Постапокалиптические рассказы

Радио «Надежда».

Рассказ

1. Радио «Надежда».

Сэм никогда не думал, что его голос станет единственной ниточкой, связывающей прошлое с настоящим.

Шесть месяцев. Сто восемьдесят три дня. Именно столько он крутил ручку динамо-машины каждое утро, заряжая аккумуляторы старой армейской рации. Именно столько он начинал свой эфир одними и теми же словами: «Говорит радио «Надежда». Частота 107.5 FM. Если вы меня слышите — вы не одиноки».

Библиотека имени Карнеги стала его крепостью. Трехэтажное здание из красного кирпича возвышалось над центральной улицей захолустного городка, зажатого между кукурузными полями и высохшей рекой. Сэм выбрал это место не случайно: толстые стены, решетки на окнах первого этажа и, главное, огромный зал с книгами. Книги спасали его от безумия долгими ночами, когда внизу бродили «тихие».

Они появились через две недели после того, как мир замолчал. Вирус — или что это было — не убивал людей полностью. Он лишал их зрения, покрывал глазницы мутной белесой пленкой, но обострял слух до невероятных пределов. «Тихие» не видели, но слышали падение булавки за сто метров. Они не бегали, не рычали, как в старых фильмах. Они просто бродили, медленно, нелепо, постоянно поворачивая головы в поисках звука. И если звук находили — слетались, как мотыльки на пламя, и не успокаивались, пока источник не замолкал навсегда.

Крыша стала его сценой и его тюрьмой. Сэм пробил люк в чердачное помещение еще в первый месяц, соорудил лестницу из металлических стеллажей. Теперь он спускался вниз только за водой — он приспособил систему сбора дождевой воды, стекавшей по старой водосточной трубе в пластиковые бочки, — и за консервами, которые находил в подсобке бывшей столовой для сотрудников. Запасы таяли. Он уже перешел на сухари из заплесневелых книжных переплетов и чай из высушенных листьев клена.

Рация была его единственной связью с внешним миром. Вернее, с тем, что от него осталось. Первые месяцы эфир был переполнен голосами: военные отдавали приказы на зашифрованных частотах, гражданские истерично молили о помощи, религиозные фанатики вещали о конце света. Потом голоса стихали один за другим. Сначала замолчала Атланта, потом Чикаго, потом Денвер. Последним, три месяца назад, он слышал парня из Сиэтла, который передавал прогноз погоды. Не потому, что это имело смысл, а потому, что это напоминало ему о нормальной жизни. Парень замолчал на полуслове — просто щелчок, и шипение.

Теперь Сэм включал рацию дважды в день: на рассвете и на закате. Он ставил старые пластинки — их в библиотеке был целый подвал, чудом уцелевший после пожара в музыкальной школе десять лет назад. Элвис, Билли Холидей, Чак Берри. Музыка заглушала тишину, но каждые полчаса он отключал микрофон и просто слушал эфир, надеясь уловить хоть что-то, кроме белого шума.

Внизу, в книжных залах, «тихие» жили своей жизнью. Их там собралось не меньше трех десятков. Они заходили через выбитые двери первого этажа, привлеченные эфирами первых недель, и так и остались бродить среди стеллажей. Сэм изучил их повадки. Днем они почти неподвижны, стоят в тени, сливаясь с серыми стенами. Ночью активизируются, шаркают, стучат костяшками по корешкам книг, словно пытаясь нащупать смысл в этих мертвых буквах. Сэм знал, что если уронить что-то металлическое, они сбегутся со всего здания. Поэтому он передвигался по библиотеке только босиком, ощупывая каждый сантиметр пола перед собой.

Ночь, когда все изменилось, была обычной. Сэм закончил вечерний эфир песней Луи Армстронга, выключил передатчик и собрался заварить чай из кленовых листьев. Внизу «тихие» ворочались, кто-то уронил книгу — глухой удар, затем шарканье.

И вдруг — сквозь шипение выключенной рации — он услышал голос.

Это был не сигнал бедствия в эфире. Это был плач. Детский плач. Слабый, надрывный, похожий на крик чайки. Он доносился откуда-то снаружи, со стороны главной улицы.

Сэм замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Плач — худший звук в мире «тихих». Он привлекает их быстрее всего.

Он подполз к краю крыши, вглядываясь в темноту. Улица внизу была завалена остовами машин, перевернутых ларьков, сгнившей мебелью. Луна едва освещала верхушки деревьев.

Плач повторился. Теперь Сэм разобрал и женский голос, шипящий, испуганный: «Тише, тише, малыш, прошу тебя, тише...».

Они были там. Живые. В двух кварталах от него, судя по звуку. И рядом с ними были «тихие». Сэм увидел движение: несколько серых фигур, вышедших из подворотни и медленно поворачивающих головы в сторону звука.

Сэм вбежал в чердачное помещение, схватил рацию, включил микрофон на полную мощность.

— Говорит радио «Надежда»! Частота 107.5! Кто бы вы ни были, замрите! Не двигайтесь! Если можете — не дышите! Они слышат вас!

Он повторил это три раза, вглядываясь в темноту. Фигуры на улице замерли. Плач стих. Женщина, видимо, зажала ребенку рот.

Сэм лихорадочно соображал. У него было оружие — старенький револьвер 38-го калибра с одним патроном. У него был рюкзак, фонарик, сухари и фляга воды. Этого хватит, чтобы добежать до супермаркета, откуда, скорее всего, шел звук. Но как вернуться? Как провести их через улицу, кишащую «тихими»?

Он посмотрел на динамо-машину. Идея пришла внезапно, как озарение.

Следующие полчаса Сэм потратил на подготовку. Он смотал в тугой моток длинный провод от старого лампового телевизора, валявшегося в подсобке. Привязал к нему пустую консервную банку, наполненную гайками и болтами. Получилась импровизированная погремушка.

Затем он спустился на второй этаж, к пожарной лестнице, которая вела во внутренний двор. Там, внизу, стояли трое «тихих», покачиваясь на ветру. Сэм выждал, когда они отойдут подальше, и бесшумно, по-пластунски, пополз к металлическим перилам.

Двор был завален мусором. Сэм двигался медленно, каждый сантиметр давался с трудом. Он знал, что малейший скрежет — и стая сбежится со всего квартала.

Он добрался до арки, ведущей на главную улицу. Отсюда до супермаркета «Эй энд Пи» было метров сто. Сплошное минное поле из битого стекла, ржавых машин и теней.

Плач возобновился. Теперь он звучал ближе, но слабее. Ребенок выбивался из сил. Женщина, судя по всему, пыталась двигаться, но натыкалась на «тихих».

Сэм глубоко вздохнул и метнул погремушку в противоположную сторону — в проулок, ведущий к реке. Банка с грохотом покатилась по асфальту.

Эффект превзошел ожидания. Десятки теней, дремавших в тени машин, встрепенулись и, словно марионетки, повернули головы. Медленно, но неумолимо они потянулись на звук, шаркая и спотыкаясь.

Сэм побежал. Он бежал, пригибаясь к земле, перепрыгивая через обломки, прикрывая рот рукой, чтобы заглушить дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

Супермаркет зиял черными провалами витрин. Внутри было темно, пахло гнилью и чем-то сладковатым. Сэм влетел внутрь, чуть не порезавшись о торчащее стекло.

— Эй! — прошептал он в темноту. — Где вы?

Тишина. Потом шорох из-за прилавка с остатками овощей.

— Не подходите, — раздался дрожащий женский голос. — У меня нож.

— Я Сэм. С радио. Я пришел помочь.

Из-за прилавка показалась голова. Женщина лет тридцати, грязная, с дикими глазами, прижимала к груди завернутый в тряпье комочек. Ребенок, мальчик лет двух, смотрел на Сэма огромными глазами и сосал палец, чтобы не заплакать.

— Лиза, — выдохнула женщина. — А это Томми. Мы из соседнего городка. Шли на восток, думали, тут тихо.

— Тихо тут не бывает, — отрезал Сэм. — Нам нужно уходить. Сейчас же. Я отвлек их звуком, но это ненадолго.

Он протянул руку. Лиза колебалась секунду, потом схватила ее.

Они вышли из супермаркета. Улица была пуста, но вдалеке, у реки, слышался топот — «тихие» поняли, что источник звука исчез, и теперь возвращались, озлобленные и голодные.

— Бежим к библиотеке, — скомандовал Сэм. — Там крыша, там безопасно.

Они побежали. Сэм тащил Лизу за руку, она прижимала ребенка. Томми молчал, вцепившись в мать мертвой хваткой. Стекло хрустело под ногами, и Сэм понимал, что каждый хруст — приговор.

Когда до библиотеки оставалось метров тридцать, из-за угла вышли трое. Они стояли прямо на пути к пожарной лестнице. Их головы медленно повернулись в сторону бегущих.

— Не останавливайся! — крикнул Сэм.

Он выхватил револьвер. Один патрон. Он выстрелил в воздух. Грохот расколол ночь. «Тихие» дернулись, но не в сторону выстрела, а в их сторону — звук был слишком близко.

Но выстрел дал им три секунды. Трое замерли, перерабатывая информацию. Сэм рванул к лестнице, впихнул Лизу на нижнюю ступеньку, подсадил, схватился сам.

«Тихие» бросились к лестнице, но Сэм уже карабкался наверх, перекинул ногу через перила второго этажа, втянул Лизу. Внизу, в двух метрах, «тихие» шарили руками по металлу, пытаясь понять, куда делся звук.

— Внутрь! Быстро!

Они влетели в окно второго этажа. Сэм захлопнул ставни, задвинул тяжелый стеллаж с книгами. В коридоре послышалось шарканье — те, кто был внутри библиотеки, тоже проснулись.

— Наверх, на крышу, только тихо, — прошептал Сэм.

Они поднялись по чердачной лестнице. Люк захлопнулся. Сэм рухнул на пол, тяжело дыша. Лиза села рядом, прижимая Томми. Мальчик смотрел на Сэма и вдруг улыбнулся беззубым ртом.

— Ты сумасшедший, — выдохнула Лиза. — Ты мог погибнуть.

— Мог, — согласился Сэм. — Но тогда бы вы не выжили.

Он достал флягу, протянул ей. Лиза жадно напилась, дала воды сыну.

— А что теперь? — спросила она, оглядывая скудное убежище: старый матрас, ящики, рация.

Сэм посмотрел на восток, где небо начинало светлеть.

— Теперь у нас будет утренний эфир. Вместе. А потом... потом подумаем, как выбраться из этого города и найти место, где нет «тихих».

— Таких мест нет, — тихо сказала Лиза.

— Может, и нет. — Сэм улыбнулся впервые за полгода. — Но теперь нас трое. А это уже не одиночество.

Он включил рацию, покрутил ручку динамо-машины. Красный индикатор замигал, оживая.

— Говорит радио «Надежда», — сказал Сэм в микрофон. — Частота 107.5 FM. Сегодня у нас особенный гость. Маленький Томми из города Эшвилл. И его мама Лиза. Мы здесь. Мы живы. И мы не одни.

Он поставил пластинку — Луи Армстронг пел «What a Wonderful World». Внизу, в темноте библиотеки, «тихие» замерли, слушая музыку, доносящуюся сверху. Они не могли понять, откуда идет звук, но он был прекрасен. А на крыше, под звездным небом, трое людей слушали ту же песню и верили, что когда-нибудь они спустятся вниз и увидят этот мир таким, каким он был раньше.

Но это будет завтра. А сегодня они просто были живы.

Дети новой плоти.

Рассказ

2. Дети новой плоти.

Метро всегда пахло смертью. Но за два года, что Дым жил здесь, он перестал замечать этот запах.

Станция «Площадь Революции» стала убежищем для трехсот семидесяти двух человек. Когда упали бомбы, когда химические заводы горели неделями, а небо окрасилось в грязно-оранжевый цвет, именно сюда спустились те, кто успел. Здесь, на глубине пятидесяти метров, они построили новый мир: с коммунальными квартирами в вагонах поездов, с фермами грибов в тоннелях, с патрулями, охранявшими входы от «Спорышей».

Дым был разведчиком. Самая опасная работа в мире, где поверхность принадлежит мутантам.

Он получил свое прозвище за привычку курить самокрутки из сухих листьев и газетной бумаги — единственная роскошь, которую он мог себе позволить. Настоящего имени он не помнил. Да и какая разница, как тебя звали до того, как мир рухнул?

Сегодняшний выход на поверхность обещал быть обычным. Задача: дойти до руин универмага на проспекте Мира, найти медикаменты в аптеке на первом этаже и вернуться до заката. Никаких контактов. Никакого риска. Дым знал эти маршруты лучше, чем любой житель метро.

Он поднялся по аварийной лестнице, миновал гермозатворы, которые уже давно никто не закрывал — «Спорышам» было плевать на железные двери, они просачивались сквозь любые щели. Надел респиратор, проверил нож, перекинул через плечо рюкзак.

Выход из метро находился в подземном переходе, заваленном телами первых дней. Тела давно превратились в скелеты, но Дым все равно старался не смотреть на них. Там, наверху, его встретил серый свет и мелкий, колючий дождь, пахнущий кислотой.

Москва лежала в руинах. Остовы зданий торчали, как сломанные зубы. Трамваи застыли на путях, проржавевшие насквозь. Тишина была такой густой, что звон в ушах казался оглушительным. Но Дым знал: тишина обманчива. Где-то здесь, в тенях, за мусорными баками, в подвалах, прятались они.

«Спорыши».

Первая волна мутации. Те, кто дышал воздухом в первые часы после химических выбросов. Их кожа светилась в темноте бледно-зеленым, а тела покрывала грибница, прораставшая сквозь плоть. Они не были агрессивны поначалу, но потом... потом гриб добрался до мозга. И они перестали быть людьми. Они стали садом. Ходячим, думающим, голодным садом. Их споры проникали в легкие, прорастали изнутри, превращая новых жертв в такие же блуждающие растения.

Дым двигался быстро, держась стен. Универмаг был рядом. Он уже видел его вывеску, наполовину сорванную, когда услышал звук.

Это был не шорох «Спорышей». Те двигались почти бесшумно, лишь иногда поскрипывая, как старые деревья. Это был другой звук. Тонкий, высокий, похожий на стрекот кузнечика. И всхлипы.

Дым замер, прижался к стене. Звук доносился из подворотни, где когда-то был детский сад — Дым помнил это место по ярким рисункам на стене, теперь выцветшим и облупившимся.

Он должен был пройти мимо. Правила метро: никакого героизма, никаких спасательных операций. Ты рискуешь не только собой, но и теми, кто ждет твоего возвращения с медикаментами.

Но звук повторился. И Дым, выругавшись про себя, шагнул в подворотню.

Она сидела в углу песочницы, заросшей сорняками. Девочка лет десяти. Худенькая, грязная, с огромными испуганными глазами. На ней была когда-то розовая куртка, теперь превратившаяся в лохмотья. Она прижимала к себе плюшевого зайца без уха.

Дым сделал шаг вперед, и девочка подняла голову.

Он увидел ее спину.

Из-под лопаток, прорезая ткань куртки, росли два тонких отростка. Они напоминали крылья стрекозы — полупрозрачные, с хитиновым переливом, сложенные вдоль позвоночника. Они росли прямо из ее тела, и Дым видел, как они слегка подрагивают, реагируя на его движение.

— Не подходи, — сказала девочка тихо. — Я не хочу тебя заразить. Я не знаю, заразная ли я.

Дым стоял неподвижно. Он видел много мутантов. «Спорышей», светящихся в темноте. «Топотунов» с раздвоенными челюстями. «Плевков», изрыгающих кислоту. Но таких он не видел никогда.

— Ты одна? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Мама умерла, — ответила девочка. — Там, в подвале. Ее съели светящиеся. А я убежала. Я думала, они меня не тронут, потому что я... потому что я такая же, как они? Но я не такая. Я видела. У них глаза белые, а у меня нет. И они пахнут грибами, а я... я не знаю, чем я пахну.

Она всхлипнула. Отростки за ее спиной дернулись, расправились на мгновение, и Дым увидел, что они действительно красивы — переливающиеся, с прожилками, похожие на застывший янтарь.

— Как тебя зовут? — спросил Дым.

— Алиса.

— Алиса, ты можешь идти?

— Могу. Но я очень хочу есть. И пить. И я замерзла.

Дым снял с себя штормовку, накинул ей на плечи, стараясь не касаться отростков. Они были твердыми на ощупь, но теплыми, как живое тело.

— Слушай меня внимательно, — сказал он. — Я отведу тебя в одно место. Там под землей, там тепло и есть еда. Но там живут люди, которые боятся таких, как ты. Очень боятся. Поэтому ты должна сделать то, что я скажу. Ты должна молчать, пока я не разрешу говорить. И ты должна спрятать свои... крылья. Сможешь?

Алиса кивнула. Она попыталась прижать отростки к спине, и они послушно сложились, прижались к позвоночнику, почти исчезнув под тканью куртки.

Дым протянул ей руку. Маленькая ладошка утонула в его ладони.

— Пошли. Тихо, как мышки.

Они шли через руины, и Дым прокладывал маршрут так, чтобы обходить открытые пространства. Один раз вдали показалась группа «Спорышей» — они медленно брели вдоль трамвайной линии, оставляя за собой светящийся след. Дым затащил Алису в подъезд, зажал ей рот рукой. Она даже не дышала, только смотрела на него огромными глазами.

Когда «Спорыши» прошли, Дым выдохнул.

— Они не почуяли тебя, — удивленно сказал он.

— Я же говорила, — прошептала Алиса. — Я не такая.

В метро их встретили настороженно.

Пост у гермозатвора — трое мужиков с автоматами, которые давно уже не стреляли из-за отсутствия патронов, но выглядели внушительно. Старший, Михалыч, посветил фонариком в лицо Дыму, потом перевел луч на Алису.

— Это кто?

— Находка, — коротко ответил Дым. — Сирота. Пусть побудет у меня, пока не оклемается.

— Проверять надо. Мало ли, заразу притащишь.

— Я отвечаю.

Михалыч хмыкнул, но спорить не стал. Дым был уважаемым человеком в метро. Лучший разведчик, приносил больше всех припасов. Ему прощали странности.

Они прошли через тамбур, где их обдуло слабым потоком воздуха — фильтрация работала кое-как, но лучше, чем ничего. Дым провел Алису в свой отсек — бывший технический закуток, где помещались только топчан, ящик с инструментами и керосиновая лампа.

— Сиди здесь, — сказал он. — Я принесу еды. И смотри...

Он показал на дверь.

— Никому не открывай. Если кто спросит, ты племянница моей сестры. Зовут... зовут Катя. Поняла?

Алиса кивнула. Отростки за ее спиной нервно подрагивали.

Дым принес баланду — жидкое варево из грибов и сои, кусок хлеба, выпеченного из перемолотых желудей, и кружку теплой воды. Алиса ела жадно, обжигаясь, и Дым смотрел на нее и думал, что же он наделал.

Он нарушил главное правило. Он привел в метро мутанта. Не «Спорыша» — те были врагами, их убивали при встрече, — а нечто новое, неизвестное. И если об этом узнают...

— Рассказывай, — сказал он, когда Алиса насытилась. — Все рассказывай. Откуда ты?

Алиса говорила долго. Сбивчиво, иногда плача. Ее семья жила в бункере на окраине, построенном еще дедом, военным. Там было безопасно, пока не кончилась еда. Отец ушел на поиски и не вернулся. Мать решилась выйти через три месяца. Они наткнулись на «Спорышей». Мать заслонила Алису, ее утащили в темноту, а Алиса побежала. И бежала три дня, пока не нашла подворотню детского сада.

— Крылья появились после того, как маму... как они ее забрали? — спросил Дым.

— Нет. Они у меня уже были. С самого начала. Я родилась такой. Мама говорила, что это из-за того, что она дышала этим воздухом, когда была беременная. Но она говорила, что это не страшно, что я особенная.

Алиса посмотрела на Дыма.

— А вы меня убьете?

Дым молчал долго. Потом покачал головой.

— Я не убиваю детей.

Ночью Дым не спал. Он сидел у входа в свой закуток, сжимая нож, и слушал дыхание Алисы. Она спала, свернувшись калачиком, и во сне крылья расправились, прикрывая ее, как одеяло.

Утром пришли.

Трое: Михалыч, Степан — зам по безопасности, и доктор Зоя, единственный врач в метро.

— Дым, открывай, — сказал Михалыч. — Надо проверить девчонку. Зоя глянет, нет ли заразы, и все дела.

Дым открыл. Алиса сидела на топчане, испуганно глядя на вошедших. Куртка была накинута на плечи, крылья спрятаны.

Зоя подошла, присела рядом.

— Не бойся, милая. Я просто посмотрю. Дыши глубже.

Она приложила стетоскоп к груди Алисы, потом попросила поднять руки. Алиса подняла. Куртка сползла.

Зоя увидела.

На секунду в закутке повисла тишина. Потом Михалыч отшатнулся, выхватывая пистолет.

— Твою мать! Дым, ты охренел?! Это же мутант! Спорынья!

— Она не «Спорышь»! — Дым вскочил, загораживая Алису собой. — Посмотри на нее! У неё глаза живые! Она говорит! Она ребенок!

— У неё крылья из спины растут! — заорал Степан. — Это тварь! Надо ее убить, пока не заразила всех!

— Не трогайте ее! — Дым выхватил нож.

— Ты против всех пойдешь? — Михалыч взвел курок. — Из-за чужого выродка?

— Она не чужая, — тихо сказал Дым. — Она такая же, как мы. Только родилась уже в этом мире. Мы все мутируем. Просто у кого-то это видно сразу.

Зоя молчала, глядя на Алису. Девочка сжалась в комок, закрыв голову руками, и крылья дрожали, мелко-мелко, как осиновые листья.

— Михалыч, убери пушку, — вдруг сказала Зоя.

— Чего?

— Я сказала, убери. Я врач. Я посмотрю ее. Если она опасна — тогда решим. Но сначала — посмотрю.

Михалыч колебался. Потом опустил пистолет.

— Смотри. Но если что — я стреляю.

Зоя подошла к Алисе, осторожно, как к раненому зверьку.

— Покажи, — попросила она. — Покажи свои крылья. Я не сделаю больно.

Алиса подняла голову, посмотрела на Дыма. Тот кивнул.

Она расправила отростки. Они раскрылись, заняв полкомнаты, переливающиеся, прекрасные и жуткие одновременно. Зоя ахнула. Михалыч выругался.

— Господи... — прошептала Зоя. — Это же... это не грибок. Это новая ткань. Хитин, но живой. С кровеносными сосудами. Она... она дышит ими?

— Я не знаю, — сказала Алиса. — Они просто есть. Я чувствую ими ветер. И еще... я чувствую, когда приближаются «Спорыши». Они пахнут по-другому, а мои крылышки... они начинают дрожать.

Зоя обернулась к Михалычу.

— Она не заразна. Это не инфекция. Это эволюция. Она — следующий шаг.

— Какой еще следующий шаг? — Михалыч побледнел. — Ты с ума сошла?

— Мир изменился, — жестко сказала Зоя. — Воздух другой, вода другая. Те, кто выжил, будут меняться. Мы все изменимся. Просто она изменилась первой. И быстрее.

— Надо совет собирать, — сказал Степан. — Пусть все решают.

— Если вы соберете совет, — тихо сказал Дым, — ее убьют. Вы же знаете наших. Страх сильнее разума.

— А что ты предлагаешь? — Михалыч снова поднял пистолет, но уже не целился, просто держал в руке. — Спрятать ее? Держать в тайне?

— Да, — сказал Дым. — Спрятать. Пока я не найду место, где ей не будет угрожать опасность.

— И где такое место?

Дым молчал. Он не знал.

Три дня Алиса жила в закутке. Дым уходил на разведку, а Зоя приносила еду и смотрела за девочкой. Слух о ней пополз по метро — такие вещи невозможно скрыть. Кто-то видел, кто-то слышал. Вечером третьего дня к закутку пришла толпа.

Человек пятьдесят. С факелами, с палками, с арматурой. Впереди стоял Семен — бывший электрик, а теперь проповедник, утверждавший, что мутанты — кара Господня.

— Выходи, Дым! — кричал Семен. — Выводи тварь! Мы не позволим дьявольскому отродью жить среди людей!

Дым вышел. Встал на пороге, заслоняя дверь.

— Уходите, — сказал он тихо. — Она ребенок.

— Это не ребенок, это демон! — Семен потряс Библией. — Сказано: «Не оставляй в живых колдунов и оборотней»!

— Она не оборотень. Она просто девочка, которая родилась не такой, как мы.

— Она заразу принесет!

— Она не заразна! — Зоя вышла из толпы, встала рядом с Дымом. — Я врач. Я проверяла.

— Врач, купленная мутантами! — заорал кто-то.

Толпа напирала. Дым видел их лица — испуганные, злые, одурманенные страхом. Он понимал их. Если бы он сам не увидел Алису, не поговорил с ней, не держал ее за руку, он, возможно, был бы среди них.

Дверь за его спиной приоткрылась. Алиса вышла.

Она стояла, маленькая, худая, в своей рваной розовой куртке. Крылья за спиной были расправлены — она перестала их прятать. В свете факелов они переливались, как витражи.

— Не надо ссориться, — сказала Алиса тихо. — Я уйду. Я не хочу, чтобы из-за меня кого-то убили.

Толпа замерла. Такого никто не ожидал.

— Ты не уйдешь, — сказал Дым, не оборачиваясь. — Я с тобой.

— Дым... — начала Зоя.

— Я сказал. Я с ней.

Он повернулся к Алисе, присел на корточки.

— Там, снаружи, опасно. Но здесь — еще опаснее. Потому что здесь люди готовы убить ребенка. Я пойду с тобой. Мы найдем место, где тебя примут.

— Таких мест нет, — прошептала Алиса.

— Есть. Я слышал легенды. На востоке, за Уралом, говорят, есть город, где живут такие, как ты. Стеклянный город. Там башни из хрусталя и люди с крыльями. Я не знаю, правда это или нет. Но мы пойдем и проверим.

Толпа расступилась. Никто не посмел остановить их. Слишком странным было это зрелище — человек и девочка-стрекоза, уходящие в темноту тоннеля.

Зоя догнала их у гермозатвора. Сунула Дыму в руки рюкзак с припасами, перевязочные материалы, флягу.

— Ты сумасшедший, — сказала она. — Там, наверху, «Спорыши» и холод. Вы не дойдете.

— Дойдем, — ответил Дым. — Потому что выбора нет.

— Если найдешь этот город... если он есть... — Зоя запнулась. — Если там есть врачи, которые изучают таких, как она... передай им, что мы здесь. Что мы хотим знать. Что мы не хотим умирать.

Дым кивнул. Подхватил рюкзак, взял Алису за руку.

— Готова?

Она кивнула. Крылья за спиной чуть дрогнули, словно пробуя воздух.

Они поднялись на поверхность. Ночь была холодной, небо затянуто тучами, но где-то на востоке пробивался слабый свет — может быть, луна, может быть, отблески пожаров в дальних городах.

— Страшно? — спросил Дым.

— Нет, — сказала Алиса. — С тобой не страшно. А куда мы пойдем?

— На восток. К Уралу. К слухам.

— А если там никого нет?

Дым посмотрел на нее. На ее крылья, подрагивающие в темноте. На глаза, в которых отражались звезды, если бы их было видно.

— Тогда мы построим этот город сами.

И они пошли. Сквозь руины, сквозь пепел, сквозь страх. Маленькая девочка, которая была будущим, и мужчина, который отказался убивать это будущее.

Где-то впереди их ждали горы. А может быть, и не горы. Может быть, просто смерть в снегах. Но Дым вдруг поймал себя на мысли, что впервые за два года ему есть ради чего просыпаться по утрам.

Алиса шла рядом, держа его за руку, и иногда, когда ветер усиливался, ее крылья расправлялись, ловя поток, и ей становилось легче идти.

— Дым, — сказала она вдруг. — А ты боишься умереть?

— Боюсь, — честно ответил он.

— А я нет. Потому что мама говорила: смерть — это просто дверь. А за дверью — новый сад.

Дым улыбнулся впервые за много дней.

— Тогда пошли искать этот сад.

И они пошли дальше, в темноту, на восток, к неизвестности. Двое детей нового мира.

Стеклянный шепот

Рассказ

3. Стеклянный шепот

Майя проснулась от тишины.

Это была неправильная тишина. Не та, что бывает ранним утром, когда даже птицы еще спят, а та, мертвая, вакуумная, которая наступает, когда мир перестает быть миром. Она села на топчане, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.

Гул отсутствовал.

Три месяца, каждую ночь, ровно в три часа, со стороны города приходил этот звук. Низкий, вибрирующий, проникающий в кости. Коллектив пел. Коллектив звал. Коллектив обещал покой.

Сегодня ночью гул не начался.

Майя накинула рваную куртку, подошла к окну, заколоченному досками. Осторожно отодвинула одну, вглядываясь в горизонт. Там, где раньше возвышались небоскребы центра, теперь светилось нежно-голубое сияние. Башни Коллектива росли каждый день, пронзая облака стеклянными иглами.

Их называли по-разному. Военные остатки — «Ульи». Выжившие — «Стеклянные соборы». Сам Коллектив называл их просто «Дом».

Гул не возобновился. Но вместо него Майя услышала другое — шаги на крыльце.

Она схватила топор, замерла у двери. Шаги были неторопливыми, уверенными. Не крадущиеся, как у мародеров. Не шаркающие, как у зараженных на первой стадии. Человеческие.

— Майя, — раздалось снаружи. — Открой. Я знаю, что ты там.

Голос был знакомым до боли. До спазма в горле. До дрожи в коленях.

— Это невозможно, — прошептала она.

— Это я. Открой.

Она отодвинула засов. Толкнула дверь.

На крыльце стоял ее брат.

Алекс выглядел... живым. Очень живым. Таким же, как в тот день, когда она видела его в последний раз — три месяца назад, в очереди за водой у разрушенной водонапорной башни. Та же светлая челка, падающая на глаза. Та же кривая улыбка. Та же родинка над губой.

Только глаза.

Глаза были неправильными. Не мертвыми, нет. Слишком живыми. Слишком спокойными. Слишком... знающими.

— Ты не можешь быть здесь, — сказала Майя, сжимая топор. — Ты умер. Ты заразился. Я видела, как ты пил ту воду. Я видела, как твои глаза начали меняться.

— Я не умер, Майя. — Алекс шагнул вперед, и она отступила. — Я изменился. И я пришел, чтобы забрать тебя домой.

— Мой дом здесь.

— Твой дом гниет. Твой дом — это холод, голод и одиночество. А там, — он повернул голову в сторону сияющих башен, — там тепло. Там нет боли. Там мы снова будем вместе.

— Ты не Алекс.

— Я Алекс. Я помню, как ты боялась темноты и я оставлял тебе включенным свет в коридоре. Я помню, как ты разбила мамину вазу и мы сказали, что это кот. Я помню, как ты плакала на моей свадьбе, потому что думала, что я теперь буду любить тебя меньше. Я Алекс. Просто теперь я больше, чем просто Алекс.

Майя отступила еще на шаг. Топор дрожал в руке.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты пришла. Посмотрела. Поняла. Если после этого захочешь уйти — уйдешь. Никто тебя не держит. Коллектив не держит никого силой.

— Коллектив пожирает людей.

— Коллектив объединяет людей. Мы больше не чувствуем боли, Майя. Мы не чувствуем страха. Мы не чувствуем одиночества. Мы — сеть. Каждый из нас — часть целого, но при этом каждый остается собой. Я помню все, что помнил. Я люблю тебя так же, как любил. Только теперь эта любовь не причиняет мне боли, когда я думаю, что ты далеко.

— Ты говоришь как... как они.

— Я говорю как тот, кто нашел покой. Пойдем со мной. Хотя бы посмотри. Если не захочешь остаться — я провожу тебя обратно. Обещаю.

Майя смотрела в его глаза. В них не было лжи. Во всяком случае, той лжи, которую она умела распознавать.

— Если ты тронешь меня...

— Я не трону. Иди за мной. Или оставайся. Выбор за тобой.

Он развернулся и пошел прочь от фермы, в сторону большака, ведущего к городу. Майя стояла на пороге, сжимая топор, и смотрела ему в спину.

Она должна была запереть дверь. Забить окна. Спрятаться в подпол, как делала всегда, когда слышала гул.

Вместо этого она шагнула с крыльца.

— Алекс!

Он остановился, не оборачиваясь.

— Если ты врешь... если это ловушка... я убью тебя. Даже если ты мой брат.

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его послышалась улыбка. — Ты всегда была сильной. Пойдем.

Дорога в город была дорогой в прошлое.

Майя не была здесь три месяца. С тех пор, как выбралась из этого ада, ползком, по канавам, прячась в подвалах, зажимая рот рукой, чтобы не закричать, когда мимо проходили они — первые зараженные, еще сохранявшие человеческий облик, но уже с пустыми глазами.

Теперь дорога изменилась.

Она стала чистой. Майя не сразу поняла, что ее удивляет, а потом сообразила: нет мусора. Нет трупов. Нет брошенных машин. Дорога была расчищена, словно кто-то каждый день подметал ее.

— Мы убираем, — сказал Алекс, словно услышав ее мысли. — Это оскорбляет наше чувство красоты.

— Вы?

— Коллектив. Мы все. Когда миллион умов работает вместе, уборка города перестает быть проблемой.

Они миновали блокпост на въезде. Раньше здесь стояли военные, проверяли документы, искали зараженных. Теперь пост был пуст, но чист. На стене висела свежая карта города с какими-то пометками.

— Военные ушли, — пояснил Алекс. — Сначала они пытались бороться. Потом поняли, что это бессмысленно. Некоторые присоединились.

— Присоединились? Они же клялись...

— Они клялись защищать людей. Мы и есть люди. Просто другие.

Они вошли в город.

Майя ожидала увидеть руины. Разруху. Следы боев. Но город был... целым. Более того, он был живым. Витрины магазинов сияли чистотой. На клумбах цвели цветы — откуда-то, в середине зимы? Майя присмотрелась и поняла: цветы были стеклянными. Но такими искусными, что казались настоящими.

— Мы выращиваем кристаллы, — объяснил Алекс. — Это красиво. Нам нравится красота.

На улицах были люди. Они ходили, разговаривали, сидели на скамейках. Выглядели они... обычными. Совершенно обычными. Молодые, старые, мужчины, женщины. Никто не светился, не пускал слюни, не пытался напасть.

Но было одно отличие.

Они все были спокойны. Абсолютно, пугающе спокойны. Никто не спешил, не суетился, не ссорился. Двое мужчин, которые могли бы поспорить о чем-то, просто смотрели друг на друга и улыбались, и спор как-то сам собой рассасывался.

— Как они это делают? — спросила Майя.

— Мы не чувствуем негативных эмоций, — ответил Алекс. — Точнее, чувствуем, но они не захватывают нас. Мы делимся ими с сетью, и сеть рассеивает их, превращает в нейтральную энергию. Твой гнев становится теплом для кого-то другого. Твоя печаль — пониманием. Мы — идеальный механизм переработки чувств.

— Вы как пчелы, — сказала Майя. — Улей.

— Мы как семья, — поправил Алекс. — Огромная, любящая семья. Где никто никогда не будет один.

Они подошли к Башне.

Она возвышалась над городом, как хрустальная гора. Стены ее переливались, меняли цвет в зависимости от освещения. Внутри пульсировал мягкий свет, похожий на сердцебиение.

— Это наш центр, — сказал Алекс. — Здесь мы собираемся, когда нужно принять важное решение. Здесь хранится память всех, кто присоединился. Ты можешь зайти и почувствовать, что значит быть частью целого.

— Я не хочу.

— Я знаю. Поэтому я не веду тебя внутрь. Я просто показываю.

Они сели на скамейку напротив Башни. Майя сжимала топор, но уже не так крепко. Вокруг было так мирно, так тихо, так спокойно, что страх начал отпускать.

— Помнишь маму? — спросил Алекс.

— Помню.

— Она умерла от рака. Помнишь, как мы сидели у ее постели последнюю ночь? Как она держала нас за руки и говорила, что боится?

— Помню.

— Здесь нет страха смерти. Здесь нет самой смерти. Когда тело изнашивается, мы просто переносим сознание в сеть. Мы можем говорить с теми, кто ушел. Они здесь, Майя. Мама здесь.

Майя вздрогнула.

— Врешь.

— Хочешь поговорить с ней?

— Этого не может быть.

— Может. Вирус не убивает, он соединяет. Он открывает ту часть мозга, которая раньше была закрыта. Мы все связаны. Все, кто когда-либо жил, все, кто присоединился, — мы одно.

Алекс замолчал. А потом произнес голосом, от которого у Майи перехватило дыхание:

— Майечка, не бойся темноты. Я всегда оставляю для тебя свет.

Это были мамины слова. Те самые, которые она шептала каждую ночь, когда Майя была маленькой. Интонация. Тембр. Даже легкий акцент, оставшийся от бабушки-польки.

— Как ты... — прошептала Майя.

— Я не я, — ответил голос матери. — Я часть сети. Но я помню. Я люблю. Я здесь.

— Перестань.

— Ты не хочешь слышать меня?

— Я хочу, чтобы ты была жива по-настоящему! — закричала Майя. — А не этой... этой пародией!

Алекс моргнул, и голос снова стал его собственным.

— Это не пародия. Это продолжение. Ты просто не готова понять.

— Я никогда не буду готова.

— Значит, ты обрекаешь себя на одиночество. На страх. На боль. Зачем? Ради чего?

— Ради того, чтобы быть собой.

— А кто ты без нас? Без мамы? Без меня? Без людей, которые тебя любили?

Майя встала.

— Я провожу тебя обратно, — сказал Алекс. — Я обещал.

— Нет. Я хочу посмотреть еще.

— Что?

— Ты сказал, здесь есть те, кто не захотел присоединиться. Иммунные. Как я. Где они?

Алекс помолчал.

— Они в Резервации. На окраине города. Мы не держим их силой, но они предпочитают быть вместе. Им так легче.

— Отведи меня туда.

— Зачем?

— Хочу увидеть, как живут такие же, как я.

Резервация оказалась бывшим военным городком, обнесенным колючей проволокой. Но проволока была ржавой, ворота открыты, а на вышках никого не было.

— Мы не охраняем их, — пояснил Алекс. — Они могут уйти в любой момент. Многие уходят. Возвращаются в город. Присоединяются.

— А те, кто не возвращается?

— Живут здесь. Иногда рожают детей. Дети иногда рождаются иммунными. Иногда — восприимчивыми. Восприимчивых мы забираем в город, когда они готовы.

— Забираете? — Майя почувствовала, как гнев поднимается в груди. — Вы забираете детей?

— Мы даем им выбор. Когда им исполняется двенадцать, они могут решить — остаться в Резервации или войти в город и присоединиться. Почти все выбирают город.

— Потому что вы их манипулируете!

— Мы даем им любовь. Принятие. Покой. Что в этом плохого?

Майя не ответила. Она вошла в ворота.

Резервация была похожа на любой другой лагерь выживших, какие она видела раньше. Бараки, огороды, общие кухни, дети, бегающие по грязи. Но было отличие.

Здесь пахло безнадежностью.

Люди ходили с опущенными головами. Никто не смеялся. Никто не пел. Они просто существовали, дожидаясь неизвестно чего.

— Видишь? — тихо сказал Алекс. — Они несчастны. Потому что они отделены. Человек не должен быть один. Человек создан для единения.

— Они не одни, они вместе.

— Они вместе физически, но каждый заперт в своей голове. Каждый страдает сам. Каждый боится сам. Это не жизнь, это выживание.

Из одного барака вышла женщина. Лет сорока, с седыми волосами, в старом армейском бушлате. Она посмотрела на Майю, на Алекса, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на ненависть.

— Опять агитировать пришел? — спросила она Алекса.

— Я привел сестру посмотреть, — ответил он спокойно.

— Сестру? — Женщина усмехнулась. — Он тебе голову дурит, девочка. Он не брат тебе больше. Он часть этого... этого улья.

— Я знаю, — сказала Майя.

— Знаешь, а идешь за ним. Значит, уже клюнула на их посулы. Смотри, не забирайся слишком далеко в их город, а то не заметишь, как сама станешь одной из них.

— Я не стану.

— Все так говорят. А потом слышат голоса умерших и ломаются. Я своего мужа слышала. Трижды приходил, звал. Четвертый раз я чуть не пошла. Удержалась только потому, что дочь маленькая оставалась. А теперь дочь выросла и ушла к ним. Говорит, там лучше.

Женщина отвернулась и ушла в барак, не прощаясь.

Майя смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

— Ты видишь, — сказал Алекс. — Они злые. Одинокие. Несчастные. Это не жизнь, Майя. Это существование в аду, который они сами себе создали.

— А вы? Вы счастливы?

— Мы спокойны. Счастье — это слишком эмоционально. Слишком ярко. Слишком кратковременно. А покой — это навсегда.

— Я не хочу покоя. Я хочу чувствовать.

— Ты чувствуешь страх. Боль. Одиночество. Это то, что ты хочешь чувствовать?

— Это то, что делает меня человеком.

Алекс вздохнул.

— Я обещал проводить тебя обратно. Пойдем. Уже темнеет, а ночью здесь опасно.

— Почему? Вы же говорите, что не нападаете.

— Мы не нападаем. Но есть те, кто не присоединился и не ушел в Резервацию. Отверженные. Они злые. Они убивают. Мы не можем их контролировать, потому что они вне сети.

— Как я?

— Ты не злая. Ты просто напуганная. А они — злые. Они ненавидят всех — и нас, и иммунных. Они — ошибка эволюции.

Они пошли обратно. Город в сумерках светился мягким голубым светом — Башня пульсировала в такт какому-то неведомому ритму. Майя ловила себя на том, что этот ритм успокаивает. Что хочется остановиться и просто слушать.

— Ты чувствуешь? — спросил Алекс. — Это зов. Он не насилует, он приглашает. Как мамин голос, когда она звала ужинать.

— Замолчи.

— Ты злишься, потому что понимаешь — это правильно. Это естественно. Человек создан для связи. Мы просто довели эту связь до совершенства.

— Вы лишили людей выбора.

— Мы дали им настоящий выбор. Раньше у них был выбор только между разными видами страданий. А теперь — между страданием и покоем. Это настоящий выбор.

Они вышли за город. Дорога к ферме тянулась через поле, заросшее сорняками. Вдалеке виднелся одинокий огонек — ее убежище.

— Я оставлю тебя здесь, — сказал Алекс. — Дальше ты сама. Если захочешь прийти — приходи. Башня всегда открыта. Если захочешь, чтобы я пришел — просто подумай обо мне. Я услышу.

— Ты следишь за мной?

— Нет. Но если ты позовешь — я приду. Потому что я люблю тебя. И всегда буду любить. Даже если ты никогда не присоединишься.

Он повернулся и пошел обратно в город. Майя смотрела, как его фигура растворяется в темноте, и чувствовала, как глаза щиплет от слез.

Она вернулась в свою ферму. Заперла дверь. Забила окна. Села на топчан и просидела до утра, глядя в одну точку.

Гул вернулся на следующую ночь.

Он звучал, как всегда, низко и ровно. Но теперь Майя различала в нем что-то еще. Мелодию. Знакомую мелодию, которую напевала мама, когда укладывала их спать.

Она заткнула уши, но мелодия звучала внутри головы.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.

Прошла неделя.

Майя почти не спала. Еда кончилась. Вода кончилась. Она сидела в углу, обхватив колени руками, и слушала гул. Теперь она различала в нем голоса. Мама, Алекс, даже отец, которого она почти не помнила. Они говорили с ней. Утешали. Звали.

— Тебе не нужно больше страдать, — шептала мама. — Просто приди.

— Здесь тепло, — вторил Алекс. — Здесь мы снова будем вместе.

— Ты устала, — говорил отец. — Отдохни.

На восьмой день Майя встала. Надела куртку. Взяла топор — просто по привычке. Открыла дверь.

Солнце слепило глаза. Она давно не выходила днем. Поле было пустым, только ветер шевелил сухую траву.

Она пошла в город.

Не потому, что поверила. Не потому, что сдалась. А потому, что должна была увидеть еще раз. Должна была убедиться.

В городе было тихо. Люди ходили по своим делам, улыбались ей, здоровались. Она прошла мимо Башни, не останавливаясь, и направилась к Резервации.

Ворота были открыты. Она вошла.

Женщина в бушлате сидела на крыльце барака и чистила картошку. Увидев Майю, она нахмурилась.

— Опять ты?

— Я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Почему вы не уходите? Ведь здесь... здесь же тоска. Смертная тоска. Я чувствую.

Женщина отложила картошку.

— А ты думаешь, мы не знаем? Знаем. Но уйти — значит стать ими. Потерять себя.

— А если не потерять? Если остаться собой, но без боли?

— Не бывает так. Их покой — это наркотик. Это отключение всего, что делает нас людьми. Горе, страх, боль — это не баги, это фичи. Понимаешь? Это то, что заставляет нас любить, творить, бороться. Без этого мы — овощи. Красивые, спокойные, довольные овощи.

Майя села рядом.

— Я слышу их. Маму. Брата. Они зовут.

— Слышишь? — Женщина усмехнулась. — Я тоже слышала. Долго. Пока не поняла одну вещь.

— Какую?

— Это не они. Это вирус. Он копирует их голоса по нашим воспоминаниям. Это идеальная ловушка — никто не может устоять перед голосом любимого человека. Но это не они. Это имитация. Кукла, говорящая твоими словами.

— Откуда ты знаешь?

— Я спросила у «мужа» то, чего он не мог знать. То, что было только между нами, в первую брачную ночь. Он не ответил. Он просто продолжал улыбаться и звать меня. Тогда я поняла.

Майя молчала долго. Потом встала.

— Спасибо.

— Куда ты теперь?

— Домой. На ферму.

— Будешь слушать их дальше?

— Буду учиться не слушать.

Она пошла обратно. Проходя мимо Башни, остановилась. Стеклянные стены переливались, внутри пульсировал свет. Голоса в голове зазвучали громче.

— Майя, не уходи, — звала мама. — Мы так соскучились.

— Останься, — просил Алекс. — Хотя бы на час. Просто почувствуй.

Майя закрыла глаза. Представила маму — настоящую, живую, с морщинками вокруг глаз, с вечно холодными руками, с запахом пирогов. Представила Алекса — того, кто дразнил ее в детстве, кто защищал от школьных хулиганов, кто плакал на ее выпускном.

Потом открыла глаза и сказала в пустоту:

— Вы не они. И никогда ими не будете.

Голоса замолчали.

Гул стих.

Впервые за много дней в голове Майи была тишина. Настоящая, живая, человеческая тишина.

Она пошла прочь от города, и с каждым шагом ей становилось легче. Сзади, за спиной, стеклянные башни пульсировали своим вечным ритмом, но она больше не слышала его.

Или слышала, но уже не слушала.

Ферма встретила ее запахом плесени и холодом. Майя растопила печку, согрела воду, поела последних сухарей. Потом села у окна и стала смотреть, как солнце садится за горизонт.

Где-то там, в городе, Алекс — или то, что когда-то было Алексом — стоял у стеклянной стены и смотрел в ту же сторону.

— Она не придет, — сказал кто-то рядом.

— Знаю, — ответил Алекс. — Но я все равно буду ждать. Потому что я ее брат. И потому что она все еще надеется, что я вернусь.

— Ты не вернешься.

— Нет. Но надежда — это то, что делает людей людьми. Даже когда надежда ложная.

Он улыбнулся и растворился в голубом свете Башни.

А на ферме Майя задула свечу и легла спать. Впервые за долгое время — без страха. Потому что поняла: настоящие монстры — не те, кто хочет тебя убить. А те, кто хочет, чтобы ты перестал быть собой.

Она была собой. И этого было достаточно.

Соляные хроники

Рассказ

4. Соляные хроники

Кирби проснулся от того, что соль скрипела на зубах.

Он лежал на своей лежанке в башне «Надежда» — так называли ржавый танкер, намертво застрявший в соляной пустыне тридцать лет назад. За эти годы люди пристроили к нему палубы из обломков других кораблей, протянули мостки, выдолбили в соли подножие жилые отсеки. Получился город. Уродливый, продуваемый всеми ветрами, но город.

Кирби сплюнул в жестянку, служившую ему ночным горшком. Соль была везде. В еде, в воде, в воздухе. Она въелась в поры, в легкие, в мысли. Старики говорили, что после смерти их тела мумифицируются сами собой — соль законсервирует, и через тысячу лет археологи будущего найдут их сидящими на лежанках с жестянками в руках.

Если, конечно, будущее наступит.

Он поднялся, разминая затекшие суставы. Кости ныли к перемене погоды, а погода здесь всегда была одинаковой — адской. Ветер выл за иллюминатором, гнал тучи соляной пыли, и Кирби знал: сегодня никто не пойдет на поверхность. Сегодня все будут сидеть по норам, затыкая щели тряпками, и ждать, пока шторм стихнет.

Но ждать было некогда.

Кирби посмотрел на полку, где стояла его реликвия — стеклянная банка с семенами пшеницы. Тридцать зерен. Тридцать маленьких точек надежды, которые он пронес через все эти годы. Он хранил их как зеницу ока: заворачивал в несколько слоев ткани, прятал в самый сухой угол, пересчитывал каждую неделю.

Рядом висела лейка. Ржавая, дырявая, но для Кирби она была священным предметом. Он нашел ее в первые годы после Исхода, когда еще можно было найти следы прежней жизни. Она напоминала ему о саде, который был у него когда-то. О яблонях, о грядках с морковью, о том, как пахнет земля после дождя.

Дождь.

Кирби закрыл глаза и попытался вспомнить этот запах. Не получалось. Только соль и ржавчина.

В дверь постучали. Точнее, заскреблись — условный сигнал, означавший «свой».

— Входи, — крикнул Кирби.

Дверь отодвинулась, пропуская внутрь соляное облако и молодого парня по имени Рей. Рей закашлялся, захлопнул за собой дверь и прислонился к стене, тяжело дыша.

— Шторм усиливается, — сказал он. — Старики говорят, такого давно не было.

— Старики всегда так говорят, — проворчал Кирби, натягивая штаны.

— Моя сестра... — Рей запнулся. — Она совсем плоха. Зоя сказала, если не найти чистую воду, она не протянет неделю.

Кирби замер. Он знал сестру Рея — девочку лет шестнадцати, тихую, худую, с огромными глазами. Соляная лихорадка. Болезнь всех ныряльщиков, кто слишком много времени проводит в шахтах. Соль проникает в легкие, в кровь, человек сохнет изнутри, задыхается, кашляет кусками соли. Единственное лекарство — чистая вода. Много чистой воды.

А вода в башне была соленой. Вся до капли. Ее добывали ныряльщики — те, кто спускался в глубокие скважины, пробуренные в соляной корке до древних водоносных слоев. Вода там была, но она отдавала солью, потому что просачивалась через тысячелетние отложения. Пить ее можно было, но только понемногу. А для лечения нужна была пресная.

— Зоя ничего не может сделать? — спросил Кирби.

— Зоя дает ей свою воду. Урезает паек. Но это капля в море. Ей нужно литры, а у нас лишних литров нет.

Кирби посмотрел в окно. Сквозь мутное стекло было видно, как соляная пыль застилает небо. Шторм. На поверхности сейчас делать нечего — через час человек превращается в соляной столб.

— Я пойду, — сказал вдруг Рей. — Один. Если ты покажешь направление.

— Куда пойдешь?

— Туда, где пар. Ты сам говорил. На востоке, из разлома идет пар. Значит, там есть вода. Горячая, но вода.

— Это слухи, — покачал головой Кирби. — Я слышал их двадцать лет. Никто не дошел и не вернулся.

— Значит, я дойду.

— Ты погибнешь.

— А если не пойду — погибнет Лейла.

Кирби молчал долго. Потом поднялся, подошел к полке, снял банку с семенами и лейку. Сунул лейку в рюкзак, банку бережно завернул в тряпицу и убрал туда же.

— Ты чего? — удивился Рей.

— Я иду с тобой.

— Ты старый. Ты не дойдешь.

— Я старый, но я помню, где находятся звезды. Я помню, как ориентироваться по ним, когда нет солнца. Я помню, где видел тот разлом двадцать лет назад, когда еще ходил в разведку. Без меня ты заблудишься через час.

— А если мы оба погибнем?

— Значит, погибнем. — Кирби затянул рюкзак. — Но если мы найдем воду, твоя сестра выживет. И мои семена, может быть, когда-нибудь прорастут.

Они вышли через час, когда шторм немного стих. Старики на посту у выхода покачали головами, но останавливать не стали. В башне «Надежда» каждый сам решал свою судьбу.

Поверхность встретила их воем ветра и хрустом соли под ногами. Белая равнина уходила до горизонта, сливаясь с белым небом. Ни деревьев, ни камней, ни ориентиров — только соль, соль, соль.

Кирби достал компас — древний, еще довоенный, с жидким наполнителем, который чудом не вытек. Стрелка дрожала, но показывала на восток.

— Идем туда, — сказал он. — И держись рядом. Если потеряешь меня из виду — кричи. Но не ори просто так — соль любит звук, она осыпается.

Они пошли.

Первые часы Рей пытался разговаривать. Спрашивал о прошлом, о том, каким был мир раньше. Кирби отвечал односложно — берег дыхание и влагу во рту. Он знал: в пустыне болтуны умирают первыми.

К вечеру ветер стих. Наступила та странная тишина, которая бывает только в соляных пустошах — абсолютная, давящая на уши. Небо очистилось, и звезды высыпали миллионами огней.

— Красиво, — сказал Рей.

— Раньше было красивее, — ответил Кирби. — Луна была желтая, а звезды... звезды были разными. Красные, голубые, белые. А теперь все в соляной дымке, все одинаковые.

Они разбили лагерь в низине, где соль образовала нечто вроде пещеры. Кирби разжег маленький огонь из принесенных с собой щепок — дерево здесь было дороже воды. Вскипятили воду, заварили чай из сушеных трав, которых у Кирби был запас на месяц вперед.

— А ты правда веришь, что там есть вода? — спросил Рей, грея руки у огня.

— Я верю, что там есть пар, — ответил Кирби. — Я видел его двадцать лет назад. Мы шли тогда группой, пятеро. До разлома дошли трое. Пар бил из трещины, как из чайника. Горячий, обжигающий. Мы попробовали воду — она была пресной. Но почти кипяток.

— И что дальше?

— А дальше мы не смогли ее забрать. У нас не было тары, не было способа остудить. Мы набрали в фляги сколько смогли, и пошли обратно. По дороге двое погибли — соль, жара, обезвоживание. Я дошел один. С тех пор я храню эту лейку и эти семена. Думал, когда-нибудь соберу отряд и пойду снова.

— Почему не пошел?

— А кому это нужно? Всем нужна вода, но никто не хочет рисковать. Проще сидеть в башне и пить соленую, чем идти в никуда за призраком. А теперь, когда Лейла заболела... может, это знак.

Рей замолчал. Смотрел на огонь, и Кирби видел, как в его глазах отражается пламя.

— Расскажи про дождь, — попросил Рей. — Ты обещал.

Кирби улыбнулся. Откинулся на рюкзак, закрыл глаза.

— Дождь... это когда с неба падает вода. Прямо так, просто, бесплатно. Она льется сверху, и ты стоишь под ней, и она моет тебя, смывает соль, и ты становишься чистым. Она пахнет... она пахнет озоном и свежестью. А после дождя земля мокрая, черная, и из нее лезут черви. И ты можешь посадить семечко, и оно прорастет. Потому что есть вода.

— Я никогда не видел дождя, — тихо сказал Рей.

— Увидишь. Если найдем воду, если посадим семена, если построим теплицы... дождь не вернуть, но воду мы вернем. И тогда твои дети будут знать, что такое чистая вода.

Они замолчали. Ветер завывал где-то далеко, и звезды дрожали в соляном небе.

На третьи сутки начались миражи.

Сначала Рей закричал, что видит озеро. Кирби даже не обернулся — знал, что это соль играет с глазами. Потом им стали мерещиться люди, здания, деревья. Кирби гнал эти видения, заставлял себя смотреть только под ноги, считать шаги, проверять компас.

Рей сдавал на глазах. Губы потрескались, глаза ввалились, дыхание стало хриплым. Соляная лихорадка начиналась и у него — Кирби видел эти симптомы тысячу раз.

— Держись, парень, — говорил он, поддерживая Рея под руку. — Осталось немного. Я чувствую.

Он действительно чувствовал. Воздух стал влажнее, соль под ногами — тверже. Где-то рядом была вода. Много воды.

На пятый день они увидели пар.

Сначала тонкая струйка на горизонте, потом — целое облако, поднимающееся к небу. Рей рванул вперед, споткнулся, упал. Кирби поднял его, и они пошли, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова.

Разлом зиял в соли, как рана. Глубокий, уходящий в темноту, и оттуда бил пар — горячий, обжигающий, но пахнущий жизнью. Внизу, метрах в двадцати, плескалась вода. Кипяток, но вода. Пресная. Живая.

— Мы дошли, — прошептал Рей. — Господи, мы дошли.

Они рухнули на край разлома, глотая горячий пар, обжигая легкие, но не в силах остановиться. Кирби достал флягу, привязал к веревке, опустил вниз. Вода зашипела, но фляга выдержала. Он вытянул, дал Рею.

— Пей. Медленно. Маленькими глотками.

Рей пил и плакал. Слезы текли по его щекам, смешивались с солью, и Кирби смотрел на это и чувствовал, как сердце наполняется чем-то забытым.

Надеждой.

Они разбили лагерь у разлома. Три дня пили воду, отмывались, приходили в себя. Рей окреп, кашель прошел, глаза перестали быть дикими. Кирби сидел у края и смотрел вниз, на воду, и думал.

— Как мы доставим ее в башню? — спросил Рей. — Флягами? Это недели пути.

— Недели, — согласился Кирби. — Но если мы построим здесь поселение...

— Здесь? В чистом поле? Среди соли?

— Вода есть. Значит, жизнь будет. Мы привезем людей. Лейлу. Зою. Всех, кто захочет. Построим теплицы, будем растить пшеницу. Пар можно конденсировать, собирать пресную воду. Здесь будет город. Настоящий город, а не ржавая посудина в соли.

Рей смотрел на него с сомнением.

— Ты серьезно?

— Я никогда не был серьезнее.

На четвертый день Кирби достал банку с семенами. Высыпал на ладонь тридцать маленьких зерен.

— Пора.

Он нашел место у самого разлома, где пар согревал соль, делая ее влажной. Выдолбил ямку, насыпал туда соли — но не простой, а той, что наскреб со дна, где она смешалась с паром и стала похожа на грязь. Посадил одно зерно. Полил водой из лейки.

Рей смотрел, затаив дыхание.

— И что теперь?

— Ждать, — ответил Кирби. — День, неделю, месяц. Сколько нужно.

Они ждали пять дней.

Кирби ухаживал за этим клочком соли, как за ребенком. Поливал, рыхлил, разговаривал с зерном. Рей сначала посмеивался, потом перестал. Он видел, как старик относится к этому, и что-то менялось в его душе.

На шестой день появился росток.

Маленький, зеленый, он пробился сквозь соляную корку и тянулся к пару, к теплу, к жизни. Рей увидел его первым и заорал так, что эхо покатилось по пустыне.

— Кирби! Кирби, иди сюда!

Кирби прибежал, споткнулся, упал на колени перед ростком. Смотрел на него и не верил глазам. Потом заплакал.

— Тридцать лет, — прошептал он. — Тридцать лет я ждал.

Они просидели у ростка до вечера, охраняя его от ветра, от соли, от всего мира. А ночью Кирби сказал:

— Завтра ты пойдешь обратно в башню.

— Один? А ты?

— Я останусь. Буду сторожить сад. Ты приведешь людей. Расскажешь им. Лейлу приведешь в первую очередь. Здесь она поправится.

— А если не поверят?

— Поверят, если покажешь воду. И росток. Возьми с собой фляги, набери сколько унесешь.

Рей ушел утром. Кирби смотрел ему вслед, пока фигура не растаяла в соляной дымке. Потом повернулся к ростку, полил его, и пошел искать место для второго зерна.

Дни тянулись медленно. Кирби считал их по поливам. Ростков стало пять, потом десять. Он разбил маленький огород у самого разлома, отгородил его от ветра камнями, которые натаскал из пустыни. Работал от зари до зари, и сил прибавлялось с каждым днем.

На пятнадцатый день, когда он поливал пшеницу, сзади раздался голос:

— Красиво.

Кирби обернулся. Рей стоял на краю разлома. С ним были люди — Зоя, Лейла на носилках, еще десяток смельчаков из башни.

— Мы пришли, — сказал Рей. — Все, кто поверил.

Лейла, увидев зелень, попыталась встать. Зоя помогла ей, и девочка подошла к росткам, протянула руку, коснулась листа.

— Трава, — прошептала она. — Я никогда не видела траву.

Кирби улыбнулся.

— Это не трава. Это пшеница. Скоро здесь будет поле. А потом — хлеб.

— Хлеб, — повторила Лейла. — Я слышала про него. Говорят, его ели раньше.

— Будешь есть и ты. Все будете.

Он обвел глазами людей, стоящих у разлома. Измученные, обожженные солью, но с живым огнем в глазах.

— Здесь будет город, — сказал Кирби. — Не башня из ржавого корабля, а настоящий город. С садами, с полями, с чистой водой. Мы назовем его...

Он запнулся, посмотрел на лейку, висевшую у пояса.

— Назовем его «Росток». Потому что из маленького ростка вырастает большое дерево.

Люди зашумели, заговорили. Кто-то уже распределял, где ставить палатки, кто-то тащил припасы, кто-то просто сидел и смотрел на пар, поднимающийся из разлома, и улыбался.

Кирби отошел в сторону, сел на камень. Рей подошел, сел рядом.

— Ты молодец, старик, — сказал он. — Ты сделал это.

— Мы сделали, — поправил Кирби. — Ты, я, Лейла, все. Один я бы сдох здесь в первый же день.

— А что теперь?

Кирби посмотрел на запад, туда, где за горизонтом осталась старая башня. Потом на восток, где простиралась бесконечная соляная пустыня.

— Теперь будем растить. И ждать.

— Чего?

— Дождя. Он когда-нибудь вернется. Я не знаю когда, через сто лет, через тысячу. Но когда он вернется, здесь уже будет сад. И будет кому встретить его.

Рей улыбнулся.

— Ты правда веришь?

— Верю. Потому что без веры мы уже давно стали бы солью.

Они сидели и смотрели, как солнце садится за горизонт, окрашивая соляную пустыню в розовый цвет. А рядом, у горячего разлома, росла пшеница. Первая пшеница за тридцать лет. Маленький зеленый росток в белой бесконечности.

И этого было достаточно.

Пепел «Счастливчика»

Рассказ

5. Пепел «Счастливчика»

Джек проснулся от собственного кашля.

Это был не тот кашель, который бывает от простуды — сухой, надсадный, с металлическим привкусом. Это была лучевая болезнь, напоминавшая о себе каждое утро. Он знал, что умрет от нее. Вопрос был только в том, когда именно.

Он сел на матрасе, натянутом прямо на мешки с долларами. Когда-то эти бумажки стоили целые состояния. Теперь они были идеальным субстратом для грибов. Джек гордился своей грибной фермой. Сто квадратных метров банковского хранилища, заставленных стеллажами с вешенками. Система полива из старых труб, освещение от динамо-машины, которую он крутил два часа в день. Грибы росли на крови капитализма, как он шутил про себя.

Шутки помогали не сойти с ума.

Хранилище было идеальным убежищем. Толщина стен — метр бетона и стали. Дверь — полтонны металла, закрывающаяся герметично. Вентиляция с фильтрами, которые он менял раз в полгода, рискуя жизнью при выходе на поверхность. Запас консервов на три года. Вода из подземного ручья, который, к счастью, не пересох.

Семь лет. Семь лет, как упали бомбы. Семь лет, как мир превратился в пепел.

Джек поднялся, натянул комбинезон — самодельный, из банковской униформы, которую нашел в подсобке. Подошел к стеллажам, проверил грибы. Вешенки росли хорошо — плотные, белые, пахнущие сыростью. Он сорвал несколько штук на завтрак, положил в миску.

Сегодня был день выхода на поверхность.

Раз в месяц Джек поднимался наружу. Надо было проверять фильтры, собирать дождевую воду (если шел дождь — обычно шел кислотный, но он приспособился фильтровать), искать припасы в руинах. Иногда он находил полезные вещи — батарейки, медикаменты, консервы. Иногда — ничего.

Он открыл дверь хранилища, прошел через тамбур, где снимал защитный костюм, и начал подъем по лестнице. Сто семнадцать ступенек. Он считал их каждый раз. Наверху был пост охраны — маленькая комнатка с пуленепробиваемым стеклом, за которым виднелся пустой холл банка.

Джек надел респиратор, проверил дозиметр. Фон был повышенный, но терпимый. Он толкнул дверь и вышел в холл.

Банк встретил его тишиной и плесенью. Мраморные полы потрескались, люстры рухнули, статуи львов у входа покрылись ржавчиной. Джек прошел через холл, вышел на крыльцо.

Город лежал в руинах.

Когда-то это был центр мегаполиса. Теперь — только остовы небоскребов, торчащие из земли, как сломанные зубы. Улицы завалены обломками, ржавыми машинами, костями. Тишина была такой плотной, что уши закладывало.

Джек двинулся по привычному маршруту — к аптеке на углу, потом к супермаркету, потом к водонапорной башне. За два часа он набрал полрюкзака: бинты, обезболивающее (просроченное, но лучше, чем ничего), несколько банок тушенки, уцелевших чудом.

Он уже собирался возвращаться, когда услышал звук.

Это был плач. Детский. Тонкий, надрывный, похожий на крик раненой птицы.

Джек замер. Семь лет он не слышал детских голосов. Только вой ветра и собственный кашель.

Звук доносился из развалин супермаркета напротив. Джек колебался секунду, потом пошел на звук. Любопытство пересилило осторожность.

Он нашел их в подсобке, за грудой гнилых коробок.

Двое детей. Мальчик лет пяти и девочка лет семи-восьми. Грязные, худые, с огромными глазами на бледных лицах. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на него с ужасом.

— Не подходите! — выкрикнула девочка, загораживая брата. — У нас есть нож!

Джек снял респиратор, чтобы они видели его лицо. Старое, обветренное, с седой щетиной. Он улыбнулся — впервые за много месяцев.

— Не бойтесь. Я не сделаю вам плохо. Вы одни?

Девочка кивнула, не сводя с него настороженных глаз.

— Мама... мама там. Под завалами. Она живая, но мы не можем ее вытащить.

Джек посмотрел в глубину подсобки. Там, где потолок частично обрушился, виднелась бетонная плита, придавившая чью-то ногу. Женщина лежала неподвижно, но, приглядевшись, Джек заметил слабое дыхание.

— Давно она там? — спросил он.

— Три дня, — ответила девочка. — Мы приносили ей воду из лужи. Она пьет. Но не может встать.

Джек подошел ближе, оценивая завал. Плита была тяжелой, но не огромной. Если найти рычаг, можно попробовать приподнять. Он огляделся — взгляд упал на металлическую трубу, валявшуюся в углу.

— Отойдите, — сказал он детям. — Далеко отойдите.

Он вставил трубу под плиту, нажал изо всех сил. Мышцы вздулись, жилы на шее натянулись. Плита чуть приподнялась. Женщина застонала и попыталась вытащить ногу. Не получилось.

— Еще! — крикнул Джек сам себе.

Он нажал сильнее, чувствуя, как трещат суставы. Плита поддалась еще на сантиметр. Женщина дернулась, вытащила ногу и отползла в сторону.

Джек отпустил трубу, рухнул на колени, тяжело дыша. Руки тряслись, в глазах темнело.

— Мама! — дети бросились к женщине.

Та была в сознании. Нога — страшное зрелище, раздробленная, кровоточащая, но живая. Женщина смотрела на Джека и шевелила губами.

— Кто вы? — прошептала она.

— Счастливчик, — ответил Джек. — Меня зовут Счастливчик. Потому что я выжил, когда никто не выжил.

— Я Анна, — сказала женщина. — А это Миша и Катя.

— Красивые имена. — Джек поднялся, покачиваясь. — Теперь слушайте меня. Здесь оставаться нельзя. Здесь скоро будет новый обвал. Нам нужно уходить. Вы можете идти?

Анна попыталась встать и закричала от боли.

— Не могу, — выдохнула она.

Джек посмотрел на детей, на женщину, на руины вокруг. У него был выбор. Самый простой выбор в мире — уйти. Вернуться в свое хранилище, закрыть дверь, растить грибы и доживать свой век в одиночестве.

Он вздохнул, снял рюкзак, достал бинты и обезболивающее.

— Сейчас я обработаю рану. Будет больно. Кричите, если надо.

Он перевязал ногу, дал Анне две таблетки. Потом огляделся, нашел две крепкие доски и соорудил из них подобие носилок.

— Ложись, — скомандовал он. — Дети, помогайте.

Они тащили носилки через руины битый час. Джек надрывался, хрипел, но не останавливался. Дети шли рядом, держась за носилки и друг за друга. Город молчал, провожая их взглядами пустых окон.

У входа в банк Джек остановился.

— Здесь мое убежище. Внизу, в хранилище. Там безопасно, есть еда и вода. Но...

— Но что? — спросила Анна.

— Но там темно. И сыро. И я один. Семь лет один. — Он посмотрел на детей. — Вы не боитесь темноты?

— Мы боимся только монстров, — серьезно сказал Миша. — А монстры снаружи, а не внизу.

Джек усмехнулся.

— Умный мальчик. Пошли.

Он открыл дверь, и они начали спуск. Сто семнадцать ступенек вниз, в новую жизнь.

Первая неделя была тяжелой.

Анна бредила от боли и температуры. Джек промывал рану, менял повязки, давал антибиотики из своих скудных запасов. Дети помогали — носили воду, собирали грибы, крутили динамо-машину. Катя оказалась смышленой девочкой, быстро освоила систему освещения. Миша больше молчал, смотрел на Джека огромными глазами и задавал вопросы.

— Дядя Джек, а почему ты здесь один?

— Потому что так получилось.

— А где твоя семья?

— Не было у меня семьи.

— А почему?

— Так вышло. Я банкиром был. Банкиры редко заводят семьи.

— А что такое банкир?

Джек задумался, как объяснить ребенку, что такое деньги, кредиты, проценты, в мире, где ценность имеет только еда и вода.

— Банкир — это человек, который хранит чужие ценности, — сказал он наконец.

— Как ты сейчас хранишь нас?

— Вроде того, — улыбнулся Джек. — Вроде того.

На десятый день Анне стало лучше. Температура спала, рана начала затягиваться. Она смогла сидеть, потом вставать, опираясь на стену. Впервые за эти дни Джек увидел ее лицо без гримасы боли.

Она оказалась красивой. Лет тридцати, с темными волосами и серыми глазами, в которых застыла усталость и благодарность.

— Спасибо, — сказала она просто. — Ты спас нас.

— Я сделал то, что должен был, — ответил Джек.

— Не все так делают. Мы встречали людей до тебя. Они хотели... разного. В основном хотели забрать еду или... другое.

— Я не такой.

— Я вижу. — Анна помолчала. — Как ты здесь оказался? В день, когда упали бомбы?

Джек вздохнул. Он не рассказывал эту историю никому. Но сейчас, глядя в эти серые глаза, почему-то захотелось рассказать.

— Я работал в этом банке. Был личным банкиром богатых клиентов. В тот день у меня была встреча в хранилище с одним из них — он хотел положить в ячейку ценности. Мы спустились, я открыл дверь, и тут... — Джек запнулся. — Сирены завыли за секунду до взрыва. Мой клиент побежал наверх, к семье. Я остался. Закрыл дверь. И просидел здесь три недели, пока фон не упал.

— А клиент?

— Погиб. Как и все. Я нашел его останки, когда вышел в первый раз.

Анна молчала. Потом протянула руку и коснулась его ладони.

— Ты не виноват.

— Знаю. Но иногда кажется, что если бы я побежал за ним, может быть...

— Ты бы умер. И сейчас мы бы тоже умерли.

Джек кивнул. Больше они к этой теме не возвращались.

Месяц прошел незаметно.

Джек научил детей собирать грибы, крутить динамо, фильтровать воду. Катя оказалась талантливым механиком — починила старый вентилятор, который Джек считал безнадежным. Миша помогал на ферме, ползал между стеллажами, собирал урожай.

Анна окрепла, начала помогать по хозяйству. Она умела готовить — из грибов и консервов делала почти ресторанные блюда. Джек впервые за семь лет ел горячее не в одиночестве.

Но запасы таяли. Грибы росли хорошо, но консервы, медикаменты, фильтры — все это было невозобновляемо. Джек понимал: нужно идти на поверхность чаще, искать припасы в других районах.

— Я пойду с тобой, — сказала Анна однажды утром.

— Нет. Ты еще слаба.

— Я сильнее, чем кажусь. И ты не справишься один. Надо будет тащить добычу, охранять друг друга. Вдвоем безопаснее.

Джек хотел спорить, но понял, что она права.

— Хорошо. Но дети останутся здесь.

— Конечно.

Они оставили Кате инструкции: никому не открывать, слушать рацию, если что-то случится — прятаться в дальнем углу хранилища. Катя с серьезным лицом кивнула и взяла за руку брата.

— Мы справимся, — сказала она.

Подъем на поверхность занял больше времени, чем обычно — Анна шла медленно, нога еще болела. Но она упрямо поднималась, хватаясь за перила.

Наверху их встретил серый свет и мелкий кислотный дождь. Джек протянул Анне второй респиратор — у него был запас.

— Держи. Дыши через него. И не снимай, даже если зачешется.

Они пошли к восточному району, где раньше был торговый центр. Джек надеялся найти там одежду, медикаменты, может быть, консервы в уцелевших магазинах.

Город встретил их тишиной и пеплом. Пепел лежал везде — серый, мелкий, пахнущий гарью. Он скрипел на зубах, забивался в складки одежды, оседал на коже.

— Страшно, — прошептала Анна.

— Привыкнешь, — ответил Джек. — Ко всему можно привыкнуть.

Они шли два часа, собирая все ценное. В аптеке нашли антибиотики и бинты. В магазине одежды — несколько теплых курток. В супермаркете — чудом уцелевшие консервы и бутылки с водой.

Удача улыбалась им. Слишком сильно.

— Надо возвращаться, — сказал Джек, когда рюкзаки наполнились. — Пока не стемнело.

— Еще немного, — попросила Анна. — Там, впереди, я вижу здание, которое не тронуто.

— Тронуто. Просто с этой стороны не видно.

— Давай проверим.

Она пошла вперед, и Джек, выругавшись про себя, последовал за ней.

Здание оказалось жилым домом, чудом уцелевшим среди руин. Подъезд зиял пустотой, лестница уходила в темноту. Анна шагнула внутрь, и в этот момент Джек услышал звук.

Шаги. Много шагов. Сверху.

— Назад! — крикнул он, хватая Анну за руку.

Из темноты вышли люди.

Четверо. С автоматами, в грязной одежде, с дикими глазами. Они окружили их мгновенно, отрезая путь к отступлению.

— О, какие гости, — усмехнулся старший — здоровенный детина с татуировкой на лице. — Выжившие. И с припасами. Отлично.

— Отпустите нас, — сказал Джек, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы ничего вам не сделали.

— А мы вам ничего не сделаем. Если отдадите рюкзаки. И девушку. Девушка нам нужнее.

Анна побледнела, прижалась к Джеку.

— Не трогайте ее, — сказал Джек.

— А то что? — засмеялся татуированный. — Ты старик, у тебя даже оружия нет. Что ты сделаешь?

Джек молчал. Он знал, что ничего не сделает. Револьвер с одним патроном остался в хранилище — он никогда не брал его на поверхность, боялся потерять.

— Отдайте рюкзаки, — повторил главарь. — И девушку. И может быть, я отпущу тебя.

— Нет, — сказала вдруг Анна. Она шагнула вперед, загораживая Джека. — Не отдам.

— Какая смелая. — Татуированный подошел ближе, протянул руку, чтобы схватить ее.

И в этот момент раздался выстрел.

Татуированный упал как подкошенный. Остальные замерли, не понимая, что произошло. Из темноты подъезда вышел человек.

Старик. Такой же старый, как Джек, с седой бородой и добрыми глазами. В руках у него была винтовка с оптическим прицелом.

— Проваливайте, — сказал он бандитам тихо, но весомо. — Пока я не перестрелял всех.

Бандиты колебались секунду, потом бросились бежать вверх по лестнице, волоча тело главаря.

Старик посмотрел на Джека и Анну.

— Живы? — спросил он.

— Живы, — ответил Джек. — Спасибо.

— Не за что. Я тут живу, на пятом этаже. Смотрю за порядком. Эти шакалы уже неделю шастают, никого не пропускают. Надо было их раньше пристрелить.

— Вы один? — спросила Анна.

— Один. Как и все теперь.

Старик представился — его звали Петр, он был снайпером в прошлой жизни, а теперь просто сторожем своего дома. Он пригласил их наверх, напоил чаем из каких-то трав, расспросил о жизни.

— У вас там убежище? — спросил он. — Надежное?

— Банковское хранилище, — ответил Джек. — Метр бетона и стали.

— Богато живете. А у меня тут — халупа на халупе. Но вид хороший. — Он усмехнулся. — Слушайте, есть дело. Вы, я вижу, люди нормальные. Не шакалы.

— Какое дело?

— На юге, говорят, есть поселок. Выжившие. Там даже дети есть. И вроде бы у них есть связь с другими городами. Я собираюсь туда, но одному идти страшно. По дороге бандиты, мутанты, радиация. Если пойдем вместе — шансов больше.

Джек переглянулся с Анной.

— У нас там дети, — сказал он. — В убежище. Мы не можем их бросить.

— Так заберите их. Место найдется. Чем больше народу, тем легче выжить.

Джек молчал. Идея покинуть насиженное место казалась безумной. Хранилище было безопасным, проверенным. А там — неизвестность.

Но Анна смотрела на него с надеждой.

— Джек, — сказала она тихо. — Мы не можем вечно сидеть под землей. Там, наверху, есть другие люди. Может быть, там есть будущее.

— А может быть, там смерть.

— Может быть. Но оставаться здесь — тоже смерть. Только медленная.

Джек посмотрел на Петра. Старик смотрел на него спокойно, без давления.

— Сколько до этого поселка? — спросил Джек.

— Дней десять, если нормально идти. Две недели, если с детьми.

— У нас есть грибы. Много грибов. Это еда.

— Грибы — хорошо. Я возьму вас проводником, вы берете меня охраной. По рукам?

Джек протянул руку.

— По рукам.

Они вернулись в хранилище через два дня. Дети встретили их с плачем — Катя держалась, но Миша разревелся, увидев мать. Анна обняла их, прижала к себе.

— Мы уходим, — сказала она. — Мы нашли людей. Мы пойдем туда, где можно жить наверху.

— А здесь нельзя? — спросил Миша.

— Здесь можно выживать. А там — жить. Понимаешь разницу?

Миша не понимал, но кивнул.

Сборы заняли три дня. Джек упаковал все, что можно было унести: семена грибов, инструменты, медикаменты, теплые вещи. Взял даже лейку — ту самую, ржавую, которую нашел в первые годы. Она напоминала ему о том, что когда-то люди поливали цветы.

В день ухода он в последний раз прошелся по хранилищу. Посмотрел на стеллажи с грибами, которые придется бросить. На мешки с долларами, на которых они росли. На дверь, которая спасала его семь лет.

— Прощай, — сказал он тихо. — Спасибо.

Петр ждал наверху. Он привел с собой еще двоих — мужчину и женщину, тоже выживших из соседних домов. Теперь группа насчитывала восемь человек: Джек, Анна, Катя, Миша, Петр, Игорь и Света, и еще один парень по имени Леша, немой, но сильный и работящий.

— Красивая компания, — усмехнулся Петр. — Прямо Ноев ковчег.

— Только дождя нет, — ответил Джек.

— Будет. Рано или поздно будет.

Они пошли на юг, туда, где, по слухам, теплилась жизнь. Путь лежал через радиоактивные пустоши, через разрушенные города, через леса, где деревья светились в темноте.

Первые три дня было тяжело. Дети уставали, взрослые несли их на плечах. Анна берегла ногу, но шла, стиснув зубы. Джек тащил самый тяжелый рюкзак, потому что привык.

На четвертый день они наткнулись на засаду.

Те же бандиты, или другие, — из темноты разрушенного здания выскочили люди с оружием.

— Стоять! — заорали они. — Бросай оружие и жратву!

Петр выстрелил первым. Двое упали. Остальные залегли, открыли ответный огонь. Джек заслонил собой детей, увлек их в канаву. Анна ползла рядом, прикрывая Мишу.

Перестрелка длилась минут пять. Потом бандиты отступили — у них не было снайпера, а Петр бил без промаха.

— Целы? — крикнул он.

— Целы, — ответил Джек.

Они пересчитали людей. Раненых не было, только у Игоря царапина на руке.

— Повезло, — сказал Петр. — В следующий раз может не повезти.

— А будет следующий раз?

— Обязательно. До поселка еще далеко.

На седьмой день они вышли к реке.

Когда-то здесь была Волга. Теперь — мутный поток, текущий по радиоактивному руслу. Вода была непригодна для питья, но Петр сказал, что если фильтровать и кипятить, можно рискнуть.

— У нас есть фильтры, — сказал Джек. — Я взял запасные.

Они разбили лагерь на берегу. Впервые за неделю смогли помыться — осторожно, не глотая воду, но хотя бы смыть с себя соль и пепел.

Дети радовались. Миша бегал по берегу, собирал камушки. Катя сидела у воды, смотрела на течение.

— Дядя Джек, — спросила она. — А куда течет река?

— К морю.

— А море есть?

— Было. Теперь, наверное, тоже есть. Просто другое.

— А мы дойдем до моря?

— Сначала дойдем до поселка. А там видно будет.

На девятый день они увидели дым.

Сначала подумали — пожар. Но Петр, посмотрев в бинокль, сказал:

— Трубы. Люди топят печи. Мы пришли.

Поселок оказался небольшим — десятка два домов, обнесенных забором из колючей проволоки. На вышках стояли люди с ружьями. Увидев группу, они насторожились, но стрелять не стали.

— Кто такие? — крикнул голос с вышки.

— Выжившие! — крикнул Петр в ответ. — Идем с севера! Ищем убежища!

— Оружие есть?

— Есть. Но мы не враги.

— Положите оружие на землю. Заходите по одному.

Они зашли. Поселок встретил их запахом дыма и хлеба. Настоящего хлеба — Джек узнал этот запах, забытый за семь лет.

Из крайнего дома вышла женщина в чистом платке, с добрым лицом.

— Здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут тетя Зина. Мы здесь всех принимаем. Есть хотите?

Дети бросились к ней, и Джек впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

Они прожили в поселке месяц.

Джек помогал в мастерской — чинил механизмы, налаживал освещение. Анна работала в огороде — здесь, чудом, в теплицах росла настоящая зелень. Петр стал инструктором по стрельбе, учил местных парней обращаться с оружием. Дети ходили в школу — маленькую, из пяти учеников, но школу.

Здесь были люди. Много людей. Сорок семь человек, включая пришельцев. У них была своя рация, и иногда они ловили сигналы из других поселков — на Урале, в Сибири, даже с Дальнего Востока. Мир не погиб. Мир просто изменился.

Однажды вечером Джек сидел на завалинке и смотрел на закат. Небо было чистым — радиация оседала, ветер уносил пепел. Анна подошла, села рядом.

— О чем думаешь? — спросила она.

— О грибах, — ответил Джек. — В хранилище осталась моя ферма. Жалко бросать.

— Там новые люди живут. Мы по рации передали. Они, наверное, уже освоились.

— Наверное.

— Джек, — Анна взяла его за руку. — Ты сделал правильный выбор. Тогда, в супермаркете. Ты мог пройти мимо. Но не прошел.

— Не мог, — ответил Джек. — Семь лет одиночества — это много. Когда я увидел вас, понял: лучше умереть с людьми, чем жить одному.

— Ты не умрешь. Ты еще поживешь. Будешь нянчить внуков.

— Чьих внуков?

— Моих. Катиных. Мишиных. Они тебя дедушкой зовут, замечал?

Джек замечал. И это грело его сильнее, чем любая печка.

Из поселка прибежал Миша, запыхавшийся, радостный.

— Дядя Джек! Там тетя Зина зовет ужинать! Сегодня суп с настоящей картошкой!

— Иду, иду. — Джек поднялся, опираясь на палку.

Они пошли к дому, где пахло едой и жизнью. Джек оглянулся на закат, на темнеющее небо, на первые звезды, пробивающиеся сквозь дымку.

— Красиво, — сказал он.

— Что? — спросила Анна.

— Все. — Он улыбнулся. — Все красиво.

В доме ждал ужин. Ждали люди. Ждала жизнь.

И Джека, который семь лет был просто «Счастливчиком», теперь звали по имени. А иногда — дедушка.

И это было лучше всякого счастья.