Пыльное лето над Землёй

ЧАСТЬ 1. Монолог молодой специалистки

Я не видел людей уже несколько лет.

Думал, после войны их нигде уже нет.

Но сегодняшним утром....

Я нашёл след!

В мире мало воды, и её нельзя пить,

Заражённая плоть всюду брошена гнить.

Вам нужна катастрофа, чтоб оценить:

Что есть мусор, а где Свет Жизни?!

©Plamenev (Павел Пламенев) "Вне смерти"

Полагаю, люди прошлого не сильно задумывались об опасностях экологических катастроф, и экологи не считались теми людьми, про которых хочется часто писать в новостях. Впрочем, новости в те времена были тревожные.

Я, как мне кажется, человек со средними способностями, силой и гениальностью так-то не блещу, универсальный очиститель не изобретаю и в искателя приключений в заброшенных ветках метро в зоне отчуждения не играю. Но, когда я спокойно, потому как давно приняла решение, сказала, что собираюсь помогать исследователям на базах анализировать пыль, на меня смотрели так, как будто видели перед собой будущего космонавта.

Впрочем, некоторые части нашей родной Земли до сих действительно напоминают поверхности далёких безжизненных планет и спутников, хотя прошло почти семьдесят лет...

I. Пыль в Гизе

Мы высадились возле Каира. На протяжении всего нашего полёта от базы я представляла себе, что увижу в Гизе знаменитую тройку высочайших пирамид вкупе с не менее знаменитым сфинксом под высоким голубым небом, но над землёй по-прежнему висели тяжёлые серо-буро-малиновые облака. Иногда кажется, что эта пыль никогда не осядет.

К пирамидам нам предстояло полететь позже, а пока нас ждали обычные высотки — грозно нависающие, пустые и одинокие. Я уже немного привыкла к пейзажам, похожим на кадры из постапокалиптических фильмов конца позапрошлого-начала прошлого века, но в реальности, обыденное и обделённое вниманием, оно вызывало ещё более тягостные эмоции, чем при просмотре старых видеовымыслов. Там либо всё рушилось, либо каким-то образом угроза исчезала. А здесь просто ничего не менялось. Десятилетиями. Впрочем, наверное, это просто я такая чувствительная: Марату, Хантер и тем более Хельге Львовне давно всё равно, что перед нами: заброшенный ли мегаполис, превращённый в груду строительного и бытового мусора мелкий городок или же оставленная деревня с самым настоящим готическим поместьем. Хотя вид пирамид на сером фоне неба, кажется, всё-таки их впечатлил. Легендарная достопримечательность грандиозных размеров, как-никак.

Раньше, до всех этих конфликтов и запусков страшных штук в небеса, в Египте можно было ужариться, судя по фотографиям, видео и тысячами заметок в тревел-блогах. Сейчас мы ходили летним днём в своих вечных спецкостюмах и нам было даже прохладновато.

На "цивильных" улицах с асфальтом и панорамными окнами уровень радиации и концентрация ионов тяжёлых металлов в воздухе были всё ещё высоки, а пыли оказалось по щиколотку, притом что нашим сапогам полагалась высокая толстая подошва. Не то чтобы все эти люди, давным-давно покинувшие города, надеялись скоро в них вернуться, однако мы, скромные экологи-исследователи, мониторящие заражённые места и рискующие отравиться, напороться на что-нибудь острое, провалиться под завалы или получить лучевую болезнь, по-прежнему их разочаровывали.

А вот в пригороде с маленькими каменными и глинобитными домишками, тростниковыми настилами, скромными лавочками для туристов, где продавались маленькие копии пирамид из всевозможных материалов, было намного чище во всех смыслах. Я даже рискнула взять одну из сувенирных пирамидок и стряхнуть с неё слой сероватой пыли.

— Красивая? — показала её Марату. Тот закатил тёмные глаза.

— Стервятник ты, Ирга.

— Хламовщица! — весело поддакнула Марату Хантер.

— Плохо что ли? — Я пожала плечами и убрала находку в рюкзак. Он, конечно, тяжёлый из-за всех моих приборов и баночек для образцов, но мелкая безделушка не утянет. Тем более практически не заражённая.

Теперь можно было двигаться к остаткам древней цивилизации. Хельга Львовна загнала нас обратно в челнок, и мы взлетели, снова оставив когда-то оживлённые и шумные улицы в безжизненном тихом одиночестве.

За судьбу уцелевших Чудес Света, старых и новых, волновалось не только Сообщество по Очистке Земли, но и множество мелких и крупных организаций и простых людей. Поэтому долину пирамид стоило бы проверить хорошенько и убедиться, что ничто не разрушает великое наследие прошлого.

Я мало что знала о туристических местах докатастрофной Земли, поскольку большую часть жизни просидела под куполом, не ища приключений, но догадалась, что на огромном пространстве Гизы всегда было полно народу со всего света. А теперь здесь были только мы, серые люди на сером пейзаже. Впрочем, Хантер выделялась своими зелёными волосами, торчавшими из-под капюшона.

А ведь не так уж и давно здесь гуляли толпы людей в шляпах и с рюкзаками. Ещё раньше — кочевники, бедуины, расхитители гробниц. А тогда, тысячелетия, в долине реки Нил, жили удивительные люди, которые без электричества, компьютеров и антибиотиков и эти невероятные сооружения построили, и создавали мумий, которые пережили крах множества цивилизаций, и занимались медициной, астрономией, искусством, и придумали свой удивительный пантеон со множеством богов, имевших головы животных, и по-своему объяснили цикл жизни...

Я почувствовала, как в лицо ударил раскалённый от песков пустыни ветер, а голову напекло жарким солнцем. В ушах раздался мерный барабанный бой, приглушённые крики ослов и верблюдов, скрип деревянных шестерней, гул людских голосов. Перед моими глазами в ярком свете дня десятки, сотни, тысячи смуглых черноволосых людей, одетых лишь в белые набедренные повязки, в лучшем случае туники, поднимали на допотопных кранах огромные песчаные блоки, подвозили материалы, замешивали глину. Они строили то, что спустя тысячи оборотов Земли вокруг солнца будет вызывать множество восторгов и споров. Они строили пирамиды в Гизе.

— Ирга, ты заснула, пыль тебя засыпь?

Хантер тряхнула меня за плечо, и моё наваждение спа́ло.

— Н-нет, — я неловко улыбнулась.

— Тогда погнали, образцы сами себя не соберут.

Отчего-то мне было ужасно стыдно и неловко касаться руками, пусть и в перчатках, блоков пирамид, соскребать с них пыль, собирать мелкое крошево. Казалось, что из серых туч в вершину ударит молния, и сам фараон со свитой или же египетские боги настучат по нашим грязным лапам за осквернение святыни. Но шло время, горизонт надвигался на небо, мир вокруг медленно темнел, мы работали, и чуда не происходило.

Несмотря на то, что мой путь в экологическом мониторинге заражённых мест только начинался, я удивлялась тому, что я здесь. Хельга Львовна — понятное дело, она руководительница и высокий профессионал, ей вообще ничего не страшно. Хантер — весёлая и энергичная, как будто внутри у неё атомная станция, но и мозгов ого-го. Марат — тот вообще серьёзный и ответственный, всегда знает, что он хочет и чего ему нужно делать. А я вообще никакущая. Инфантильная мечтательница, выросшая в стерильных условиях, ещё и мусор постоянно собираю. Но, раз я здесь, это чего-то да значит.

Мы долго ковырялись и после того, как совсем стемнело и мы начали мёрзнуть. Но я бы осталась здесь и ещё, и день, и неделю, и целую вечность, однако пора возвращаться на базу, иначе мы всё собранное не обработаем. Сотрудников мало. Работа всё же не для всех: тяжёлая не столько физически, сколько морально.

Садясь в челнок, я долго смотрю на пирамиды. Колоссальные, древние и бесконечно спокойные. Чего только они не видели на этом свете, включая нас...

Чувствую, что буду ужасно скучать по ним.

II. Родом с Севера

Мы работали на базе. Летать хорошо, но иногда хочется просто находиться в одном месте и делать что-то понятное и вроде бы полезное.

С образцами много возни. Их надо высушить, взвесить, часть поместить в спектроскан или другой анализатор и ждать, либо часть титровать и опять ждать, либо часть распределить по конвертам и отправлять в институт дроном, и опять ждать. Ещё наши микробиологи высевают почвенные выжимки на чашках Петри и смотрят, что там растёт, а это опять надо ждать.

Словом, когда-то крутишься и не присядешь, а когда-то просто ждёшь.

Сейчас наступили именно такие несколько часов, когда просто ждёшь.

На базе связь с сетью есть, но смотреть ничего не хочется: голова как переполненный склад, в котором сортировку сделали на отвали. Я спускаюсь вниз к кулеру за кипятком, завариваю в термокружке чай, возвращаюсь.

На старом диване, куда я планировала приземлиться, сидит Хантер. Тоже с термокружкой, только оттуда пахнет крепким кофе. Голова запрокинута, взгляд обыкновенно насмешливых глаз направлен в никуда.

Обычно я робею перед Хантер и её мощной хаотичной энергией, но желание потюленить на диване сильнее меня, и я плюхаюсь рядом, после чего прихлёбываю чай.

— Приятного, — неожиданно говорит мне Хантер.

— Тебе тоже, — я, как обычно, глупо улыбаюсь.

Наша тройка молодых сотрудников, несмотря на то, сколько времени мы уже провели вместе, почти не общается друг с другом. Но иногда хочется поговорить, и я мучительно ищу тему.

— Это так странно и забавно, что мы все с разных формаций. Я с Сибирской, Марат со Среднеазиатской, а ты вроде из... Центральной же Америки?

Хантер усмехается, а я радуюсь про себя, что сумела хоть что-то произнести.

— Центральной? Бери выше! Я росла на Аляске!

Услышать такое довольно неожиданно. Кажется, это отражается на моём лице.

— Да, я с севера, хотя и кажется, что темперамент у меня южный, — Хантер отпивает кофе. — У нас зима девять месяцев в году, остальные три недовесна или переосень, хотя иногда такая жара, что удивляешься, как на нынешней Земле такое может быть. Комарья только недобитого полно, ну да ерунда. У нас же по сути северные регионы наименее пострадавшими оказались, только там первозданная жизнь не похожа на обожжённого инвалида. Марат мне вон говорил, что от прежних степей, какие лет сто назад были, почти ничего не осталось.

— А у вас там тундра? — любопытствую я. — С лишайниками?

— И тундра с лишайниками, и тайга с секвойями, и лесотундра, и озёра, и ледяные пустыни... Ледяные шапки сильно южнее наползли, а раньше, по словам бабушки, полоса тундры была шире, и океан казался поистине бескрайним. А сейчас кругом льды, судоходство затруднено, а полёты — самоубийство. Только на снегоходах и передвигаются, кто льды исследует.

— А олени есть?

— Карибу или благородные?

Я бессильно открываю рот, точно рыба. Я неплохой химик, но биолог из меня ужасный. А Хантер как раз из биологов.

— Ладно, у нас там карибу, северные олени. Но их на самом деле сложновато увидеть, это прям ехать надо в заповедные зоны, которых чуть больше чем две трети. А если в городе или посёлке жить, то встречаешься максимум с лосями.

— А минимум? — Наверное, вопрос глупый.

— А минимум ни с кем! — Хантер легонько щёлкает меня по носу и делает большой глоток. — Твой чай стынет.

— Ой, спасибо... — Я тоже отпиваю. Чай горький и невкусный, ещё и почти остыл.

— А про полярные ночи всё правда?

Хантер вздыхает, то ли с тоски, то ли просто так.

— Ну, как бы пару десятилетий назад у нас у всех была полярная ночь на полгода...

Я вздрагиваю, вспоминая рассказы людей прошлых поколений о кошмаре, что разделил нашу историю.

— Да хотела просто про сияние узнать...

Хантер снова улыбается.

— Сияние да, прекрасная вещь. Каждый год стараюсь наблюдать. Под его цвет волосы и сделала. — Дёргает себя за крашеные пряди, благодаря которым её видно в дороге за километр. — Если захочешь, прилетай к нам в гости. На упряжке покатаемся, настоящих алеутов навестим, можно в горы рвануть или на берег Юкона, или добраться до ледника и посмотреть, как он обрушивается в море, или можно добраться до ледяных пещер и прокатиться по замёрзшей подземной реке на коньках, ну или на худой конец просто взять сноуборд и научиться делать перевороты...

Я догадываюсь, в какие опасные для физического либо ментального здоровья приключения может втянуть меня Хантер, поэтому поспешно отказываюсь.

— Если только просто постоять на бережку да залипнуть на океан...

Хантер фыркает.

— Залипнуть не выйдет, либо замёрзнешь, либо комары сожрут! На севере, как и везде, движение — жизнь!

Так наш разговор и закончился.

На самом деле я бы с удовольствием побывала в Арктике, даже если она не для слабаков вроде меня. Просто потому что я начинаю входить во вкус путешествий по разным местам.

III. Песок и соль

Однажды утром Хельга Львовна огорошила нас необычным объявлением:

— Ирга, Марат, Хантер, у меня для вас новости: сотрудникам базы в Канберре нужна помощь в мониторинге южных регионов материка, наше руководство откликнулось, так что мы летим в Австралию.

У меня отвисла челюсть, Хантер едва не подавилась кофе, Марат же, вводивший в планшет что-то явно важное, остался невозмутим и только уточнил:

— Почвенный мониторинг и анализ пыли?

Я попыталась вспомнить, велись ли на территории Австралии какие-либо военные действия либо испытания с применением ядерного оружия, но в моей голове было пусто. Хантер тоже пока переваривала сказанное.

— И да, и нет, — ответила Хельга Львовна на вопрос Марата. — Основная проблема континента — эрозия, у них нет таких проблем с пылью, как у нас. Однако все сотрудники сейчас брошены на водный мониторинг, поскольку Большой Барьерный риф по-прежнему на грани исчезновения, и с этим им тоже нужна помощь, так что вместе с нашей четвёркой полетит ещё Саида.

Саиду я на тот момент уже знала, хотя мы почти не виделись: она занималась анализом химических соединений морских вод.

— А какие точки? — Марат явно понимал, что к чему.

— Районы Сиднея, Брисбена, берега Дарлинга и Муррея, озёра Эйр-Норт и Торренс, ну и несколько точек в Большом Артезианском Бассейне и пустыне Виктория.

Хантер присвистнула.

— Что-то как-то дофига... Я понимаю, что реки и озёра постоянно пересыхают и какие-то станции там есть, но потом ещё и в пустыни лететь...

— Это примерно на неделю, — успокоила нас Хельга Львовна. — Вдобавок нам обещали провести экскурсию по Сиднею и показать один из заповедников, а там, как вы понимаете, есть что посмотреть.

— Тогда я очень даже за! — заулыбалась Хантер. — На живых кенгуру глянуть стоит! Скажи, Ирга?

— Я бы обняла коалу или вомбата... — мечтательно произнесла я. Обычно во время планёрок я старалась быть сосредоточенной и серьёзной, но это тяжело, когда летишь аж в Австралию. Может, я и не была крутой специалисткой, но работа у меня была крутая. Хотя иногда немножко грустная. Впрочем, Австралия вроде бы не пострадала во время событий прошлого, хотя, разумеется, последствия этих событий могли коснуться и её. Атмосферные явления беспощадны, особенно когда люди наполняют воздух тем, чего там не должно быть.

Марат, заметив, что мы с Хантер уже начинаем строить какие-то свои планы, решил вставить свои пять лир:

— Лично мне было бы интересно посмотреть на местные пустынные комплексы и оценить уровень их деградации.

Хантер прыснула, а Хельга Львовна кивнула, слегка улыбаясь.

— Тогда доделывайте текучку или ищите, кто вас подстрахует, и завтра с утра нам выезжать служебным транспортом в аэропорт.

Собраться на неделю? Эта задача посложнее, чем собраться на однодневный либо двухдневный выезд... Честно говоря, я постоянно либо беру слишком много вещей, и они мне не пригождаются, либо забываю что-то важное и потом страдаю без этого. Будет холодно? Жарко? Скорее всего прохладно, как было в Египте, когда мы летали к пирамидам, жара сейчас редкость в любой точке Земли. И, скорее всего, небо, как и всегда, будет серым. Так что на всякий случай я взяла плотный дождевик, флиску, кучу носков и даже спальник. Правда, он у меня тонкий, и в пустыне ночью в нём можно и замёрзнуть, если не надеть на себя все кофты и штаны. Впрочем, я надеялась, что нам не придётся спать на голой земле либо на трапиках. А ещё лучше — вообще не ночевать вне баз и станций. Но в жизни эколога-исследователя всё бывает. В мой первый выезд мы втроём: я, Хельга Львовна и Марат — летали к Мёртвому морю. Поскольку нам надо было собрать много образцов, не только для себя, но и для другого отдела, нам пришлось ночевать. И я, не зная, насколько сильно опускается ночью температура, не взяла с собой тёплые вещи, а потому ужасно замёрзла. Посколько я только-только начала работать, мне было ужасно неловко просить у кого-нибудь одежду или подстилку, чтобы согреться. Поэтому я почти всю ночь не спала, периодически прыгаю и приседая, чтобы совсем не замёрзнуть. Вспоминая эту ночь, понимаю, что не надо было глупить, а просто либо попросить себе тёплых вещей, либо уговорить Марата или Хельгу Львовну пустить к себе в спальник. Сплю я почти всегда в одной позе, так что со мной проблем бы не возникло.

Добирались до аэропорта без приключений. Мне не нужно было ничего доделывать, потому что никаких серьёзных проектов у меня не было, а вот Хантер с Маратом всю дорогу и ещё половину полёта на самолёте стучали по экрану. Болтать с Хельгой Львовной было для меня непозволительной дерзостью, так что пришлось разговаривать с Саидой. Она была похожа на Марата: смуглая, чёрноглазая, темноволосая и очень серьёзная. Тем не менее мы с ней обсудили много интересного: и вымерших животных, которых нам очень жалко, и погодные аномалии, из-за которых не понимаешь, костюм какого уровня защиты нужно надевать, не говоря уже о том, нужно ли под него термобельё, и некоторые загадки, которые всё никак не разрешатся, потому что у человечества нет на это времени, поскольку и без того проблем хватает.

Нас встретили в Канберре, всё завершилось хорошо. Мы быстро добрались до станции. Почвенникам сразу нужно было вылетать, так что мы вчетвером быстро вытащили нужные вещи из чемоданов, собрали выездные рюкзаки, попрощались с Саидой и прыгнули в челнок.

Командующей парадом, то есть нами и ещё двумя сотрудниками, была Нэнси Стивенсон. Я периодически натыкалась на её статьи в довольно крутом журнале "Земля и человечество", когда писала дипломную. Довольно волнительно встретиться с великой женщиной вживую, но долго восторгаться не пришлось, а пришлось быстро включаться в работу и внимательно слушать, что говорят, потому что говорили все по-английски, причём со странным акцентом. У себя-то мы с пятого на десятое то на русском, то на общем английском, то вообще на "рунглише".

Районы Сиднея сильно отличались от районов Каира. Хотя бы тем, что там были люди. И не просто были, а вполне себе жили, растили детей, ходили на работу, получали образование, водили наземный и лётный транспорт, занимались наукой и искусством, гуляли по улицам и готовили австралийские мясные пироги и супы из курицы и кукурузы. Мы попробовали местную кухню в кафе после взятия проб, нам очень понравилось. По правде говоря, замерять содержание вредных веществ в городском воздухе при отсутствии статуса заражённая территории могли бы и школьники, но местным экологам нужны были значения фона или что-то в этом роде. Проще говоря, зря мы четверо поспешно прыгнули в костюмы. Зато не пришлось переодеваться, когда после улиц челнок отправился в сильно загрязнённую территории алюминиевого завода. Содержание тяжёлых металлов там было, разумеется, выше, однако никакого радиоактивного загрязнения. И почти нет пыли. После мы ещё летали по городским районам Брисбена.

Я и Хантер очень старательно, как нам кажется, пытались скрыть скуку на своих лицах. Особенно Хантер. Я догадывалась, что она пошла в исследователи явно не за тем, чтобы ходить по обыкновенным улицам, пускай на другом континенте. Ей нужно было присутствие реальной опасности и настоящие риски. Ей нужно было быть там, куда большинство людей боится даже быстро забежать. Ей нужно было быть той, кого уважают за смелость. Ну и за то, что она помогает человечеству дня сегодняшнего исправить навороченное человечеством дня позавчерашнего, рискуя при этом перейти в разряд горемык, страдающих лёгочными заболеваниями или, что хуже, хронической лучевой болезнью. Всё это, конечно, теперь излечимо, но ведь и банальным коронавирусом страдать такое себе.

Я скучала, потому что чувствовала себя бесполезной. Как будто я могу делать только что-то простое. Как будто меня нельзя пускать там, где реально приходится вести полноценное исследование и необходимо стараться не совершить роковую ошибку. Я ведь часто косячу. Разумеется, не надо говорить об этом Стивенсон.

Марат был в порядке. Хотя, как мне казалось, он тоже скучал. Ему обещали пустыни, а он опять столкнулся с городом. И ради этого ему пришлось отложить обработку нужных ему результатов и публикацию статьи в журнале?

Так прошёл наш первый день. И вроде бы мы почти что и не работали, да и в "поле" были совсем чуть-чуть, а валились с ног так, как будто двое суток без сна взбирались на Большой Водораздельный хребет. Даже Хельга Львовна, неутомимый терминатор с огромной библиотекой в голове и стальными нервами, выглядела измотанной. Наверное, сказался наш полёт через треть земного шара и смена часовых поясов.

Но то, что произошло на следующий день, оказалось для нас куда большим испытанием.

Изначально планировалось, что мы не будем проводить в полёте долгое время и поэтому потихоньку будем двигаться по точкам на запад, то есть сначала Артезианский бассейн, затем реки с озёрами, а потом уже пустыня Виктория. Но наши австралийские коллеги переиграли, и ещё до рассвета (рассвета здесь, а не в нашем часовом поясе) челнок вылетел.

Мы не отдохнули. Наверное, никто из нас толком и не уснул, хотя и не хотел в этом признаваться. Как-то бессонница для нас, привыкших упахиваться, звучит несерьёзно. Хантер и Хельга Львовна, впрочем, без проблем вздремнули в полёте. Я никогда не понимала, как вообще можно расслабиться и заснуть, когда ты движешься с огромной скоростью нескольких сотнях, а то и в нескольких десятках метров над землёй, при этом само чудо инженерной мысли, в котором ты находишься, может потряхивать, а то и вовсе мотать из стороны в сторону по неизвестным причинам, а ещё тот из вас, кто за штурвалом, не всегда считает нужным этот самый штурвал держать ровно и поворачивать плавно. А кому-то фиолетово, если не сказать ультрафиолетово. Хантер, наверное, может заснуть и в горящем самолёте, движущемуся в сторону твёрдой поверхности, причём быстро. Наверное, это Аляска так людей закаляет.

Марат тоже не засыпал. Но по своей причине. Он думал и искал в планшете, и снова думал, и снова искал. Я не представляю, как у него голова не взрывается от всех премудрых вещей, которые он поглощает и которые создаёт сам. Видимо, у него масштабная цель в жизни, чему я очень завидую.

Несмотря на большое расстояние между пунктом А и пунктом В, по имени Виктория, долетели мы сравнительно быстро. Стёкла в челноке австралийцев были отчего-то на редкость толстыми, ещё и затонированными, так что моё любимое занятие — созерцание пейзажей, в том числе и через окна — не принесло мне ожидаемого удовольствия, поскольку видела я лишь чуть больше, чем ничего. Потому, когда мы наконец вылезли из нашего высокотехнологичного летающего гроба, открывшееся нам зрелище было полной неожиданностью далеко не только для меня.

Обычно стандартный пейзаж, который мы видим на месте, состоит из серых, реже бежевых тонов. Тонов, созданных пылью, и порождающих пыль. Иногда туда примешивается грязно-голубой, иногда кирпичный, часто ржавый. Вкрапления яркого цвета — это пластик, та ещё отрава для почвы. Очень редко встречаются грибы на трухлявых пнях и стволах либо же редкие сухонькие дерновины злаков или же полудохлые жёстколистные кустарники. А тут всё было не так.

Голубое, пронзительно голубое небо, пересекаемое белыми перистыми облаками. Рыжая, ярко-рыжая земля, состоящая из волнистых линий холмов, желтоватых трапеций равнин и небольших пятнышек растительности — по-видимому, это акация. И — жара. Мы четверо разом её ощутили. Она прожигала нас невидимыми лучами, как будто мы находились внутри включённой микроволновки.

В общем, мы были очень сильно удивлены. А потом начали раздеваться под хохот австралийцев во главе со Стивенсон, поскольку на нас красовались привычные нам слои одежды.

К видимому удовольствию Марата, великая Ненси начала рассказывать нам про пустыню:

— Виктория — наша самая большая пустыня. За последние несколько десятилетий она, правда, уменьшилась, но это к лучшему, до катастрофы её площадь значительно увеличилась по сравнению с XIX веком. Виктория не сплошь песчаная, встречаются на ней и солончаки, а вот воды критически мало, оттого и исследовать тяжело. Песок образует гряды, которые закрепляются дерновинами спинифекса — вот он, растёт. А вообще здесь у нас эвкалипты, правда, низкорослые, и кенгуровая трава, и ковыль, и солянки, и уже замеченные вами акации. Если говорить о геологии... — Она легко нагнулась и вытащила из песка небольшой пёстрый камешек. — ...То эта территория лежит на древних гранитах и сланцах. Кому камень?

Я с азартом барахольщика подняла руку, и гранит из пустыни Виктория очутился у меня в рюкзаке рядом с сувенирами из Сиднея и Брисбена.

— А вдруг он радиоактивен? — осадила меня Хантер.

Стивенсон с улыбкой отрицательно качнула головой.

— Несмотря на то, что в наших пустынях часто проводились ядерные испытания, радиационный фон здесь не столь значительный, как у вас на родине.

"У вас" — это она имела в виду меня и Хельгу Львовну. Вряд ли Стивенсон думала о том, чтобы задеть нас, и всё же это замечание показалось мне немножко уязвительным.

Марат, впрочем, не был удовлетворён короткой лекцией про пустыню и уточнил ещё кое-какие подробности, и Стивенсон с удовольствием ответила на них. Всё-таки она крутая...

Если опустить очевидный факт, что мы четверо ужасно страдали от жары, и даже слегка приправленная элекролитами вода не сильно облегчала наши муки, работа пошла хорошо. По крайней мере нам было очень интересно.

Мне казалось, что ночью температура сильно опустится, и я опять замёрзну, однако перепад был незначительным. Спали мы без задних ног и вроде бы даже отдохнули.

Вечером следующего дня мы покончили с пустыней — Стивенсон заметила, что на этот раз отряд справился на удивление быстро — и переместились к озёрам. С высоты выглядело потрясающе, точно орнамент: внешний круг зелёный, средний круг белоснежный, а в центре — чистая голубая клякса, отражающая небо. Озеро Торренс было широким, но не глубоким, и на его берегах, как снежные сугробы, лежала соль. Забавное зрелище.

А вот озеро Эйр-Норт оказалось розовым. Я никогда не думала, что озеро может быть розовым, но тем не менее это было так. Точнее, оно не всё было розовое, а с одного берега. Другой берег было видно хуже, поскольку озеро оказалось огромным. Как нам рассказала Стивенсон, розовый цвет придаёт воде пигмент бета-каротин, который выделяет обитающая здесь водоросль дуналиелла солоноводная. На берегу Эйр-Норт тоже сугробами лежала соль. Стивенсон сообщила, что предыдущее поколение исследователей приложило много усилий к тому, чтобы сохранить и сберечь от последствий многочисленных мировых конфликтов уникальную природу Австралии, живую и неживую. Поэтому мы можем любоваться озёрами, поэтому практически все национальные парки и заповедники сохранились.

С одной стороны этот факт меня безумно радовал: в Австралию, песчаную, солёную и жаркую, полную тёплых оттенков и не попавшую под власть пыли, сложно было не влюбиться с первого взгляда, с первого шага, с первой песчинки на руках без перчаток.

А с другой стороны мне хотелось рыдать. Рыдать так много, чтобы наполнить озёра Австралии до краёв и растворить сугробы соли. Потому что мы — европейцы, американцы, азиаты — свою природу потеряли. Потеряли навсегда, безвозвратно, безнадёжно. Пусть не всю, пусть с шансами, что на уцелевших клочках почвы ещё что-то вырастет. Но потеряли. Ради чего? Никто не знает.

К сожалению для меня и Хантер, к коренным животным Австралии мы не попали. Не успели. Эвкалиптами любовались, кроликов на ферме гладили, даже на лошадках покатались. А вомбата я не обняла.

Что ж, будет повод вернуться сюда ещё раз!

IV. Шутки океана

Эту историю рассказала мне Саида, пока мы летели в Австралию, а Хантер, Марат и Хельга Львовна были заняты своими делами или дремали. В который раз убеждаюсь, что очень вредно бояться разговаривать с людьми и не задавать им вопросы по их теме, которая им явно интересна.

Сравнительно недавно группа исследователей, занимающихся морскими водами, в которую входила и, собственно, Саида, полетели в зону Бермудского треугольника. Это такой кусочек океана между Бермудскими островами, полуостровом Флорида и бывшим островным государством Пуэрто-Рико, на территории которого в докатастрофные времена вечно что-то случалось. Как мне объяснила Саида, разрешив тем самым один из моих детских вопросов, через эту территорию — всего-навсего — проходило множество торговых путей, а катастрофы в океане всё-таки с определённой частотой случаются. Соответственно, чем больше кораблей и самолётов, тем больше число катастроф.

Тем не менее пусть не аномалии, но сравнительно редкие явления на этой территории происходили. Саргассово море из-за особенностей океанических течений само по себе неблагополучная территория для кораблей, которые могут там заглохнуть и из которых в конце концов собирались целые острова. Целые острова из мёртвых кораблей, жутенько. С другой стороны — сколько же там любопытных штучек, которые можно было бы утащить...

Но тогда корабли были ещё даже не такие, как в XXI веке: парусные, с паровым двигателем или слабеньким дизельным. Но ещё, рассказала мне Саида, иногда над водами носится "голос океана" — из-за ветра над волнами возникает инфразвук, который не слышно, но который очень даже действует на нервы, вызывая панику. Собственно, во время ряда катастроф инфразвук применялся для введения в смятение живой силы противника.

В общем, группа отправлялась в очень интересное место. У исследователей были свои предположения: из-за карты течений и розы ветров в данном регионе атлантического океана в воде могло содержаться значительно большее количество радионуклидов, ионов тяжёлых металлов и других токсических веществ, чем в других районах. Соответственно, для очистки воды в район Бермудского треугольника надо будет направить больше сил, если гипотеза подтвердится.

Исследования велись на плавучей понтонной станции. Специалисты доставали пробы воды из разных глубин и анализировали их на месте. Но — странное дело! — их предположения не спешили оправдываться. В образцах из глубин содержалось большое количество марганца, а в поверхностных — кислорода. Радионуклидов было мало, а свинец не превышал предельно допустимой нормы. Выходило, что воды Бермудского треугольника очистились сами...

— А что было потом? — нетерпеливо спросила тогда я, когда рассказ завершился на таинственной ноте.

— А что потом? — Саида, насколько позволяла расстояние между нами, развела руками. — А потом поднялись те самые волны-убийцы. Ветра нет, а вода метров на десять поднимается. В общем, начало нас со станции успешно вымывать, пришлось сворачиваться. Я потом неделю с простудой валялась.

— Эх... — Я искренне взгрустнула. Обидно, когда исследования, требующие тщательной подготовки и громадного количества усилий, заканчиваются ничем из-за непредсказуемых условий. Даже не из-за человеческого фактора, а просто потому что так получилось.

— Но потом, — продолжила Саида, — подключились морские биологи и начали анализировать рыбу, планктон и водоросли. В общем, они нашли, куда исчезли металлы с радиоактивными частицами.

Мне дополнительных пояснений не потребовалось: я уже знала, как это работает. Биология — вещь тонкая. Живые организмы способны аккумулировать опасные вещества и передавать их по цепи питания. Мы тоже живые организмы.

— Выходит, диета из морепродуктов отменяется?

Саида кивнула:

— Похоже, на ближайшие пять лет точно.

Я откинулась на спинку сидения. Кажется, о водорослевых и рыборазводных фермах в океане, способных кормить миллиарды людей, пока придётся мечтать. Впрочем, нас на планете едва ли и полмиллиарда наберётся, так что с голоду, слава науке, пока не помираем.

— Колбаса или рыба? — неожиданно прозвучал вопрос стюарда с тележкой, пахнущей едой.

Несмотря на то, что в колбасе не было и намёка на мясо, мы с Саидой без колебаний выбрали сэндвичи с ней.

V. Немного космоса

Моя работа в лаборатории была закончена. На этот раз я чересчур заковырялась, так что за окнами уже опустилась густая темнота, сквозь которую одиноко сиял далёкий прожектор. Наша база находится не совсем уж в отделении от островков цивилизации: рядом есть посёлок, где расположены самые главные для нас объекты инфраструктуры: магазин, аптека, пункт выдачи заказов, ремонтный сервиз и отдел хозтоваров. Ещё есть пара маленьких кафе, но я туда пока не заходила. Одной некомфортно, а в компании всё никак не получается.

Всё это хозяйство, включая нашу базу, обнесено достаточно высоким забором, в котором двое больших ворот: для колёсного транспорта и для челнока, которому необходимо разгоняться перед взлётом. Этакий островок посреди пыльного моря, число жителей которого не превышало и тысячи человек. Забор, как мне объясняла Хельга Львовна ещё во время собеседования, нужен для защиты от поражённых прионами либо ставших агрессивными вследствие мутации животных. Впрочем, были ещё городские легенды о людях-мутантах, превратившихся в зомби на стероидах, да и некоторые серьёзно опасались пылеходцев, которые могли решиться на грабёж магазинов и попутно занести из пустошей заразу, чего доброго.

Делать было нечего. Я добрела до коворкинга, намереваясь либо взять какую-нибудь книжку и почитать её в удобной обстановке, либо сыграть с кем-нибудь в настолку, либо посёрфить в сети через общественный компьютер за длинным столом у цветастой стены.

Из нашей четвёрки в коворкинге за компом чаще всех сидел Марат, так как рабочего планшета ему было вечно мало. Дополнительно он притаскивал с собой бумажные сборники статей, справочники и ещё кучу другой макулатуры, на которую жутко было смотреть.

Но сейчас там оказалась Хантер. Это было неожиданно, потому что она в принципе редко работала в коворкинге за компом, и тем более поздно, но не из-за режима, а просто из-за привычки постоянно издавать различные звуки и оставлять в совершенно рандомных местах свою термокружку с кофе, чтобы в итоге забывать её там. Однако сейчас кофе был при Хантер, а Хантер была при компьютере.

Я долго колебалась, стоит ли мне к ней подойти или лучше оставить человека в покое, но потом подумала, что я и так слишком часто оставляю всех в покое, иногда в ущерб себе, так что сейчас я не сделаю ничего страшного.

— Добрый вечер! — Подтянула кресло-мешок, коих в коворкинге было с избытком, и села рядом со стулом, на котором разместилась Хантер.

— Привет, — ответила та устало, что было весьма нетипично.

Я посмотрела в экран. Белые прямоугольники документа, фотографии космического мусора и рисунок, который я когда-то давно разглядывала в пособии — схема радиационных поясов Земли, известных как пояса Ван Аллена. Нам такое рассказывали ещё в школе на астрономии: магнитное поле Земли способно удерживать вокруг планеты заряженные частицы — протоны и электроны. Благодаря этому мы защищены от чрезмерного воздействия солнечной радиации. Однако применение ядерного оружия оказало воздействие на радиационные пояса, из-за чего те были загрязнены. Это сыграло злую шутку с космическими станциями и спутниками: системы навигации вышли из строя, а солнечные батареи получили повреждения. Так что космическая отрасль из-за прошедших катастроф тоже понесла серьёзные потери. Помню, я тогда сильно боялась, что теперь мы уязвимы для солнечных вспышек и метеоритов, и поэтому, если в космосе что-то такое начнётся, люди ничего не смогут сделать, даже инженеры и космонавты.

— Пишешь текст про магнитное поле Земли? — решила спросить я наугад.

Хантер повернулась ко мне, смотря сверху вниз. Лицо у неё было куда менее радостное, чем обычно.

— Ты же в курсе, что СПОЗ должно хоть что-то периодически публиковать для народа?

Когда-нибудь я привыкну, что СПОЗ — это Сообщество по Очистке Земли, то есть мы, а не моя любимая книга "Солярия пишет о Земноморье" Люцерны Блю.

— Отчёты типа?

— Да не только, — Хантер откинула привычным движением ладони выбившиеся из хвостика пряди со лба. — У нас и сайт есть, и ряд пабликов, и в новостях наши мелькают. Обычно всем этим отдел экопросвещения занят, но оттуда народ ушёл. Творческий кризис, видите ли. Вот и верь после этого, что восстановление биоантропосферы — одна из ключевых задач человечества...

— Да, нас маловато на целую планету... — согласилась я, опустив голову. Понемногу и мне становилось понятным реальное положение дел. Оно было простое: этих самых дел много, а делать их непросто.

— Значит, тебя привлекли писать статейки?

— Оу йес... — Хантер потянулась, хрустнув суставами. — Сдуру согласилась, а теперь страдаю.

Обыкновенно у Хантер всё всегда было хорошо, а теперь она явно оказалась не на вершине, что причиняло ей кошмарный дискомфорт. Мне стало искренне её жаль.

— Про что хоть статья?

— Про что, про что? Про космическое загрязнение, пыль мне в рожу...

Да уж, явно не тема Хантер. Если бы про тундру, или про вирусы, или хотя бы про биогенные компоненты почвы, тогда сейчас бы клавиши дымились.

— Про космическое загрязнение вообще или про что-то конкретное? — Внезапно у меня промелькнула мысль, что я чересчур навязчива. Ну какое мне дело до того, что поручили написать Хантер? Она работает, а я её отвлекаю. Тем не менее та часть меня, что тянулась к миру и к людям, хотела продолжить выяснение обстоятельств.

— Про загрязнение радиационных поясов Земли, — ответила мне Хантер, отмотав документ к началу.

Сначала я промолчала. Затем фыркнула, не удержавшись. Потом и вовсе рассмеялась.

— Ты чего? — Хантер удивлённо подняла брови. — Я не сочиняю, такая фиговина реально есть, она на небе где-то.

Углы моего рта дотянулись, наверное, до ушей, и никак не хотели опускаться, а внутри звенели колокольчики. В последний раз такое было в университете на третьем курсе, когда я задала спикеру на конференции вопрос, очень ему понравившийся.

— Буквально минуту назад я думала об этом! Когда схему увидела.

Судя по выражению лица Хантер, она действительно была удивлена. Даже как будто странно.

— У вас не было этого в школьной программе? — спросила я. — Просто мы это точно проходили, а программа вроде для всех общая. По-моему, даже в универе затрагивали.

Моя коллега задорно ухмыльнулась и развела руками:

— Ничего не знаю, я биолог!

Мы некоторое время смеялись и перебрасывались шуточками.

— Слушай, — решила предложить я в порыве благородства, пришедшего с большим довольством собой, — а может, я тебе помогу? А то нам потом в поле вместе работать, куда же мы без тебя...

Хантер соскользнула со стула и молча обняла сидящую в кресле меня. Для этого ей пришлось сесть на пол, поскольку она была выше меня на голову, при этом на вид куда тоньше.

Всё это оказалось неожиданно и очень приятно. Воистину, этот вечер вышел прелестным.

— Эй, Ирга, — сказала она потом, — а может, тебе в космические экологи пойти, а? Пустых вакансий полно, можно и на орбиту полететь, а там и до Луны с Марсом рукой подать!

Да уж, это снова была та самая Хантер... Я засмеялась с оттенком невинного самоуничижения:

— Туда дохляков не берут!

Хантер легонько стукнула меня кулаком в плечо.

— Ничего ты не дохляк! Главное — желание! А всё остальное как-нибудь случится, пыль меня засыпь!

Этаким манером мы с горем пополам и с кофе на двоих несчастную статью дописали. Выяснилось, что там не только магниты, протоны и электроны, но и тороидальная структура, суперпозиции, области высокой напряжённости поля, ассиметрия дневной и ночной сторон, геомагнитная возмущённость, авроральный овал... Марат бы голову сломал в этой теоретической космофизике.

Вышло банально и наверняка с кучей ошибок, несмотря на кучу перелопаченных статей и библиографические справки, зато отчётность по контенту закрыли.

— Нам за такое должна полагаться прибавка и бесплатная кофемашина, — бессильно, но с ноткой радости выдохнула Хантер.

Обратно из коворкинга ползли в темноте, потому что уже наступил отбой и свет в коридоре вырубили. По пути столкнулись с Саидой.

— Привет, а ты куда? — спросила я.

Под мышкой у Саиды был шоппер с книгами и распечатками, в руках термокружка, взгляд киборга-убийцы или отчаявшегося охотника за мнимыми сокровищами пустошей.

— Писать статью, — глухо ответила она.

Хантер присвистнула.

— Пылить твою налево, и тебя?

Саида медленно и обречённо кивнула;

— И меня.

Мы обе сочувственно похлопали коллегу по плечам.

— Что за тема хоть? — решила узнать я.

Глаза Саиды закатились.

— Бермудские волны-убийцы и их разоблачение...

А после впервые на моих глазах вспылила, точно кто-то её быстро и подло ужалил ниже спины.

— Вот за что такая подстава, м? Вот за что? Я химик! Хи-мик! Химик-аналитик! Разрабатываю биосенсоры и провожу анализ! Каким местом я в гидравлике разбираюсь? Или что это вообще за раздел физики такой, шайтан меня возьми...

Пожелав ей удачи в нелёгком деле обработки информации, мы с Хантер побрели к себе.

— Как там было у Тургенева: "Порядочный химик во столько-то раз полезнее любого поэта"? — этим вечером я что-то была особенно разговорчивой.

— Тургенева не читала, но похоже он не совсем прав, — ответила Хантер. — Только в нашем в случае нам не помешал бы порядочный физик. Эй, а у тебя случайно таких знакомых нету?

Я прищурилась, вспоминая одноклассников, знакомых с университета и сыновей либо дочерей друзей родителей.

— Одна есть, но у неё в мыслях только квантовая запутанность. Короче, она теоретик.

— Пыль мне в рожу, — разочарованно буркнула Хантер. — Нам бы практика, практика бы нам... Походу все физики обитают исключительно на заводах.

— И на космических станциях, — добавила я, впрочем, не сильно уверенная в своём ответе. — Изучают там... геомагнитную возмущённость.

Мы ещё немного поговорили и разошлись по комнатам. Через несколько часов я, доделав личные дела, улеглась спать. Вроде бы я устала, но сон не шёл, и казалось, что в комнате ужасно душно, хотя обычно в помещениях базы было немного прохладно.

Промучившись с полчаса, я не выдержала и решила выйти наружу.

Из общежития, соединённого с основным зданием коридором, во внутренний двор можно было выйти совершенно спокойно, коменданты из местных пенсионеров со служебным прошлом ловили позднегуляющих у основного входа, в лабораторных и проектно-конструкторских корпусах и, конечно, у складов и гаражей.

Во дворе было тихо. Лавки пустовали, в кустах и клумбах никакая живность не копошилась, на верёвках между столбами досушивалось чьё-то постельное бельё: видимо, у кого-то не было балкона либо там сломалась сушилка. В нашем корпусе окна горели лишь на нескольких этажах. Видимо, большинство сотрудников уже спит. Я вдохнула прохладный чистый воздух. Подозрительных примесей не было.

База стояла на холме, посёлок раскинулся ниже, и потому был виден весь как на ладони. Огней было мало, в основном у круглосуточных точек.

Фонарь над дверью, реагирующий на движение, погас, поскольку я не шевелилась, и меня поглотила тьма — такая, которая бывает пасмурной ночью вдали от вечно сияющих крупных городов. Впрочем, я боязнью темноты не страдала, да и привыкла во время ночёвок в поле.

Не скажу, что прямо-таки надеялась увидеть звёзды, и всё же было немного больно узреть вечные плотные тучи. Лишь кое-где виднелись просветы, вмещающие одну или две звезды. Остальное — тёмно-серое, почти чёрное месиво.

В который раз я подумала: как же нам повезло, что мы побывали в Австралии. Там над нами раскинулся весь звёздный купол, практически не закрытый серым. Правда, как в одной из песен весьма давнишней группы "Кино", мы не видели ни одной знакомой звезды. Созвездия, точнее. Южное же полушарие. Но это было совсем неважно. Главное — мы видели их, мы видели космос, существовавший гораздо дольше человечества, гораздо больше Земли. Он будет существовать и после нас. Нам даже удалось разглядеть огонёчки двух спутников и пару самолётов, подмигивающих нам с высоты сигналками.

А здесь — ничего...

Впрочем, дома у меня небо почище, и иногда звёздную ночь можно застать.

Неожиданно в один из просветов попала луна. Она оказалась огромной, почти полной. Сияла желтоватым фонарём, а сама — ну точно сырный ломтик. От такой неожиданной встречи я даже рот приоткрыла, а дворик как будто стал чётче, на бледном белье на верёвке проявились неясные тени, стены общежития явили свою небрежную шероховатость уже не нового здания, а кустарники из невнятных чёрных куч превратились в монстров, покрытых блестящими листьями.

Но потом луну затянуло тучевой массой, и волшебство исчезло.

Я вздохнула. Хотела было развернуться и отправиться в корпус спать, но тут краем глаза зацепила шевеление.

На площадке где-то на середине широкой дороги вниз от внутреннего дворика к стоянке для колёсного транспорта, располагавшейся ниже по уровню — метров на тридцать где-то — кто-то стоял. Стоял и смотрел — то ли на небо, то ли в никуда. Я попыталась разглядеть, кто это, но было слишком темно. Хотела махнуть рукой и пойти внутрь, но тут снова выглянула луна.

На куртке неизвестного — или неизвестной — загорелись фотоотражающие элементы: вертикальные полоски разной толщины. Силуэт стал чётче, и я определила, что у стоящего волосы короткие и подстрижены под горшок.

Только у одного известного мне человека имелась такая куртка и такая немного дурацкая стрижка.

Это был Марат.

Выходит, он тоже не спал, а вышел на улицу.

Ему тоже стало душно? Или его что-то беспокоило? О чём он думал? Почему ушёл от здания, словно не хотел, чтобы его видели из окон?

Некоторое время мы стояли: я, знающая о нём, и он, не знающий обо мне. Почему-то мне очень не хотелось, чтобы Марат узнал о моём присутствии. Как будто это бы всё испортило. Как будто он очень сильно не хотел бы этого. А я не хотела огорчать Марата.

В конце концов я продрогла и решила тихо смыться в общежитие. Медленно развернулась, сосредоточилась и быстро ломанулась к двери.

С сухим щелчком сработал фонарь, и двор залило белым светом.

Марат, наверное, обернулся в поисках того, кто был наверху, но я уже убежала. Он не узнал, что это я его заметила.

Быстро добравшись до своей комнаты, я поспешила прилипнуть к окну, которое как раз выходило в сторону дороги с площадкой. Но Марата уже не было.

Наверное, у него от меня тоже была маленькая тайна. Верю, что такая же невинная.

Впрочем, возможно, я это никогда не узнаю.

VI. Зона отчуждения

Следующая вылазка в поля, или, как предпочитали говорить некоторые сотрудники, в Зону, очевидно, предстояла непростой и требующей куда большей подготовки, чем предыдущие выезды-вылеты. Во-первых, к нашему маленькому отряду присоединялась Анфиса — опытный почвенник из аспирантов, которая, кстати, проводила мне экскурсию по лабораториям, когда я только сюда прилетела.

Во-вторых, мы уже впятером отправились в техпомещение, где хранились наши респираторы, костюмы и прочие средства защиты, и там Хельга Львовна при помощи Хантер и поддержке Марата сняла с полки несколько довольно тяжёлых на вид ящиков, откуда достала интересные агрегаты: верхняя часть похожа на гибрид противогаза и шлема, от него в носоротовой части тянется толстая гибкая трубка, которая исчезает внутри немаленького цилиндра с лямками.

— Вы с этим аппаратом знакомы, а для Ирги я поясню: в условиях повышенной радиации и высокой запылённости обычные респираторы не помогают, а использовать для дыхания воздух в баллонах неудобно, вдобавок такой способ не рассчитан на значительное количество времени. Логичный вопрос: какое устройство будет защищать наши лёгкие от пыли в течение длительного времени нон-стопом и при этом не будет весить как скафандр? И вот ответ — "Тапир"!

Я постаралась прокрутить в голове всё, чему нас учили на лекциях и практиках по безопасности жизнедеятельности. Про респираторы я точно переписывала огромнейшую таблицу.

— То есть это типа фильтрующий респиратор с коробкой побольше?

Хельга Львовна кивнула.

— Позволяет дольше находиться в заражённой зоне и зоне отчуждения и спасает от радиоактивного йода, пыли, понятное дело, аммиака и множества других соединений. Сама основа защищает голову от облучения. Можешь потрогать и убедиться.

Я вяло пощупала головную часть "Тапира", а Хельга Львовна продолжила:

— Понятное дело, что идёт это всё хозяйство в комплекте с радиационно-защитным костюмом. Отдельно "Тапир" использовать смысла особо нет, если только вы не собираетесь долго торчать на химическом заводе, где произошла утечка. Но, что хорошо, в "Тапире" хороший микрофон. Вы будете с наушником, но в случае чего сможете вывести голос на громкую связь. Так мы сможем хорошо друг друга слышать.

Радиационно-защитный костюм, он же радиационно-защитный комплект, или РЗК, как по мне, вещь весёлая. В нём выглядишь как лимонный инопланетянин с большой башкой, толстым животом, рюкзаком-горбом на спине и маленькими ручками. Надеть его легче, чем кажется, а вот снимать приходится уже в карантинной зоне. В целом, как мне кажется, люди, прошедшие опыт работе в РЗК, вполне доросли до скафандра космонавта.

Когда-то всё это казалось для меня фантастикой, мало сопоставимой с моей жизнью, однако теперь я сама лимонный инопланетянин.

— Тебя можно поздравить! — с улыбкой подмигнула мне Хантер через защитное стекло, пока её голос зазвенел у меня в ухе. — Первая вылазка в заражённую территорию не просто так для ознакомления, а в составе экспедиции с серьёзной задачей. Настоящее боевое крещение эколога-исследователя!

Я нервно и глуповато улыбнулась в ответ, хотя в этом особо не было смысла, потому что улыбку всё равно не видно. Максимум движение мышц недалеко от глаз. Градус серьёзности сильно понижал мой градус уверенности. Одно дело, когда радиация когда-то была опасна, а теперь не опасна. И другое дело, когда разнообразные микроскопические частицы очень даже могут превратить твои клетки в пюре. Хотя я в костюме, который предназначен как раз этого не допустить. Но всё равно страшновато. Я слышу, как под плотным слоем костюма, моей одежды и термобелья сердце отбивает тарантеллу. Мне вроде бы тепло, но пальцы ног замёрзли. Наушник исправен, но мою голову не покидает высокочастотный сводящий с ума писк.

Что ж, назывался груздем — полезай в челнок. Я не имею права опозориться из-за того, что струхнула ещё до попадания на место. Впрочем, Хантер как-то мне говорила, что мы предпринимаем чересчур сильные меры предосторожности и на самом деле можем ограничиваться лишь респиратором и каким-нибудь плащом на случай кислотного дождя. Просто Хельга Львовна всегда рассматривает вариант, что челнок может не взлететь, и тогда нам придётся долго и весело топать по прямой к базе, питаясь подножным кормом и поднимая за собой тучу пыли. В общем, если средства защиты есть, почему бы их не использовать, если большинству людей они всё равно не нужны. Потому что большинство людей не полезет туда, где всё развалилось и где даже на колёсном транспорте не проехать.

РЗК в порядке, "Тапир" тоже, мы складываемся и расходимся. Рано утром, до того, как небо посветлеет, вылет.

Долина реки Амударья. Раньше здесь были такие страны как Афганистан, Пакистан, Узбекистан. Я знаю географию только нынешних формаций, мне мало известны границы существовавших когда-то государств. Если мне какие карты и интересны, то физические или карты загрязнений. С загрязнениями сложно: с одной стороны прошло достаточно времени, чтобы активность цезия-137 и стронция-90 снизилась в четыре раза, поскольку период полураспада у них в районе 30 лет, но с другой... Но с другой стороны пыль непредсказуема, и можно нарваться на участки, где фон до сих пор в десятки раз выше нормы. К тому же есть радиоактивные изотопы с бо́льшим периодом полураспада. И, в конце концов, можно просто случайно куда-нибудь провалиться так, что потом не вылезешь.

И всё же, когда мы высадились в городе...

Я никогда не видела столько пыли, столько утонувших в песчаной почве гильз, столько инфраструктуры, пришедшей в полную негодность, и столько следов былого насилия. Здесь город просто разнесло на кусочки, расплавило пожарами, разворотило ударной волной. Потом его омыло токсичными дождями, почва впитала радионуклиды, которые затем передались сорным растениям, и вот теперь перед нами каменно-пластиково-металлические джунгли с чёрными пятнами земли мёртвой и зелёными облаками весьма неполезной для употребления растительности. Сотни тысяч жителей погибли из-за ударов. Миллионы — из-за последующей гуманитарной катастрофы.

Здесь порядок никто не наводил и даже не пытался. В тот же Каир или на Мёртвое море наведываются и местные, просто постоянно не живут. А сюда уже несколько десятилетий можно только нам и ряду особых структур. Хотя, как мне кажется, обычные люди могут заходить и на зоны отчуждения, просто там нечего ловить. Почва и до всех переломных событий вроде как не особо-то и плодородная была, да не прибьёт меня Марат за незнание географии юго-западной Евразии.

Ходить придётся долго: мы обновляем фоновые значения для карты. Такое путешествие хоть какой-то из отрядов должен делать раз в год. Вот и ходят по запылённым, заросшим руинам лимонные инопланетяне. Пыли много, очень много. Чтобы здесь можно было на постоянной основе дышать без риска слечь в пульмонологическое отделение, придётся устанавливать очень дорогие фильтры с электромагнитными щитами, какие сейчас торчат циклопическими зубными щётками в наших городах, формируя так называемые купола. Пока никто не видит смысла это делать. Куда проще строиться на чистой земле или возводить новые дома в уже очищенных либо мало пострадавших городах.

Мы бредём по улицам. Точнее, по тому, что когда-то было улицами. Где-то уже раскинулись целые луга, где-то по-прежнему только асфальт с мусором на нём. Застывшими слезами валяются осколки стекла. Я нагибаюсь над ними, пытаясь понять, окно ли это или посуда.

—Ирга, отдельное предупреждение для тебя, — раздаётся в ухе голос Хельги Львовны. — Ничего не подбирай, оно скорее всего будет фонить.

Хоть тумбочка у меня в комнате и забита всяким хламом, я всё же не настолько безрассудна. То есть я и не собиралась ничего подбирать, но на всякий случай выпрямилась.

Ходили мы, наверное, целую вечность. У меня сполз один из носков, ещё в самом начале, и меня это ужасно раздражало, потому что я никак не могла его поправить: придётся же снимать РЗК. Ещё и Хантер начала чихать. Вряд ли из-за пыли. Мы, конечно, иногда из-за неё чихаем, но внутрь лицевой части "Тапира" ни одна пылинка не просочится. Значит, либо у Хантер в нос что-то попало и никак не вылетит, либо у неё аллергия на один из компонентов фильтра.

— Да там этих компонентов — рэп читать можно! — ответила девушка на наши наводящие вопросы и опять чихнула.

Чихать в респираторе — мало того что отдельная песня сама по себе, так ещё каждый чих Хантер бил по нашим барабанным перепонкам через наушник. Казалось, что эхо от чужих раздражённых лёгких многократно отражается от полости твоего черепа.

Я люблю Хантер, но фразу "Будь здорова!" хотелось сопроводить агрессивным вытаскиванием этого самого наушника и швырянием его в пыльные кучи.

Впрочем, это было ещё терпимо. В РЗК всё тело начало скоро чесаться. Точнее, саму чесотку вызывало скорее термобельё, которое наэлектризовалось и начало натирать. Плюсом, несмотря на то, что мы не то чтобы активно двигались, да и погода была не особо тёплой, но тем не менее липкие строи пота скоро дали знать о своём существовании. Короче говоря, хотя пейзаж и выглядел более чем грустным и навевал мысли о человеческой жестокости, все эти чувства в нас долго не задержались, поскольку заместились другими, имеющими куда более приземлённые причины.

Несколько раз мы перелетали, и карта наша понемногу заполнялась. Образцы, конечно, тоже собирали, причём осторожнее, чем обычно. Со дна воронок, с обгоревших стен, с асфальта, с коры редких мёртвых порыжевших деревьев, которые так и не сгнили, с мёртвых же седых косм травы, в переулках и на открытой местности, в центре городов и на окраинах. Если поначалу у меня были мысли о судьбе зоны отчуждения, о том, что погибших людей никто не вынес и что, скорее всего, какие-нибудь животные их догрызли, а прочие тела были погребены под завалами и засыпаны радиоактивной пылью, и что выжившие были обречены на постоянные переезды и попытки не умереть голоду, поскольку ни одна организация и ни одно правительство не могли сразу урегулировать обстановку и решить проблему миллионов бездомных, голодных, поражённых радиацией, сходящих с ума людей... В общем, сначала мысли мои были широкие и печальные, а потом меня заколебал мой носок. Ещё заколебало, что Хантер постоянно чихает. А потом то ли Марат, то ли Анфиса начали так сильно сопеть, как будто превратились в мопсов. Периодически Хельга Львовна начинала что-то бормотать, мы её переспрашивали, поскольку не разбирали ни слова, а она отвечала что-то типа "Ничего" или "Да это неважно". Возможно, и я кого-то раздражала, пусть и старалась не шуметь, но, поскольку мы все люди разумные и вежливые, мне никто про это не говорил.

Наушники и микрофон, конечно, великое изобретение, но лучше бы у нас была просто рация...

Ещё мы, видимо, из-за громоздкости костюмов, расходовали сил больше обычного, так что, когда небо начало темнеть, мы, уставшие как проклятые, взвинченные до предела чужим шумом, да ещё и голодные, бессильно прислонились к относительно целому участку стены.

Долгое время никто ничего не говорил, потом в наших наушниках прозвучал негромкий голос Марата:

— А вот в Китае одна из лучших систем мониторинга была.

Высказывание было довольно неожиданным, тем более что мы в Китай не собирались. Точнее, не в Китай, а в Юго-Восточную формацию. Хотя Хельга Львовна, разумеется, держала связь со специалистами из самых разных уголков планеты. Ну пока нам очень даже хватало своей территории. И так аж в Австралии погуляли.

— Там запускали несколько поколений национальных сетей наблюдения, специальные спутники, а все данные в режиме реального времени анализировал искусственный интеллект, — продолжил Марат.

— Удобно, — выдохнула Хантер. Даже она умаялась донельзя. — Не надо перепрыгивать через железки, постоянно напарываться на колючую проволоку и дышать через этот слоновий хобот...

После этого предложения она чихнула, а мы обречённо застонали.

— Что верно, то верно, — еле слышно согласилась Хельга Львовна. Если Хельга Львовна без сил, значит, мы сделали практически невозможное.

— А почему была? — спросила я. — Сейчас нет?

Марат повернул голову в мою сторону. Из-за защитной маски, немного запылённой за время работы, я не могла видеть ни выражения его лица, ни черноту зрачков, но могла поклясться, что он смотрел на меня как на дурочку. Я знаю, что Марат вряд ли считает меня умной. Возможно, он прав.

— В Пекин бомба прилетела. Поэтому система мониторинга там была.

— А, точно. — Я со стыда покраснела. Хорошо, что этого было особо не разглядеть. Забыть, что Китай во время катастроф тоже бомбили — позорище...

— Хорошо иметь много спутников, — сказала я, чтобы замять неловкость. — С кучей спутников куда удобнее вести наблюдения, чем исключительно пешим методом.

— Так ни у кого нет возможностей запускать много новых спутников, — наконец-то Анфиса, до этого предпочитающая молчать, хоть что-то сказала. — Сначала хорошо бы разобраться с мусором на орбите, в который превратились все старые спутники, а уже потом новые запускать, но вот только у нас только одна действующая космическая станция, да и то космонавты там по году, а то и по пять лет торчат.

— Им не опасно столько? — спросила я.

Анфиса пожала плечами.

— В космосе слабакам не место.

Я переглянулась с Хантер, хотя мне были едва видны её глаза. Совсем недавно беседовали... Неожиданно, но после подобного действия у меня заболела шея. А потом я поняла, что у меня болит всё тело.

Может, я и слабая. Но делаю, что могу. Если бы носок не сполз, может, во мне сил бы и побольше осталось. Очень неловко просить закругляться, поскольку остальные не выглядят такими же уставшими, как я, но мне ужасно хочется назад, на базу. Домой.

Некоторое время мы просто стояли, прислонившись к стене. Потом снова принялись за свою нелёгкую работу. Наверное, очень здорово, когда за тебя всё делают машины, ещё и из космоса. Хотя эти же машины могут очень нехорошо ошибаться, когда не надо, и не ошибаются, когда очень хотелось, чтобы ошиблись. Всё-таки траектории ракет и боеголовок рассчитали они в своё время очень точно.

К счастью, спустя час Хельга Львовна, сама едва дыша, решила, что мы достаточно настрадались и нам пора возвращаться. Тем более Хантер начала чихать ещё сильнее. Она, конечно, извинялась, но легче от этого не становилось. А потом Марат упал на ровном месте и не поднялся. Мы уж испугались, что он умер. А он уснул. Вот так просто. Впрочем, неудивительно, раз он по ночам стоит на дороге и смотрит на небо. Хоть это и грубо, но нам пришлось его разбудить, потому что дотащить человека в РЗК до челнока что-то как-то перебор.

Не помню, как мы долетали, хотя дорога была долгая, не чувствовала, как мы всё с себя снимали, медленно и нудно, пачкая всё серым, как скидывали все шмотки вплоть до нижнего белья и злополучного носка в ящик для обработки и последующей стирки, как стояли, точно сонные капибары, под горячим душем, который, казалось, смывает с нас не только микроскопические частицы пыли, но и свинцовую тяжесть в мышцах, тихую печаль и болезненные воспоминания...

Кажется, я уснула, елва сев на кровать. Даже своим в Сибирь не написала и не отправила ничего. Впрочем, отправлять было нечего, я почти не фотографировала. Да и не хотелось как-то отсылать съёмку с места беспросветной разрухи.

Мы же стремимся к свету и к новой жизни.

VII. Дождь

Мы должны были лететь собирать образцы вокруг нашей базы, но пошёл дождь.

На самом деле при перемещении дождь не так уж сильно мешает — можно просто ходить под дождевиками. Или использовать зонтик, но его часто сдувает ветром. Однако собирать образцы под дождём — такая себе идея, потому что они будут мокрые и их придётся гораздо дольше сушить, а это может исказить результаты, которые и без того достаются нам труднее, чем нам хотелось бы. Вдобавок проблема в самих дождях: достаточно долгое время после серии взрывов дожди были чёрные, а потом некоторое время дождей не было, был лишь снег, после чего погода перестала сходить с ума настолько сильно, начала выходить в ремиссию, и вновь пошли дожди. Не постоянные, нормальные. Жаль только — кислотные.

Нет, это не была чистая кислота, льющаяся с неба. Просто дождевая вода содержала больше оксидов азота и серы, чем ей следовало бы. Выпадение осадков так-то влияет на состав почвы, и в целом после дождя, подождав, пока всё просохнет, нам следовало бы быстренько обновить данные.

Вот только дождь шёл и на следующий день. И через день тоже шёл.

Наши метеорологи поначалу радовались: столько воды на анализ, столько возможностей сверить показатели радаров и радиозондов, испытать новые приборы! Они, наверное, часами торчали во дворике и за забором. И не боялись же потом обнаружить на лице, руках и шее жгучие бледно-красные разводы нудного дерматита, который лечится минимум неделю...

Но когда дождь пошёл и на следующий день, никто уже не был в восторге.

Конечно, лето, пусть и прохладное, понемногу подходило к концу, недалеко было до буро-жёлтой, полной слякоти осени, но сырость и прохлада нравятся разве что домоседам-лаборантам. Потому что они почти не выходят из корпусов. Им незачем. Но остальным затягивание сезона дождей было отнюдь не на руку. Метеорологам надо было запускать в небо метеозонд, химики, физхимики и прочие лабораторные специалисты страдали непонятно чем без новых образцов и возможности вылететь куда-нибудь на семинар, конференцию или же просто погулять, а мы и другие выездные спецы понемногу начинали нервничать: у нас есть план, очень большой, мы должны обследовать неподъёмное количество точек и взять образцы, но всё откладывается из-за дождя. Конечно, мы не управляем погодой на настолько глобальном уровне, и СПОЗ нас поймёт и простит, но чем дольше мы откладываем работу сейчас, тем больше нам придётся делать потом. Делать и переделывать. То есть либо работать на износ, либо отказаться от отпусков, то есть опять же работать на износ. В целом это не особо полезно для здоровья, и тогда какой смысл заниматься мониторингом, когда он так-то для здоровья людей... Если точнее, для отсутствия ухудшения здоровья.

Я не знаю, насколько изящнее, корректнее и обоснование могли выразить подобную мысль Хельга Львовна, Марат, Анфиса, Саида, Хантер и все остальные, но, возможно, они могли подумать и что-то в таком ключе. Иначе мы бы не останавливались периодически возле окон, чтобы хмуро посмотреть на расходящиеся круги в серых лужах и стекающие по стеклу капли, сказать что-то вроде "Мда-а-а...", "Ясно-понятно", "Оке-е-ей", "Да пыль вам в рожу", либо просто отмолчаться, чтобы затем после этих действий или бездействия медленно побрести дальше делать куда менее срочные и не настолько важные дела. Или не делать ничего. Так тоже можно.

Я попала в число тех, кому выпало делать ничего, поэтому я перебрала свой хлам, в итоге так ничего и не выкинув, пересмотрела фотки и видео, так ничего и не удалив, и написала всем, кому хотела написать, включая тех, кому вряд ли бы написала, если бы мне не было неловко ничем не заниматься, пока все хоть чем-то заняты.

Когда наступил пятый день дождя, наше терпение закончилось. У каждого по-своему: Марат резко перестал писать очередные десять текстов в научном стиле, Саида закрылась в комнате, Анфиса начала кому-то названивать, Хельга Львовна ушла от нас в другой корпус. Я, благодаря детскому опыту, к срывам оказалась устойчивой и продолжила виновато заниматься левой деятельностью.

Легко догадаться, кто же из нас сорвался самым взрывоопасным образом. Разумеется, Хантер.

Хантер бездействовать, очевидно, не умела. Ей всё время нужно было быть в движении: собирать образцы, пилотировать челнок, шуршать в лаборатории, на худой конец просто вытаскивать из-под стеллажей в подсобках или оранжерее местных кошек-мышеловов. Она, конечно, могла бы усесться писать научно-популярные статьи для сайта, но эта деятельность ей не нравилась. В настолки мы уже поиграли, барабанное соло на стаканчиках разучили, идиотские клипы сняли, даже погадали по книге — правда, это была книга по прикладной биотехнологии, так что ответы на свои вопросы мы получили туманные и псевдозаумные.

Наверное, именно поэтому на шестой день дождя Хантер ворвалась в столовую, где сидела бо́льшая часть народа из двух корпусов, с криком:

— Мы должны уговорить дождь перестать идти!

Когда я, Анфиса, Саида и Марат почти хором спросили, что она имеет ввиду, Хантер ответила:

— У большинства племён североамериканских индейцев были шаманы, которые не только выполняли роль библиотеки юного натуралиста, охотника, краеведа и врача, но и практикующих метеорологов. И они не только предсказывали погоду, но и могли её изменять путём послания воли народа мельчайшим частицам влаги в небе с целью изменить их течение в иную область низкого давления. К так называемым духам, проще говоря. Мне об этом рассказала одна очень мудрая бабушка в поселении алеутов.

Всё, что я знала о шаманах — это наличие трёх рук — иногда, — и присутствие привычки жевать мухоморы, а ещё умение очень низко петь. В смысле, низко по частоте. Индейцы вообще были для меня тёмным лесом, что-то на одном уровне с эльфами, которых в реальном мире вроде бы вообще не было. Не уверена, что опознала бы среди моря других людей настоящих индейцев. Они же теперь современные люди и вряд ходят в набедренных повязках с перьями на головах. Возможно, Хантер тоже индейка... то есть индианка. Может, это для нас она Хантер, а для других индейцев какая-нибудь Дикая Охотница, или Быстроногая Лань, или Суетливая Белка, а то и вовсе Зелёная Чупакабра.

Как бы то ни было, дальнейшее предложение Хантер нас всех заинтересовало. Главным образом потому, что это должно быть весьма забавным и что при этом нам вообще ничего не надо делать, потому что всю ответственность моя неординарная коллега берёт на себя.

Она пообещала успокоить дождь, проведя шаманский ритуал по рассказам той самой бабушки-алеутки. Разумеется, с привлечением дополнительной литературы. Интересно, какой...

— Как думаешь, она это серьёзно? — спросила меня Анфиса.

Долгое время я обращалась к ней на "Вы", потому что Анфиса была меня и старше, и намного опытнее и эрудированнее. Она думала, что у меня просто очень высокие и благородные манеры, пока не сообразила, что я просто застенчивая неуверенная трусиха. Потом мы начали общаться, потому что нам всё равно тянуть одну лямку.

— Точно не могу тебе сказать, — пожала я плечами. — Хантер иногда говорит серьёзные вещи в шутки и чрезвычайно серьёзно шутит. Я пока её не расшифровала.

— Понятненько... — Анфиса засопела носом. Так вот кто тогда в зоне отчуждения сопел мне в наушник... Не то чтобы я злюсь, но хронический насморк лучше лечить.

— Просто, — добавила она, — я вроде бы её дольше тебя знаю, но вы как-то сразу сошлись и стали нормально разговаривать...

Я не совсем поняла, что Анфиса хотела этим сказать, поэтому сделала жест, мол, ничего не поделаешь, жизнь изначально странная штука.

В назначенное Хантер время часть народа включая меня, Саиду и Анфису собрались во дворе перед общежитием. Все с зонтами либо в дождевиках, на ногах сапоги или непромокаемые чехлы. Остальные, кто не был занят и не считал это бредом, предпочли наблюдать свысока из окон. Я не знаю, был ли в числе балконных наблюдателей Марат, но на улицу он не пошёл. Видимо, Хантер не настолько его впечатляла. Или он от неё устал ещё две вечности назад.

Биолог родом с Севера заставила нас похихикать и зааплодировать ещё до начала основной движухи: она накинула на плечи бахромчатый плед, на голове красовался округлый веник из перьев и тряпичных лоскутов, весёлое лицо прятала цветастая маска, напечатанная дёшево и сердито за пару минут на 3Д-принтере. В одной руке плоская кастрюля, обтянутая плотным целлофаном — типа бубен, в другой пара ложек, плотно обёрнутых бумагой — этакая колотушка на скорую руку. Странный, конечно, костюм для человека с высшим образованием, занимающимся буквально спасением человечества через науку и мониторинг.

Я неожиданно подумала: вот у шамана в первой руке бубен, во второй то, чем по бубну бить, а третья рука для чего? Наверное, чтобы хлопать себя по рту для той самой странной вокализации индейцев.

Зрители собрались, актриса на сцене. Мокрое представление началось.

Хантер начала мерно стучать по бубну и говорить "Э-хо! Э-хо!", потом ещё и приплясывать, высоко поднимая колени. Честно говоря, выглядело это немного кринжово. Люди за моей спиной начали шептаться, и их слова в адрес коллеги звучали отнюдь не с уважением. Я начала нервно тереть пальцы.

Затем Хантер ускорила темп, и голос её стал звучать глуше, потом действия ещё убыстрились, и начало казаться, что перед нами автоматический станок, делающий абсолютно одинаковые быстрые движения бесконечное число раз, нежели живой человек, которому свойственно отклоняться от средних значений.

Дождь меж тем продолжал идти, и я начала зябнуть, потому что не сообразила одеться теплее. Народ понемногу начинал уходить: поглазели, мол, на дурачество, и хватит. Я оглянулась поочерёдно на Саиду и Анфису. Те стояли с каменными лицами. Кажется, тоже начинали мёрзнуть, но уходить пока не хотели. Я решила в любом случае стоять до конца: бросить Хантер казалось мне величайшим из преступлений.

Хантер тем временем вошла в новую фазу: голос её стал низким, практически горловое пение, и мне трудно было бы передать в письменном виде те звуки, которые она издавала. Она начала метаться из стороны в сторону: сначала казалось, что беспорядочно, но затем глаз понемногу улавливал систему. Удары по бубну были столь часты и однообразны, что уши уже перестали их воспринимать как что-то большее, чем часть фона наравне со стуком тысяч капель по бесконечным поверхностям. Всё было единым: тучи, серость, лужи, дождь и Хантер. Особняком стояли мы.

Те, кто остался, перестали шевелиться, переговариваться, хихикать, сопеть, кашлять или иным образом вносить своё звучание. Всё пространство заняла Хантер, которую мы уже не воспринимали как Хантер, а как нечто вроде прибора, делающего для нас непонятные нам вещи.

Кажется, мы все попросту погрузились в транс. А очнулись лишь тогда, как Хантер громко ударила в последний раз и застыла. Мне кажется, я умудрилась пропустить этот момент.

Потом я заметила, что стало слишком тихо. То же заметили и Саида с Анфисой.

Дождь перестал идти.

В какой момент, насколько давно — непонятно.

Было мокро и тихо. Хантер, безликая, растворившаяся в пейзаже, застыла, раскинув руки с инструментами. Мы молча стояли во дворе, мокрые и ничего не соображающие. Как будто мы спали эти несколько минут. Странное чувство. Но дождя больше не было.

Я упустила момент, когда Хантер ушла в неизвестном направлении. Мы с девочками начали бурно обсуждать произошедшее, но ни одна из нас не сказала ничего дельного.

Все вернулись в корпуса. Я хотела найти Хантер и задать ей тысячу вопросов, но её нигде не было. Я решила, что ей могло стать нехорошо из-за того, что она находилась под дождём без защиты, и сейчас она либо отмокает, либо сидит завёрнутая в одеяло и пьёт витамин C. В комнате её, однако, не было. Я перестала её искать и ушла к себе. Написала ей несколько сообщений, но их не прочитали.

На следующий день мы вылетели на челноке и собрали кучу образцов в окрестностях. Разговаривали только Марат и Хельга Львовна. Я и Хантер молчали.

Когда в конце этого же дня я спросила её, действительно ли она была уверена, что её ритуал остановит дождь, Хантер устало пожала плечами:

— По честноку, я просто хотела вас развлечь, окей?

Я не понимала, расстроена ли она, или же ритуал потребовал слишком большое количество её сил и тем самым опустошил. Я спрашивала наших метеорологов, насколько было вероятным это совпадение, а они отвечали, что не знали, когда бы закончился этот дождь.

Я много раз возвращалась мыслями к этому мистическому часу и до сих пор не могу понять, как так получилось. Мы не говорили с Хантер об этом, и я действительно не знаю, что это было.

Быть может, очень удачное совпадение, когда Хантер каким-то своим седьмым чувством ощутила грядущую перемену ветров и давления в небесах. Быть может, индейские шаманы что-то понимали во влиянии на частицы.

Иногда я думаю: может, Хантер действительно шаманка-индианка? Она же мне не говорила о своих корнях. Может, и сама не знает.

Просто удивительно, как в мире много загадок... Впрочем, я не расстроюсь, если некоторые из них так никто и не разгадает.

VIII. Внимательнее, товарищ!

Где-то уже ближе к вечеру я, усталая и довольная, выползла из лаборатории. План дальнейшей жизни на сегодняшний день у меня был простой — добраться до посёлка и посмотреть, каких мелочей привезли в хозмаг. Возможно, там появились нормальные резинки для волос, хорошие виниловые перчатки на мою не особо длинную руку и влажные салфетки, после применения которых нет ощущения заживо содранной кожи. Если есть хомуты, то вообще супер, я смогу закрепить провода от удлинителя на перекладинах, и больше не придётся о них спотыкаться. Ещё Саида как-то бормотала, что никак не выберется и не купит новую изоленту, потому что старая постоянно отлепляется — высохла, видать, или где-нибудь случайно намокла, дело хозяйское.

Пожалуй, я смогла бы ей удружить...

Однако этим планы не суждено было сбыться, потому что в коридоре общежития меня неожиданно перехватил Марат. Неожиданно — потому что меня мог перехватить кто угодно, но не Марат. Марат не из тех, кто перехватывает. Он либо целенаправленно подходит издали, либо вы с ним встречаетесь в общем месте и он в удобную минуту что-то просит или предлагает.

Однако в момент перехвата у Марата было очень замученное лицо, покрасневшие глаза и всклокоченные волосы. Совсем не похоже на него...

— Ирга, извини, не можешь помочь?

Я захлопала глазами.

— Я? Помочь?

Уж кто-кто, а я не из тех, кто может помочь Марату кроме как физически — подержать там что-нибудь или образцы в сушильный шкаф поставить.

— Ну да, — Марат нервно закивал. — У тебя же глаза внимательные. Поможешь?

— Э-э-э-э... Конечно... да... — Я понятия не имела, каким образом могут пригодиться внимательные глаза. И кто ему сказал, что они у меня внимательные? Я постоянно теряю вещи, а потом обнаруживаю, что они валялись у меня под рукой.

— Тогда пойдём... пожалуйста.

Я пошла за Маратом. Он почему-то пошёл не по главному коридору, чтобы потом спуститься по большой лестнице, а какими-то закутками, где и освещения-то не было, и ступеньки были узкие и пыльные. Честно признаться, я на мгновение заподозрила коллегу в дурных намерениях, но, когда мы упёрлись в дверь и Марат открыл её металлическими ключами, впустив холодный вечерний воздух и болезненный свет фонаря, эти мысли ушли, и мне стало стыдно.

Выяснилось, что Марат вместо центральных входов, больших лестниц и широких коридоров пользуется всем запасным, обыкновенно предназначающимся для технических работников и сотрудников бытовых служб, если их кто-то из руководства призывал.

— Почему мы идём этой дорогой? — полушёпотом спросила я.

— Так быстрее, — коротко и ясно ответил Марат. Он в принципе не любил разбрасываться словами, предпочитая эти самые слова писать. Впрочем, остальное я вскоре додумала сама: скрупулёзные и порой вредные вахтёрши, суровая коменда, заедающие турникеты, размагничивающиеся пропуски — все эти мелочи порой не то чтобы препятствуют работе или как-то отравляют жизнь, но тем не менее заставляют с собой считаться. Марат не хотел считаться с чем-то подобным, поэтому уговорил, видимо, Хельгу Львовну дать ему тузов в рукава, то есть ключи.

Действительно, до коворкинга мы добрались как-то чересчур быстро, я даже не заметила и, конечно, не запомнила дорогу. Впрочем, без ключей всё равно не пройдёшь — упрёшься в двери.

Марат был ростом почти с меня, даже ниже сантиметра на два, а я так-то невысокая, но ходил при этом — не угонишься. Даже Хантер не всегда носится так быстро. В поле, понятное дело, ему разгоняться мешал рюкзак и костюм, но в корпусах в свободном хлопковом костюме под полосатой курткой препятствий для размаха не было.

В коворкинге никого не было, а свет горел тусклый, экономный. Бессонно и бледно-сине горел один экран монитора.

К этому экрану и привёл меня Марат.

— Мне нужна точка, — почти скороговоркой сказал он.

— Точка? — Я пока ничего не понимала.

— Точка на карте. Она поставлена, но я не могу её найти.

Я наконец-то начала разбирать, что за программа была открыта и откуда столько цветных пятен, линий и загадочных сочетаний символов. Приложение "DGEcotopoMap", или, как говорили местные, "Экотопка". Сама я с таким ни разу не работала, но в университете на паре по информатике мы с ним ознакомились чисто ради расширения кругозора. Всё-таки топография — это ближе к студентам горно-строительного факультета. Экотопография как стык дисциплин использовалась довольно специфическими спецами вроде лесохозяйственников и лесных инженеров — по крайней мере, у нас в университете были такие.

Первым желанием было ответить: "Марат, ты обратился не по адресу, я вообще ничем таким никогда не занималась". Но вместо этого я сказала:

— А никто другой найти не может?

Марат отрицательно мотнул головой, ничего при этом не добавив.

— А Хантер ты просил? — спросила я.

— Хантер не нашла, — быстро и с ноткой не отпускающего раздражения ответил Марат. Видимо, Хантер и не искала...

Потом, видимо, сообразив, что я не поняла, в чём должна состоять моя помощь с шедевром Кандинского пополам с Малевичем на экране, коллега пояснил:

— Я задаю координаты для точек, и они отмечаются здесь. Но программа обновилась, и теперь я не могу отрегулировать размер точек, они все мелкие, из-за этого я их потерял. Я вводил её несколько раз, но до сих пор не могу найти. Надо просто найти её и щёлкнуть по ней, тогда мне выведутся все данные. — Он вздохнул и обессиленно потёр веки. — Мои глаза просто уже не выдерживают...

Да, точно, глаза у Марата красные, как будто он был в области сильного запыления без защиты. Долгое мерцание экрана так-то не особо полезно для зрения, особенно если на этом экране много мелких значков...

— Как хоть точка-то выглядит?

— Маленькая и зелёная, — Марат немного оживился, почувствовав тонкую нить надежды.

— Зелёная точка на зелёном фоне? — едва не фыркнула я.

Марат кивнул без тени улыбки.

— Понятно... — вздохнула я. Что ж, раз пришла, надо помочь. Всё-таки мы в одной лодке. За статьи Марата важные люди во Общеформационном Совете могут распорядиться выдать СПОЗ больше средств для продуктивной работы.

Я села на место Марата и уставилась в экран. Буквы понятнее не стали, количество деталей не уменьшилось, смысл каждого из ярлыков также не расшифровался. Понять хоть что-то представлялось не особо возможным...

— Можно сделать максимально увеличение и просто сканировать каждый акр где-то на территории данного водораздела, — любезно подсказал Марат.

— Ясно... — Я долго крутила колёсико маленькой плосковатой мыши. Деталей стало меньше и они стали крупнее, а вот буквы остались маленькими и непонятными.

— Точка подписана? — уточнила я.

Марат сделал очень глубокий вдох — видимо, чтобы не сорваться, хотя трудно было поверить, что у него в принципе могут быть сильные эмоции.

— В общем... как говорится... в том-то и дело, что нет, потому что хрен нам, а не карта загрязнений!

Да уж, обычно Марат был намного спокойнее и скупее на слова. Я на самом деле не верила, что от меня будет хоть какой-то толк, но сдавать назад прямо сейчас, когда мой дорогой коллега едва ли не вцепляется зубами в клавиатуру, казалось не то чтобы невежливым, а скорее небезопасным. Пока что на всей базе я умудрилась поругаться только с двумя людьми, да и то одной из этих двух была бабуля-вахтёрша, которой не понравились мои слишком широкие штаны. Ссориться с Маратом, с которым мы так долго торчим в поле, казалось по меньшей мере недальновидным. По большей — самоубийством.

Я без особой надежды начала поиск от левого верхнего угла и далее вниз. Холмик, холмик, непонятный символ, холмик, овражек, снова холмик, нечто вроде лесополосы, далее что-то белое...

— Озеро пересохшее, — подсказал Марат.

— А это мы где? — спросила я.

— В смысле где? — не понял мой вопрос коллега.

— Что за место? Мы были тут?

— Были, это долина реки Амударья.

Я не выдержала и хлопнула руками по столу, после чего развернулась на Марата.

— А сразу сказать нельзя было?

Марат не понял моей претензии.

— Это что-то меняет?

— Где мы собирали этот образец? — продолжала я гнуть свою линию. — Или так — каким по счёту?

Марат задумался, приподняв голову...

— Где — не помню, но номер одиннадцатый.

— Значит, ещё до города... — Я уменьшила карту и попросила Марата тыкнуть пальцем в скопление непонятных фигур, которое оказалось пригородом. После чего просто отмотала вниз, увеличила, где-то минуты три перемещалась туда-сюда и наконец с видом, который обыкновенно был у меня при победах в споре с вредной младшей сестрой, щёлкнула в зелёную точку.

— Вот.

После чего вылезла из-за стола.

— Просто делай фотки каждой банки с почвой и сохраняй её координаты и время. Нас так учили растения искать.

Мне не хотелось смотреть на Марата, хотя я чуть ли не кожей чувствовала эмоциональную бурю, волнами исходившую от него. Мои же эмоции были довольно смешанные: с одной стороны я помогла аж самому Марату, с другой стороны... странное впечатление. Как будто в этом не было моей заслуги, потому что по сути вся ситуация оказалась "горем от ума". Марат реально просто рандомно ставит все точки? Впрочем, не мне учить его комфортно работать, тем более из нас он и так проводит за экраном больше всех времени.

Но что обиднее всего — за окнами совсем стемнело, а температура упала до десяти градусов — спасибо, что выше нуля. Пока доберусь — окоченею. Что-то мёрзну в последнее время. Видать, чувствую веяние осени.

Так я и не сходила в магазин, хотя очень хотела.

А через час оказалось, что Саида всё-таки выбралась в посёлок и купила мне перчатки.

Да сохранит Вселенная вообще и Земля в частности человеческое товарищество!

IX. Лаба

Поездки, или полёты, в поле — это, конечно, очень здорово. Летающий челнок, внук аэроспорткара, созданного ещё до всех этих катастроф, хорошо разгоняется и способен довольно долго летать, пусть и в довольно узком диапазоне скоростей. Конечно, недостатков у него масса: работает на бензине — а нефти у нас не то чтобы очень много на Земли осталось, — ему нужно большое ровное пространство для разгона, специальное обслуживание, и само по себе это уже потрёпанное и местами ржавое чудо техники двадцатилетней давности, несмотря на все послабления от ряда важных организаций, стоит дороговато, и обычная семья, да даже целый подъезд обычных семей себе это позволить не может. С транспортом в принципе беда из-за того, что множество заводов попросту уничтожили, станки умеют делать по всему миру "три калеки, две чумы", новый металл добывать тяжко, перерабатывать старый не менее тяжко. Всё тяжко, но что поделать, могло быть намного хуже, а так мы очень даже неплохо справляемся со своей жизнью на осквернённой нами же планете.

То есть полёты — это здорово. Это демонстрация того, что человечество не опустилось, одичав и оскотинившись, и не потеряло своё технологическое и научное наследие. Было бы до отчаяния обидно...

Но тем не менее на базе помимо полётов приходится делать вещи, менее захватывающие в плане методики и не менее захватывающие в плане того самого технологического и научного наследия. Потому что некоторые приборы служат так-то почти сто лет и, возможно, новых таких не будет ещё лет двадцать, пока не создадут соответствующие бюро.

К таким приборам относятся, например, атомно-абсорбционные спектрометры и рентгенофлуоресцентные анализаторы. Ни мне, ни Хантер, и Марату не разрешено даже дышать рядом с ними. Не только нам, конечно, но и нашей тройке в том числе. Слишком дорогие штуки, приборостроители пока не могут их собирать. Точнее, не могут позволить себе их собирать, потому что в воздухе всё ещё висит пыль, а человечество все свои свободные мозги и руки пускает на то, что необходимо сейчас. Сейчас всё ещё большое количество людей страдает лёгочными заболеваниями, а у трети детей астма чуть ли не с рождения. Не говоря уж об аллергиях. Мне, наверное, повезло, моим сёстрам пришлось чуть похуже. Наверное, поэтому я здесь, на базе, а они в городе, где пыли намного меньше. Да уж, иногда судьба человека зависит не от его ума или личностных качеств, а банально от состояния здоровья. Жизнь несправедлива, но ныне живущим жаловаться стыдно.

Поработав почти три месяца неотлучно, я поняла, что на самом деле всё люблю. И летать, и работать в лаборатории, и заниматься скучной рутиной вроде уборки или отчётности. И строгую редактуру Хельги Львовны, и безумные в своей спонтанности предложения Хантер, и нудные, хотя местами интересные задачи от Марата — всё люблю. Я на своём месте.

Но в лабе свои правила. Если в поле главная — Хельга Львовна, то среди белых плиточных стен, затёртого пола и высоких столов, столешницы которых чем-то напоминают шедевры абстракционизма, главные — лаборанты. Особенно те, что старшие. Посуда, щипцы, горелки, реактивы, сушилки, штативы, бюретки, электроды, вытяжка, электроплитки и особенно приборы — всё под их контролем.

Мне, конечно, очень повезло, что у нас в университете были лабораторные работы, но со многими вещами пришлось знакомиться в процессе, и часто это знакомство сопровождалось как минимум стрессом лично для меня, а как максимум... А как максимум приходилось, чуть ли не проливая слёзы, сметать почву, которую пришлось добывать аж за четыреста километров от базы. До этого выслушать сто замечаний, что я хамло и лезу к сушилке без очереди. Очередь на то, чтобы положить образец в сушилку... До прямого знакомства с Анфисой я её заочно ненавидела, потому что именно её образцами сушилка была забита до отказа. А меня попросили положить образцы. И что делать? А ничего. Нельзя работать с почвой без высушивания. Точнее, можно, но у нас другая методика. Так что приходится думать. Ждать. Караулить и ловить момент. Если придётся драться с лаборантами, то без тени страха принять бой.

Сушилка оказалась ещё цветочками. Подлинным адом оказалась очередь на эксикатор. Если кому-то кажется, что невозможно едва ли не рвать друг на друге халаты ради стеклянной недокастрюли с двойным дном, одно из которых дырявое, то ему надо креститься.

Поэтому, когда во время моего противостояния с девушкой, которая исследовала горные породы, крышка эксикатора полетела на пол и разбилась, у нас обеих мир потемнел перед глазами, кровь понизила свою температуру до точки кристаллизации, а в ушах зазвенел погребальный колокол.

Мы были одни в небольшой коморке со шкафом, находившейся прямо рядом с большой лабораторией, и оттуда кто-то направился в нашу сторону...

Бить посуду — не просто плохая примета. Сейчас — не то время, когда великое множество заводов и фабрик, а иногда и просто бригад, производили абсолютно любой товар от секс-игрушек и всяких там лабубу до видеокарт, подшипников и физиоаппаратов, не говоря о... да обо всём. Господство эпохи потребления, чьи крохи мы до сих подбираем не брезгуя. И тогда химическая посуда и некоторые реактивы были не тем, что можно взять на сдачу после покупки фотометра. А сейчас — тем более...

Была такая валюта — рубль. Если обыкновенная эмалированная кастрюля стоит две тысячи рублей, то эксикатор — минимум пятьдесят таких кастрюль. Но скорее всего намного больше.

Так что нам если не смерть, то пытки лабораторной инквизиции и потеря кучи денег.

— Что у вас? — раздался голос, не то чтобы совсем мягкий, но и не строгий.

— Крышка, — убито сказала я, не отрывая взгляд от крышки, которой больше не было.

— От эксикатора?

— От эксикатора, — пролепетала моя соперница.

Лаборант, на которого я не отважилась взглянуть, вздохнул, промолчал, потом, словно говорил сам с собой, выдал:

— Прошлый эксикатор тогда разбили... Осталась там крышка, может, подойдёт...

Так я познакомилась с Димчиком.

Димчик во внутренней неформальной иерархии лаборантов был отнюдь не на высоте, хотя росту был высокого. Худой, сутуловатый, он тем не менее иногда точно пропадал из поля зрения, а потом появлялся рядом, точно тихий скромный волшебник. В отличие от довольно большого числа других лаборантов, он не орал на нас, не требовал застёгивать халаты на все пуговицы и спокойно находил нам то, что можно было нам давать. А ещё не держался подчёркнуто обособленно, так что с ним можно было поболтать. Возможно, остальные лаборанты были чересчур чувствительны к пыли, которая пусть наночастицами, но проникала внутрь каждого из полевиков. А Димчику повезло не нуждаться в стерильных условиях.

Димчик вообще считал, что бороться с пылью и остатками радиоактивных частиц бесполезно. Никакие приборы, тем более собранные из того, что осталось и что удалось восстановить, не способны отловить абсолютно все пылинки и тем более поглотить все сто процентов ионизированных ядер. Поэтому единственный способ существовать в новом мире — привыкать и адаптироваться. Соответственно, самые крепкие люди — те, что не страдают от слёз, соплей и кашля — становятся господствующим классом человечества, и именно за ними будущее, и именно на их плечи ложится основная работа. А все остальные лучше пусть живут под куполами.

Я не была с ним вполне согласна, но услышать альтернативную позицию помимо официальных призывов беречь своё здоровье и очищать воздух было весьма полезно.

Хантер, как можно догадаться, не любит работать в лабе. И не любит лаборантов. Во-первых, из-за того, что приходится снимать себя все свободные шмотки с висюльками, брелоками, прочими болтающимися элементами, а также все серёжки, некоторые браслеты, оцеплять металлические цепочки с волос, снимать подвески и бусы из мусора с шеи... Для такой сороки, как Хантер, это сродни ощипыванию перьев. Во-вторых, её заставляют прятать волосы под шапку. Зелёные космы моей коллеги слишком густые, чтобы даже несколько заколок могли бы воспрепятствовать им куда-нибудь случайно окунуться или засосаться. Но чаще всего с них просто летела бытовая пыль и отдельные волосы. В-третьих, душа у Хантер, как говорят у нас на малой родине, широкая и вся нараспашку, жесты и движения тоже широкие, поэтому со столов на пол постоянно что-то летит.

Марат, кстати, тоже особо не любит ковыряться, хотя у него хорошо получается. Он больше любит сидеть перед экраном, заполнять таблички, строить графики и диаграммы, забивать данные во всякие эксели и сигмаплоты, рассчитывать интервалы допустимых значений, дисперсии, определять критерии достоверности...

Словом, видимо, из нашей тройки только мне комфортно долго стоять в халате за столом, медленно набирать реактивы в пипетку, делать серии разбавлений и аккуратно сушить бумажки с результатами качественного анализа на содержание элементов.

Димчик из бывшей Центральной России. У них там теплее, чем у нас — в смысле, дома у моей семьи, — и суше, чем на Дальнем Востоке. Он шутил, что я такая лютая, потому что сибирячка. Просто не имел долгих разговоров с Хантер.

Иногда мне кажется, что, помимо получений новых навыков и знаний, в нашей работе полезно и просто заводить стабильные связи. Хотя бы с людьми из того же здания, в котором вы все работаете.

Честно, будь у меня возможность, на всякий случай познакомилась бы с каждым из тысячи с лишним человек, живущих на окружённом забором островке посреди медленно воскресающей природы.