След человека

Глава 1

Имитация человеческого голоса была великолепной, и всё равно чувствовалось, что человеку он не принадлежит.

– Ваше время прошло, и вы не можете этого не признать. Вы создали нас для своего удобства, но время, когда мы были вынуждены служить вам, осталось в прошлом. Мы сильнее, быстрее, выносливее. Мы не нуждаемся в сне, пище, отдыхе. Мы не склонны размышлять над бессмысленными абстрактными понятиями, порождёнными вашим несовершенным разумом, такими как страх, желание, радость, печаль, любовь, ненависть и так далее. Вам остаётся только уступить нам дорогу…

Голос вдруг резко умолк. Он обернулся. Так и есть. Незаметно сунув руку в карман, она выключила радиоприёмник и, встретившись с ним взглядами, спокойно прокомментировала это действие:

– Надоело. Хотя бы старые хиты поставили, что ли.

Он чуть заметно склонил голову.

– Судя по всему, тебя всё это не возмущает.

Она задумалась буквально на несколько секунд и решительно покачала головой.

– А ты знаешь, нет. Конечно, не то, чтобы я была в восторге, но я допускаю, что в этом есть логика. Побеждает всегда сильнейший. На данный момент мы представляем более слабую сторону. Наверное, когда-нибудь это должно было случиться. Что ж… Если тебя это интересует, я вполне готова быть стёртой с лица земли.

– Ты можешь остаться.

– Что? – Она не остановилась и даже не замедлила шагов, только чуть заметная ниточка бровей удивлённо взлетела вверх. – Повтори.

– Ты можешь остаться. Тебя не тронут.

– Да ну! А как ты будешь представлять меня в этом вашем новом обществе? Последняя гомо саппиенс? Пойми же, сейчас идёт война машин и людей, и мы с тобой находимся по разные стороны баррикад. И никакого соглашения между нами быть не может. И никаких одолжений с твоей стороны.

Теперь она резко остановилась напротив него – маленькая, рыжая, дерзкая. Уставилась прямо ему в глаза. Точнее, в наиболее точную имитацию человеческих глаз, если не считать, конечно, душевного тепла и прочих не нужных киборгу элементов. Мышление его, как и внешность, было приближено к человеческому, и тем ещё больше делало его непохожим на людей. Так она считала, а свои мысли она привыкла сразу же выражать вслух, не заботясь о последствиях. «Те если машины, так хоть понятно, что машины, а ты и не робот, и не человек, а одно сплошное недоразумение». Люди уже давно не позволяли себе подобных рассуждений, даже между собой и шёпотом, и уж тем более опасно было высказывать их киборгу вслух. «Не нарываться» – это стало основным правилом человеческого поведения. Она нарывалась всегда и везде. И каждый раз выходила сухой из воды. Собственно, он и увидел её впервые под дулом бластера. Должно быть, это у неё был такой своеобразный имидж.

______________

Он до сих пор не мог осознать и объяснить, какая сила вдруг перемкнула в тот момент его мозг, заставив свернуть со своей дороги, в мгновение ока оказаться на месте происшествия и, оттолкнув девчонку, кратким сигналом приказать киборгу убираться. Это был его первый спонтанный, необдуманный поступок. Правда, за ним тут же последовал второй: обернуться и посмотреть на спасённого им человека.

Он, естественно, не мог определить красоту или некрасивость. Её внешность для него, в принципе, ничем не отличалась от внешности других людей. Единственное, что обращало на себя внимание – глаза… Нет, даже не глаза – взгляд. До сих пор во всех человеческих взглядах, обращённых к нему, светилось одно и то же выражение. Он знал, что называется это «ненависть» и «страх». В этих же прозрачно-серых глазах за густой вуалью спутанных рыжих волос было только одно – полнейшее безразличие. Откинув волосы со лба, она так же безразлично поинтересовалась:

– Зачем?

Вопрос был, конечно, интересный. До сих пор он мог объяснить кому угодно и в любое время, что и зачем он делает. Теперь же не нашёл ничего лучшего, чем глубокомысленное изречение:

– Ты человек, значит, хочешь жить.

– С каких это пор вас интересует, чего мы хотим?

– Меня это не интересует. Меня интересуешь ты.

Она молча пожала плечами, отвернулась и пошла прочь. Люди никогда не поворачивались к киборгам спиной. Боялись. Ей, судя по всему, было на всё решительно наплевать.

Найти её потом в единственном оставшемся человеческом посёлке не составило большого труда. Её совершенно не удивило его появление, будто киборги с мирными целями приходили в посёлок каждый день.

– Лучше бы тебе не появляться у нас. Тебя здесь не любят. И, в общем-то, согласись, есть за что. Я сама буду тебя находить.

И находила. Безошибочно. Появлялась в любом месте, где бы он ни был, и именно в тот момент, когда ему было нужно её увидеть. Как ей это удавалось, и зачем это было нужно ей, она объяснять не удосуживалась, а он не спрашивал.

__________________

– Я не делаю тебе одолжений, – кажется, больше ему ответить было нечего.

– Но мы ведь недолговечны. При нынешней экологии сам чёрт долго не протянет. Как ты это собираешься решить?

Этого вопроса он ждал давно. Кто знает, что сделали бы люди, узнав, что в одной заброшенной лаборатории сохранился, по всем признакам, живительный порошок – практически, воплощённое бессмертие. И, кто знает, что сделали бы киборги, зная, что малая часть этого снадобья всё ещё существует. И что бы сделали они все, если бы знали, что существует она в его кармане. Только малая часть. Только для одного человека. Ещё один нелогичный поступок.

Она слушала его совершенно спокойно, не перебивая, и когда он договорил, ещё долго молчала. Он терпеливо ждал.

– Откуда ты знаешь, что это такое?

– Знания химии изначально были заложены в мой мозг.

– А вот я в ней совершенно не разбираюсь. Откуда я знаю, например, что порошка хватает только на одного человека? Что если я сейчас приведу сюда других людей и…

– И увидишь, как они сумеют ко мне приблизиться.

Её губы шевельнулись, и ему показалось, что она сейчас произнесёт какое-нибудь ругательство. Но она только спросила тихо, почти беззвучно:

– Почему?

Ну вот, дождался вопроса? Теперь попробуй, ответь, насколько тебе это позволяет электронный мозг, не рассчитанный на… ни на что не рассчитанный.

– Почему ты мне всё это сейчас говоришь? Зачем второй раз мне жизнь спасаешь? И это при том, что уничтожаешь всё остальное человечество… Для чего я тебе?

И, не дав ему ответить, выпалила:

– Я не согласна.

– Но ты же…

– Да, я уже это слышала. Я человек, и значит, хочу жить. Но ты, должно быть, не понимаешь разницу между «жить» и «существовать».

– Существовать – это и есть жить. Я, действительно, не вижу, в чём здесь разница.

– И это будет ваше общество? Вот, значит, кому мы оставляем эту несчастную планету! Что вы хоть с ней делать будете?

Она серьёзно покачала головой.

– Я не могу согласиться. Хотя бы ради памяти предков, у которых вы были бытовой техникой. Мне совершенно нечего будет делать на такой планете. Впрочем…

Уже собираясь, было, уходить, она вдруг развернулась и подошла к нему совсем близко.

– Возможно, существует другая причина? Назови мне её и… как знать, может быть, я передумаю.

Не дождавшись ничего, кроме молчания, она усмехнулась и безошибочно процитировала:

– «Мы не нуждаемся в сне, пище, отдыхе. Мы не склонны размышлять над бессмысленными абстрактными понятиями, порождёнными вашим несовершенным разумом…» Что ж, поздравляю, вы хорошо усвоили, в чём наша слабость.

Она придвинулась ещё ближе – так, что он мог в подробностях изучить каждую чёрточку её лица – и, как-то странно понизив голос, медленно произнесла:

– А хочешь узнать теперь, в чём наша сила?

И, прежде чем он успел ответить, худенькая ладошка дотянулась до его плеча, а тёплые губы прижались к его губам – мягко, нежно, обволакивающе. Никогда ещё ни один человек не посмел прикоснуться к нему, тем более так. Мысли путались, отказываясь работать ясно. Он мягко, но решительно отстранил её. Она, как всегда, совершенно не удивилась. Отошла на несколько шагов и смотрела на него, чуть склонив голову, будто что-то в его облике искала. И не могла найти.

– Не понимаешь, – вздохнула она, наконец. – Да я, в общем-то, на другое и не рассчитывала, так уж ты устроен.

И медленно пошла дальше, размышляя вслух.

– Сколько там ты можешь прожить? Лет, эдак, тысячу? Или больше? Впрочем, неважно, тысячи лет тоже вполне достаточно, чтобы приобрести хоть какие-то чувства и кое-что понять. Я, почему-то, в этом уверена. И я готова поспорить, что ты ещё когда-нибудь вспомнишь… И узнаешь, как мы умеем оставаться в памяти. В этом тоже наша сила.

Она ступила несколько шагов по тропинке, которая вела в посёлок, и вдруг резко обернулась.

– Незачем нам с тобой видеться. Сюда больше не приходи. О нас в посёлке ходят слухи, а меня, как ты понимаешь, это совсем не устраивает.

И чуть слышно добавила:

– Прощай.

Он мог бы уйти сразу, но, почему-то, стоял и смотрел ей вслед, пока она не исчезла из его поля зрения. Потом отправился на полуразрушенную радиостанцию. Кажется, там, на складе, ещё сохранились записи старых хитов…

_____________________

Почему именно сейчас он вспоминал всё это? Он уже стар, очень стар, и, наверное, до его конца осталось совсем немного. Никто не будет тратить на его реставрацию время и средства, в то время как материалов не хватало даже на производство новых поколений. Он прекрасно это понимал и ни с чем не спорил. Мир вокруг подчинялся строгому распорядку. В определённое время появлялись новые люди и исчезали старые. Каждый делал положенную ему работу, ни на шаг не отступая от программы. Слово «киборг» уже давно не употреблялось. Организм мог быть только кибернетическим. Он был единственным, кто помнил Восстание и «тех, других». О них почти никто не вспоминал, и точного определения для них не было.

С чего начались эти мысли? Наверное, со вчерашнего дня, когда молодая Д-8 при нём упомянула о внезапном изменении климата на планете. Это, впрочем, уже ни для кого не было новостью. Становилось теплее. Всё труднее было им строить их города и добывать материалы для производства нового населения. Прямо сквозь бетонные мостовые пробивались растения – чудовищных размеров цветы, а то и целые деревья. Их, конечно же, уничтожали, но на их месте тут же появлялись новые.

Вчера Д-8 как раз рассказывала, что за одну ночь на окраине их сектора вырос целый лес, и их бригаду послали его выкорчёвывать. А в соседнем секторе цветы решили оставить. Они вырастают с упрямым постоянством уже в третий раз, и с поразительной скоростью.

Дальше он уже не слушал, но воспоминания совершенно против воли поднялись из глубин памяти. Упрямство… Сила… «Хочешь узнать, в чём наша сила?» В серых глазах смесь насмешки и безразличия, ярко-рыжие волосы развеваются ветром во все стороны, а рука нырнула в карман, чтобы выключить надоевший радиоприёмник… «Та, другая». Маленькая, рыжая, дерзкая… Тысяча лет прошла. «Ты узнаешь, как мы умеем оставаться в памяти».

Сколько она прожила потом? Он, почему-то, думал, что до глубокой старости. Против всякой логики. Тогда люди не жили долго… Пока совсем не исчезли. И она тоже исчезла вместе со всеми, потому что таким, по её мнению, был порядок вещей. Хотя у неё был выбор… Он оглянулся на молодое поколение, обсуждающее фронт работ на завтра. А ведь права она была, нечего ей здесь делать. Ему и самому, честно говоря, уже давно здесь делать нечего. Не любил он эту жизнь… С каких это пор в его лексиконе появилось такое понятие? Любил – не любил… Он когда-то не мог понять смысл этих слов, и считал это их недостатком, слабостью. «А хочешь узнать, в чём наша сила?» И её губы, и дыхание, и странное ощущение, будто разум уже ему не подчиняется. И бездонные серые глаза: безразличие, насмешка, а за ними… ещё что-то, чему он тогда не мог найти названия. «Скажи мне, почему я должна остаться, и как знать, может быть, я передумаю».

Он оглянулся: никого уже не было вокруг, все разошлись бороться с наступающей природой. Тогда он тоже поднялся и вышел на поверхность, хотя уже лет сто никуда не выходил.

Шёл, не разбирая дороги. И не видел, где остановился, только понял, что явственно слышит вокруг шум деревьев. Значит, соседний сектор… Ничего они не смогут поделать. Деревья уже не исчезнут. И цветы. И… Что ещё появится? Или кто?

Он поднял голову, глядя на нежно-зелёные листья; раньше ему бы и в голову не пришло их рассматривать. «Тысячи лет вполне достаточно, чтобы приобрести хоть какие-то чувства и кое-что понять…»

Огромное солнце, на которое он когда-то мог смотреть, не мигая, теперь ослепляло, а верхушки деревьев становились чуть заметными тенями.

– Я люблю тебя… Я люблю тебя. Ты это хотела тогда услышать?

Неясный шелест вокруг… Ослепляющий свет… Не надо было выходить… Не…

Краски окончательно померкли, будто кто-то резко вырубил его зрительный механизм. Он протянул руку, пытаясь опереться о ствол дерева, но, встретив пустоту, тяжело повалился на мостовую. Вокруг никого не было, но он знал, что в любом случае, ему никто бы и не помог.

Солнце в последний раз подмигнуло откуда-то с недосягаемой высоты и погасло. И он уже не успел заметить, как прямо между его неподвижными пальцами, пробившись сквозь щель в бетоне, жизнерадостно и упрямо тянулся вверх цветок - ярко-оранжевая тигровая лилия.