Прощайте, друзья!

Глава 1

Первоначально на площадке молодняка нас было шестеро.

Эмма. Хлопотливая и вечно занятая. По твердой поверхности передвигалась немного переваливаясь, но едва оказывалась в водной стихии – оживала. Великолепная пловчиха и ныряльщица.

Гуго. Обычно грелся на мелководье, высунув из воды ноздри и бесстрастные – выступающие над сплющенным черепом – глаза. Но иногда, виляя вытянутым чешуйчатым телом, выползал на берег и лежал там с распахнутой пастью.

Милена. Красавица, с пятнистой шерсткой и черными кисточками на ушах. Бо́льшую часть времени проводила в помещении. Но часто выскакивала наружу и, вертя коротким – словно обрубленным – хвостом, начинала носиться по вольеру как бешеная.

Курц. Этот держался особняком из-за длинных колючек, полностью покрывавших тело и начинавших топорщиться при опасности. Но – по возможности, конечно, – был не прочь поучаствовать в совместных проказах или помочь товарищам дельным советом.

Гленда. Часто замыкалась в себе, но, едва весеннее солнышко начинало пригревать, высовывала лысую голову и ноги из-под панциря и невыносимо медленно переносила костяное жилище из тени на более теплое место.

И я, Барри. Как правило, я сидел на вершине вкопанного в землю сухого ствола и обозревал окрестности круглым желтым оком.

***

Жили мы дружно и беззаботно: подначивали друг дружку, бегали, кувыркались, летали – насколько, конечно, позволяли ограда и закрепленная сверху металлическая сетка, – дурачились и развлекались как могли.

К примеру, Милена могла выхватить из чужой миски аппетитный салатный листик и убежать. В шутку, разумеется. Тогда обокраденная Гленда кричала в спину похитительнице:

– Вот сейчас догоню и надаю тумаков!

Мы покатывались со смеху, ведь ни Милена не нуждалась в салатном листике, ни Гленда не смогла бы ее догнать, ускорься даже вдесятеро.

Потом я пикировал и выхватывал из пасти Милены украденное. Приземлялся на голову Гуго, который подползал к обиженной. Курц в это время притворно отпугивал острыми иголками Милену, которая притворно оскаливалась и рычала, якобы от негодования. А Эмма в это время летала вокруг нашей суматошной компании и истошно крякала.

Наконец, Гленда запихивала себе в рот возвращенный салатный листик, и мы придумывали новое развлечение.

Ах, как весело мы жили – и как ладили, понимая друг друга с полуслова!

***

С высоты наблюдательного пункта я первый замечал, когда приносили пищу. Тогда призывно хлопал крыльями, извещая товарищей о наступившем обеденном времени. И все спешили к кормушкам: каждый к своей, потому что у каждого в компании имелись собственные кулинарные предпочтения.

Но в тот день пищу не принесли.

Сначала мы терпеливо ждали, когда появятся служащие зоопарка, – но они почему-то не торопились.

Наступило утро нового дня, а нас еще не покормили.

– Я хочу есть, – прорычала Милена.

– Куда подевались люди? – клацнул челюстью Гуго.

Эти двое – самые крупные из нас – являлись и самыми нетерпеливыми.

– Вероятно, это связано с небесными вспышками и хлопками, – предположил я. – Они до сих пор продолжаются.

Весь вчерашний день на горизонте возникали странные красные всполохи, напоминающие заходящее солнце, и слышались оглушительные хлопки, от которых водоем покрывался мелкой рябью. И посетители зоопарка, обычно во множестве толпящиеся за оградой, отсутствовали. Сегодня с утра продолжалось то же самое – вот я и предположил, что отсутствие людей связано с продолжающимися вспышками и хлопками.

Гленда высунула лысую голову из-под панциря:

– Что бы это могло значить?

– Апокалипсис, – сумрачно предположил я.

Из-за повышенной чувствительности мне было немного не по себе.

– Не надо каркать! – возмутился Курц.

Он оттопырил по всей спине длинные иглы и выглядел решительно.

– Да уж, обойдемся без панических настроений, – рыкнула Милена и взволнованно заходила на упругих лапах туда-сюда.

И правда, какое нам дело до внешнего мира за оградой? Никакого. Если раньше служащие зоопарка не морили нас голодом, то и сейчас волноваться нечего – это же очевидно.

В этот момент – во внешнем мире, но достаточно близко, – ослепительно вспыхнуло, а следом оглушительно ухнуло. Напуганные, мы позабыли о голоде и разбежались по противоположным углам вольера.

***

В тот день люди так и не появились. Стало совсем тревожно – а голодно было уже до того, хотя каждому по-разному.

Больше остальных злились Милена и Гуго. Обычно служащие приносили Милене здоровенные куски мяса, а Гуго – крупную рыбу. Он проглатывал несколько штук зараз. И вот сейчас эти двое не получили привычных порцией и, естественно, озлобились.

Из остальных более всего страдал, кажется, Курц. Его черты словно осунулись, а иголки потускнели. Что касается меня, я переносил голод относительно спокойно – хотя, понятное дело, не смог бы терпеть бесконечно. А Эмма – особа разговорчивая и безапелляционная – вообще заявила:

– Нужно учиться сами добывать пищу. Если мы остались одни, придется это сделать, иначе умрем с голоду.

– Где ты собираешься добывать пищу? – прорычала Милена.

– Да в пруду же, – простодушно закрякала в ответ Эмма. – Если хорошенько поискать, в нем можно найти мелких букашек и червяков.

По природной наивности она полагала, что Милену тоже устроят букашки и червячки.

В подтверждение своего мнения проковыляла к водоему, плюхнулась на поверхность и быстро поплыла, перебирая невидимыми под водой лапками. Оказавшись посередине, сделала движение, чтобы занырнуть. Но в этот момент из воды высунулась огромная – усеянная зубами – пасть Гуго и тут же захлопнулась, поглотив незадачливую подружку. По поверхности поплыли растрепанные и помятые перья.

Никто из нас не ожидал подобного вероломства. Мыслимое ли дело, сожрать Эмму, с которой еще два дня назад находился в прекрасных отношениях: играл, придуривался, доверительно беседовал?!

– Ты что творишь, Гуго? – возмутился я.

Но тот не отвечал, занятый, как можно догадаться, пожиранием. Лишь спустя некоторое время всплыл на поверхность – довольный, но еще с остаточным голодным блеском в глазах, – и пояснил:

– Она сама предложила добывать пищу в пруду. Я лишь последовал ее совету.

После чего погрузился в воду, выставив наружу бесстыдные непромокаемые глаза и зеленые ноздри.

***

Нас осталось пятеро – на одного меньше.

Виновник трагедии – Гуго – лежал на отмели и переваривал бедную Эмму. Хотя что ему тушка несчастной птички?! Очевидно, что чувство насыщения скоро пройдет, и что случится впоследствии, остается догадываться.

По площадке молодняка разлилось ощущение отчуждения, тревоги и опасности.

Мы не могли смотреть друг другу в глаза, однако же приходилось.

Понимая, что надлежит выработать отношение к произошедшему, я прокричал с вершины сухого дерева:

– Какие будут предложения?

– Предлагаю изловить и казнить каннибала, – зашипел, выражая общие потаенные мысли, Курц. – Он предал наше молодежное братство, пусть умрет.

Ну, ему – убежденному вегетарианцу – было хорошо говорить. В любом случае Курц ничего не терял.

– Казнить? – переспросила Милена. – А кто этим будет заниматься? Я, вероятно? А ваше участие в чем проявится?

Она была права. Гуго имел пасть, полную острых зубов. Одна Милена могла противопоставить ей отточенные когти. Остальным сражаться с предателем Гуго было несподручно.

Тут, на свое несчастье, Гленда поворочала длинной шеей и заявила:

– Вы решайте как хотите, а я сама по себе. Черепахи могут не питаться месяцами, так что мне голодная смерть грозит в последнюю очередь.

– Как скажешь! – рыкнула Милена. – Голосуем за предложение Гленды выживать самостоятельно, невзирая друг на друга, – и первой приподняла хвост, в знак одобрения.

Я тоже одобрительно каркнул, хотя в тот момент еще не предполагал, чем общее собрание закончится.

– Я против! – пискнул общественник Курц. – Каннибала нужно покарать, чтоб никому повадно не было.

Последней, голосуя за собственное предложение, подняла морщинистую лапу Гленда.

Гуго участие в голосовании, естественно, не принимал. Но его, надо думать, подобный расклад полностью устраивал.

– Предложение принято большинством голосов, – констатировал я с верхушки сухого дерева. – С этого момента каждый выживает как...

Не успел я завершить фразу, как Милена одним прыжком достигла Гленды, не успевшей засунуть лысую голову обратно в панцирь, подцепила когтем и рванула на себя. Черепашья голова с мягким хрустом оторвалась от шеи и шлепнулась оземь.

Вскрытие черепашьего панциря, даже в районе подбрюшья, потребовало незаурядных усилий, но в конце концов Милене это удалось. Она немедленно насытилась, оставив множество кровавых жил, которыми насытился уже я.

Голодным в результате остался вегетарианец Курц.

С того момента общих собраний мы не проводили. Наша некогда дружная и сплоченная компания окончательно распалась.

***

Теперь нас осталось четверо, и каждый выживал как мог, – или наоборот, не выживал, а охотился, подыскивая себе завтрак.

Гуго больше не вылезал из воды, поскольку на твердой поверхности был уязвим. Он подкарауливал у берега, в расчете на то, что кто-то из бывших товарищей захочет пить и приблизится к воде. Раньше вместе с пищей нам приносили и свежую воду, но теперь поилки опустели, а из водоема наблюдали внимательные глаза.

Нас спасало то, что Гуго был прекрасно виден в прозрачной воде. Желавший освежиться подходил к береговой кромке с другой стороны и утолял жажду там.

Тогда Гуго пошел на хитрость: мутил воду, поднимая со дна тину и глинистые отложения, – и становился почти невидим. Но мы терпеливо пережидали, пока муть уляжется, – в итоге Гуго за прошедшие сутки так и не удалось никого утащить под воду.

А на твердой поверхности хватало своих опасностей. Здесь расклад сил казался однозначным: Курц ничего не мог противопоставить Милене, да и не питался он мясом, поэтому вынужден был защищаться с помощью длинных и жестких игл. До поры до времени это удавалось.

Почти сутки дикобраз просидел во внутреннем помещении, ощенившись иголками в проход. Но, совсем оголодав, вынужден был высунуться наружу... где караулила Милена.

Прыжок, могучий удар лапой – но на этот раз не повезло обоим. Шея Курца свернулась набок, но и Милена пострадала: глубоко в нос ей воткнулась пара иголок, которые жертва успела выставить.

Я обозревал происходящее с высокой приступочки под натянутой металлической сеткой. Сюда – памятуя о том, что Милена прекрасно лазает, – я перебрался с сухого дерева. Здесь имелась небольшая выщерблина, где скапливалась дождевая вода и я мог утолять жажду. А подлетать к замутненному водоему, в котором плавал оголодавший Гуго, желание отсутствовало.

И вот я – сверху, с безопасного расстояния – наблюдал за тем, как Милена расправляется с Курцом, но при этом сама попадает в сложное положение. Обескураженная неудачей, она явно не знала, что предпринять: то ли утолить голод – что с иголками в носу было проблематично, – то ли попытаться сначала от них избавиться.

Голод потребовал своего, и неловко – как смогла – Милена перекусила бывшим приятелем. При этом каждое движение мордой доставляло ей неимоверную боль. Затем отобедавшая обратилась ко мне:

– Барри, мы ведь остаемся друзьями, не правда ли? Ты не мог бы вытащить иголки из моей морды? А я в качестве благодарности уступлю тебе часть добычи.

Под частью добычи она имела в виду растерзанные – и жесткие, вплоть до полной несъедобности, – останки Курца.

Я видел кошачью хитрость насквозь: съесть целиком колючую тушку Курца она не сможет, как и постоянно ее караулить. Следовательно, рано или поздно мне представится возможность спуститься с приступочки и поклевать останки.

Поэтому от предложения Милены я отказался. Было очевидно: после того, как иголки из носа будут вытащены, последует удар лапой – и моя жизнь прекратится. А мне этого чертовски не хотелось. Поэтому я каркнул:

– Извини, приятельница, но нет. Было бы странно поверить тебе после того, как ты сожрала Гленду, а теперь Курца.

Милена завыла от боли и огорчения.

***

Теперь нас осталось трое: сидящий на верхотуре я, доминирующая на земле Милена и не вылезающий из водоема Гуго.

Милена страдала больше других, потому что не только голодала, но и мучилась от торчащих из носу иголок. За последующие сутки проколы воспалились и загноились: бывшая приятельница таяла на глазах.

И вот уже, почуяв слабость противницы, оголодавший Гуго – впервые с начала апокалипсиса – вылез из водоема. Сразу к Милене не приблизился: та – даже раненная – представляла немалую опасность. Но принялся медленно оползать ее, сужая смертоносные круги.

Я предвидел, что вскоре мы останемся вдвоем: вот только не знал, в каком составе.

И вот наступил момент, когда Гуго, раскрыв пасть, бросился на Милену, в расчете ухватить обессилившую кошку за ногу и утянуть в водоем.

Именно в это мгновение судьба даровала мне шанс на спасение. Совсем поблизости вспыхнуло настолько сильно, что ослепило глаза. Страшно громыхнуло, и сверху – то есть с внешней стороны – на металлическую сетку просыпались осколки породы. Один из них пробил сетку насквозь.

Внизу щелкал челюстями Гуго и яростно огрызалась Милена, но их драка внезапно утеряла для меня интерес. Потому что путь к свободе открылся.

Не мешкая, я расправил черные крылья и подлетел к зияющей пробоине, за которой манило чистое небо. Пробоина оказалась узковатой, к тому же вовнутрь из нее торчала острая проволока от покореженной металлической сетки. Но я – несмотря на потерю пары хвостовых перьев – смог протиснуться сквозь нее и воспарить над обезлюдевшим зоопарком, а затем над всем городом.

Как жаль, что Эмма не дожила до этого светлого мига – тогда бы мы улетели вместе. Хотя я не без грусти осознавал: рано или поздно наши пути неминуемо бы разошлись.

Я летел сам не ведая куда – лишь бы выбраться из разрушенных районов – и размышлял о том, что это вовсе не апокалипсис. Просто мы выросли и превратились в тех, в кого – согласно своей природе – и должны были превратиться: в самих себя.

Пути назад не было, а впереди – на полыхающем горизонте – маячила неизвестность.