кабинет директора встретил их тем же зябким, колючим холодом и густым запахом сгоревшего керосина. Лампа на столе догорала — фитиль обуглился, пуская под потолок тонкую чадящую струйку, отчего тени мужчин на облупленных стенах казались гротескно огромными, изломанными тенями марионеток. Михалыч выслушал быстрый, сухой доклад Игоря молча. Он стоял у окна, слегка отдернув угол тонкого одеяла, заменявшего штору, и смотрел на мертвый школьный двор. Когда Игорь закончил, он не обернулся. Лишь пальцы его правой руки, привычно лежавшие на деревянном цевье автомата, сжались так, что кожа на суставах натянулась и побелела.

— Значит, расхлябанные, говоришь... — просипел Михалыч, наконец тяжело разворачиваясь к столу. Его старые колени хрустнули.

— Один часовой у бочки, остальные пьют. Стволы есть, укрытия бетонные есть. — Они там без зазрения совести расслабляются, — Игорь тяжело оперся ладонями о край стола, нависая над самодельной картой-схемой. Жирный карандаш оставлял на бумаге темные полосы. — Ни дозоров вокруг, ни секретов. Наверное уверены, что в радиусе пяти километров никого живого нет.

Дима, сидевший на краю шаткого деревянного стула и всё ещё не остывший после ледяного ночного марша, нерешительно заерзал. Дерево скрипнуло под его весом. Он провел ладонью по лицу, размазывая остатки липкого, холодного пота, и тихо, но с неожиданным нажимом проговорил: — Игорь... А может, мы торопимся? Ну, с выводами?

Михалыч медленно поднял кустистую бровь. Она задралась почти до середины лба. Игорь вскинул голову, глядя на парня поверх пламени коптилки.

— В смысле — торопимся? —переспросил он.

— Ну... мы же только издали смотрели, — Дима подался вперед, активно жестикулируя, пытаясь согреть замерзшие пальцы о собственное колено. — Мы же с ними даже не говорили! Вдруг это просто такие же беженцы, как мы? Нашли автобазу, выживают как умеют. Достали оружие для защиты... Ну мужики собрались, ну выпили с усталости, греются. Если мы сразу с ружьями попрем — мы же сами бандюками станем! Вдруг с ними договориться можно? Поделиться комбикормом, границы провести, взаимную охрану поставить?

В кабинете повисла тяжелая, плотная тишина. Было слышно, как за окном с подоконника сорвалась очередная крупная капля талой воды и с тупым звуком разбилась о бетонный козырек. Игорь медленно выпрямился. Его лицо, выхваченное снизу желтым трепещущим светом, казалось высеченным из серого могильного гранита. В нем не было злости — только холодная, бесконечная усталость человека, который слишком хорошо знает анатомию человеческого дна.

— Димон, — произнес Игорь тихо, но с такой отточенной артикуляцией, что каждое слово било парню точно в переносицу. — Запомни одну простую вещь. Если бы я увидел за забором хотя бы одну детскую куртку на веревке... Если бы увидел бабу, чистящую закопченный котелок у костра, или старика, бредущего с ведром к колонке, — я бы первый положил ружье на землю. И пошел к ним с поднятыми руками. Без оружия. Договариваться.

Игорь сделал шаг к Диме, сократив дистанцию. Наклонился к самому его лицу, обдав запахом сырой земли и оружейной смазки.

— Но там нет семей. Я обошел базу по всему периметру. Там десяток или около того здоровых, сытых мужиков. Без женщин. Без детей. Без скотины. Чем, по-твоему, питается такая орава, которая не сеет, не жнёт и не держит коров?

Дима сглотнул. Желваки на его скулах дернулись. Ответа у него не было.

— Они живут грабежом, Дима, — жестко отрезал Игорь, отворачиваясь обратно к карте. — Это стая. Привыкшая брать то, что плохо лежит, и убивать тех, кто слабее смотрит им в глаза. Они нас не заметили только потому, что уверены в своей безнаказанности. Но как только они наткнутся на нашу школу... на наших коров, на наших женщин и на тебя, такого дипломатичного, — договариваться они не будут. Они придут забирать. Всё. До последнего гвоздя в школьной парте и последней жизни...

Михалыч с протяжным кряхтением опустился на табурет. Поправил потертый ремень автомата, тяжело положил жилистые руки на колени.

— Игорь прав. Насмотрелся я на таких красавцев в девяностые. Не те это люди, чтобы за одним столом хлеб ломать и песни петь. — Дед перевел тяжелый, воспаленный взгляд на Игоря. — Расклад паршивый. Что делать будем, командир? Устроим круговую оборону вокруг школьных окон и будем ждать, пока они сами придут брать нас за вымя?

— Ждать нельзя, — качнул головой Игорь. — У нас в общине больше пятидесяти душ. Мужиков, способных держать оружие и махать ломом, — с четверть сотни наберется. Нападать надо самим. И делать это следующей ночью, пока они не очухались и не выставили секреты.

Михалыч прищурился, отчего его глаза превратились в две темные щели: — Люди-то у нас есть, да вот как ты собрался их выбивать из укреплённого бетонного бокса? Лбом стену прошибать?

— А мы не будем устраивать перестрелку стенка на стенку, — оскалился Игорь, и в желтом свете лампы этот хищный оскал выглядел откровенно зловеще. — У нас есть то, чего у них нет и никогда не будет — элемент внезапности, численность и дисциплина. Завтра за день собираем всех мужиков. Делаем пару десятков «коктейлей Молотова».

Игорь ткнул толстым пальцем в точку на схеме автобазы.

— Ночью выдвигаемся всей группой. Из арбалета снимает часового — тихо, без шума, пока тот спит у своей бочки. Дальше действуем шустро. У них все собраны в одном административном боксе. Там одна массивная металлическая дверь на первом этаже и дешевые пластиковые окна на втором.

Игорь сжал кулак, суставы хрустнули.

— Мы подходим вплотную, используем мертвую зону. Подопрём и заклиним главную дверь ломами, арматурой и обрезками рельсов. Заблокируем их внутри, как крыс в подвале. А потом... просто закидаем окна второго этажа «коктейлями». Не подставляясь под ответный огонь, снизу, из мёртвой зоны.

Дима ахнул, инстинктивно вжимаясь в скрипучую спинку стула: — Они же там сгорят заживо!..

— Тех, кто начнет выпадать из горящих окон на асфальт, — холодно продолжил Игорь, даже не повернув головы на его возглас, — мы будем встречать из имеющихся стволов. На выбор. В панике они не смогут дать организованный отпор.

Дима нервно сглотнул, переведя остекленевший взгляд с непроницаемого лица Игоря на схему автобазы, залитую воском от коптилки. Руки паренька мелко, неконтролируемо подрагивали на коленях.

— А... из чего делать-то эти «коктейли»? — тихо спросил он, отчаянно пытаясь зацепиться разумом за сухую практическую сторону дела, чтобы не сойти с ума от ужаса задуманного. — Бензина у нас почти нет, выскребли всё до капли. Чем их поджигать?

— Чистый бензин и не нужен — он выгорает слишком быстро, дает только яркую вспышку и мало жара, — ответил Игорь буднично, будто планировал завтрашнюю прополку грядок. — Сливаем отработку и моторное масло из тех брошенных машин, что стоят на дороге возле нашего забора. Масло липкое, горит долго и с адской температурой, его водой не потушишь. А чтобы вся эта дрянь легко схватывалась от фитиля и не застывала густой кашей, разбавим её ацетоном и растворителями — в строительном супермаркете этого добра на полках целые батареи стоят. Смешаем, разольем по пивным и водочным бутылкам, заткнём тряпками, пропитанными той же горючкой. Вспыхивает от одной искры, а липнет не хуже фабричного напалма...

В кабинете снова воцарилось молчание, нарушаемое лишь треском умирающей лампы. Михалыч долго смотрел на расстеленную схему, водя узловатым пальцем по нарисованным квадратам, потом медленно провел жесткой ладонью по седым усам. — Жестоко... — сказал, и это слово прозвучало как приговор. — Ох, жестоко, Игорь.

— Зато эффективно, — ответил Игорь ровным голосом. — Или мы сожжём их там за десять минут, или следующая зима станет для нашей школы последней. Выбирай, Михалыч.

Михалыч закрыл глаза, выждал ровно три глубоких, хриплых вдоха, словно ныряльщик перед погружением, после чего резко открыл веки и отрезал: — Собирай мужиков. Готовьте бутылки. Завтра в полночь выходим.

День прошел в тяжелом, лихорадочном гуле, который не стихал ни на минуту. Школа, еще вчера напоминавшая шумный муравейник с мычанием недоенных коров на футбольном поле и детским смехом на лестницах, затихла, сжалась и преобразилась. Детям запретили выходить из классов второго этажа; остальные собрались во внутреннем дворе школы.

На длинном верстаке выстроилась батарея стеклянной тары — пол-литровые водочные бутылки, пузатые зеленые «чебурашки» из-под пива, канистры из строительного супермаркета. Кислый запах навоза и сырой земли намертво перебила едкая, режущая глаза химическая смесь растворителей. Игорь сам руководил процессом, двигаясь вдоль стола с четкостью метронома. В оцинкованные ведра сливали черную, тягучую отработку, поднятую со дна сухих картеров брошенных у дороги «Лад» и «Газелей». Туда же щедро бухали прозрачный, как слеза младенца, ацетон и едко пахнущий растворитель «646», притащенные из строительного магазина. Смесь получалась ядовито-темной, с маслянистым бензиновым отблеском.

— Много не лить, — скупо инструктировал Игорь, оглядывая хмурых, молчаливых деревенских мужиков воспаленными от бессонницы глазами. — Заполняем на три четверти, чтобы внутри оставался воздух для расширения газов при ударе о стену. Тряпки берите только хлопковые, синтетика сгорит до того, как бутылка долетит до цели. Пропитывайте плотно, затыкайте наглухо, чтобы по пальцам не текло, когда будете чиркать спичкой.

Мужики работали молча, угрюмо сопя. Воздух дрожал от напряжения. Трое деревенских — коренастые, с заскорузлыми от тяжелого труда ладонями — подгоняли обрезки водопроводных труб и тяжелые ломы, затачивая обдирочными напильниками их концы, чтобы удобнее было клинить массивную металлическую дверь. Никто не шутил. Взрослые, повидавшие жизнь люди прекрасно понимали, что именно они сейчас собирают и куда пойдут этой ночью.

Дима сидел на перевернутом деревянном ящике у стены, помогая нарезать полосы из старой пожелтевшей простыни. Пальцы у него слегка дрожали, а в горле стоял горький, саднящий ком от паров ацетона. Он то и дело бросал взгляды на Игоря — тот двигался с пугающей, механической точностью, проверяя каждую пробку, раскладывая готовые зажигательные снаряды по ящикам из-под фруктов, выстланным ветошью, чтобы стекло не звякнуло в пути. К одиннадцати вечера всё было готово. Во дворе собралось пятнадцать человек — отборные, самые крепкие мужики общины. У большинства были охотничьи гладкостволы, у Михалыча — потертый АКМ с примотанным изолентой запасным магазином, у остальных — тяжелые ломы, заточенная арматура и деревянные ящики с «коктейлями».

Михалыч вышел на крыльцо школы, напряженно оглядел неровный строй, задерживая взгляд на каждом лице.

— Разговоры закончили, — веско сказал дед, перекрывая вой мартовского ветра в печной трубе. — Шагаем след в след. Огня не зажигать, цигарки не крутить, о соседе думать. Если кто дал слабину или боится вида крови — лучше останьтесь здесь, у ворот, караулить детей. Нам там сопли вытирать некогда будет.

Никто не сделал и шага назад. Мужики переглянулись, подхватили тяжелые деревянные ящики за пеньковые ручки и один за другим бесшумно выскользнули через узкую щель приоткрытых дверей школы в промозглую темноту. Ночь высыпала на небо холодные, колкие звезды, похожие на осколки битого стекла. Март дышал въедливым заморозком, прихватывая вечернюю грязь хрупкой ледяной коркой, которая тихо похрустывала под подошвами сапог, рассыпаясь на мелкие кристаллы. Колонна шла молчаливой черной тенью — огибая стадион, через темные, вымершие дворы девятиэтажек, мимо гаражей прямо к железнодорожной насыпи.

Насыпь встретила их знакомым запахом сырой гари и густой, непроглядной тьмой провалов между шпалами. Игорь жестом оставил основной отряд у подножия вала, приказав залечь в бурьяне, а сам вместе с Димой ползком выбрался на гребень. За железнодорожным полотном всё было точно так же, как и прошлой ночью. Словно время здесь остановилось. В проломе ворот автобазы тускло плясало оранжевое пламя костра в ржавой бочке. На деревянном ящике, закутавшись в засаленный ватник и положив тяжелый обрез на колени, спал тот же самый часовой. Из глубины территории, со второго этажа административного бокса, сквозь плотные шторы брезжил желтый свет керосинки, доносились пьяный хохот и дребезжание расстроенной гитарной струны.

Игорь повернул обветренное лицо к Диме. Парень лежал рядом, уткнувшись носом в сырой дерн, и до судороги в предплечьях сжимал деревянное ложе арбалета.

— Твой выход, Димон, — еле слышно прошептал Игорь прямо ему в ухо, чувствуя, как парень вздрагивает от горячего дыхания. — Один точный выстрел. В шею или в центр груди. Под ключицу не целься — там может быть застежка ватника. Он не должен успеть даже вскрикнуть. Если дашь осечку, если болт уйдет в молоко или завязнет в кости — они поднимут тревогу и положат нас всех прямо на этом щебне.

Дима медленно, преодолевая окаменевшие мышцы шеи, поднял обмотанный тряпками арбалет и положил его дуги на холодный рельс. Прицелился. В перекрестье самодельного проволочного прицела плясала далекая, освященная неверным светом фигура дремавшего человека. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что Диме казалось, будто этот глухой, частый стук отдается вибрацией прямо в металле рельса под ним. Вспыхивающее оранжевое пламя костра у ворот периодически выхватывало из темноты фигуру часового: голова в засаленной ушанке бессильно съехала на грудь, из полуоткрытого рта вырывался тонкий, еле заметный на морозе белый пар. Дима глубоко, с сиплым хрипом вдохнул сквозь влажную, плотную ткань шарфа, заставил себя медленно выдохнуть, выравнивая мушку, и прижался холодной щекой к прикладу. В прорези прицела замерла тёмная мишень — открытая шея, защищенная лишь поднятым воротником ватника. «Только не промажь... Господи, только не промажь...» Палец в грубой рабочей перчатке лежал на шершавом спусковом крючке. Секунды растянулись в бесконечную резиновую пытку. В ушах шумела собственная кровь, пульс отдавался в барабанных перепонках. Дима зажмурил на мгновение левый глаз, фокусируясь на кончике болта, и плавно нажал на спуск, выбирая свободный ход. Тетива сухо, коротко щелкнула, вибрируя. Закалённый стальной наконечник тяжелого болта с тихим, почти неслышным свистом рассек ночной воздух. На расстоянии в двадцать метров звук полностью ушел в сторону, мгновенно потонув в треске горящего в бочке валежника. Часовой на ящике даже не успел понять, что произошло. Его тело резко дернулось назад, словно от сильного удара невидимой, гигантской ладонью в кадык. Он сдавленно сипнул, руки судорожно метнулись к шее, пытаясь ухватиться за торчащее серое оперение стрелы, но силы моментально покинули его. Обрез со скользким стуком вывалился из ослабевших пальцев прямо в жирную грязь, а сам человек медленно, как подрубленное дерево, завалился набок, свалившись с ящика к подножию бочки. Несколько раз конвульсивно дернулся каблук стоптанного сапога по мокрому асфальту — и всё окончательно затихло.

Игорь, следивший за выстрелом в оба глаза, не произнёс ни слова. Он лишь коротко хлопнул Диму по плечу открытой пятерней — жест скупой похвалы — и мгновенно взмахнул свободной рукой назад, подавая беззвучный сигнал группе у подножия насыпи. Мужики ринулись через железнодорожное полотно бесшумной и стремительной волной.

Темные фигуры, согнувшись в три погибели под весом груза, держа в руках ящики с «коктейлями», ломы и оружие, перемахнули через сталь рельсов и растворились в глубокой тени бетонного забора базы. Игорь и Михалыч бежали первыми. Они миновали пролом ворот, едва мазнув взглядами по лежащему у костра телу, и устремились вглубь двора — к двухэтажному административному корпусу, где за желтыми окнами продолжала греметь пьяная гитара. Здание встретило их глухой, массивной стальной дверью на первом этаже и тускло светящимися пластиковыми окнами второго, откуда всё так же доносились пьяные крики, ругань и бренчание трех аккордов.

— Пошли! Быстро! — отрывисто шепотом скомандовал Игорь. Трое самых дюжих деревенских мужиков мгновенно рванули к двери, топая тяжелыми сапогами по бетону. В вязкой тишине ночи раздался короткий, металлический скрежет: тяжелые ломы и заточенные арматурины с силой загнали в щель между дверным полотном и рамой, намертво её заклинивая. Следом подоспели ещё двое с длинным стальным швеллером — его сходу вклинили по диагонали под дверную ручку, превращая единственный выход из здания в глухую, нерушимую конструкцию.

— Готово! Зажаты! — прохрипел один из мужиков, тяжело дыша паром.

— Отходим на пять шагов к стене! Достать «коктейли»! Зажигать по моей команде! — скомандовал Игорь, сдёргивая с плеча свою двустволку. Из деревянных ящиков на грязный асфальт легли бутылки. Мужики чиркали спичками и щёлкали зажигалками, закрывая телом трепещущее пламя от порывов ветра.

Заткнутые в горлышки промасленные тряпки мгновенно схватывались ярким, коптящим пламенем, источая тошнотворный запах химии. Запах ацетона и паленой шерсти густо пошел над двором, оседая на языке металлическим привкусом. Дима, подбежавший вместе со всеми, стоял с зажатым в побелевших пальцах собственным «коктейлем». Оранжево-синий огонь плясал в десятке сантиметров от его кожи, отбрасывая рваные, дерганые блики на его бледное, искаженное ужасом и отчаянной решимостью лицо. Игорь мгновенно оценил обстановку, когда группа взбежала по пожарной лестнице к мертвой зоне прямо под окнами второго этажа.

— Стой! Не кидать пока! — рявкнул он. — Там двойные пластиковые пакеты, бутылки просто отскочат от них! Сначала бьем окна!

Михалыч и двое деревенских с охотничьими ружьями двенадцатого калибра мгновенно вскинули стволы, вдавливая приклады в плечи. Грохнул сухой, оглушительный в замкнутом пространстве двора залп. Дробовые снопы свинца и короткая сухая очередь из АКМ напрочь вынесли стёкла. На асфальт под ногами шквалом посыпались острые остекленевшие осколки и куски белого пластикового профиля. Взметнулись вверх разорванные огнем занавески, и из темноты второго этажа вырвался первый испуганный, матерный крик ошарашенного внезапной болью человека.

— А вот теперь жги! — оскалился Игорь, обнажая зубы в хищной улыбке...

Мужики, размахиваясь снизу вверх широкими движениями начали точно засаживать зажигательные снаряды прямо в образовавшиеся пустые проёмы окон. Первые три бутылки, влетая внутрь, с стеклянным грохотом раскололись о деревянные столы и металлическую мебель. Маслянистая смесь отработки, разбавленная летучим ацетоном, сработала безупречно. Попадая на поверхности, липкая горящая масса не просто вспыхнула — она мгновенно растеклась по полу и стенам жирными, чадящими огненными лужами, впиваясь в древесину и ткань. За считанные секунды из выбитых рам повалил густой, черный, удушливый смоляной дым, а помещение внутри превратилось в ревущую геенну.

— Жги! По дальним проёмам давай, чтобы сквозняк потянул! — хрипло кричал Михалыч, перекрывая гул пламени и посылая свой «коктейль» следом за очередной порцией свинца. Дима, пересиливая крупную дрожь, которая била его тело, словно в лихорадке, размахнулся неловко, всем плечом. Бутылка сорвалась с его руки и влетела точно в распахнутое, дымящееся окно. Внутри взметнулся ослепительно-яркий огненный столп, поглотивший фанерную перегородку. Парень почувствовал, как волна невыносимого жара ударила ему в лицо даже сквозь морозный воздух. Внутри здания началась паника. Раздались беспорядочные, истеричные выстрелы — бандиты вслепую палили, пытаясь попасть в невидимых поджигателей, но высунуться из окон, затянутых сплошной стеной рыжего, маслянистого огня, никто не мог. Вскоре наверху глухо, ритмично забухали в запертую нижнюю стальную дверь: они пытались выбить ее изнутри плечами, но ломы и стальной швеллер держали полотно мертвой хваткой приваренной конструкции.

— Выбивай тех, кто прыгает! Не дайте им разбежаться! — гаркнул Игорь, вскидывая обмотанное ветошью ружье к плечу. Его голос прозвучал пугающе спокойно на фоне этого ада. Из выбитого окна на втором этаже, спасаясь от адской, плавящей кожу жары, вывалился человек. Объятый пламенем с головы до ног, превратившийся в живой визжащий факел, он орал от нечеловеческой боли и, не выдержав, сиганул вниз, на ржавый асфальт двора. Грохнул дуплет Игоря. Заряд картечи разорвал человека еще в воздухе. Горящее тело дернулось нелепой куклой и кулем рухнуло на землю, затихнув у подножия стены. Следом из соседнего проёма, кашляя и спотыкаясь, вывалился второй — дымящийся, с зажатым в руке пистолетом. Он рухнул на кучу строительного мусора, раздался сухой треск сломанной голени, но адреналин позволил ему поднять ствол в сторону нападавших. Михалыч с колена дал короткую, экономную очередь из АКМ, перечеркивая его корпус пунктиром вспышек. Тот уткнулся лицом в мелкий гравий, так и не успев спустив курок. Остальные выпрыгивать больше не решались. Пожар на втором этаже разгорелся с такой яростной силой, что старые деревянные перекрытия начали громко трещать, стреляя искрами.

Изнутри доносились всё более слабые, захлебывающиеся в копоти вопли. Пьяные, оглушенные внезапной атакой и запертые в огненной ловушке, они сгорали заживо, свариваясь в собственном соку. Спустя сорок минут старая шиферная крыша административного корпуса с протяжным скрежетом провалилась внутрь, выбросив в звездное небо сноп ярких оранжевых искр, улетевших к самым облакам. Человеческие крики прекратились окончательно. Слышен был только низкий, утробный гул пламени да сухой, бесконечный треск горящих балок.

Мужики стояли полукругом в мёртвой зоне у стены, опустив дымящиеся стволы. Их лица были чёрными от жирной копоти, брови и ресницы опалило, а в расширенных зрачках отражалось багровое отсвет пожарища. Тишина после бойни давила на уши сильнее недавнего грохота. Дима стоял у забора, тяжело, со свистом дыша через влажную ткань шарфа. Его колотило крупной дрожью, но уже не от холода. Он смотрел на догорающий остов здания, осознавая масштаб содеянного. Игорь подошел к нему вплотную, положил горячую, испачканную пороховой гарью и сажей ладонь на плечо парня и тихо произнес сквозь натянутую на лицо маску: — Всё закончилось, Димон. Пошли домой...

Они вернулись той же дорогой — молчаливой цепочкой теней, волоча за собой пустые деревянные ящики. Ноги вязли в той же грязи, но теперь каждый шаг отдавался звенящей пустотой в голове. Рассвет еще не начался, но небо на востоке посерело, приобретя цвет грязной овечьей шерсти. Мартовский заморозок отступил, сменившись тяжелой, сырой взвесью. На этом фоне резало ноздри чужое амбре: въевшаяся в одежду смесь ацетона, оружейной смазки и сладковатый запах горелого мяса, который не могла перебить даже уличная сырость. Тени мужчин на облупленных стенах казались гротескно огромными, пляшущими демонами.

Михалыч опирался обеими руками о столешницу, сгорбившись так, что стал казаться ниже ростом. Он долго молчал, глядя на карту-схему автобазы, которую теперь покрывали черные пятна воска от упавшей коптилки.

— Значит, чисто сработали, — наконец просипел он. Голос старика сел окончательно. — Потери есть?

— Без единой царапины, — Игорь снял с плеча двустволку и тяжело положил ее на стол. Металл глухо стукнул о дерево.

Михалыч медленно провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину. Посмотрел на Диму. Парень сидел на краю того же деревянного стула, где сидел ночью. Он механически тер пальцы о штормовку, пытаясь содрать с кожи въевшуюся черную копоть. Глаза паренька были абсолютно сухими, но смотрели в одну точку на полу, ничего не видя.

— Иди, Дима, — мягко, неожиданно мягко для своей комплекции сказал дед. — Только умойся сначала... от тебя химией несет за версту, напугаешь детей.

Дима без единого слова поднялся. Суставы его хрустнули. Он деревянной походкой вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Как только шаги парня стихли в коридоре, Михалыч опустился на табурет. Стул жалобно скрипнул под его весом.

— Жестоко это было, Игорь, — повторил он то слово, которое говорил вчера, но теперь оно звучало иначе. Не как вопрос или укор, а как констатация диагноза. — Я ведь помню, как мы с тобой и Димой познакомились. Он же щенок щенком, заикался от каждого громкого звука. А сегодня...

— Сегодня он убил человека, чтобы завтра этот человек не вырезал нас всех, — отрезал Игорь. Он достал из кармана тряпицу и начал методично, круговыми движениями стирать копоть со ствола ружья. — Жалость хороша у теплой печки, Михалыч...

— Знаю, — вздохнул он, поправляя съехавший ремень автомата. — Но мальчишку береги. Такие вещи либо закаляют, либо делают из человека пустой орех. Ему сейчас главное веру не потерять. Ни в нас, ни в себя.

— Вера тут ни при чем, — Игорь поднял на деда свои светлые, прозрачные глаза. В них плескался холодный цинизм. — Имеет значение только счет на табло. Либо мы, либо они. Сегодня мы вели в счете.

Михалыч очень медленно накрыл своей узловатой ладонью руку Игоря, лежащую на ложе ружья.

— Отдыхай. До общего сбора четыре часа. Тебе нужно хоть немного поспать, пока есть возможность.

Игорь посмотрел на его сухую ладонь , затем перевел взгляд на догорающую лампу.

— Сначала проверю посты, — ответил он. — И выставлю двойное наблюдение на вышках.

Он встал, закинул двустволку на плечо и, тяжело ступая по рассохшимся половицам, вышел в серый утренний туман, оставив Михалыча одного наедине с запахом керосина и смерти.

Глава 21 Кривой стартер

Актовый зал на втором этаже школы давно перестал быть местом, где звучал детский смех и торжественно выдавали аттестаты. За несколько дней мужики выхолостили его до основания: деревянные ряды спаянных кресел выволокли на улицу — часть пошла на растопку, часть так и осталась гнить у школьного забора, сложенная кривыми штабелями. Пол теперь скрывался под пёстрым, покрытием из разнобоя паласов, стасканных из соседних девятиэтажек: где-то проступал вытертый до основы советский шерстяной узор, где-то липла к подошвам синтетическая дорожка с осыпающимся ворсом. По периметру, вплотную к облупленным стенам, расставили продавленные диваны и глубокие кресла с разноцветной обивкой. Зал превратился в шумный, обжитый, прокуренный штаб...

Под потолком, вперемешку с сыростью и запахом мокрой шерсти, висел сизый, тяжёлый туман. От десятков человеческих тел, от тлеющего табака, от нестираной одежды воздух стал густым, почти осязаемым. Когда Игорь поднялся с места у входа и двинулся к сцене, на него обратились десятки глаз — усталых, воспалённых, внимательных. Мужики и женщины перешёптывались, обсуждая вернувшийся с ночного рейда отряд. Копоть с лиц смыть успели, но тяжёлый, въевшийся запах ацетона, горелого мяса и кислого пота всё ещё стоял над одеждой, выдавая каждого, кто вернулся с рейда.

Игорь остановился у края сцены, не поднимаясь на подмостки. Он медленно провёл ладонью по лицу, чувствуя, как шершавая, немытая кожа скрипит под пальцами, и поднял руку, призывая к тишине. Гул в зале пошёл на убыль не сразу — ещё несколько секунд кто-то кашлял, кто-то переставлял ноги, но постепенно остались только редкий скрип пружин в диванах.

— Значит так, прохлаждаться некогда, — голос Игоря прозвучал громко, отрывисто, перекрывая остаточный гул. Он говорил не как трибун, а как прораб, у которого на завтра горят сроки. — Ночь прошла успешно, угрозы с автобазы больше нет. Но работы у нас выше крыши. Первое и самое главное — комбикорм. Склад надо выгрести полностью, до последнего зерна, до пылинки. Все подводы, какие есть на ходу, идут туда. На каждую подводу — по два человека. Работаем без перекуров, пока не перетащим всё...

Народ в зале закивал, кто-то тяжело вздохнул, кто-то просто крякнул. Тема еды для скотины вопросов не вызывала — все понимали: коровы, которых сейчас загнали на школьный стадион, это их единственный, хрупкий источник белка. Без молока и мяса община протянет недолго.

Игорь выдержал паузу, давая словам улечься, и перевёл взгляд на дальний диван, где на подлокотниках и спинках, как воробьи на ветке, сидели пацаны и подростки — худые, с вечно грязными руками и настороженными глазами.

— Второе, — он чуть повысил голос, и это сработало лучше окрика. — Молодёжь делим на три группы. К каждой прикрепляем по одному вооружённому взрослому. Задача: более внимательно шмонать соседние дома. На квартиры особо время не тратим — нас интересуют кладовки между этажами и в подвалах. Главная цель — сети, снасти, садки, любые рыбацкие пожитки. И особенно — резиновые надувные лодки, целые или с заплатками, нам всё подойдёт. Река в двух шагах, а мы до сих пор сидим на сухом пайке и ею никак не пользуемся.

Из первого ряда кресел, скрипнув пружинами, тяжело поднялся Михалыч. Он опирался ладонями на колени, словно ему было трудно держать собственный вес, и, поправив ремень автомата, прищурился на Игоря.

— Это всё ладно, Игорь. Дело нужное, — он сделал паузу, откашлялся в кулак. — Но ты мне ответь: что с электричеством? Ты же сам обещал, что свет сделаем. Заколебались уже в потёмках коптилочками чадить да керосин переводить. Дети кашляют, в подвале сыро...

В зале стало тихо настолько, что было слышно, как за окном ветер шуршит обломком жести по крыше. Вопрос Михалыча висел в воздухе не как упрёк — как просьба, которую стыдно произносить вслух.

Игорь поморщился, провёл рукой по затылку, чувствуя, как под ногтями остаётся въевшаяся копоть.

— Сам же видишь, Михалыч, разрываемся в разные стороны, — голос его стал тише, но жёстче. Он взял себя в руки, расправил плечи, словно снимая с них невидимый, но тяжеленный рюкзак. — Идеи есть. Нам нужно найти техническую базу Горводоканала. Если повезёт и там сохранился исправный САК — сварочный агрегат на колёсах, — решим сразу две проблемы. У нас будет не только полноценная сварка для хозработ, но и электричество хотя бы для первого этажа и подвала.

В этот момент из угла зала, с кожаного дивана, который стоял особняком, поднялся Степаныч. Старый дед, присоединившийся к общине совсем недавно. Он расправил жидкие, седые усы, откашлялся и со вкусом, по-стариковски сплюнул в промасленную тряпицу, которую держал в руке.

— Вы про базу Горводоканала, что ли? — просипел он, поправляя выцветшую, с облезшим мехом ушанку, которую не снимал даже в помещении. — Так я ж её как свои пять пальцев знаю. В северной промзоне она. Если пешком, не торопясь, по кольцевой— часа за три дойти можно, напрямую через город ещё быстрее. Я там до пенсии на водовозе баранку крутил, каждую трубу, каждый бокс помню.

Игорь заметно повеселел. В глазах, ещё минуту назад тусклых от усталости, мелькнул азарт...

— Вот это уже интересно! Отлично, Степаныч. Значит так: освобождаем одну подводу от комбикорма, берём с собой и идём с тобой на эту базу. Если САК на месте и цел — сразу на запряжке его сюда и приволочём.

— Я с вами пойду, — добавил Михалыч, хлопая ладонью по затворной коробке автомата. Его взгляд стал жёстким. — Мало ли кто там в промзоне сидит. Лишний ствол не помешает.

— Договорились, — кивнул Игорь и окинул зал быстрым, цепким взглядом, проверяя, нет ли ещё кого, кто хочет высказаться. — Народ, есть ещё у кого замечания или предложения?

Из середины зала, поднялся коренастый деревенский мужик в потертой, засаленной куртке. Он поскрёб затылок, выбирая слова, и, видимо, найдя их, заговорил громким голосом, от которого в зале невольно притихли.

— Я это... раньше тут в городе работал. В техпарке на железной дороге, где пассажирские вагоны ремонтируют, — он говорил медленно, с расстановкой, словно взвешивая каждое слово. — Там на участке склад есть. Не знаю, конечно, разнесли его сейчас или нет, а раньше там лежали вагонные аккумуляторы щелочные, светильники на тридцать шесть вольт... А главное — титаны!

Зал заинтересованно загудел. Женщины на задних рядах переглянулись, кто-то тихо ахнул.

— Новые! В упаковке, на замену вышедшим из строя, — продолжал железнодорожник, вдохновлённый реакцией. Его голос стал увереннее, почти торжествующим. — Если мы пару таких водонагревателей к нашей системе отопления или к бане приспособим — у нас тут кипяток круглые сутки будет! Не надо будет ведра на кострах греть, чтобы детей обмыть.

— Отлично! — Игорь даже хлопнул ладонью по полу сцены на которой сидел, не скрывая искренней радости. — Вот! Это именно то, что надо! Молодца!

— Там же, кстати, и угольная станция недалеко, — добавил мужик, воодушевившись. — С неё раньше уголь на вагоны для отопления выдавали. Можно тоже глянуть.

Игорь задумался, прикидывая расклады. Его пальцы барабанили по дереву сцены короткий, нервный ритм.

— За наводку на титаны и аккумуляторы — жирный плюс, заберём обязательно, — сказал он наконец, качнув головой. — А вот насчёт угля у меня сомнения... За эту зиму народ вокруг, вернее всего, выгреб ту станцию до последней угольной крошки. Но мимо идти будем — глянем, вдруг что осталось.

Игорь хлопнул в ладоши, подводя черту под собранием. Звук получился сухим, хлёстким, как выстрел.

— Всё, мужики, разговоры окончены! За работу. Группы по комбикорму — к подводам, пацаны — за старшими по домам. Степаныч, Михалыч — собирайтесь, выходим прямо сейчас...

Со школьного двора выехали, когда солнце ещё не поднялось над крышей соседней пятиэтажки. Лошадь — гнедая, с белой проточиной на лбу и облезшим от парши хвостом — дёрнула ушами, почувствовав, как под колёсами подводы кончается утоптанный грунт и начинается голый, потрескавшийся асфальт. Копыта стукнули, и эхо покатилось по пустым улицам, отражаясь от обгорелых фасадов.

Игорь шёл рядом с подводой, слева, держа ладонь на холодном стволе ружья. Михалыч — справа, чуть впереди, с автоматом висящим на ремне перекинутом через шею. Степаныч правил, сидя на краю досок, и поводья были намотаны на его сухую, жилистую кисть так плотно, что костяшки побелели. Никто не разговаривал. Слова здесь были не нужны — каждый метр пути сам рассказывал свою историю, и эти истории были одинаково тошнотворны.

Снег, который всю зиму лежал на городе белым, спасительным саваном, за последние недели сошёл почти полностью. Вместе с ним ушла иллюзия, что всё ещё можно прикрыть, засыпать, забыть. Теперь город лежал обнажённый, как вскрытый труп на столе патологоанатома.

Первым ударил запах. Он шёл не откуда-то конкретно — он висел в самом воздухе, густой, сладковатый, липкий, с привкусом железа на языке. Это был запах разложения, помноженный на гарь, на мокрую штукатурку, на ржавчину и на что-то ещё, чего Игорь не мог назвать, но от чего сводило скулы. Запах забирался под одежду, оседал на волосах, въедался в ноздри так, что казалось: стоит открыть рот — и он хлынет внутрь, заполнит лёгкие, желудок, голову.

Михалыч первым не выдержал. Он остановил подводу, достал из кармана ватника тряпки — плотные, из старой простыни, нарезанные ровными квадратами, — и бросил их спутникам.

— Обвязывайте давайте морду лица, а то через полчаса мы все выворачиваться наизнанку будем.

Игорь поймал тряпку на лету, развернул, приложил к лицу. Ткань пахла стиральным порошком. Он туго затянул узел на затылке, оставляя только щель для глаз.

Михалыч действовал более методично. Он мазнул внутреннюю сторону своей тряпки вьетнамской «Звёздочкой», — и острый, почти химический ментоловый запах пропитал ткань. Теперь каждый его вдох пах аптечкой и смертью одновременно.

Степаныч повязал тряпку молча, только пальцы его дрожали — от старческой, привычной слабости. Он дёрнул поводья, и лошадь тронулась дальше, ступая осторожно, словно чуя под копытами что-то неправильное.

Город разворачивался перед ними, как панорама катастрофы, снятой без монтажа.

Первым, что бросалось в глаза, были машины. Они стояли везде — на проезжей части, на тротуарах, на газонах, друг на друге, вперемешку с обломками фонарных столбов и вывесками. Некоторые выгорели дотла, и от них остались только чёрные, скрюченные остовы, похожие на огромных мёртвых жуков. Другие стояли целыми, с мутными стёклами, и за этими стёклами иногда виднелись силуэты — те, кто не успел или не смог выбраться. Силуэты были разные: кто-то сидел за рулём, откинувшись на подголовник, кто-то лежал на сиденье, кто-то — просто упал головой на бардачок.

Игорь старался не смотреть в окна. Он смотрел на дорогу, на колёса подводы, на копыта лошади, но периферийным зрением всё равно ловил эти силуэты, и они отпечатывались на сетчатке, как выжженные пятна.

Михалыч не отводил глаз от окон домов. Он шёл чуть впереди, голова его постоянно двигалась — влево, вправо, вверх, — сканируя чёрные провалы окон, подворотни, крыши, балконы. Автомат он держал так, словно ждал, что вот-вот из какого-то провала вылетит пуля. Но город был мёртв...

Они свернули на проспект, и здесь разрушения были ещё страшнее. Некоторые дома стояли не просто обгорелыми — они были выбиты, словно гигантской рукой. Фасады зияли чёрными дырами, из некоторых торчали ржавые прутья арматуры, как рёбра из распоротой груди. Асфальт был вздыблен, местами провалился, и из провалов торчали куски бетона, провода, трубы.

Запах здесь стал ещё гуще. Он смешался с запахом сырой земли, с запахом мокрого железа, и теперь казалось, что сам воздух гниёт.

Степаныч сплюнул под тряпку, вытер рот рукавом.

— До промзоны ещё километра два, — сказал он.

Он правил подводой, и только пальцы на поводьях выдавали, что ему тяжело. Он знал эти места. Он жил здесь. И теперь он вёз чужую подводу через свой мёртвый район, и каждый метр был для него ударом.

Они миновали площадь, где раньше был фонтан. Теперь от фонтана осталась только чаша, полная мутной, чёрной воды, и вокруг неё лежали кости — человеческие, звериные, вперемешку. Лошадь заржала тихо, жалобно, и Степаныч дёрнул поводья, заставляя её идти быстрее.

— Почти пришли, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Вот она, промзона.

Игорь поднял голову. Впереди, за последними домами, показались бетонные заборы. Высокие, с ржавой провисшей просечкой сверху, они тянулись на километры, огораживая территорию, которая когда-то была сердцем промышленного района.

Гаражные кооперативы стояли вдоль дороги, как ряды гробов. Ворота некоторых были распахнуты, и внутри виднелись только обугленные остовы машин. Другие были заперты, и на замках висели ржавые цепи.

Воздух здесь давил на грудь, и Игорь почувствовал, как под тряпкой выступает пот.

Лошадь фыркала, прядая ушами, и Степаныч успокаивающе похлопал её по шее.

— Тихо, родная, тихо, — бормотал он, но голос его был натянут, как струна.

Они повернули за угол длинного кирпичного ангара, и впереди показался высокий металлический забор.

— Подъезжаем, — глухо, через ткань платка, прохрипел Степаныч, указывая кнутом вперёд. — Вот она... база Горводоканала.

Ворота базы были распахнуты настежь. Одна створка провисла на выбитой петле и покачивалась от лёгкого порыва ветра, издавая тихий, скрипучий звук. Вторую створку выгнуло наружу, словно в неё на полном ходу врезалось что-то тяжёлое. За воротами виднелась заваленная мусором территория: поросший сорняками плац, стоянка техники и длинный одноэтажный корпус боксов.

Игорь остановил подводу и посмотрел на Степаныча.

— Повезло, — тихо сказал дед, и в его голосе звучало что-то вроде облегчения. — Тут после первого месяца уже никто особо не появлялся. Всем топливо да еда нужны были...

Михалыч кивнул, не сводя глаз с ворот.

— Заезжаем, — сказал он. — Я прикрою.

Ангар встретил их прохладной тишиной, которая показалась почти осязаемой после удушливого запаха улицы. Внутри воздух был другим — сухим, пыльным, с привкусом металла и машинного масла, но без той тошнотворной сладости разложения, которая висела над городом. Свет пробивался сквозь щели в крыше узкими, косыми лучами, в которых танцевали миллионы пылевых частиц.

Игорь остановился у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку. Ангар был огромным — таким большим, что дальняя стена терялась в тени, и казалось, что пространство продолжается бесконечно. Вдоль стен, как часовые на посту, стояли ряды техники: старые водовозки «ЗИЛ» с облупившейся краской, какие-то насосы, трубы, мотки кабеля. Всё было покрыто толстым слоем пыли, который лежал ровно, нетронутый, словно снег в безветренный день.

Михалыч вошёл первым, автомат наготове, и только когда его глаза освоились с темнотой, он опустил ствол.

— Чисто, — бросил он через плечо, но всё равно продолжал сканировать углы.

Степаныч остался у входа, с подводой. Лошадь нервничала — фыркала, переминалась с ноги на ногу, и дед успокаивающе поглаживал её по шее, бормоча что-то тихое и ласковое.

Игорь двинулся вглубь ангара, и его шаги гулким эхом отдавались от бетонного пола. Он шёл медленно, внимательно, разглядывая технику. Его руки сами тянулись к механизмам — он проводил пальцами по холодному металлу, проверял, нет ли следов коррозии, заглядывал под капоты, заглядывал в кабины.

САКи он нашёл в дальнем ряду, за старыми водовозками. Четыре штуки, стоявшие ровной шеренгой, как солдаты на параде. Сварочные агрегаты на двухколёсных прицепах, с дизельными двигателями, закрытыми металлическими кожухами. Игорь подошёл к первому, открыл кожух и наклонился, разглядывая генератор.

— Пустые, — бросил он через плечо. — Баки сухие, ни капли солярки.

Он перешёл ко второму, потом к третьему. Проверил масляные щупы — масло было, густое, тёмное, но было. Проверил проводку — целая. Проверил ремни — натянутые, не потрескавшиеся.

— Целые, — сказал он, и в голосе его прозвучало удовлетворение. — Все четыре целые.

Он остановился у четвёртого агрегата — самого свежего на вид, с менее облупившейся краской, с менее ржавыми деталями.

— Этот возьмём, — решил он, хлопнув ладонью по кожуху.

Они с дедом подогнали подводу к ангару, и Игорь, кряхтя, натужно упираясь сапогами в бетон, начал вручную перемещать САК. Дышло было тяжёлым, и Игорь чувствовал, как жилы на руках вздуваются, как спина ноет от нагрузки. Степаныч помогал, насколько мог, но силы у деда были не те.

— Михалыч! — крикнул Игорь, вытирая пот со лба рукавом. — Иди сюда, помоги сцепку сделать!

Михалыч подошёл, и втроём они, кряхтя, ругаясь, потея, наконец зафиксировали дышло САКа к телеге. Игорь проверил узлы, дёрнул, убедился, что всё держит, и только тогда выпрямился, чувствуя, как ломит поясницу.

— Со временем надо будет их все отсюда вывезти, — сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к спутникам. — Это же теперь просто сокровище. Каждая такая машина нам ещё ой как пригодится.

Он стоял, переводя дыхание, и вдруг его взгляд зацепился за что-то в дальнем конце ангара, за строй старых ржавых прицепов. Там, в самом дальнем тупике, что-то стояло, и это что-то было не похоже на остальную технику.

Игорь прищурился, пытаясь разглядеть в полумраке. Форма была знакомой — массивная, с огромными задними колёсами, с кабиной, с какой-то надстройкой сзади. Он сделал несколько шагов вперёд, потом ещё несколько, и вдруг замер, словно наткнулся на стену.

Там стоял ЭО-2621. Экскаватор на базе колёсного трактора ЮМЗ-6.

Игорь подошёл ближе, и его дыхание участилось. Он провёл рукой по холодному металлу крыла, заглянул под капот. Мотор — четырёхцилиндровый дизель Д-65. Старая, механическая конструкция, без современной электроники, без сложной топливной автоматики. Механический ТНВД, минимум того, что могло выйти из строя из-за отсутствия электричества. Для Игоря такая находка сейчас была почти подарком судьбы.

Его будто подменили. Глаза вспыхнули азартом, который он редко позволял себе показывать, и он рванул обратно во двор, едва не сбив с ног деда Степаныча.

— Ты чего метаешься, как в жопу укушенный?! — крикнул ему вслед Михалыч, удивлённо вскидывая бровь.

— Там трактор! — задыхаясь, проорал Игорь, и голос его звучал почти по-мальчишески. — Экскаватор! На базе ЮМЗ, с дизелем, на вид целый! Если мы его сейчас заведём — да мы половину проблем по хозяйству в школе решим!

Он рванул на разгромленный склад ГСМ, который находился в соседнем боксе. Мародёры искали здесь бензин, поэтому тяжёлые, новенькие канистры с моторным маслом М-8В их совершенно не заинтересовали — четыре двадцатилитровые ёмкости так и стояли в углу, покрытые слоем пыли, нетронутые.

Игорь схватил одну, проверил — запечатана. Вторую — тоже. Третью, четвёртую.

— Есть! — выдохнул он, и на лице его появилась улыбка.

С керосином повезло в ремонтном боксе. В глубокой стальной ванне для мойки и обезжиривания деталей оставалось его вёдер три. Правда, он был густо загрязнён стружкой, нагаром и грязевым осадком — мутный, тёмный, с резким запахом.

Игорь быстро нашёл пару пустых пятилитровых пластиковых бутылок, срезал у них горловины, набил их плотными комками чистой ветоши и сделал самодельный фильтр. Он установил одну бутылку над другой, и керосин начал медленно цедиться, проходя через ветошь, оставляя грязь и стружку в верхней ёмкости.

Керосин цедился медленно, нехотя, но на выходе получалась чистая, прозрачная струя.

Игорь работал быстро, методично, и Михалыч, который подошёл посмотреть, что он делает, только хмыкнул.

— Фильтруешь, значит, — сказал он, скрестив руки на груди.

— А то, — ответил Игорь, не поднимая головы. — Сделаю смесь керосина с маслом вместо соляры...

Он аккуратно замиксовал смесь в канистре, встряхнул её, наблюдая, как жидкости смешиваются, и через лейку залил в сухой бак трактора. Потом погонял вручную подкачивающий насос, несколько раз прокачал систему и спустил воздух из топливопровода.

Завести трактор стартером даже не пробовали — стоявший под капотом аккумулятор за зиму умер окончательно и превратился в бесполезный кусок свинца и пластика. Игорь подошёл, постучал по корпусу, и тот отозвался глухим, мёртвым звуком.

— Без толку, сдох «аком», — буркнул подошедший Степаныч, постучав по корпусу костлявым пальцем.

— Ничего, на этих моторах декомпрессор есть! — оскалился Игорь.

Он забрался на крыло, залез по пояс к мотору и дёрнул на себя стальной рычажок декомпрессионного механизма, принудительно облегчая вращение коленвала. Из инструментального ящика под сиденьем Игорь достал тяжёлую Г-образную пусковую ручку — «кривой стартер».

— Михалыч, бросай автомат, помогай! — крикнул он. — Вдвоем впрягаемся!

Михалыч подошёл, и они встали в четыре руки крутить рукоять. Без компрессии коленвал поддался гораздо легче.

— Пошла! Налегай! Раз, два! Ещё! Раскручивай!

Они уперлись сапогами в бетон и начали бешено вращать ручку, разгоняя тяжёлый маховик. Игорь чувствовал, как напрягаются мышцы плеч, как пот выступает на лбу, как дыхание становится рваным. Маховик раскручивался, набирая обороты, и металл начинал гудеть, вибрировать.

Набрав максимальные обороты, Игорь крикнул:

— Бросай!

Он выдернул ручку из храповика и второй рукой с силой вернул рычаг декомпрессора в рабочее положение.

Клапаны закрылись, дизель чихнул сизым дымом, споткнулся на пол-оборота, и Игорь почувствовал, как сердце пропустило удар.

И вдруг — с оглушительным, ровным и басовитым рыком — «ТД-ТД-ТД-ТД!» — мотор ожил.

Из выхлопной трубы в потолок ангара ударил густой столб чёрного дыма, выдувая многолетнюю пыль, которая закружилась в лучах света, как стая испуганных птиц.

Несколько секунд никто не говорил.

Игорь смотрел на работающий двигатель, словно боялся поверить собственным глазам. Мотор работал ровно, без перебоев, и этот звук — низкий, басовитый, ритмичный — был самым красивым звуком, который он слышал за последние месяцы.

Михалыч покосился на густой дым, потом перевёл взгляд на Игоря.

— Ты же понимаешь, что на этой твоей смеси он постоянно работать не сможет? — спросил он.

— Угу— ответил Игорь, не отрывая глаз от двигателя.

Он ещё несколько секунд прислушивался к работе мотора, ловя знакомый ритм старого дизеля, проверяя, нет ли посторонних звуков, стуков, вибраций.

Дизель тяжело кашлянул и выпустил из трубы густую порцию сизо-чёрного дыма, но обороты снова выровнялись. Игорь посмотрел на трактор. Старый, грязный, весь в потёках масла, с облупившейся краской и огромными задними колёсами. Никакой красоты. Зато мотор работал — этого было достаточно.

Он выскочил из кабины прямо на бетон, и лицо его сияло от восторга. Он подскочил к Михалычу и от души впечатал ладонь ему в плечо, выбив из старого ватника целое облако серой пыли.

— Работает! На смеси работает! Перецепляем САК к трактору и погнали домой! Мы самые везучие сукины дети в этом городе!

Михалыч хмыкнул.

— Отличный план, мистер Фукс!

— А то! — Игорь радостно оскалился.

Подготовка заняла от силы двадцать минут. САК быстро перецепили к тяговому устройству трактора, проверили дышло и надёжность шплинтов. Михалыч обошёл сцепку, дёрнул, пнул ногой, убедился, что всё держит, и только тогда кивнул. На подводу закинули канистры с остатками найденного масла и профильтрованного керосина — они глухо звякнули и этот звук показался Игорю почти праздничным.

Степаныч забрался на подводу и взял поводья. Лошадь поначалу косилась на тарахтящую железяку, прядая ушами и фыркая, но быстро успокоилась — привыкла к запаху дыма и масла, к грохоту, который заполнил двор базы.

Михалыч уселся на широком металлическом крыле трактора рядом с кабиной, держа автомат на коленях. Он достал из кармана мятую пачку папирос, прикурил и с удовольствием затянулся. Дым смешался с выхлопом, и теперь воздух вокруг трактора пах не только соляркой, но и табаком — запахом, который Игорю вдруг показался почти домашним.

Игорь забрался в кабину, устроился на продавленном сиденье, которое скрипнуло под ним, и взял в руки руль. Обод был холодным, потёртым до блеска ладонями тех, кто сидел здесь до него. Руки легли на него привычно, словно и не было этих месяцев, когда он не садился за руль ничего тяжелее велосипедного.

Он вывел ЮМЗ из ворот базы, и экскаватор, оглашая промзону басовитым рыком, покатил по разбитому асфальту в сторону школы.

Обратная дорога ощущалась совсем иначе.

Грохот дизеля распугивал стаи ворон, которые кружили над развалинами, и они взмывали в небо чёрными, рваными лоскутами, каркая возмущённо и хрипло. Одичавшие псы, которые ещё утром бродили по улицам, теперь шарахались в подворотни, поджимая хвосты и оглядываясь на источник невиданного шума. Мёртвая тишина погибшего города отступила, разбившись о ритмичный стук поршней, о низкий, утробный рёв мотора, который эхом катился по пустым улицам, отражаясь от обгорелых фасадов.

Игорь вёл трактор медленно, осторожно, объезжая воронки и завалы. Руки его лежали на руле уверенно, и он чувствовал, как машина слушается его, как каждый поворот, каждое нажатие на педаль отзывается в нём самом. Это было не просто управление — это был разговор, диалог между человеком и механизмом, который ожил после долгой спячки.

Михалыч сидел на крыле, куря одну папиросу за другой, и оглядывался по сторонам. Кто бы ни сидел в промзоне, он наверняка слышал этот рёв за километры. Они очень громко заявили о себе...

Степаныч правил подводой, и Игорь видел в зеркало заднего вида, как дед улыбается — впервые за всё время, что Игорь его знал. Улыбка была слабой, почти незаметной, но она была. Лошадь шла ровнее, увереннее, и только иногда вздрагивала, когда трактор давал слишком громкий выхлоп.

Игорь впервые за долгое время ловил себя на том, что улыбается просто так, просто потому, что мотор работает, что колёса катятся, что впереди — база, люди, работа.

За спиной, на прицепе, покачивался САК, поблёскивая металлическими боками в тусклом свете весеннего солнца. Следом тащилась подвода...А впереди была школа...

Когда колонна повернула к школьным воротам, часовые на крыше стояли, прищурившись, вглядываясь в сторону промзоны, и один из них вдруг выпрямился, указывая рукой вниз.

— Едет! — заорал он, и голос его прозвучал так громко, что эхо покатилось по двору. — Что-то едет!

На громкий звук мотора во двор высыпала почти вся община. Мужики бросали мешки с комбикормом, которые они как раз начали разгружать с подвод, и бежали к воротам. Женщины выбегали на крыльцо, вытирая руки о передники, и останавливались, прижимая ладони ко рту. Пацаны с гиканьем рванули навстречу, обгоняя взрослых, и их крики смешивались с рёвом дизеля.

— Трактор! Трактор притащили!

— Где нашли?!

— Откуда солярку взяли?!

Лошадь шарахнулась от набежавшей толпы и нервно заржала, но Степаныч удержал поводья, прижав её к себе, гладя по шее.

— Спокойно, родная, спокойно, — бормотал он, и голос его дрожал — то ли от волнения, то ли от усталости.

Игорь подъехал ближе к центру двора и заглушил двигатель.

И вдруг стало тихо.

После почти бесконечного тарахтения, после грохота, который заполнил улицы города, тишина показалась непривычной, почти оглушительной. Только мотор тихо потрескивал, остывая, и где-то далеко, за забором, залаяла собака.

Перед ними стоял старый ЮМЗ-6, весь в пыли, копоти и засохшей грязи. На боку экскаватора облупилась краска, открывая ржавый металл. Гидравлические цилиндры были покрыты рыжими пятнами ржавчины, а на кабине не хватало одного стекла — вместо него зияла дыра. Это не была новая машина. Она не выглядела красивой или надёжной. Она выглядела так, как выглядят все вещи в этом мире — усталыми, побитыми, но ещё живыми.

Михалыч первым спрыгнул с крыла, и его сапоги глухо стукнули по асфальту. Он посмотрел на толпу, на их лица — удивлённые, восхищённые, недоверчивые — и усмехнулся.

— Ну чего уставились? — сказал он, и голос его прозвучал хрипло от табака и выхлопа. — Вы что, трактора никогда не видели?

Кто-то из мужиков засмеялся — коротко, отрывисто, как будто сам не верил, что может смеяться. Потом засмеялись другие, и смех покатился по двору, перекрывая тишину.

Пацаны уже облепили машину со всех сторон, стараясь рассмотреть каждую деталь. Они тыкали пальцами в гидравлику, заглядывали в кабину, трогали холодный металл руками, словно боялись, что трактор исчезнет, если перестать его касаться. Несколько женщин переглянулись, и на лицах у них впервые за долгое время появилась не просто усталость, а почти нормальная человеческая улыбка...

Игорь оглядел двор.

Ещё недавно здесь таскали мешки, латали заборы, таскали воду в вёдрах и считали каждый патрон, каждую спичку. Ещё вчера единственным звуком, который нарушал тишину, был скрип несмазанных колёс подвод да кашель детей в холодных классах.

А теперь у них был трактор.

Были лошади.

Был комбикорм.

Будет электричество.

Будет горячая вода.

Будут рыбацкие снасти.

Будет работа.

Много работы.

Он посмотрел на остывающий трактор, на металл, который ещё минуту назад грохотал на весь город, а теперь тихо потрескивал, и неожиданно подумал, что, наверное, именно так и начинается новая жизнь. Не с громких слов, не с фейерверков и фанфар.

С простого работающего двигателя во дворе школы.

Игорь хлопнул ладонью по грязному капоту, и ладонь его осталась в масле и пыли.

— Всё, мужики, — сказал он. — Завтра будем смотреть, что он ещё умеет.

— А сегодня? — крикнул кто-то из толпы — кажется, один из пацанов, который забрался на колесо и теперь смотрел сверху вниз.

Игорь усмехнулся.

— Сегодня пусть отдохнёт. Заслужил.

Он отошёл от трактора, и толпа расступилась перед ним, давая пройти. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то кивнул, кто-то просто смотрел — с уважением, с благодарностью, с чем-то ещё, чего Игорь не мог назвать, но чувствовал.

В мире, где всё вокруг рушилось и истлевало, где города превращались в склепы, а улицы — в кладбища, живой, урчащий трактор выглядел не просто техникой. Он был первым настоящим признаком того, что люди здесь больше не просто пережидают конец света.

Они начинали обустраиваться.

И жизнь действительно пускала корни — медленно, упрямо, сквозь асфальт и бетон, сквозь пепел и тлен.

Глава 22 Всерьёз и надолго...

Утро в школе началось с привычного перестука вёдер во дворе. Весенний сырой воздух был пропитан сизым дымом костров — женщины прямо на брусчатке перед крыльцом кипятили в оцинкованных баках воду. Люди жались к огню, подставляя влажные ладони языкам пламени. Почти у каждого обувь требовала ремонта: старые кроссовки и ботинки от постоянной грязи и талого снега расползались по швам, и Игорь, спускаясь с крыльца, старался не смотреть под ноги — тошно было.

Трактор стоял возле школьной ограды. Он подействовал на общину лучше любого успокоительного: у мужиков в глазах проснулся забытый азарт, а женщины перестали смотреть на окружающих обречённым взглядом.

Возле дивана в вестибюле Миша с Димой о чём-то азартно шептались, разложив на полу кучку найденного медного провода и металлических запчастей.

— Ну что, моделисты-конструкторы, — окликнул их Игорь, проходя мимо. — Как продвигается «будильник Франклина»?

Пацаны мгновенно выпрямились.

— Почти всё нашли! — азартно доложил Миша, выставляя на обозрение две крупные латунные гильзы от охотничьего ружья. — Гильзы есть, проволоку из сгоревшего трансформатора выдрали. Осталось только антенный ввод на крышу бросить и найти, из чего язычок сделать...

— Молодцы, — улыбнулся Игорь. — Только на кровлю без меня не лезьте. Вернусь — вместе смонтируем.

В авангард отряда Игорь отобрал проверенных людей. Впереди шли он сам, Михалыч со своим АКС-74У и Анатолий — бывший железнодорожник, невысокий, но коренастый и жилистый мужик с мозолистыми руками. За ними плелись три деревянные подводы, запряжённые совхозными лошадьми, и пятеро мужиков.

Путь вдоль железнодорожной насыпи оказался куда безопаснее, чем заваленные сгоревшими машинами улицы центра. Насыпь хорошо продувалась весенним ветром, а редкие товарные составы и замерзшие на путях цистерны служили надёжным укрытием. По обе стороны полотна тянулись полуразрушенные промзоны и серые коробки гаражных кооперативов.

На одном из поворотов Михалыч вдруг поднял кулак — знак «стой». Все замерли. Из-за бетонной стены гаража донёсся глухой металлический лязг, потом тишина, потом ещё один — уже тише, будто кто-то осторожно двигал тяжёлый предмет.

Мужики переглянулись. Игорь медленно положил перкинул свою двухстволку из-за спины. Михалыч бесшумно вскинул автомат, прижался плечом к ржавой цистерне и несколько секунд всматривался в щель между гаражами. Потом выдохнул и мотнул головой:

— Пусто. Собака, наверное. Или ветер листом кровли играет. Пошли дальше...

Но до конца пути никто уже не разговаривал в полный голос.

— Сюда, мужики, берём левее, — Анатолий мотнул головой в сторону тупиковых путей, уходивших к длинному одноэтажному ангару из профилированного настила. — Вот он, склад МТС ремонтного депо. Сюда всё имущество для ремонта пассажирских вагонов завозили — от шурупов до колёсных пар.

Здание склада выглядело нетронутым, на воротах висел тяжёлый навесной замок, покрытый бурым налётом ржавчины. Михалыч подошёл вплотную, прижался ухом к холодному железу створки, послушал минуту тишину и мотнул головой:

— Вроде чисто. Бей, Анатолич.

Анатолий замахнулся кувалдой. Чугунный корпус замка отозвался сухим звоном, а после третьего удара дужка с треском отскочила, звякнув по бетону. Мужики дружно навалились на створку. Скрежеща ржавыми петлями, дверь поддалась, и в пыльную темноту ангара пробился луч весеннего солнца.

В воздухе пахло нафталином, консервационной смазкой, сухим деревом и старой пылью.

— Интересно, были тут мародёры или нет? — спросил Михалыч, поведя стволом автомата по сумеречному нутру ангара.

— Не-е, — хмыкнул Анатолий, пригнувшись и разглядывая фанерные ящики на стеллажах. — Мародёры сюда если и заходили в первые дни, то искали солярку в баках тепловозов. Все за жраткой и водярой бегали...

Игорь вышел вперёд, ведя лучом фонаря по пространству внутри склада. Вдоль стен строгими рядами стояли деревянные обрешётки и закрытые фанерные ящики, покрытые толстым слоем сухой пыли.

— Толян, показывай, где тут что, — скомандовал Игорь.

Анатолий устремился вглубь ангара и остановился у секции с маркировкой «Пассажирское хозяйство / Электрооборудование».

— Вот они, родимые! — Анатолий поддел монтировкой крышку первого попавшегося ящика. Дерево с треском лопнуло. Внутри в промасленной стружке стояли прямоугольные серые банки с блестящими латунными клеммами под солидолом. — Щелочные! ТПНЖ-300, вагонные!

Игорь подошёл ближе, опустился на корточки и ногтем выскреб защитную смазку с клеммы.

— Сухие? — переспросил он.

— Абсолютно! — Анатолий сиял, как юбилейный рубль. — Без электролита по ГОСТу хоть тридцать лет пролежат — им хоть бы хны. Вон в тех зелёных барабанах в углу — едкий калий в чешуйках. Зальём водой, размешаем по ареометру, дадим пропитаться — и у нас вечные аккумуляторы! Это тебе не свинцовые автомобильные «кислотники», которые за зиму в ноль осыпаются. Щелочной аккум разрядить в ноль можно, заново залить — и он опять как новый!

— Сколько же их тут? — спросил Игорь, подсчитывая ящики.

— Тут на три полных вагонных батареи хватит. Если всё заберём — всю школу осветим, да ещё и на запас останется.

— Забираем всё, — Игорь посветил чуть дальше. — А генераторы?

— А вот они, в деревянной обрешётке, — Анатолий постучал монтировкой по чугунному тубусу. — Подвагонные 2КВ.01. Мощность — два киловатта, выпрямитель внутри смонтирован. Конструкция — дубовая, пыле-водонепроницаемая. Если мы вал через крышу выведем и крыльчатку из пластиковых труб посадим — у нас такой ветряк будет!

Пока мужики под руководством Анатолия начали аккуратно вытаскивать ящики с аккумуляторами к подводам, Игорь прошёл в дальний угол ангара. Там, за деревянными щитами, скрывался стеллаж с надписью «СИЗ и Спецодежда».

Игорь посветил внутрь. На полках, пересыпанные нафталином и обёрнутые промасленной бумагой, лежали плотные ровные стопки ткани.

— Михалыч, иди-ка сюда! — крикнул Игорь.

Михалыч подошёл, держа автомат за ремень, и радостно ахнул.

— Мать твоя ковырялка... Это же брезентухи!

На полках лежали новенькие, неношеные рабочие костюмы путейцев — из плотной парусины с водоотталкивающей пропиткой, ватные куртки-телогрейки с заводскими бирками, суконные верхонки и рукавицы. А в самом низу стояли ровные ряды деревянных ящиков с обувью.

Игорь вытащил из ящика первую попавшуюся пару: новенькие кирзовые сапоги на толстой литьевой подошве, пересыпанные тальком. Пахло свежей резиной, юфтью и техническим маслом.

— Кирзачи... — шёпотом выговорил Михалыч, погладив жёсткое голенище. — Размеры какие?

— От тридцать девятого до сорок пятого, — проверил Игорь бирки на коробках. — А вон там, смотри — резиновые сапоги с войлочными вкладышами-чулками.

— Да за эти сапоги и ватники нам в школе бабы руки целовать будут! — хохотнул Михалыч. — У народа же обувь дрянь, через день по швам расползается. А в этом брезенте да кирзе можно любую грязь топать!

— Сначала грузим спецодежду и сапоги, — распорядился Игорь. — Набьём ими подводы снизу, вместо подстилки, а сверху уже заложим ящики с аккумуляторами, генераторами и бочки с калием.

Напоследок Анатолий привёл мужиков к крупногабаритным ящикам в торце склада. Сняв верхнюю крышку, они увидели блестящий цинком цилиндр — вагонный водонагреватель КВС — титан.

— Вот они, — пояснил Анатолий. — Сто литров кипятка в час. Внутри — ТЭНы, а снизу — полноценная колосниковая топка под дрова или уголь. Врежем два таких титана в нашу школьную систему отопления — и у народа круглосуточно будет горячая вода для стирки и мытья, плюс водяное отопление...

Загрузка затянулась почти до полудня. Три подводы были набиты доверху: снизу — мешки с ватниками, брезентовыми костюмами и сапогами, сверху — тяжёлые ящики с сухими АКБ, бутыли с дистилированной водой, корбки с вагонными светлиьниками, три подвагонных генератора, бочки с чешуированной щёлочью и два новеньких титана.

Обратный путь прошёл без происшествий, но Игорь всю дорогу держал руку на прикладе ружья и прислушивался к каждому шороху в придорожных кустах. Весна — голодное время, и голодные люди опаснее зверя.

Когда подводы въехали во двор школы, встречать их выбежала половина общины. Мужики начали скидывать с подвод первые тюки и показывать людям новенькие ватники, брезентовые куртки и кирзовые сапоги, во дворе поднялся настоящий ликующий гул.

Старуха Матрёна, увидев телогрейку с биркой, перекрестилась и заплакала — тихо, без звука, просто слёзы текли по морщинистым щекам. Молодая женщина прижала к лицу новую куртку и долго не могла оторваться, вдыхая запах фабричной ткани. А мужик по прозвищу Костыль — молча подошёл к Игорю, пожал ему руку и не смог выдавить ни слова, только кивнул и отвернулся, вытирая глаза рукавом.

Женщины тут же принялись разбирать одежду по размерам, а мужики под руководством Анатолия бережно потащили ящики с аккумуляторами в кабинет физики — обустраивать новую щитовую.

Работа закипела сразу по трём направлениям.

В бывшем кабинете физики Анатолий готовил электролит. Натянув плотные резиновые перчатки и защитные очки, найденные там же на складе, он осторожно засыпал белые чешуйки едкого калия из барабана в большой эмалированный бак с чистейшим дистиллятом. Реагент вошёл в реакцию с водой с тихим шипением, раствор мгновенно разогрелся, заставив Анатолия тщательно вымешивать его деревянной мешалкой. Когда раствор остыл, железнодорожник проверил плотность ареометром — ровно 1,20 г/см³, идеальная кондиция — и с помощью резинового шланга начал заливать щёлочь в горловины сухих банок. Аккумуляторам требовалось постоять пару часов, чтобы пропитаться перед первым форсированным зарядом.

В это же время в кирпичной надстройке выхода на крышу — так называемой будке венткамеры — Игорь с пацанами устанавливал ветрогенератор.

— Смотри, Димон, и запоминай, — говорил Игорь, притягивая анкерными болтами станину генератора к бетонной стене будки, прямо под перекрытием. — Сам генератор у нас внутри, в тепле и сухости. Ему ни дождь, ни снег не страшен, а от ЭМИ его железобетонная обрешётка защитит...

Игорь пробил ломом отверстие в плоской плитовой крыше надстройки. В отверстие вставили толстостенную стальную гильзу с двумя запрессованными подшипниками и сальниками от старого «ЗИЛа», густо замазав стыки с рубероидом битумной мастикой от протечек. Через гильзу на открытую кровлю выходил прочный стальной вал.

На плоской крыше школы Миша с Димой уже собрали главный узел — вертикальный ротор. Лопасти для него сделали из разрезанных вдоль стапятидесятимиллиметровых пластиковых канализационных труб, закрепив их на крестовине из стального уголка.

— Ротор Савониуса, — гордо пояснил Дима подошедшему Михалычу, утирая нос рукавом новой телогрейки. — Ему флюгер не нужен! Откуда бы ветер ни дул — хоть откуда — он всё равно крутиться будет!

— Умники, блин, — с ухмылкой буркнул Михалыч. — Лишь бы работал этот ваш савониус...

Тем временем Игорь насадил на нижний конец вала большой шкив от найденной в подвале стиральной машины, а на вал генератора — маленький шкив от тракторного генератора. Натянул между ними ремень.

— Передаточное число — один к четырём, — пояснил Игорь пацанам. — Ротор на крыше сделает один оборот, а вал генератора — четыре. Как раз выйдет на свои рабочие обороты.

Закончили монтаж уже почти в сумерках. Как раз в этот момент над рекой поднялся свежий вечерний ветер.

Вал на крыше тихо зашуршал. Лопасти из пластиковых труб подставили бока потоку воздуха и начали плавно, а затем всё быстрее и быстрее вращаться. В будке натянулся ремень, и чугунный тубус генератора отозвался ровным, мягким гулом: «Ж-ж-ж-ж-ж...»

— Пошла наводка! — крикнул снизу Анатолий.

Игорь, Михалыч и пацаны спустились на первый этаж, где в кабинете физики Анатолий заканчивал коммутацию. На стене висел самодельный щит с амперметром и вольтметром. Стрелка прибора дёрнулась, преодолела отметку в 40 вольт и уверенно замерла на пятидесяти.

Анатолий щёлкнул рубильником.

В длинном школьном коридоре первого этажа, где под потолком мужики заранее протянули гибкий двухжильный кабель и повесили взятые со склада вагонные плафоны, вспыхнул яркий и чистый электрический свет.

Народ, стоявший в коридоре, ахнул. Дети завороженно уставились на светящиеся матовые плафоны, закрывая глаза ладонями от непривычной яркости. Больше не нужно было коптить самодельными масляными плошками и беречь каждую каплю керосина.

Затем завершались работы по монтажу теплового контура.

Титан установили в подвале — там, где проходили главные трубы отопления. С врезкой пришлось попотеть. Для работы электроинструмента пришлось включать САК и тратить дефицитную смесь чистого масла с керосином. Игорь с Анатолием болгаркой вырезали куски старых ржавых труб, нарезали резьбу клуппом и врезали титан в контур первого этажа. Верхний патрубок титана через латунный вентиль пустили в подающую магистраль к батареям коридора и столовой, а обратку с радиаторов закольцевали в нижний ввод водонагревателя.

Для компенсации расширения и пополнения системы Дима с Мишей притащили на второй этаж пятидесятилитровую стальную бочку и соединили гибким шлангом с нижней точкой контура. Получился классический открытый расширительный бак с естественной термосифонной циркуляцией: горячая вода сама, без всяких электрических насосов, стремилась вверх по трубам, а остывшая возвращалась обратно в топку.

С дымоходом пришлось повозиться — пускать дровяной и угольный дым в школьную систему вентиляции было смертельно опасно: забьётся сажей за три дня, и тогда либо угарным газом всех накроет, либо перекрытия просто вспыхнут.

Игорь с Анатолием набрали на складе строительного супермаркета жестяных водосточных и дымоходных труб. В подвальном окне выбили стекло, зашили проём толстым стальным листом, а в центре прорезали отверстие. Трубу обогнули асбестовым шнуром, пропустили через лист на улицу и подняли колено вверх вдоль стены здания, закрепив хомутами. Снизу трубы сделали тройник с легкосъёмной заглушкой — чтобы в любой момент можно было сливать конденсат и легко выколачивать сажу обычным ёршиком.

Затопили титан уже около полуночи. Анатолий наломал сухих сосновых штакетников, поджёг бересту и забросил в чугунную топку. Тяга в жестяной трубе гудела как зверь, выбрасывая в весеннее небо густой сизый дым с запахом смолы.

Уже через сорок минут стальной корпус титана раскалился так, что к нему нельзя было прикоснуться, а трубы отопления в подвале и на первом этаже начали издавать характерные металлические пощёлкивания. Горячая вода пошла по контуру.

Игорь поднялся на первый этаж и приложил ладонь к гармошке батареи в коридоре. Чугун сначала стал тёплым, а затем — ощутимо горячим. По коридору поплыл забытый запах нагретой сухой краски и настоящего домашнего уюта.

— Работает гравитация! — радостно крикнул снизу Анатолий. — Физика, мать её, сорок градусов на радиаторах уже!

А в подвале у самого титана мужики поставили чугунную раковину. Из крана, сбивая конденсат со стенок, с весёлым шипением ударила плотная, парящая струя кипятка. Внутренний столитровый бак титана постоянно пополнялся из верхнего накопителя, отдавая людям кипяток для стирки и дезинфекции, и одновременно выводя излишки тепла в батареи школы.

Игорь стоял в конце коридора, прислонившись плечом к белёной стене. На нём был новый брезентовый костюм, на ногах — добротные кирзачи. Рядом стояли гордые Миша с Димой, разглядывая светильники.

— Ну что, инженер, — тихо сказал Михалыч, подходя к Игорю и протягивая ему сигарету. — Свет есть. Горячая вода есть. «Будильник Франклина» на крыше стоит. Трактор во дворе. Мы ведь теперь не просто выживаем, а?

Игорь взял сигарету, прикурил от спички, которую Михалыч придержал ладонью от сквозняка. Затянулся, выдохнул сизый дым в яркий свет плафона.

Где-то в глубине груди шевельнулось странное, почти забытое чувство — не радость... Скорее тихое, осторожное удивление. Он смотрел на горячую батарею, на детей, которые всё ещё не могли оторвать взгляд от ламп, на Михалыча в новой телогрейке, и думал: а ведь мы правда можем. Не просто держаться — а жить. Строить. Растить детей. Сеять весной.

Он улыбнулся.

— Это только начало, Михалыч. Завтра пацанов на реку отправим — лодки и сети проверять. А потом будем забор вокруг школы укреплять. Да и к посевной готовиться надо. Мы теперь тут всерьёз и надолго...