Пороги Тьмы

Глава 1. Фон

Дорога тянулась бесконечной серой лентой, разрезая зимние поля пополам. Михаил смотрел на полосу отчуждения, на редкие деревья, которые мелькали за окном фуры, и чувствовал только одно: желание закрыть глаза. За спиной осталось восемьсот километров, впереди — последние двадцать.

Он потянулся к магнитоле, щелкнул включить радио. Из динамиков полился голос дикторши — спокойный, профессиональный, почти скучающий. Он слушал краем уха, думая только о душе, о горячем чае, о том, как бросит вещи в прихожей и рухнет на диван. Лена будет в школе, так что тишина в квартире гарантирована.

«...вспышка неизвестного заболевания зафиксирована в трех регионах. По предварительным данным, симптомы включают галлюцинации, потерю сознания и временную утрату речевых функций. Министерство здравоохранения призывает граждан сохранять спокойствие и не заниматься самолечением...»

Михаил переключил на другую волну. Там играла музыка. Он оставил так.

Фура въехала в город. Снег здесь был грязным, перемешанным с песком и сажей. Дома потемнели от выхлопных газов. Он проехал мимо гипермаркета, мимо автосалона с надувным человеком, который бездумно размахивал руками, мимо остановки, где люди ждали автобус, кутаясь в воротники. Обычный день. Обычный город.

Парковка у дома была почти пустой. Он припарковал фуру, выключил двигатель, и в кабине стало тихо. Только где-то далеко выла сирена — то ли скорая, то ли полиция. Михаил подумал, что не слышал сирен так близко уже давно. Обычно это было что-то фоновое, где-то на границе восприятия. А сейчас — громко. Близко.

Он вылез из кабины, потянулся, хрустнув спиной. Рюкзак с вещами перекинул через плечо, ключи достал из кармана куртки. Подъезд пахнул кошачьей мочой и табаком. Лифт не работал — как обычно. Три пролета пешком.

Квартира встретила его тишиной. Он бросил ключи в миску на тумбочке, скинул ботинки, прошел на кухню. На столе стояла тарелка с нетронутой едой, накрытая другой тарелкой. Лена оставила ужин. Он улыбнулся — дочь уже в том возрасте, когда готовить для отца она считала то ли обязанностью, то ли способом показать, что она взрослая. И то, и другое было приятно.

Он включил чайник, достал кружку. Телевизор в комнате щелкнул сам собой — или ему показалось? — и заговорил голосом диктора:

«...число зараженных растет. По последним данным, более двух тысяч человек госпитализированы. Симптомы заболевания включают сильные галлюцинации, потерю ориентации в пространстве и кратковременные провалы в памяти. Врачи отмечают, что на начальной стадии пациенты часто видят умерших родственников или говорят с несуществующими людьми...»

Михаил выключил телевизор. Не хотелось слушать про болезни после недели в дороге. Он заварил чай, налил в кружку, сделал глоток. Чай был холодным — чайник, видимо, не включился. Или он забыл его включить. Усталость брала свое.

Он допил холодный чай, поставил кружку в раковину и побрел в спальню. Рюкзак упал на пол. Одежда полетела на стул. Он рухнул на кровать, чувствуя, как матрас принимает его тело, как расслабляются мышцы спины, как веки становятся тяжелыми.

В последний момент перед сном он подумал: Лена должна была прийти из школы два часа назад. Но, может быть, задержалась у подруги. Или пошла в кино. Она в том возрасте. Да и телефон... телефон он не проверял.

Он закрыл глаза и провалился в темноту.

---

Проснулся он от звука. Какого — не понял сразу. Что-то между скрипом и стоном. Михаил приподнялся на локте, прислушался. В квартире было тихо. Темно. За окном — черное небо, ни одного огня. Фонари во дворе не горели. Странно.

Он посмотрел на часы на тумбочке. Половина третьего ночи.

Звук повторился. Из коридора. Глухой, протяжный стон, похожий на тот, что издают животные, попавшие в капкан. Сердце Михаила пропустило удар.

— Лена? — позвал он хриплым со сна голосом.

Стон оборвался. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Михаил встал, нашарил ногами тапки, вышел в коридор. Дверь в комнату дочери была закрыта. Обычно она оставляла ее приоткрытой, чтобы свет из коридора не проникал внутрь, но сейчас дверь была заперта на щеколду, которую он сам установил год назад, когда Лена пожаловалась, что ей страшно одной.

— Лена, ты спишь? — постучал он.

Ни ответа. Ни звука.

Он дернул ручку. Заперто. Постучал сильнее.

— Лена!

Из-за двери донеслось. Что-то между вздохом и всхлипом. А потом — голос. Ее голос. Но какой-то чужой, далекий, будто она говорила из другой комнаты, хотя стояла за дверью.

— Папа... я не могу... они говорят...

— Кто говорит? Открой дверь!

— Я не могу... они говорят, что ты... что тебя нет... что ты не приехал...

Михаил ударил плечом в дверь. Щеколда треснула, но не поддалась. Он ударил еще раз, еще. С третьего раза дверь распахнулась, и он влетел в комнату, едва не упав.

Лена сидела на кровати, обхватив колени руками. Свет уличных фонарей не проникал в окно — фонари не работали, — но Михаил видел ее лицо в тусклом свете, который пробивался из коридора. Она была бледной, очень бледной, с темными кругами под глазами. Губы шевелились, но звука не было.

— Лена? — он подошел ближе, опустился на корточки перед кроватью. — Дочка, что случилось?

Она посмотрела на него. Взгляд был пустым, стеклянным, как у куклы. Но потом что-то щелкнуло, и она моргнула, и в глазах появилось узнавание.

— Папа? — голос был слабым, детским, совсем не таким, как у шестнадцатилетней девушки. — Ты... ты правда приехал?

— Конечно, приехал. Я здесь. Что случилось? Ты заболела?

Она покачала головой, но движения были странными — слишком резкими, слишком механическими.

— Я видела маму, — сказала она. — Она приходила. Сидела на кухне. Говорила со мной.

У Михаила похолодело внутри. Мать Лены, его жена, умерла три года назад от рака. Быстро, страшно, без шанса.

— Лена, мамы нет. Ты знаешь.

— Она говорила, что ты не вернешься. Что ты бросил нас. Что я должна... что я должна пойти с ней.

— Это сон. Просто сон.

— Я не спала, — сказала Лена, и в ее голосе появилась нотка истерики. — Я не спала, папа. Я сидела здесь, смотрела в стену, а она сидела на кухне и говорила. И другие... другие тоже говорили. Я их не знаю, но они говорили.

Михаил обнял дочь. Тело у нее было горячим, слишком горячим. Он прижал ладонь к ее лбу — жар.

— У тебя температура. Я вызову врача.

— Не надо, — она вцепилась в его руку с неожиданной силой. — Не надо никому звонить. Не уходи.

— Я никуда не уйду. Я с тобой.

Он уложил ее обратно на подушку, укрыл одеялом. Она смотрела на него, и в ее глазах постепенно гас страх, уступая место изнеможению.

— Поспи, — сказал он. — Я буду рядом.

Она закрыла глаза. Дыхание стало ровнее, но оставалось тяжелым, прерывистым. Михаил сидел на краю кровати, гладил ее по волосам и думал о том, что ему говорили по радио. Вспышка неизвестного заболевания. Галлюцинации. Потеря сознания.

Он достал телефон и решил сначала посмотреть, что пишут в новостях.

Экран загорелся. Сорок пропущенных вызов. Три от Лены, остальные — от напарника, от диспетчера, от незнакомых номеров. Смс-сообщения навалились кучей: «Ты где?», «Возвращайся», «Трассы перекрыты», «Не въезжай в город».

Он открыл новостную ленту. Заголовки сменяли друг друга с пугающей скоростью:

«Золотая плесень: число зараженных превысило двести тысяч по стране».

«Военные введены в пятнадцать регионов. Трассы перекрыты. Границы закрыты».

«ВОЗ присвоил максимальную категорию уровня угрозы . Вакцины на данный момент нет».

Он нашел видео, снятое дроном над соседним городом. Улицы покрыты золотистой сетью, фигуры людей стоят неподвижно, некоторые уже вросли в мицелий, превратившись в часть огромного организма. Город выглядел не захваченным, а переваренным.

В комментариях под видео — паника. Кто-то писал, что правительство готовит «зачистку» зараженных зон с воздуха. Кто-то — что эпидемия началась одновременно в трех странах, и никто не знает источник.

Михаил закрыл телефон и руки его дрожали. Он посмотрел на Лену. Она спала металась, что-то шептала, иногда вскрикивала — сон был беспокойным.

Он открыл телефон снова, набрал номер скорой. Тишина в трубке. Ни гудков, ни автоответчика, просто тишина.

Набрал номер напарника. Длинные гудки, щелчок, и голос — : «Абонент временно недоступен, перезвоните позже».

Михаил опустил телефон на колени. Сидя в темноте, он слушал, как дышит дочь, и чувствовал, как страх поднимается из груди к горлу, холодный, липкий, незнакомый. Такой же леденящий ужас он испытывал только однажды — когда жена умирала у него на руках.

Подойдя к окну, он увидел, как во дворе, горел костер. Люди в пижамах и куртках стояли вокруг, смотрели на огонь. Кто-то держал телефон, пытаясь снять. Кто-то просто стоял, раскачиваясь.

Михаил увидел, как одна из фигур отделилась от костра и пошла к подъезду. Походка была странной — неестественно прямой, будто человек не сгибал колени. Фигура скрылась в темноте.

Он отошел от окна, вернулся к дочери. Она не спала. Смотрела на него широко открытыми глазами, и в них не было страха. Вообще ничего не было.

— Папа, — сказала она. — Они снаружи.

— Кто?

— Голоса. Они говорят, что хотят войти.

Михаил прислушался. В коридоре было тихо. В подъезде — тихо. Но ему показалось, или стена в комнате действительно слегка вибрирует?

— Никто не войдет, — сказал он. — Я здесь.

Он взял ее за руку. Ладонь была горячей, но не сухой — влажной, липкой. Он поднес ее к глазам. На коже, в свете экрана телефона, проступала тонкая золотистая сетка подкожных прожилок.

Сердце ухнуло вниз.

— Лена, — сказал он. — Скажи мне, что ты чувствуешь.

— Ничего, — ответила она. — Я ничего не чувствую. Только их. Они говорят. Всё время говорят.

Она сжала его руку с такой силой, что захрустели кости.

— Не бросай меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Не бросай.

— Не брошу, — сказал Михаил. — Обещаю.

Он сидел рядом с ней до утра, слушая, как бьется ее сердце — слишком быстро, слишком хаотично, — и смотрел, как золотистая сетка под кожей становится ярче.

Глава 2. Сутки

Рассвет пришел серый, тяжелый, без солнца. Михаил не спал всю ночь. Сидел на краю кровати, сжимая руку дочери, и смотрел, как меняется ее лицо.

Сначала он пытался не замечать изменения, думая, что это игра света или обычная усталость. Михаил вообще плохо соображал после недели за рулем — веки слипались, мысли путались. Может быть, ему просто кажется? Может быть, это галлюцинация от недосыпа? Но к шести утра, когда за окном начало сереть, отрицать стало невозможно.

Лицо Лены изменилось. Не сильно — если бы он увидел ее на улице, прошел бы мимо, не узнав. Но он знал каждую черточку. Знал, как она морщит нос, когда недовольна, как улыбается, когда думает, что он не видит. Знал родинку над левой бровью, которую она ненавидела, а он находил очаровательной. Знакомые скулы стали острее, будто кожа натянулась на кости. Глаза ввалились, вокруг них залегли темные круги, но сами глаза... сами глаза были другими. Радужка, всегда каряя, с золотистыми крапинками в солнечный день, теперь отливала жидким металлом, будто кто-то впрыснул под роговицу расплавленное золото. Крапинки разрастались, соединялись в тонкую сеть, которая пульсировала в такт сердцебиению.

Она не просыпалась. Иногда вздрагивала, что-то шептала, но глаза не открывала. Дыхание было тяжелым, прерывистым, с хрипом — таким хрипом дышат старики перед смертью, когда легкие уже не справляются. Михаил сжимал ее руку, чувствуя, как под пальцами бьется пульс. Слишком быстро и хаотично. Как у птицы, попавшей в вентилятор.

Он осторожно отпустил ее руку и попытался встать. Ноги затекли, спина ныла, в пояснице стреляло — дала о себе знать старая травма, полученная еще в армии. Михаил медленно прошел на кухню, налил в кружку воды из-под крана, выпил залпом. Вода была теплой, с металлическим привкусом. Или это ему казалось? Он поставил кружку в раковину и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Крупная дрожь, которую невозможно было скрыть. Он сжал пальцы в кулак, разжал. Повторял несколько раз, пока дрожь не утихла.

Включил телевизор. Экран засветился голубым, пошел поиск сигнала. Обычно это занимало несколько секунд. Сейчас каналы переключались медленно, один за другим показывали снег, помехи, иногда мелькало лицо диктора, но звук пропадал, прежде чем можно было разобрать слова. Михаил переключал канал за каналом, чувствуя, как растет внутри глухое раздражение. Наконец один канал поймался. Картинка дергалась, шла полосами, но звук был.

«...экстренное предупреждение. Повторяем для тех, кто только включил приемники. В связи с распространением неизвестного патогена, получившего неофициальное название "Золотая плесень", введен режим чрезвычайной ситуации на территории всей страны. Гражданам предписывается оставаться в домах, не покидать помещения без крайней необходимости, избегать контактов с людьми, проявляющими признаки заболевания. В случае обнаружения зараженного необходимо немедленно сообщить по телефонам экстренных служб...»

На экране появился мужчина в военной форме. Генерал, судя по погонам — три звезды, знакомые еще по армейской службе. Говорил он быстро, глядя куда-то в сторону, будто читал с суфлера, которое висело слишком высоко. Лицо было бледным, под глазами залегли черные круги — такой же не спавший несколько дней человек, как и он сам.

«Симптомы заболевания проявляются в три стадии. Первая стадия: галлюцинации, кратковременные потери сознания, утрата речевых функций. Длительность первой стадии — до двадцати четырех часов. Вторая стадия: деформация тела, гипертрофия мышечной ткани, агрессивное поведение, утрата способности к коммуникации. Третья стадия: полная потеря личности, гипертрофированная агрессия, сращивание с окружающей биомассой. На данный момент лечения не существует. Антидот отсутствует».

Генерал сделал паузу, и на его лице на секунду появилось что-то человеческое — усталость, может быть, или страх. Он провел рукой по лицу, поправил китель, хотя тот и так сидел идеально.

«При первых симптомах необходимо немедленно изолировать зараженного и обратиться в ближайший медицинский пункт. Повторяю: немедленно изолировать. Не пытайтесь лечить самостоятельно. Не поддавайтесь на уговоры. Зараженный на первой стадии может сохранять видимость нормального поведения, но он уже не контролирует свои действия. Грибок...» — он запнулся, подбирая слова, — «патоген воздействует на мозг. Человек, которого вы знаете, уже не принимает решений. Не верьте тому, что он говорит. Не верьте голосам».

Экран моргнул. Генерала сменила женщина-диктор с неестественно яркой помадой. Она улыбалась, но глаза были мертвыми.

«Оставайтесь с нами. Мы продолжим информировать население о развитии ситуации. Берегите себя и своих близких».

Телевизор щелкнул и выключился. Михаил стоял с пультом в руке и смотрел на черный экран, переваривая услышанное.

Двадцать четыре часа. Первая стадия длится двадцать четыре часа.

Лена заболела вчера вечером. Может быть, раньше. Может быть, она была уже больна, когда он вошел в квартиру. Сколько уже прошло? Десять часов? Двенадцать? Он посмотрел на часы на плите. Семь утра. Если она заразилась вчера вечером, около десяти... у нее есть еще часов двенадцать-пятнадцать. Если повезет и она не перейдет во вторую стадию раньше.

Он вернулся в комнату дочери. Она лежала в той же позе, но лицо ее изменилось еще сильнее. Золотистые прожилки под кожей теперь были видны не только на руках — они поднимались выше, по шее, к подбородку, расходились тонкими веточками по щекам. Губы Лены шевелились, но звука не было. Только легкое шипение, как у радиоприемника, который ищет волну.

Михаил опустился на колени перед кроватью, взял ее лицо в ладони. Кожа была горячей, почти обжигающей — такой жар бывает только при сорока, когда организм уже не борется, а просто горит.

— Лена, — позвал он. — Лена, посмотри на меня.

Глаза под веками двигались быстро, как в фазе быстрого сна, когда человек видит сны. Он легонько похлопал ее по щеке. Никакой реакции. Похлопал сильнее. Ничего.

— Лена!

Она дернулась. Резко, нечеловечески резко — так дергаются куклы, когда кукловод дергает за нитки. Позвоночник выгнулся дугой, голова запрокинулась, и из горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее между шипением и свистом. Глаза распахнулись. Золотая радужка смотрела сквозь него, не узнавая. Зрачки сузились до булавочных головок, хотя в комнате было темно.

— Папа? — голос был чужим. Слишком высоким, слишком тонким, с металлическим оттенком, как если бы кто-то говорил через динамик. — Папа, где ты?

— Я здесь, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я рядом.

Она посмотрела прямо на него, и в этот момент в ее глазах мелькнуло узнавание. Всего на секунду. Карий цвет пробился сквозь золото, и он увидел свою дочь — испуганную, потерянную, маленькую девочку, которой она когда-то была. Потом зрачки расширились, заполняя радужку чернотой, лицо исказилось гримасой страха, и она закричала.

Крик был нечеловеческим. Не громким — каким-то внутренним, будто она кричала из глубокого колодца, а до поверхности долетало только эхо. Михаил обнял ее, прижал к себе, и она забилась в его руках с неожиданной силой. Он едва удерживал ее, чувствуя, как ремни на запястьях натягиваются до предела.

— Тихо, тихо, — бормотал он, прижимая ее к груди. — Я здесь. Я никуда не уйду. Ты слышишь меня? Я здесь, Лена. Папа здесь.

Она затихла так же внезапно, как начала кричать. Тело обмякло, голова упала на плечо отцу. Он держал её, ощущая под ладонями бешеный ритм сердца. Горячее дыхание опаляло шею.

— Я не хочу, — прошептала она. — Папа, я не хочу.

— Не хочешь чего?

— Чтобы они говорили, я не хочу их слышать. Так много голосов, папа. Они говорят все время, не замолкают. Они говорят, что я уже не я. Что меня скоро не будет. Что я стану... стану частью их. Что это не больно, что это хорошо, что я должна... я должна...

Ее голос сорвался на всхлип. Михаил стиснул зубы. Слезы подступили к глазам, но он не позволил им пролиться. Не сейчас. Сейчас он должен быть сильным. Должен верить. Должен что-то сделать.

— Это не они решают, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Ты останешься собой. Я обещаю тебе. Помнишь, я всегда выполнял обещания?

Она подняла голову, посмотрела на него. Золото в глазах стало ярче, почти ослепительным, но взгляд был осмысленным.

— Ты привозил мне подарки из каждого рейса, — сказала она. — Даже когда забывал, ты разворачивался и ехал обратно.

— Ага. И однажды пришлось тащиться двести километров назад из-за какой-то дурацкой магнитной доски.

— Это была не дурацкая. Я хотела рисовать.

Она улыбнулась. Слабо, одними губами. И закрыла глаза.

Михаил уложил ее на подушку, поправил одеяло. Вышел в коридор, закрыл дверь. Прислонился к стене и закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Выдох. Еще один. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, разжал. Повторил несколько раз.

Двадцать четыре часа. Даже меньше. Надо было что-то делать.

Он вернулся на кухню, открыл ноутбук. Интернет работал с перебоями — страницы загружались медленно, некоторые не открывались вовсе, выдавая ошибку 404 или просто зависая на полпути. Он забил в поиск: «Золотая плесень лечение».

Результатов было много, но все они вели на новостные порталы с одинаковой информацией: антидота нет, вакцины нет, лечение симптоматическое. Врачи в прямых эфирах разводили руками, говорили о беспрецедентной сложности патогена, о том, что грибок поражает нервную ткань быстрее, чем любое известное лекарство может ее защитить. Военные перекрывали дороги, вывозили правительство, готовили «санитарные зоны».

Он пролистывал страницу за страницей, чувствуя, как надежда тает с каждым заголовком. Форумы были забиты паникой. Люди писали о близких, которые превращались в монстров на глазах. Кто-то предлагал сжигать зараженных заживо. Кто-то утверждал, что это библейская кара. Кто-то искал спасения в церквях, которые уже были переполнены.

И вдруг он наткнулся на заголовок, который заставил его сердце пропустить удар: «Ученый из закрытого НИИ утверждает, что создал экспериментальный антидот».

Статья была короткой, без подробностей, опубликованной три дня назад на малоизвестном новостном сайте. Некий доктор Векшин, работавший в НИИ биологической защиты на окраине города, за несколько дней до полной изоляции института заявил, что ему удалось синтезировать соединение, блокирующее развитие мицелия в организме. По словам ученого, препарат прошел доклинические испытания на тканевых культурах и показал стопроцентную эффективность. Но руководство института не дало добро на клинические испытания, сочтя разработку «недостаточно проверенной». А через два дня связь с НИИ прервалась и Векшин пропал.

Дальше шли слухи. В основном комментариях писали, что Векшин скрылся в бункере на территории старого завода медицинского оборудования. Однако было много других версий, и все они заканчивались одинаково: антидот существует, но до людей он не дошел.

Михаил нашел фотографию. Мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом, глубокими морщинами на лбу, в очках с толстыми линзами. Смотрел в камеру без улыбки, как смотрят люди, которые знают что-то, чего не знают другие. В глазах была усталость, но не смирение — скорее, злость. Злость человека, который пытался докричаться, но его не услышали.

Он сохранил фото на телефон, открыл карту города. НИИ находился на северной окраине, в промзоне. Михаил никогда там не бывал — возил грузы в основном в южном направлении, к федеральным трассам. Но он знал эту часть города по рассказам: старые заводы, заброшенные цеха, пустыри. Место, куда нормальные люди не совались даже до эпидемии.

Он закрыл ноутбук. За окном послышались крики.

Михаил подошел к окну. На улице было пусто. Машины стояли брошенные посреди дороги, двери открыты, некоторые с включенными фарами, которые тускло светили в утреннем сумраке. Вдали, за домами, поднимался черный дым — густой, маслянистый, с оранжевыми отсветами в основании. Горело что-то большое. Может быть, заправка или жилой дом.

Михаил достал старую армейскую рацию, которую получил еще со времен службы. Обычно она лежала в машине на всякий случай, а вчера вечером он принес её домой, сам не зная зачем. Сейчас она могла стать единственной связью с миром.

— Витя, прием, — сказал он в рацию, поворачивая регулятор настройки.

Шипение. Долгое, монотонное. Он уже хотел выключить, когда эфир прорезал слабый, прерывающийся голос:

— Миша? Ты жив?

Он узнал голос напарника. Витя работал с ним последние пять лет, возил тот же маршрут, спал в той же кабине по очереди. Мужик был простой — необразованный, грубоватый, но надежный.

— Жив. Что у вас там?

— В городе ад, — голос Вити дрожал, хотя он явно пытался держаться. — Военные перекрыли все выезды. Говорят, что вывозят только непривитых, но прививки нет, Миша. Это все бред. Трассы забиты, люди бросают машины и уходят пешком. Я сижу в гараже, не высовываюсь. У меня жена... она заболела.

— Моя дочь тоже. Витя, я слышал про какого-то ученого Векшина. Он работал в НИИ на окраине. Говорят, у него есть антидот.

Тишина в эфире. Только шипение, на границе слышимости.

— Витя?

— Я тожеэ слышал про него, — голос напарника стал тише, будто он говорил шепотом. — Мои знакомые говорили, что он был, но куда-то пропал. Говорят, он на старом заводе укрылся. Там, где раньше медицинское оборудование делали. Под заводом бункер есть, еще с советских времен.

— Ты знаешь, где это?

— Промзона, северная. Там гнездо этих существ. Даже военные туда не суются, бомбят с воздуха. Говорят, что мицелий прорастает бетон насквозь.

— Мне все равно.

— Знаю. Ты всегда был упертым. Только будь осторожен, Миша. Там не просто люди. Там что-то другое. Они не кричат, не стреляют. Они... они зовут.

— Что значит «зовут»?

— Голосами умерших манят. Моя жена слышит свою мать. А она умерла десять лет назад. Говорит, что мать зовет ее к себе, обещает, что боль пройдет, что она снова будет маленькой. Я ей сказал, что это не мать, а грибок. Она плачет и говорит, что я не понимаю. Что мать пришла за ней. Что это правильно.

Михаил вспомнил Лену, которая говорила о матери на кухне. Вспомнил золотистые прожилки под ее кожей. Вспомнил, как генерал по телевизору сказал: «Не верьте голосам».

— Витя, ты знаешь, где находится этот завод?

— Знаю. Я туда запчасти возил когда-то. Сейчас скину тебе координаты. Только, Миша... если поедешь — не слушай их. Кого бы ты ни услышал. Даже если это будет Лена. Даже если она будет просить тебя остановиться. Не слушай. Это не она.

Рация пикнула. Пришли координаты. Михаил посмотрел на экран, запомнил, стер сообщение.

— Спасибо, Витя. Держись.

— И ты, Миша. Если найдешь это лекарство... может быть, еще вернешься. Может быть...

Голос оборвался. Связь пропала.

Он вернулся в комнату Лены. Она не спала. Сидела на кровати, обхватив колени руками, и раскачивалась вперед-назад. Движения были плавными, почти гипнотическими — вперед, назад, вперед, назад, с постоянной амплитудой, как маятник. Глаза открыты, но смотрят в одну точку на стене.

— Лена?

Она не ответила. Продолжала раскачиваться, глядя в стену.

— Лена, посмотри на меня.

Она повернула голову. Золотистые глаза смотрели на него, и в них снова не было узнавания. Только пустота. Или не пустота, а что-то другое, что-то чужое, что смотрело из ее глаз и оценивало, взвешивало, решало. Но губы шевелились.

— Ты уезжаешь, — сказала она. Голос был ровным, без интонаций, без эмоций. — Ты всегда уезжаешь.

— Я не уезжаю. Я с тобой.

— Ты уезжаешь, — повторила она, и в голосе появилось что-то похожее на насмешку. — Как тогда, с мамой. Ты уехал — она умерла.

Михаил почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Он знал, что это не она говорит. Знал, что это грибок использует ее страхи, ее боль, ее самые темные мысли. Знал, что Лена никогда бы так не сказала — она была слишком добрая, слишком понимающая. Но слова все равно резали, вонзались под кожу, как осколки стекла.

— Я здесь, — сказал он, пересиливая себя. — И я тебя не брошу.

Он подошел к шкафу, достал ремни. Кожаные, широкие, с металлическими пряжками — брал когда-то для перевозки тяжелых грузов в кузове, но так и не использовал. Ремни были жесткими, с запахом старой кожи и машинного масла. Лена смотрела на них без интереса, продолжая раскачиваться.

— Я свяжу тебя, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто он делал это каждый день. — Это не надолго. Мы поедем искать лекарство и хорошего врача, который тебя вылечит.

Она не сопротивлялась. Даже помогла — вытянула руки, когда он начал обматывать запястья ремнем. Тело ее было горячим, а кожа — странно гладкой, будто восковой, лишенной пор и мелких морщинок, которые всегда были у нее на руках. Он затягивал ремни, стараясь не слишком сильно, но достаточно туго, чтобы она не могла резко дернуться. Руки слушались плохо — дрожь вернулась.

Он связал ее руки перед собой, оставив достаточно свободы, чтобы она могла двигать кистями, но не могла развести локти в стороны. Потом обмотал ремнем талию, пропустил через спинку кровати, затянул. Она смотрела на его руки с любопытством, как ребенок, который наблюдает за фокусом. В ее глазах что-то мелькнуло — может быть, интерес, а может и расчет.

— Тебе будет неудобно, — сказал Михаил, проверяя узлы. — Но так безопаснее. Для тебя и для меня.

— Ты привязываешь меня, — сказала она тем же ровным голосом. — Как собаку.

— Как дочь, которую я спасаю.

Она моргнула. И в этот момент в ее глазах что-то щелкнуло. Золото отступило, словно кто-то убавил яркость, появился карий цвет, теплый, знакомый, и она посмотрела на него так, как смотрела всегда — с удивлением, с любовью, с немного детской обидой, которую она никогда не умела скрывать.

— Папа? — голос стал прежним. Тонким, немного хриплым, с интонациями, которые он знал с тех пор, как она научилась говорить. — Зачем ты меня связал?

— Чтобы ты не поранилась, — он сглотнул комок в горле. — Мы поедем к врачу, который тебя вылечит.

Она опустила глаза на ремни, потом снова подняла на него. В глазах стояли слезы.

— Мне страшно.

— Мне тоже, — признался он. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

Он наклонился, поцеловал ее в лоб. Кожа горела. Под губами он чувствовал золотистую сетку — она стала рельефной, выступающей над поверхностью, как шрам.

— Я сейчас все приготовлю, — сказал он. — Мы выезжаем.

Он вышел из комнаты, закрыл дверь. Прислонился к косяку, закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Выдох. Еще один.

Спустился вниз.

Машина стояла во дворе. Фура — слишком большая, неповоротливая, с прицепом, который сейчас был пуст. Но другого транспорта не было. Он обошел машину, проверил двигатель — завелся с пол-оборота, слава богу. Запас топлива в баке был почти полный — он заправился перед въездом в город, как делал всегда. В кабине нашел веревки, строительную сетку, моток проволоки — все, что пригодится, чтобы превратить спальное место за сиденьями в подобие клетки.

Работал быстро, почти механически. Руки делали свое дело, пока мозг прокручивал маршрут. Промзона, северная. Завод медицинского оборудования. Бункер. Векшин. Он прокладывал путь по карте, стараясь выбирать улицы пошире, чтобы фура могла проехать, и подальше от жилых кварталов, где могло быть много зараженных.

Из подъезда выбежала женщина в халате. Она не смотрела по сторонам, бежала прямо к машине, размахивая руками, спотыкаясь на каждом шагу.

— Помогите! Пожалуйста, помогите! У меня муж!

Михаил обернулся. Женщина была в истерике, лицо красное, распухшее от слез, глаза безумные, бегающие. Халат на ней был мокрым — то ли от пота, то ли от воды, которой она пыталась привести себя в чувство.

— Он заболел! Он нападает! Он сломал межкомнатную дверь!

Из подъезда донесся крик. Не человеческий. Низкий, гортанный, похожий на рев раненого зверя, перемешанный с треском ломающегося дерева. Звук был таким, что у Михаила волосы зашевелились на затылке.

— Заприте его, — сказал Михаил, отступая к машине.

— Но он...

— ЗАПРИТЕ! — заорал он, и женщина отшатнулась.

Он почти вытолкал ее обратно в подъезд. Она убежала, закрыла дверь, и из-за нее снова донесся рев, а потом — звук ломающегося дерева и стекла.

Михаил не стал ждать. Он посоветовал женщине спустится вниз и ждать его около машины, а сам, перепрыгивая через ступеньки, поднялся на свой этаж. Лена сидела на кровати, как он ее оставил. Но ремни были натянуты до предела, металлические пряжки впились в кожаные петли, и она смотрела на дверь с выражением, которое он не мог прочитать. Что-то между ожиданием и голодом.

— Папа, — сказала она. — Там кто-то кричит.

— Все в порядке. Мы уезжаем.

Он разрезал ремни, пристегнутые к кровати, оставив только те, что стягивали ее руки и талию. Она встала послушно, как кукла, которую подняли за ниточки. Тело ее двигалось странно — слишком плавно, слишком текуче, будто у нее не было суставов. Когда она шла по коридору, Михаилу показалось, что ее ноги сгибаются в коленях под неправильным углом.

Он помог ей спуститься по лестнице. Двор был пуст. Женщина в халате куда-то исчезла. Из подъезда доносились крики, звуки бьющегося стекла, глухие удары. Над городом висела тишина, очень странная и неестественная тишина, в которой каждый звук казался слишком громким.

Михаил открыл дверь кабины, помог Лене забраться внутрь. Она села на спальное место, согнувшись под низким потолком. Он закрепил ремни на крюках, вваренных в стены кабины, накинул сверху строительную сетку, затянул проволокой. Проверил каждый узел, каждую пряжку.

— Так нужно, — сказал он, глядя в ее золотые глаза. — Для твоей безопасности.

Она не ответила. Смотрела куда-то сквозь него, в пустоту. Губы шевелились, но звука не было. Только легкое шипение, на границе слышимости.

Михаил захлопнул дверь, обошел машину и сел за руль. Ключ повернулся в замке зажигания. Двигатель зарычал, оживая, стрелка тахометра дернулась.

В зеркало заднего вида он видел Лену. Она сидела неподвижно, опустив голову, раскачиваясь вперед-назад в том же гипнотическом ритме. Золотистая сетка под кожей теперь проступала даже через одежду — на шее, на руках, на лице. Она светилась в темноте кабины слабым, призрачным светом.

Михаил перевел взгляд на дорогу. Впереди, в конце двора, стояла фигура. Мужчина в рваной рубашке, лицо закрыто тенью. Он стоял неподвижно, но его голова была повернута к машине под неестественным углом.

— Держись, — сказал Михаил, не зная, говорит ли он дочери или себе.

Он выжал сцепление, включил передачу, и фура, тяжело разворачиваясь, выехала со двора, сметая зеркалом заднего вида мусорный бак.

Фигура в конце двора осталась позади. Михаил не оглядывался.

Город встретил его дымом и тишиной.

Глава 3.Выход из дома

Фура выползла со двора, тяжело переваливаясь на разбитом асфальте. Михаил держал руль одной рукой, второй переключал передачу, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Он знал, что увидит там дочь, связанную ремнями, с золотистой сеткой под кожей, и это знание парализовало волю. Лучше смотреть на дорогу, делать дело и не думать. Просто ехать.

Улица, на которой он жил последние десять лет, сейчас выглядела как декорация к фильму о конце света. Машины стояли в хаотичном порядке — некоторые посередине проезжей части с открытыми дверьми, другие врезались в столбы или припаркованные автомобили, третьи были перевернуты на крышу, как игрушки, которые бросил рассерженный ребенок. Везде были следы паники: брошенные сумки, из которых вывалилось содержимое — женские кошельки, детские тетрадки, пакеты с продуктами, рассыпавшиеся по асфальту. Одинокая детская коляска стояла посреди перекрестка, развернутая к дому, из которого ее выкатили. В коляске лежала кукла с оторванной головой.

Горели два автомобиля на противоположной стороне. Языки пламени лизали капоты, лобовые стекла лопнули, покрывшись паутиной трещин, и черный дым поднимался к серому небу, смешиваясь с общей пеленой, которая нависла над городом. Пахло горелой резиной, пластиком и чем-то сладковатым, приторным — запахом, которого Михаил не мог узнать, но который заставлял желудок сжиматься.

Он объехал горящие машины по тротуару, сминая пластиковый забор, который хрустнул под колесами, как сухая кость. Фура была достаточно большой, чтобы не обращать внимания на мелкие препятствия. Сейчас это было преимуществом — он чувствовал себя в бронированной машине, хотя кабина была защищена только тонким листом металла и стеклом.

Он свернул на проспект — широкую магистраль, которая вела к северной промзоне. Здесь картина была еще хуже. Длинная цепь машин заблокировала все четыре полосы — люди пытались выехать из города, но бросили свои автомобили, когда поняли, что трассы перекрыты. Некоторые машины стояли с включенными фарами, которые тускло светили в утреннем сумраке, разряжаясь прямо на глазах. Другие были открыты, и из салонов свисали провода, валялись телефоны, детские кресла. В одной машине, серебристом седане с разбитым задним стеклом, Михаил увидел женщину. Она сидела на водительском сиденье, пристегнутая ремнем, и смотрела прямо перед собой. Ее лицо было спокойным, глаза открыты, но золотистые нити уже проступали на шее, поднимались к подбородку. Она не двигалась. Может быть, уже перешла во вторую стадию? Михаил проехал мимо, не останавливаясь.

Фура пробиралась сквозь металлический лес, как танк через минное поле. Он объезжал машины по встречной полосе, потом по разделительной, потом снова по встречной, каждый раз рискуя задеть бампером брошенный автомобиль и застрять. Разделительная полоса была засажена кустами, которые теперь хлестали по бортам, оставляя на краске зеленые полосы. Он не обращал на это внимания.

Из разбитого магазина на углу выбежал человек. Михаил успел заметить только мелькнувшее лицо — бледное, с темными провалами глаз, с чем-то черным, что сочилось из носа, — и то, как человек бросился под колеса. Фура дернулась, когда колесо переехало что-то мягкое, податливое, хрустнувшее под многокилограммовым весом. Михаил стиснул зубы, не нажимая на тормоз. Остановиться сейчас — значит умереть. Он знал, что если остановится, его вытащат из кабины, разорвут на части, и Лена останется одна, связанная, беспомощная, в этой клетке из ремней и сетки. Он не мог этого допустить.

— Прости, — прошептал он, хотя тот, кто бросился под колеса, уже ничего не слышал.

В зеркале заднего вида он увидел, как фигура поднялась. Неловко, с неестественно вывернутой рукой, которая висела под неправильным углом, но поднялась. Нога, которую переехало колесо, волочилась по асфальту, оставляя темный след, но человек — или то, что было человеком — встал. И остался стоять посреди дороги, глядя вслед уходящей фуре. Глаза его горели золотом, и Михаил мог поклясться, что увидел, как губы зашевелились, произнося что-то, что не долетело до кабины.

Михаил перевел взгляд вперед. Дорога стала шире, машин меньше — люди не успели добраться сюда, когда паника накрыла город. Промзона начиналась с длинного пустыря, поросшего бурьяном, который сейчас казался черным на фоне серого неба. За пустырем темнели корпуса старых заводов — бетонные громады с выбитыми окнами, похожие на черепа доисторических животных, выброшенные на берег временем. Он видел их сотни раз издалека, когда проезжал по объездной, но никогда не заезжал внутрь. Теперь предстояло это сделать.

Он взглянул в зеркало на Лену. Она сидела в той же позе — голова опущена, тело мерно раскачивается вперед-назад, вперед-назад, как маятник. Золотистое свечение под кожей стало ярче — теперь она напоминала лампу, тускло светящуюся изнутри. Свет был теплым, почти уютным, и это пугало больше, чем если бы он был холодным и мертвенным. Михаил почувствовал, как в груди снова закипает страх — липкий, холодный, поднимающийся от желудка к горлу, — и усилием воли заставил себя смотреть на дорогу.

Вдруг из-за поворота выскочила машина — легковушка, на скорости, с визгом шин, которые оставили на асфальте черные полосы. Михаил ударил по тормозам, фура дернулась, заскрежетала, останавливаясь в метре от столкновения. Он почувствовал, как ремни безопасности впились в плечо, как что-то тяжелое дернулось сзади — Лена ударилась о перегородку, но не закричала.

Водитель легковушки — парень лет двадцати, с окровавленным лицом, с рассеченной бровью, из которой кровь текла по щеке, смешиваясь со слезами, — выскочил из машины, замахал руками, подбежал к кабине фуры.

— Назад! — заорал он, голос его сорвался на фальцет. — Там они! Назад, говорю!

Михаил высунулся в окно. Воздух снаружи был холодным, с привкусом гари и еще чего-то — металлического, острого, что щипало горло.

— Кто? — спросил он, хотя знал ответ.

— Они! Зараженные! Там их сотня! Вся промзона кишит! — парень подбежал к двери фуры, вцепился в ручку обеими руками, пальцы его побелели от напряжения. — Увези меня! Умоляю! Увези меня отсюда! Куда угодно! Только не здесь!

— Я не могу, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мне нужно на завод к бункеру.

Парень посмотрел на него с таким выражением, будто Михаил сказал, что собирается прогуляться по солнцу без скафандра. Глаза его расширились, рот открылся, и из него вырвался смех — истеричный, надрывный, переходящий в кашель.

— Ты с ума сошел? Там их гнездо! Я видел! Они стоят там, вросли в стены, как деревья! Стены — они дышат! Я видел, как стены дышат! И они... они зовут!

— Я знаю, — Михаил переключил передачу, положил руку на рычаг. — Отойди.

Парень не отходил. Он вцепился в ручку обеими руками, повис на ней, лицо его исказилось гримасой отчаяния.

— Ты не можешь бросить меня здесь!

— Отойди, — повторил Михаил, и в голосе его зазвучало что-то такое, от чего парень отпустил ручку и сделал шаг назад. Что-то тяжелое, холодное, что не терпело возражений.

Фура дернулась с места, объезжая легковушку по широкой дуге. В зеркале Михаил видел, как парень стоит посреди дороги, смотрит вслед, потом разворачивается и бежит обратно к своей машине. Куда он поедет? В город, где все горит? Назад, к зараженным? Михаил не знал и не хотел знать. У него была только одна цель, поэтому он не мог позволить себе отвлекаться.

Промзона встретила его тишиной. Не той тишиной, которая бывает в пустом месте, когда слышно только ветер и собственное дыхание, а той, которая бывает перед чем-то огромным, живым, дышащим. Тишиной хищника, который затаился в засаде и ждет, когда жертва подойдет достаточно близко.

Заводские корпуса поднимались по обе стороны дороги — серые, бетонные, с выбитыми окнами, которые смотрели на него черными провалами, похожими на пустые глазницы. Между ними вился мицелий — золотистые нити, которые оплетали стены, тянулись к земле, пульсировали в такт невидимому пульсу. Они были тонкими, как паутина, но их было так много, что они сливались в сплошное полотно, переливающееся на свету. Некоторые нити были толстыми, как канаты, и они свисали с крыш, раскачиваясь на ветру, хотя ветра не было.

Михаил замедлил ход. Дорога становилась уже, фура едва втискивалась между зданиями. Он смотрел по сторонам, ища ориентиры: башню, которую Витя описал как «труба с красным верхом», старую проходную, заросшую плющом. Здесь плющ был не зеленым — золотистым, и он не рос, он дышал. Листья его были толстыми, мясистыми, с прожилками, которые пульсировали, как кровеносные сосуды.

Он нашел трубу — кирпичная, с облупившейся краской, которая когда-то была красной, а теперь стала бурой, почти черной. Проходная была сразу за ней — два бетонных столба с ржавыми воротами, которые были открыты настежь. За воротами виднелась территория завода — пустая, вымощенная бетонными плитами, между которыми пробивался мицелий.

Вдруг фура дернулась. Михаил посмотрел в зеркало и увидел, что Лена подняла голову. Глаза ее горели золотом — ярко, ослепительно, как два маленьких солнца, — и она смотрела не сквозь, как раньше, а именно на него, и в этом взгляде было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки.

— Папа, — сказала она, и голос ее был чистым, ясным, без того металлического оттенка, который появился утром. Он был таким, каким Михаил помнил его с детства — звонким, немного капризным, с интонациями, которые она унаследовала от матери. — Папа, остановись.

— Не могу, — сказал Михаил, чувствуя, как горло сжимается от спазма. — Мы почти приехали.

— Здесь не то, что ты ищешь, — она говорила спокойно, убедительно, как взрослая, как мать, когда объясняла ему, почему нельзя бросать работу ради очередного рейса. — Здесь нет лекарства, только смерть. Развернись, папа и мы уедем отсюда. Спрячемся где-нибудь. Будем вместе.

Михаил знал, что это не она. Знал, что грибок использует ее лицо, ее голос, ее страхи. Знал, что генерал по телевизору предупреждал: «Не верьте голосам». Но голос Лены был таким знакомым, таким родным, что рука сама потянулась к рулю, чтобы развернуться. Он уже начал поворачивать, уже почувствовал, как поддаются мышцы, как руки слушаются приказа, который отдавал не мозг, а сердце.

— Мы найдем другое место, — продолжала она, и в голосе появились нотки тепла, уюта, обещания. — Там, где нет этих людей. Где-нибудь в лесу или горах. Ты всегда хотел поехать в горы. Будем жить, как раньше. Ты и я. Помнишь, как мы жили, когда мама была жива? Я буду готовить ужин. Ты будешь рассказывать про рейсы. Никто нас не тронет. Мы будем в безопасности.

Михаил замер. Рука лежала на руле, не решаясь повернуть. В голове билась одна мысль: это не она. Но сердце кричало: это она, это твоя дочь, она просит тебя, и ты не можешь ее ослушаться, ты никогда не мог ее ослушаться, даже когда она просила купить ей мороженое перед ужином.

— Папа, — Лена улыбнулась. Улыбка была ее — та самая, которой она улыбалась, когда просила что-нибудь в магазине, зная, что он не откажет. Немного хитрая, немного виноватая, но такая родная, что у Михаила перехватило дыхание. — Папа, я так устала. Давай остановимся и просто отдохнем. А завтра решим, что делать дальше. Никуда не надо спешить.

Михаил закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Воздух в кабине был тяжелым, спертым, пахло железом и потом. И еще чем-то сладковатым — тем же запахом, что шел от завода, от мицелия, от всего этого места, которое дышало в такт с его дочерью.

— Лена, — сказал он, не открывая глаз. — Помнишь, как ты в пять лет сломала руку?

Тишина в кабине. Только гул двигателя, который работал на холостых оборотах, и где-то далеко — крик, может быть, человеческий, может быть, нет.

— Ты упала с качелей, — продолжал Михаил, и голос его был ровным, спокойным, хотя внутри все дрожало. — Я был в рейсе. Мама звонила мне, плакала. Я сказал ей: «Держись. Я приеду через три дня». А она сказала: «Твоя дочь лежит в больнице с переломом, а ты говоришь "держись"». Я помню каждое слово. Помню, как сидел в кабине, сжимал руль и думал, что самое главное происходит не там, где я, а там, где Лена.

Он открыл глаза. В зеркале Лена смотрела на него с недоумением. Улыбка сползла с ее лица, сменившись чем-то другим — то ли растерянностью, то ли злостью. Золото в глазах пульсировало, становилось то ярче, то тусклее, как лампочка с неисправным контактом.

— Когда я приехал, ты лежала в палате, вся в гипсе — от запястья до плеча, белый гипс, на котором медсестры нарисовали цветы, — и смотрела на меня так... будто я тебя предал. Ты не разговаривала со мной две недели. Две недели, Лена. Ты отворачивалась, когда я входил, делала вид, что спишь, когда я пытался поговорить. А потом, когда гипс сняли, ты сказала: «Ты обещал, что будешь рядом. А тебя не было». И я обещал больше никогда не уезжать, когда ты болеешь.

— Папа... — голос Лены дрогнул, в нем появилось что-то человеческое, что-то настоящее. Но Михаил не дал ей договорить.

— Я нарушил это обещание, — сказал он. — Много раз. Потому что работа, потому что деньги, потому что надо было кормить семью. Ты росла, и я пропускал твои дни рождения, школьные концерты, родительские собрания. Ты перестала обижаться. Просто перестала ждать. И это было хуже, чем если бы ты кричала.

— Папа, не надо...

— Но сейчас я не нарушу обещание, — голос Михаила стал твердым, как сталь. — Я найду лекарство. Даже если ты говоришь, что его нет. Даже если ты просишь меня остановиться. Потому что настоящая Лена никогда бы не попросила меня сдаться. Настоящая Лена — та, что в пять лет терпела боль, когда ей вправляли руку, и не плакала, потому что не хотела, чтобы я волновался. Настоящая Лена — та, что сказала мне: «Ты обещал, что будешь рядом». И сейчас я рядом.

Он выжал газ. Фура рванула вперед, обходя груду бетонных блоков, которые когда-то были ограждением. Колеса взвизгнули, проехав по битому стеклу, и машина вылетела на прямую дорогу, ведущую к воротам завода.

Сзади послышался крик. Голосом Лены, но уже не спокойный, не убедительный — злой, требовательный, истеричный.

— Остановись! Ты меня не слушаешь! Ты никогда меня не слушал! Ты всегда выбирал дорогу, а не меня! Ты выбрал дорогу, когда мама умирала! Ты выбрал дорогу, когда я была маленькой! Ты всегда выбирал не меня!

Михаил стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Сзади раздался удар — Лена билась в ремнях, металлические пряжки звенели, ударяясь о стенки кабины, сетка натягивалась до предела, проволока, которой он закрепил ее, скрипела. Она кричала его голосом, его дочери, но слова были чужими, неестественными, будто кто-то плохо выучил роль и теперь выкрикивал ее в истерике, не попадая в интонации.

— Ты меня бросишь! Ты всех бросаешь! Маму бросил! Меня бросишь! Остановись, я сказала! ОСТАНОВИСЬ!

Крик перешел в визг — высокий, пронзительный, нечеловеческий. Михаил чувствовал, как вибрация проходит сквозь кабину, как стекла дрожат в пазах, как уши закладывает от этого звука. Но он не останавливался. Не сбавлял скорость. Не поворачивал голову.

— Я здесь, — сказал он сквозь зубы, и голос его был едва слышен за ее криком. — Я здесь, и я никуда не уйду.

И вдруг — тишина.

Она затихла так же внезапно, как начала кричать. Визг оборвался, и в кабине стало тихо, так тихо, что Михаил услышал, как бьется его собственное сердце. В зеркале он видел, как ее тело обмякло, голова упала на грудь, руки бессильно повисли. Ремни ослабли — она больше не пыталась вырваться. Она дышала тяжело, прерывисто, с хрипом, но больше не кричала. Золотистое свечение под кожей стало тусклее, как будто грибок тоже устал.

Впереди показалась проходная завода. Высокие ворота были открыты, ржавые створки распахнуты настежь, но за ними, на территории, все было затянуто золотистым мицелием — стены цехов, асфальт, даже старые грузовики, брошенные у погрузочных доков, покрытые толстым слоем пульсирующей плоти. Мицелий переливался, пульсировал, дышал. В некоторых местах он свисал с крыш толстыми жгутами, похожими на щупальца, и эти жгуты медленно раскачивались, хотя ветра не было.

Михаил остановил фуру в двадцати метрах от ворот, не въезжая на территорию. Из кабины было видно, как внутри движутся фигуры — медленно, плавно, как водоросли в воде, как тени в сумерках. Зараженные на третьей стадии. Он насчитал шесть, потом сбился, потому что они сливались с мицелием, становились его частью, переставали быть отдельными существами. У некоторых не было лиц — только гладкая золотистая поверхность, на которой иногда проступали черты, чтобы снова исчезнуть. У других были лица, но они были искажены, растянуты, как резиновые маски, которые надели на чужие головы.

— Нам туда, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Там лекарство.

Он сказал это не столько Лене, сколько себе. Чтобы не забыть, зачем он здесь. Чтобы не развернуться, не уехать, не спрятаться. Чтобы помнить: у него есть цель, и он должен ее достичь.

Лена не ответила. Она спала — или то, что сейчас заменяло сон. Золотистое свечение под ее кожей стало ярче, чем когда-либо, и в темноте кабины она казалась живым фонарем, теплым, почти уютным. Если бы не ремни, не сетка, не проволока, можно было подумать, что она просто спит, утомленная долгой дорогой. Что они стоят на обочине, и она отдыхает, а он смотрит на нее и думает о том, как хорошо, что они вместе.

Но ремни, сетка и золото под кожей были.

Михаил выключил двигатель. Тишина накрыла его, как одеяло — тяжелая, плотная, почти осязаемая. В этой тишине было слышно, как мицелий шевелится за воротами, как воздух проходит сквозь золотистые жгуты, как где-то глубоко под землей пульсирует что-то огромное, живое, терпеливое.

Он сидел, сжимая руль, и смотрел на завод, который дышал перед ним, как огромный зверь, разлегшийся на пути. Внутри него, в глубине цехов, в бункере, оставшемся с советских времен, сидел человек, у которого было лекарство. Или не было. Или уже не было. Или никогда не было, и все это — слухи, пустые надежды, последняя соломинка, за которую хватаются утопающие.

Но другого выбора у Михаила не было.

Он открыл дверь, и холодный воздух ворвался в кабину, пахнущий гарью, мицелием и смертью. Спрыгнул на землю, чувствуя, как ноги увязают в чем-то мягком — асфальт здесь был покрыт тонким слоем мицелия, который пружинил под подошвами, как живой ковер.

Обойдя фуру, Михаил открыл дверь со стороны Лены. Она не шевельнулась. Спала — или то, что сейчас было сном. Он проверил ремни — все было затянуто крепко, сетка держала, проволока не ослабла.

— Я вернусь, — сказал он. — Я обещаю.

Она не ответила. Но золотистое свечение под ее кожей вспыхнуло ярче на секунду — может быть, случайно, может быть, в ответ.

Михаил захлопнул дверь, проверил, заперта ли она, и повернулся к воротам завода.

Внутри, в глубине цехов, что-то ждало его.

Он сделал шаг. Потом другой. Потом третий.

Мицелий под ногами пружинил, пульсировал, и казалось, что завод вздохнул, когда он ступил на его территорию.

Глава 4.Город-улья

Михаил сделал десять шагов по территории завода, прежде чем понял, что идет не туда. Не потому, что ошибся направлением — он видел трубу с красным верхом и проходную, которые служили ориентирами. Проблема была в другом. Завод дышал. Менялся. Перестраивался.

Мицелий покрывал все: асфальт, стены, разбитые окна, ржавые конструкции, брошенную технику. Он рос прямо на глазах — тонкие золотистые нити тянулись к небу, пульсировали, утолщались, переплетались с соседними, образуя плотную сеть. Воздух был тяжелым, влажным, пахло землей и чем-то сладковатым, приторным — запахом, который Михаил уже знал по кабине фуры, но здесь он был в сто раз сильнее. Голова кружилась, перед глазами плыло.

Он остановился, прижал руку к стене ближайшего цеха, чтобы не упасть. Стена была теплой. Живой. Под ладонью он чувствовал пульсацию — медленную, ритмичную, как сердцебиение. Мицелий на кирпиче шевелился, тянулся к его пальцам, обвивал их, словно проверял, что это за существо к ним пришло.

Михаил отдернул руку, оставив на стене несколько золотистых нитей, которые продолжали извиваться, как черви.

— Не прикасайся ни к чему, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал глухо, приглушенно — звук словно впитывался в мицелий, не долетая до цели.

Он пошел дальше, стараясь ступать только на бетон, который виднелся между золотистыми прожилками. Но бетона было мало — мицелий захватил территорию, перерабатывал ее, превращал в часть себя. Кое-где из-под земли торчали кости — человеческие, судя по форме, — обросшие золотистой плотью, вросшие в общий ковер. Михаил старался не смотреть на них.

Труба с красным верхом была ближе, чем казалось. Он дошел до нее за пять минут, хотя расстояние было не больше двухсот метров. Но идти было трудно — ноги увязали в мицелии, который тянул их вниз, обвивал щиколотки, пытался удержать. Несколько раз Михаил спотыкался, падал на колени, и каждый раз мицелий поднимался ему навстречу, словно хотел обнять, укутать, сделать частью себя.

Он отбивался руками, рвал золотистые нити, которые липли к коже, оставляя на ней тонкие царапины. Царапины сразу начинали зудеть — не сильно, но настойчиво, как напоминание о том, что он здесь чужой, что ему здесь не место.

Проходная была разрушена. Два бетонных столба, которые когда-то поддерживали козырек, теперь лежали на земле, разбитые на куски. Козырек превратился в груду металла и пластика, покрытую мицелием. За проходной начиналась широкая аллея, ведущая к главному цеху — огромному зданию из серого бетона с выбитыми окнами. Окна были черными, но внутри что-то двигалось. Тени. Или не тени.

Михаил достал пистолет — старый «Макаров», который он хранил в сейфе с армии. Проверил обойму. Полная. Восемь патронов. Маловато против того, что ждало внутри, но лучше, чем ничего.

Он вошел в цех через пролом в стене — дверь была затянута мицелием так плотно, что ее невозможно было открыть. Пролом был узким, пришлось протискиваться боком, и все время, пока он лез, мицелий тянулся к нему, касался лица, волос, шеи. Он чувствовал, как тонкие нити скользят по коже, ища вход — рот, нос, глаза. Он зажмурился, задержал дыхание и проскочил.

Внутри было темно. Не просто темно — черно, как в закрытом гробу. Свет с улицы не проникал сюда — мицелий на окнах был слишком плотным, он поглощал солнечные лучи, превращая их в тусклое золотистое свечение, которое только подчеркивало тьму, а не рассеивало ее.

Михаил включил фонарик на телефоне. Экран осветил небольшое пространство перед ним — пол, покрытый мицелием, стены, обросшие золотистой коркой, потолок, с которого свисали толстые жгуты, похожие на сталактиты. И фигуры.

Они стояли повсюду. Люди. Или то, что когда-то было людьми. Некоторые замерли в неестественных позах — руки вытянуты вперед, головы запрокинуты, рты открыты. Другие сидели на корточках, обхватив колени, как дети, которые спрятались от страшной сказки. Третьи висели на стенах, вросшие в мицелий, превратившиеся в часть интерьера.

Они не двигались. Не дышали. Но были живы — Михаил чувствовал это. Их кожа светилась золотом, и на ней пульсировали нити, соединяющие их с общим организмом. Они были как органы одного тела — сердце, печень, почки — каждый на своем месте, каждый выполняет свою функцию.

Михаил двинулся между ними, стараясь не касаться. Телефон светил слабо, но достаточно, чтобы видеть дорогу. Он шел медленно, ставя ноги осторожно, чтобы не наступить на золотистые нити, которые тянулись по полу. Нити были везде — они соединяли фигуры друг с другом, со стенами, с потолком, с чем-то глубоко внизу, под землей.

Одна из фигур пошевелилась.

Михаил замер. Фонарик дрожал в его руке. Он направил свет на фигуру — мужчина, лет сорока, в рваной рубашке и брюках. Лицо его было спокойным, почти умиротворенным, но глаза... глаза были открыты и смотрели прямо на Михаила. Золотые глаза. Без зрачков. Без радужки. Просто золото.

— Ты пришел, — сказал мужчина. Голос его был низким, ровным, без интонаций — как у робота, который произносит заученную фразу. — Мы ждали тебя.

Михаил сделал шаг назад. Мужчина не двинулся с места, но его голова повернулась вслед за Михаилом, и этот поворот был неестественным — слишком быстрым, слишком плавным, без участия шеи.

— Откуда ты знаешь, что я приду? — спросил Михаил, хотя понимал, что не стоит разговаривать с ними. Генерал по телевизору говорил: «Не верьте голосам». Но голос мужчины не был голосом близкого человека. Он был просто голосом.

— Мы знаем всех, кто войдет, — ответил мужчина. — Мы чувствуем вас. Ваши страхи, ваши желания, вашу боль. Вы приходите к нам, потому что ищете спасения. Но спасения нет. Есть только мы.

Михаил обошел фигуру по широкой дуге, держа пистолет наготове. Мужчина не пытался его остановить. Только провожал взглядом — золотым, пустым, немигающим.

Другие фигуры тоже начали шевелиться. Не все — только те, что стояли ближе к проходу. Они поворачивали головы, следили за Михаилом, но не вставали с мест. Словно им было запрещено двигаться. Словно они были только наблюдателями, а настоящая угроза ждала впереди.

Михаил шел между ними, чувствуя, как десятки золотых глаз следят за каждым его шагом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, пистолет скользил в руке. Он перехватил его поудобнее, вытер ладонь о куртку и пошел дальше.

Цех был огромным. Он шел уже минут десять, а конца не было видно. Фигуры становились чаще, они стояли плотнее, иногда так близко, что приходилось протискиваться между ними, касаясь плечами их золотистых тел. Каждое прикосновение вызывало разряд — не электрический, а какой-то другой, внутренний. Как будто мицелий пытался прочитать его мысли, заглянуть внутрь, найти слабое место.

И он находил.

— Михаил, — услышал он голос сзади. Голос жены.

Он не обернулся. Не остановился. Пошел быстрее.

— Миша, не уходи, — голос стал настойчивее, ближе. — Останься со мной. Мы так давно не виделись.

Он стиснул зубы. Телевизор говорил, что грибок подделывает голоса. Векшин говорил, что грибок подделывает голоса. Он сам знал, что это не она. Но голос был таким знакомым, таким родным, что ноги сами замедляли шаг.

— Посмотри на меня, Миша. Я здесь. Я рядом.

Он не выдержал. Обернулся.

Никого. Только фигуры — неподвижные, золотые, безликие. Но одна из них стояла ближе, чем раньше. И на ее лице проступили черты. Черты его жены.

— Нет, — сказал Михаил. — Ты не она.

— Я она, — ответила фигура, и голос был точной копией голоса Ольги. — Я всегда была здесь. Ты просто не хотел меня видеть.

Михаил закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Запах мицелия ударил в нос — сладкий, приторный, тошнотворный.

— Моя жена умерла три года назад, — сказал он, не открывая глаз. — Я держал ее за руку, когда она умирала. Она просила меня только об одном: позаботиться о Лене. И я забочусь. А ты — просто плесень. Плесень, которая научилась говорить.

Он открыл глаза. Фигура стояла на месте, но черты жены исчезли, сменившись гладкой золотистой поверхностью. Голос больше не звучал.

Михаил пошел дальше.

---

Он нашел дверь в подвал случайно — споткнулся о порог, которого не заметил в темноте. Дверь была металлической, ржавой, с массивной ручкой. Она не была заперта — Михаил дернул, и она открылась, со скрипом, который эхом разнесся по цеху.

За дверью была темнота. Другая темнота — не золотистая, не живая, а просто черная, как в погребе. Пахло сыростью, плесенью — настоящей, не золотой, — и чем-то старым, забытым.

Михаил включил фонарик и шагнул вниз.

Лестница была крутой, ступени деревянными, прогнившими. Они скрипели и прогибались под его весом, но выдерживали. Стены были бетонными, без мицелия — здесь грибок еще не добрался. Михаил спускался медленно, держась одной рукой за перила, второй сжимая пистолет.

Внизу был коридор. Длинный, узкий, с низким потолком. Стены — голый бетон, пол — цемент. Где-то в конце коридора горел свет. Настоящий, электрический — тусклый, мигающий, но живой.

Михаил пошел на свет.

Коридор петлял, поворачивал то вправо, то влево, и на каждом повороте Михаил ждал засады. Но никого не было. Только бетон, лампы под потолком и тишина.

Он дошел до двери. Тяжелой, металлической, с герметичным затвором — такие ставят на бункерах. На двери была табличка: «Бункер-6. Посторонним вход воспрещен».

Михаил постучал.

Тишина.

Постучал сильнее.

— Кто там? — голос из-за двери был слабым, хриплым, старческим.

— Михаил. Мне нужен доктор Векшин.

— Зачем?

— У меня дочь. Она заражена. Мне сказали, у вас есть лекарство.

Долгая пауза. Потом звук отодвигаемых засовов, лязг металла, и дверь открылась.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом, глубокими морщинами на лбу, в очках с толстыми линзами. Он был бледным, осунувшимся, с темными кругами под глазами. Одежда — мятая рубашка и брюки — висела на нем мешком, будто он похудел за последние дни, но не нашел времени сменить гардероб.

— Я Векшин, — сказал он. — Проходите. Только быстро. И закройте дверь.

---

Бункер оказался небольшим — две комнаты, заставленные оборудованием. В одной были стеллажи с пробирками, колбами, приборами, которые Михаил не мог опознать. Во второй — койка, стол, ноутбук и несколько коробок с консервами. Пахло химией, лекарствами и потом.

Векшин жестом указал на стул. Михаил сел. Ученый опустился на койку, потер лицо руками.

— Рассказывайте, — сказал он.

Михаил рассказал. Про Лену, про первую стадию, про золотую сетку под кожей. Про то, как она говорила голосом матери. Про то, как он связал ее и привез сюда.

Векшин слушал, не перебивая. Когда Михаил закончил, ученый долго молчал, глядя в стену.

— Вы пришли за антидотом, — сказал он наконец. — Я могу вам его дать.

Михаил выдохнул. Впервые за много часов напряжение немного отпустило.

— Но есть условия, — продолжил Векшин. — Во-первых, антидот — это не панацея. Он останавливает развитие грибка, но не обращает его вспять. Если ваша дочь уже перешла во вторую стадию, лекарство может не сработать. Оно только блокирует дальнейшее распространение. То, что уже изменилось — деформации тела, изменения в мозге, — останется.

— Она еще на второй стадии, — сказал Михаил, хотя не был до конца уверен. — Переход начался, но она еще узнает меня. Говорит. Понимает.

Векшин кивнул.

— Во-вторых, для синтеза антидота нужен чистый образец активного мицелия. Тот, что в реакторном зале — в сердце гнезда.

— Где это?

— В главном цехе, под маткой. Туда ведет центральный проход. Мицелий там самый плотный, самый живой. Образец нужно срезать стерильным инструментом и поместить в этот контейнер. — Векшин достал из ящика стола небольшой герметичный контейнер с механическим захватом. — Это не автоматизируется. Дроны здесь не работают — мицелий создает электромагнитные помехи. Роботизированная рука требует чистой зоны, а внутри реакторного зала каждая поверхность покрыта грибком. Нужен человек.

— Я пойду, — сказал Михаил.

— Я знаю, — Векшин посмотрел на него с чем-то похожим на сочувствие. — Но есть еще кое-что.

Он встал, подошел к стеллажу, достал шприц с прозрачной жидкостью.

— Это временное средство. Оно замедлит развитие болезни у вашей дочери на несколько часов. Введите его сейчас, и у вас будет время дойти до реакторного зала и вернуться. Но помните: оно работает только один раз. Если не успеете — она перейдет в третью стадию, и антидот уже не поможет.

Михаил взял шприц. Руки не дрожали — он сам удивился этому.

— Где реакторный зал?

— Идите обратно через цех. В конце, за колоннадой, будет дверь. Она открыта — мы ее взломали, когда прятались здесь. За ней — лестница вниз, еще один коридор, и реакторный зал. У вас есть два часа.

— Два часа?

— Максимум. Потом временное средство перестанет действовать, и болезнь вернется с удвоенной силой.

Михаил встал.

— Я вернусь.

Векшин посмотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать.

— Знаете, что сказал мне мой начальник, когда я предложил начать клинические испытания? «Векшин, вы слишком много на себя берете. Грибок — это не ваша вотчина. Это биологическое оружие, и мы не имеем права вмешиваться в его распространение».

— И что вы ответили?

— Я сказал, что грибок не различает, кто прав, а кто виноват. Он убивает всех. И если мы не вмешаемся, он убьет и нас, и наших детей, и всех, кто придет после нас.

Векшин замолчал, потом добавил:

— Меня уволили на следующий день. А через неделю грибок добрался до института. Теперь моя бывшая лаборатория — часть гнезда.

Михаил сжал шприц в руке.

— Я вернусь, — повторил он.

— Надеюсь, — сказал Векшин. — Потому что если нет — ваша дочь умрет. А я останусь здесь один, смотреть, как мицелий подбирается к этой двери.

Он указал на стену. Михаил только сейчас заметил, что бетон в углу покрыт тонкой золотистой сеткой. Грибок прорастал сквозь стены. Медленно, но верно.

— У вас есть час, может быть, два, — сказал Векшин. — Потом бункер станет частью гнезда. И я стану частью гнезда. Так что, Михаил, поторопитесь.

Михаил посмотрел на золотистую сетку в углу. Она пульсировала в такт его сердцебиению — или ему только казалось? Трудно было понять, где заканчивается реальность и начинается влияние грибка. Он уже слышал голоса, уже видел лица, которых здесь не могло быть. Может быть, и Векшин — всего лишь галлюцинация? Может быть, он разговаривает сам с собой в пустом бункере, а лекарства не существует?

Нет. Шприц в руке был настоящим. Тяжелым, холодным, с металлической иглой. Михаил поднес его к глазам, прочитал этикетку: «Временный ингибитор. Вводить внутримышечно». Каллиграфический почерк, черные чернила, капелька, которая расплылась в конце слова. Векшин писал это в спешке, но старательно. Слишком старательно для человека, который сдался.

— Если я не вернусь, — сказал Михаил, пряча шприц во внутренний карман куртки, — что будет с ней?

Векшин пожал плечами. Жест был усталым, почти равнодушным, но в глазах что-то мелькнуло. Что-то похожее на боль.

— Она умрет. Или не умрет. Зараженные на третьей стадии не умирают, Михаил. Они становятся частью этого. Они продолжают существовать, но уже не как люди. Их сознание... — он запнулся, подбирая слова, — их сознание переписывается. Грибок использует их воспоминания, их страхи, их любовь как приманку для других. Она будет звать вас. Голосом Лены. Лицом Лены. Но это будет не она.

— Я вернусь, — повторил Михаил. В третий раз. Словно заклинание, которое должно было сбыться, если произнести его достаточно громко.

Векшин посмотрел на него долгим взглядом. Потом подошел к столу, открыл ящик, достал небольшой армейский нож в кожаном чехле.

— Возьмите. Для образца. Нож стерильный — я обработал его спиртом. Срезайте мицелий у основания матки. Только не касайтесь самой матки руками — она выделяет споры. Если вдохнете — считайте, что вы уже здесь. Навсегда.

Михаил взял нож, повесил чехол на пояс. Кожа была старой, потертой, но пряжка блестела — Векшин ухаживал за инструментом, даже когда мир вокруг рушился. Это почему-то внушало доверие.

— И последнее, — сказал Векшин, когда Михаил уже взялся за ручку двери. — Грибок почувствует вас, когда вы войдете в реакторный зал. Он будет говорить с вами. Голосами тех, кого вы любите. Тех, кого вы потеряли. Тех, кого боитесь потерять. Не верьте. Идите быстро. Не оглядывайтесь.

— Я знаю, — сказал Михаил. — Я уже слышал.

— Вы слышали только начало, — голос Векшина стал тише, почти шепотом. — В реакторном зале они будут громче. Они будут кричать. Они будут плакать. Они будут умолять. Иногда они будут говорить то, что могли бы сказать настоящие. Иногда — то, что вы боитесь услышать. Не поддавайтесь. Если остановитесь — вы останетесь там навсегда.

Михаил кивнул, не оборачиваясь. Открыл дверь, шагнул в коридор.

За спиной щелкнул замок.

Глава 5. Цена информации

Михаил вернулся в главный цех через ту же дверь, что и пришел. Но теперь он знал, куда идти. Векшин сказал: «В конце, за колоннадой, будет дверь». Значит, нужно пересечь весь цех, пройти мимо фигур и золотых глаз, которые следили за ним из темноты. Сердце все еще колотилось после разговора с ученым, но в груди теплилась маленькая, хрупкая надежда.

Он сделал первый шаг. Мицелий под ногами пружинил, пульсировал, и каждый шаг отдавался эхом, которое многократно усиливалось, отражаясь от бетонных стен. В тишине цеха звуки казались слишком громкими, почти оглушительными. Михаилу казалось, что вся эта конструкция — стены, пол, потолок, фигуры — дышит в унисон, как один огромный живой организм. И он внутри него. Как бактерия, которая забрела в чужое тело.

Фигуры стояли на своих местах. Они не двигались, но Михаил чувствовал их взгляды. Сотни золотых глаз следили за ним, провожали его, оценивали. Он старался не смотреть на них, но краем глаза видел, как некоторые лица искажаются, принимая знакомые черты. Мелькнуло лицо матери, которую он не видел двадцать лет — она умерла, когда он был в армии, и он не успел попрощаться. Потом — лицо друга, погибшего в Чечне, молодого, смеющегося, каким он запомнил его на последней фотографии. Потом — лицо женщины, которую он когда-то любил, но потерял из-за своей работы, из-за вечных рейсов, из-за того, что не мог усидеть на месте.

Он не оборачивался. Не замедлял шаг. Шел прямо, глядя перед собой, на колоннаду, которая виднелась в конце цеха — высокие бетонные столбы, поддерживающие потолок, за которыми угадывалась дверь. До нее было метров двести, не больше, но каждый метр давался с трудом, будто он шел не по бетону, а по глубокому снегу.

— Михаил, — услышал он голос слева. Голос Лены.

Он стиснул зубы и продолжил идти. Не останавливаться. Не слушать.

— Папа, не уходи. Мне страшно.

— Это не ты, — прошептал он, чувствуя, как горло сжимается от спазма. — Это не ты...

— Папа, пожалуйста. Остановись. Они здесь. Они смотрят на меня. Я боюсь.

Голос был таким настоящим, таким испуганным, что Михаил почувствовал, как сердце сжимается от боли. Он знал, что это ловушка. Знал, что настоящая Лена сейчас в машине, связанная, без сознания. Но голос дочери был для него самым родным звуком на свете, и сопротивляться ему было почти невозможно. Ноги замедлялись сами собой, голова поворачивалась туда, откуда доносился голос.

Он увидел Лену. Она стояла между двумя фигурами, в той же одежде, в которой он оставил ее в кабине — синяя куртка, джинсы, кроссовки. Лицо было бледным, почти прозрачным, глаза полными слез, руки дрожали. Она выглядела точно так же, как вчера вечером, когда он вошел в ее комнату и увидел впервые эти золотые прожилки под кожей.

— Папа, зачем ты меня бросил? — спросила она. — Ты обещал, что не бросишь. Ты всегда обещаешь и всегда бросаешь.

Михаил остановился. В горле встал комок, который невозможно было проглотить. Он сжимал пистолет так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Ты не Лена, — сказал он, но голос его дрожал, и он сам не верил своим словам.

— Я Лена, папа. Посмотри на меня. Я же твоя дочь. Ты узнаешь меня? Ты помнишь, как мы ездили на Байкал? Как ты учил меня плавать? Как я боялась воды, а ты сказал: «Я буду держать тебя за руку»?

Она протянула к нему руки. На запястьях были следы от ремней — красные полосы, которые он сам оставил, когда связывал ее. Эта деталь была точной. Слишком точной. Грибок видел все, что видел Михаил. Читал его воспоминания, как открытую книгу.

Михаил сделал шаг к ней. Потом другой. Пистолет опустился, и рука, сжимавшая его, расслабилась. Он чувствовал, как слезы подступают к глазам, как дыхание становится прерывистым, как все его тело кричит: «Подойди к ней, обними ее, спаси ее».

— Папа, — Лена улыбнулась. Улыбка была еë — та самая, которой она улыбалась, когда он возвращался из рейса, когда бросал сумку в прихожей и говорил: «Я дома». — Я знала, что ты вернешься, что ты меня не бросишь.

Он подошел к ней вплотную, протянул руку, чтобы коснуться ее лица. Он хотел почувствовать ее кожу, ее тепло, убедиться, что она настоящая. Но в тот момент, когда пальцы почти коснулись щеки, он увидел ее глаза.

Они были, совсем золотыми, без единого проблеска карих крапинок, которые он так любил. В них не было ничего человеческого — только пустота и терпеливое ожидание.

Михаил отдернул руку, словно обжегшись, и сделал шаг назад.

— Ты не Лена, — сказал он, и голос его стал твердым, холодным, как лезвие ножа. — Ты не моя дочь. Моя дочь там, в машине. Она ждет меня, пока я делаю то, что должен сделать. А ты — просто плесень, которая научилась говорить. И которая боится, что я найду лекарство.

Лицо Лены исказилось. Улыбка превратилась в оскал — широкий, неестественный, полный мелких острых зубов, которых у его дочери никогда не было. Глаза загорелись золотом, и фигура сделала шаг к нему, протягивая руки, которые вдруг стали длиннее, чем должны были быть.

Михаил развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Сзади раздался крик — нечеловеческий, полный ярости и боли, — но он не остановился. Он слышал, как голос Лены сменяется другими голосами — матери, отца, друзей, — как они сливаются в один многоголосый хор, который проклинает его, умоляет, угрожает. Но он шел шаг за шагом, продолжая идти к колоннаде.

---

Колоннада приближалась. Бетонные столбы были покрыты мицелием, который свисал с них толстыми жгутами, похожими на змей, готовых к атаке. Между столбами виднелась дверь — металлическая, ржавая, с массивной ручкой и предупреждающей надписью, которую почти полностью скрывал золотистый налет. Такая же, как та, что вела в бункер Векшина.

Михаил ускорил шаг. Фигуры расступались перед ним, словно не хотели стоять у него на пути. Или, может быть, они просто знали, что он вернется. Что он никуда не денется. Что гнездо уже почувствовало его, и теперь не отпустит. Он был помечен, как зверь в лесу. Куда бы он ни пошел, грибок будет знать, где он.

Он дошел до двери, дернул ручку. Дверь поддалась не сразу — петли заскрипели, металл застонал, будто сопротивляясь, но она открылась. За ней была обыкновенная темнота, как в подвале или погребе, куда он в детстве боялся спускаться за картошкой.

Михаил включил фонарик и шагнул внутрь.

---

Он шел по коридору, который, казалось, уходил в бесконечность. Стены были бетонными, без мицелия, но сырыми, покрытыми плесенью — настоящей, черной, вонючей, которая пахла так же, как подвал в доме его бабушки. Пахло затхлостью, гнилью и чем-то сладковатым — запахом, который Михаил уже научился узнавать. Запахом грибка. Он был здесь повсюду, в воздухе, в воде и даже в бетоне.

Коридор петлял, поворачивал то вправо, то влево, и на каждом повороте Михаил ждал засады. Он сжимал пистолет, готовый выстрелить в любой момент. Но никого не было. Только тишина и его шаги, которые эхом разносились по коридору, и только свет фонарика, который выхватывал из темноты очередной отрезок пути. Стены были исписаны какими-то формулами и схемами — наверное, Векшин или его предшественники использовали этот коридор как рабочее пространство. Михаил не понимал написанного, но почувствовал уважение к людям, которые пытались бороться с тем, что сейчас дышало над его головой.

Он думал о Лене. О том, что она сейчас в машине, связанная, одна, в окружении зараженных. О том, что часы тикают, и каждая минута приближает ее к третьей стадии.

Он думал о Векшине. О том, что ученый остался в бункере, зная, что грибок прорастает сквозь стены. Зная, что у него нет шансов выбраться. Но он остался. Потому что считал, что его работа важнее его жизни. Или потому что ему просто некуда было идти.

Он думал о голосах. О том, как легко они обманывают, как точно копируют интонации, как умело играют на слабостях. И о том, как трудно устоять, когда слышишь голос того, кого любишь. Он почти поддался. Почти поверил. Почему? Потому что хотел верить. Потому что легче было поверить, что дочь здесь, рядом, живая, чем идти дальше в эту тьму, в этот ад, чтобы добыть образец, который, возможно, ничего не изменит.

Коридор закончился еще одной дверью. Тяжелой, металлической, с предупреждающей надписью: «Осторожно! Высоковольтное оборудование! Не входить без средств индивидуальной защиты!» Надпись была старой, выцветшей, сделанной еще в советские времена. Михаил толкнул дверь, и она открылась с протяжным скрипом, который эхом разнесся по всему коридору.

За ней был реакторный зал.

---

Он понял это сразу. Воздух здесь был другим — густым, тяжелым, насыщенным спорами, которые кружились в свете фонарика, как мелкая золотая пыль. Фонарик выхватывал из темноты золотистое свечение, которое исходило отовсюду: от стен, потолка, пола и огромной пульсирующей массы в центре зала. Свет был теплым, почти уютным, и это пугало больше, чем если бы он был холодным и мертвенным.

Матка.

Она была огромной — высотой с трехэтажный дом, шириной с автобус. Она пульсировала, дышала, переливалась золотом, как сердце гигантского зверя. От нее отходили толстые жгуты мицелия, которые тянулись к стенам, потолку и полу, прорастираясь сквозь бетон и уходя вглубь земли, соединяя эту матку с другими, которые могли быть где-то еще. Вокруг матки стояли фигуры — десятки, сотни зараженных на третьей стадии. Они не двигались, не дышали, но были живы. Их кожа светилась золотом, и на ней пульсировали нити, соединяющие их с маткой. Они были как органы одного тела — сердце, легкие, печень.

Михаил замер на пороге. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, пистолет скользил в руке. Он чувствовал, как грибок пытается проникнуть в его сознание, как голоса шепчут что-то на грани слышимости, как матка пульсирует в такт его сердцебиению — или его сердце бьется в такт матке? Трудно было понять, где заканчивается реальность и начинается влияние грибка.

— Ты пришел, — услышал он голос. Не один — сотни голосов, сливающихся в один хор. Мужские, женские, детские, стариковские. Все они говорили одновременно, и слова были одинаковыми. — Мы ждали тебя. Мы знали, что ты придешь.

Михаил сделал шаг вперед. Фигуры расступались перед ним, открывая проход к матке. Золотые глаза следили за ним, провожали его, но никто не пытался его остановить. Им это было не нужно. Они знали, что он сам подойдет и коснется. И тогда он станет одним из них.

Он достал нож, который дал Векшин. Лезвие блеснуло в золотистом свете, отражая его сотнями мелких бликов. Михаил подошел к матке вплотную, чувствуя, как от нее исходит жар — живой, пульсирующий жар, который заставлял кожу гореть, а глаза слезиться. Матка была теплой, как тело, и гладкой, как кожа, и Михаил с отвращением понял, что она напоминает ему что-то живое.

— Не делай этого, — сказал голос справа. Голос Лены. — Папа, не делай этого. Пожалуйста. Я прошу тебя.

Он не обернулся. Сжал нож крепче.

— Ты убьешь меня, — сказал голос слева. Голос Ольги. — Ты убьешь нас всех. Мы часть тебя, Миша. Ты не можешь убить нас.

Он поднес нож к основанию матки, где от нее отходил тонкий золотистый жгут. Жгут пульсировал, переливался, и в его пульсации было что-то живое, что-то, что напоминало сердцебиение. Или дыхание. Или что-то еще, для чего у людей нет названия.

— Папа, пожалуйста, — Лена плакала. Он слышал ее слезы, ее всхлипы, ее мольбы. — Не делай этого. Я здесь. Я с тобой. Я всегда была с тобой. Зачем тебе лекарство, если я здесь? Останься со мной. Мы будем всегда вместе.

Михаил закрыл глаза. Вдохнул тяжелый воздух, наполненный спорами, и почувствовал, как они оседают в легких, как прорастают внутри, как тянутся к его крови. Выдохнул. Открыл глаза.

— Ты не Лена, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным, почти безразличным. — Ты не моя дочь. Моя дочь там, в машине. Она ждет меня, пока я делаю то, что должен сделать. А ты — просто грибок. Грибок, который боится, что я его уничтожу. Грибок, который умеет говорить, но не умеет любить. И поэтому ты никогда не поймешь, зачем я это делаю.

Он полоснул ножом по жгуту.

Золотистая жидкость брызнула из раны, горячая, липкая, пахнущая металлом и гнилью и еще чем-то сладким, приторным, от чего тошнило. Матка содрогнулась — вся, от основания до вершины, — и из нее вырвался звук. Не крик, не стон, а что-то среднее между воплем и вздохом, между мольбой и проклятием. Звук был таким громким, что Михаил прижал руки к ушам, но он все равно проникал внутрь, вибрировал в костях, заставлял зубы ныть, а глаза слезиться.

Фигуры вокруг зашевелились. Они поворачивали головы, открывали рты, но не издавали ни звука. Только смотрели. Сотни золотых глаз смотрели на него, и в них не было ненависти. Только любопытство. И голод. И терпение, которое страшило больше, чем любая агрессия.

Михаил срезал кусок жгута, стараясь не касаться его руками. Кусок был размером с палец, пульсирующий, живой. Он положил его в контейнер, который дал Векшин, и захлопнул крышку. Контейнер щелкнул, герметично закрываясь, и в ту же секунду матка содрогнулась снова. Сильнее. Громче. Ее пульсация стала хаотичной, неритмичной, как сердце перед остановкой.

Фигуры сделали шаг вперед. Все одновременно. Как солдаты, которые получили приказ. Как марионетки, за ниточки которых дернул кукловод.

Михаил развернулся и побежал.

---

Он бежал по коридору, не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Фонарик прыгал в руке, выхватывая из темноты то стену, то пол, то потолок, то чьи-то лица, которых здесь не могло быть. Сзади слышались звуки — шарканье сотен ног, которые двигались за ним, не отставая, не приближаясь. Они знали, куда он идет. Они знали, что он вернется к машине, к дочери. И они будут ждать его там.

Он выскочил в главный цех. Фигуры здесь тоже зашевелились — они поднимались с мест, разворачивались к нему, протягивали руки, тянулись золотистыми нитями. Золотистые нити тянулись к нему отовсюду, обвивали ноги, пытались удержать, впивались в кожу, оставляя тонкие царапины, которые сразу начинали зудеть.

Михаил вырвался, перепрыгивая через жгуты, уклоняясь от рук, которые хватали его за куртку, за волосы, за плечи. Он бежал к выходу, к пролому в стене, через который вошел. Сзади слышался шум — топот, шепот, крики, плач, смех — все голоса, которые он когда-либо слышал, сливались в один оглушительный хор.

Он выскочил наружу, в серый свет утра, и побежал к фуре. Мицелий под ногами пружинил, тянул его вниз, но он не останавливался. Не оглядывался. Он сжимал контейнер в руке, чувствуя, как образец внутри пульсирует, как он пытается прорасти сквозь пластик, как он живет своей собственной жизнью.

Фура стояла на том же месте, где он ее оставил. Дверь была закрыта, ремни на месте, Лена — внутри. Она спала, или то, что сейчас было сном, и золотистое свечение под ее кожей стало ярче, чем когда-либо. Оно освещало кабину изнутри, делая ее похожей на аквариум с золотой рыбкой.

Михаил открыл дверь, забрался внутрь, заперся. Руки дрожали, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Он достал контейнер, посмотрел на золотистый жгут, который пульсировал внутри, и спрятал его в карман. Потом достал шприц с временным ингибитором, который дал Векшин, и посмотрел на Лену.

— Я вернулся, — сказал он, хотя она не могла его слышать. — Я принес то, что нужно. Сейчас я введу тебе это, и у нас будет время. Два часа. Я успею.

Он взял ее руку, нашел вену. Кожа была горячей, почти обжигающей, и под ней пульсировали золотистые нити. Михаил ввел иглу, медленно нажал на поршень. Прозрачная жидкость ушла в вену, и Лена вздрогнула. Ее тело дернулось, выгнулось, потом обмякло. Золотистое свечение под кожей стало тусклее, но не исчезло полностью.

Михаил убрал шприц, проверил ремни. Все было на месте. Он завел двигатель, развернул фуру и поехал обратно к бункеру, чтобы Векшин синтезировал антидот.

Время почти вышло.

Глава 6. Новый путь

Фура ревела двигателем, продираясь сквозь золотистую паутину, которая затянула выезд с территории завода. В свете фар мицелий казался не просто живым — он казался разгневанным, почти осознанным в своей ярости. Жгуты, которые Михаил перерубил в реакторном зале, словно посылали сигнал тревоги по всей биомассе, и теперь гнездо реагировало на вторжение как единый организм, пытаясь захлопнуть ловушку.

Колеса буксовали в вязкой субстанции, покрывавшей асфальт. Она была теплой, почти горячей, и пахла не только гнилью, но и чем-то кисловатым, похожим на запах прокисшего теста. Михаил выкручивал руль до упора, чувствуя, как многотонная машина, обычно такая послушная и предсказуемая, становится неповоротливой и капризной, словно сама не хочет покидать это место. Из зеркала заднего вида на него смотрела стена золотого тумана — споры, поднятые в воздух его бегством. Они кружились в свете габаритных огней, создавая иллюзию снежной метели, только вместо снежинок в воздухе висели микроскопические частицы чужеродной жизни. И в этом тумане двигались тени. Медленно, неуклюже, но неотвратимо, как морские волны во время прилива. Они шли к дороге, спотыкаясь о собственные ноги, которые уже начали врастать в землю, но все еще несли их вперед, повинуясь беззвучному приказу матки.

Михаил бросил взгляд на спальное место. Лена лежала неподвижно, опутанная ремнями, словно пленница в средневековой камере пыток. После укола временного ингибитора свечение ее кожи стало тусклым, болезненным, словно у лампы, в которой заканчивается масло и вот-вот обнажится раскаленный фитиль. Она дышала тяжело, с влажным хрипом, который доносился откуда-то из глубины груди, как будто легкие были заполнены жидкостью. Но, по крайней мере, молчала. Ее сознание было где-то далеко, в липких лабиринтах, которые выстраивал грибок в ее мозгу, перебирая воспоминания, как карточную колоду, и подсовывая ей образы матери, умершей три года назад, или картины детства, искаженные и перекроенные под нужды паразита.

«Держись, — мысленно приказал он ей, хотя знал, что она не слышит. — Осталось немного. Совсем чуть-чуть».

Дорога до бункера Векшина, которая заняла у него в прошлый раз пятнадцать минут, сейчас казалась вечностью, растянутой в пространстве и времени. Фура ползла по разбитому проселку, объезжая брошенные легковушки и перепрыгивая через обломки бетонных плит, которые валялись тут и там, словно после бомбежки. Один раз Михаил услышал глухой удар о борт — тяжелый, влажный, с чавкающим звуком, от которого кровь стыла в жилах. Он не посмотрел в зеркало. Он знал, что это такое, и знал, что остановка сейчас — это билет в один конец в гнездо, где его сознание растворят в общем хоре голосов, а тело станет удобрением для мицелия.

Наконец, впереди показался пролом в заборе, через который он выехал к цеху час назад. Михаил заглушил двигатель, оставив ключи в замке зажигания. Времени на то, чтобы парковаться по правилам, не было. Векшин сказал: два часа. Прошло уже почти полтора, и каждая минута, утекающая сквозь пальцы, приближала Лену к точке невозврата.

Он схватил контейнер с пульсирующим золотым жгутом. Даже через толстый пластик он чувствовал жар, исходящий от образца, — сухое, злое тепло, которое обжигало ладонь даже сквозь перчатку. Жгут бился в замкнутом пространстве, как выброшенная на берег рыба, пытаясь найти выход, пытаясь прорасти сквозь стенки контейнера. Михаил видел, как на внутренней поверхности пластика появляются тончайшие золотистые нити — мицелий пытался захватить даже свой временный дом.

— Я быстро, — бросил он Лене, хотя понимал, что она не слышит и не понимает. Сейчас она была где-то далеко, возможно, разговаривала с матерью в своем внутреннем мире, искаженном грибком.

Спрыгнув на землю, Михаил побежал. Ноги скользили по мицелию, который здесь, на окраине гнезда, был тоньше, но агрессивнее — нити моментально обвивали ботинки, пытаясь приклеить подошву к земле, словно живой клей. Он рвал их с мясом, не снижая темпа, чувствуя, как они лопаются под натяжением, оставляя на коже ботинок влажные золотистые следы. Воздух вокруг был пропитан спорами — они висели в нем, как пыль в солнечном луче, и каждая вдохнутая частица могла стать началом конца. Но Михаил уже не думал об этом. Если он заразится — значит, так тому и быть. Главное — спасти дочь.

Дверь в подвал была открыта. Странно. Он помнил, что закрывал ее. Или не закрывал? В панике, когда бежал от матки, спасая свою жизнь и контейнер с образцом, он мог забыть. Но память услужливо подсовывала картинку: он захлопывает тяжелую металлическую дверь и слышит, как лязгает засов. Так почему она открыта?

Он нырнул в темноту лестничного пролета. Включил фонарик на телефоне — зарядки оставалось пятнадцать процентов, надо было экономить. Луч света выхватил из мрака ступени, покрытые... нет, не мицелием. Кровью. Свежая, темная, почти черная в искусственном свете, кровь тянулась тонкой дорожкой вниз, к бункеру. Капли были крупными, с рваными краями — так бывает, когда человек ползет, волоча за собой раненую ногу, и кровь размазывается по бетону.

Михаил выхватил пистолет. Он знал, что патронов мало — всего три, — и что против того, что могло проникнуть сюда, свинец почти бесполезен. Но холод металла в руке придавал сил, возвращал ощущение контроля над ситуацией, пусть и иллюзорное.

Он спускался быстро, но бесшумно, прижимаясь спиной к холодному бетону, который здесь, внизу, был влажным и пах подвалом — запахом детства, запахом картошки и солений, который сейчас казался почти родным. Коридор внизу встретил его все той же сыростью и запахом химии — резким, медицинским, с нотками спирта и еще чего-то неуловимого, что бывает только в лабораториях. Дверь в бункер Векшина была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый электрический свет — желтоватый, неровный, работающий от генератора, который давно требовал обслуживания.

— Векшин? — позвал Михаил, держа палец на спусковом крючке и чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.

В ответ раздался стон. Человеческий. Полный боли, но не агонии — скорее, стон человека, который только что пережил что-то очень страшное и теперь пытается прийти в себя.

Михаил толкнул дверь носком ботинка, держа пистолет наготове. Увиденное заставило его на секунду замереть на пороге, переваривая картину.

Ученый сидел на полу, прислонившись спиной к железной койке, которая служила ему постелью. Его левая штанина была разрезана до колена, а икра перетянута резиновым жгутом, который он, видимо, снял с какого-то прибора. На полу валялся скальпель с окровавленным лезвием, бинты, пропитанные кровью насквозь, и пустая ампула с чем-то желтым — возможно, антисептик или местное обезболивающее, которое уже не помогало. Лицо Векшина было белее мела, на лбу выступила испарина, капли пота стекали по морщинам и падали на воротник рубашки. Но глаза смотрели ясно и трезво, с той особой сосредоточенностью, которая бывает у людей, привыкших работать в экстремальных условиях.

— Вы опоздали, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла жуткой, похожей на оскал черепа, обтянутого кожей. — Или пришли вовремя. Смотря как посмотреть.

— Что случилось? — Михаил опустил пистолет и быстро подошел к нему, опускаясь на корточки. Только теперь он увидел то, что лежало на полу, рядом с бинтами и скальпелем. Кусок человеческой плоти, аккуратно вырезанный, с ровными краями — видно, что резал профессионал, знающий анатомию. И на этом куске плоти, прямо в мышечных волокнах, пульсировала тонкая золотистая сетка, пытаясь прорасти даже сейчас, даже будучи отделенной от тела.

— Пока вас не было, я решил проверить стену, — Векшин кивнул на угол бункера, и голос его был ровным, почти лекторским, словно он рассказывал студентам о ходе эксперимента. Там, где раньше была лишь тонкая паутинка мицелия, которую Михаил заметил при первом посещении, теперь красовалась плотная золотая бляшка размером с человеческую ладонь. От нее тянулись толстые жгуты вглубь бетона — Михаил видел трещины в стене, которые заполнила золотистая масса, расширяя их и проникая все дальше. — Прорастание ускорилось. Я задел ее плечом, когда тянулся за реактивами. Она выстрелила спорой прямо под кожу. Быстро, как укол адреналина. Я даже не сразу почувствовал — только жжение и тепло, которое начало подниматься вверх по ноге. Пришлось импровизировать.

Михаил с ужасом смотрел на самодельную операционную. Векшин вырезал зараженную ткань сам себе, без наркоза, в одиночестве, в бункере, который вот-вот станет его могилой. Он сидел на холодном полу, истекая кровью, и при этом его руки не дрожали — он сделал то, что должен был, с точностью хирурга и выдержкой солдата.

— Я еще жив, — резко сказал ученый, заметив его взгляд, в котором смешались ужас и восхищение. — И это главное. Кровотечение я остановил, антисептик ввел. Инфекция мне пока не грозит. А вот образец... Образец принесли?

Михаил молча протянул контейнер. Векшин схватил его трясущимися руками, которые только сейчас начали выдавать пережитое напряжение, поднес к свету настольной лампы. Золотой жгут внутри забился активнее, словно почувствовав близость человека — его тепло, его электрические импульсы, его жизнь. Он метался по контейнеру, ударяясь о прозрачные стенки, и Михаил мог поклясться, что слышит тихий, почти неслышимый звук — не то писк, не то скрежет.

— Отлично, — выдохнул Векшин, и в его голосе впервые за все время прозвучало что-то похожее на радость. — Чистый, активный, маточный. Лучше и быть не могло. Видите, как пульсирует? Это значит, что связь с маткой еще не разорвана полностью, она продолжает посылать сигналы. Но в контейнере он изолирован, не может получать команды. Идеальный материал для синтеза антидота. Дайте мне двадцать минут. И помогите мне встать, черт возьми.

Михаил рывком поднял ученого на ноги, чувствуя, как тот всем весом наваливается на его плечо. Векшин зашипел от боли, когда раненая нога коснулась пола, но доковылял до стола с аппаратурой, цепляясь за край столешницы. Он работал быстро, ловко, несмотря на боль и слабость, которые, казалось, только подстегивали его. Поместил жгут в какой-то анализатор, который загудел, разогреваясь, потом перенес часть биомассы в центрифугу, смешивая с реагентами из холодильника — прозрачными жидкостями в стеклянных ампулах, подписанных аккуратным почерком. Руки его двигались автоматически, словно он проделывал эту процедуру сотни раз, хотя Михаил знал, что антидот синтезируется впервые в истории.

Михаил стоял в стороне, сжимая пистолет и глядя то на дверь, то на стену с золотой бляшкой. Ему казалось, что он слышит, как мицелий скребется в бетоне, как он прогрызает себе путь внутрь, миллиметр за миллиметром. Звук был едва уловимым, на границе восприятия, но он был — тонкий, сухой, как будто тысячи маленьких жучков точат дерево.

— Почему вы сами не ушли? — спросил Михаил, чтобы нарушить звенящую тишину и отвлечься от этих звуков. — Можно было попытаться. У меня фура, места хватит.

— Куда? — не оборачиваясь, бросил Векшин, продолжая работать с центрифугой. — Там, наверху, ничего нет. Только гнездо и смерть. Города больше не существует — вы же видели. Военные не справятся, правительство эвакуировалось. А здесь... моя работа. Моя вина. И, возможно, искупление.

— Вина? — переспросил Михаил. — Вы же ученый, вы пытались спасти людей. Вы создали антидот.

Векшин на секунду замер, держа пипетку над пробиркой. Жидкость в пипетке была янтарной, маслянистой, она переливалась в свете лампы, как жидкое золото.

— Этот грибок, Михаил, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова, — его создали люди. Не здесь. В другом институте, за Уралом. Секретный объект, биологическое оружие нового поколения. Мы знали о нем. Мы знали, что он вырвался из-под контроля, когда произошла авария. Знали, что он распространяется, и молчали. Думали, что сможем контролировать, что используем его во благо — для создания новых материалов, для медицины, для энергетики. А он просто ждал. Он умнее, чем мы думали.

Векшин замолчал, полностью погрузившись в процесс. Через пятнадцать минут — Михаил считал секунды по часам на стене — в его руках оказался шприц, заполненный жидкостью цвета старого янтаря с золотистыми искрами, которые плавали внутри, как звезды в миниатюрной галактике.

— Готово, — сказал он, и голос его дрогнул. — Антидот. Одна доза.

— Почему одна? — спросил Михаил, забирая шприц. Тот был теплым, почти горячим в его ладони.

— Потому что образец маленький, — Векшин тяжело оперся о стол обеими руками, словно ноги отказывались его держать. — И потому что я не знаю, сработает ли он. Это экспериментальный образец, понимаете? Я не проводил клинических испытаний. Я даже не уверен, что он не убьет ее быстрее, чем грибок. Но выбора у нас нет. Идите. Вводите ей. Прямо в сердце — это единственный способ доставить препарат к основному узлу мицелия. Грибок концентрируется там, вокруг сердца, используя его как насос для распространения по телу. Если ввести антидот туда, он пойдет по тем же каналам и уничтожит паразита изнутри.

Михаил сжал шприц в кулаке. Он был ледяным — или это его руки стали ледяными от страха? Трудно было понять, где заканчивается реальность и начинается воздействие пережитого ужаса.

— Уходите отсюда, — сказал он Векшину. — Идемте с нами. В кабине есть место, я расчищу спальное отделение. Вы ранены, вам нужна помощь. Мы найдем врача, больницу — что-нибудь.

Векшин посмотрел на свою раненую ногу, потом на золотую бляшку в углу, которая стала еще больше за те пятнадцать минут, что он работал. Теперь от нее отходили тонкие жгуты, которые ползли по полу, словно корни растения в ускоренной съемке.

— Я не дойду, — спокойно ответил он. — И я не хочу. Оставьте меня. Если антидот сработает... считайте, что я сделал что-то хорошее в своей паршивой жизни. Что-то, что перевесит все мои ошибки. А теперь идите. Ваша дочь умирает, пока вы тут со мной разговариваете.

Михаил хотел возразить, хотел схватить ученого и вытащить силой, взвалить на плечо и унести. Но в глазах Векшина он увидел не страх, а облегчение. Странное, почти блаженное облегчение человека, который наконец-то может остановиться, перестать бороться, перестать нести груз ответственности. Человек сделал свой выбор, и этот выбор был осознанным.

— Спасибо, — только и смог выдавить Михаил, чувствуя, как комок подступает к горлу. — За все.

— Идите, — повторил Векшин и отвернулся к своим приборам, давая понять, что разговор окончен.

Михаил вышел из бункера, не оглядываясь. За его спиной щелкнул замок — ученый закрылся изнутри. И почти сразу же Михаил услышал звук. Глухой, тяжелый удар, словно что-то большое и мягкое упало на пол. А потом тишина.

Он не стал проверять, что произошло. Он побежал наверх, к фуре, к дочери.

---

В кабине фуры стоял запах разложения, смешанный с запахом мицелия — сладковато-гнилостный, приторный, от которого тошнило и кружилась голова. Лена больше не светилась золотом. Она посерела. Кожа приобрела оттенок старого воска, какой бывает у покойников в морге, а прожилки под ней стали не желтыми, а черными, похожими на вены на срезе испорченного мяса. Некроз. Грибок, лишенный возможности управлять телом из-за временного ингибитора, начал его просто убивать, переваривая изнутри, поглощая клетку за клеткой, превращая живое в мертвое.

— Лена, — позвал Михаил, забираясь на спальное место и разрезая ремни ножом. Лезвие было все еще острым, оно легко вошло под натянутую кожу ремней, и они лопнули с сухим треском.

Она не реагировала. Глаза были приоткрыты, но зрачки закатились, оставив только белки с черной сеткой лопнувших сосудов — страшное зрелище, от которого у Михаила перехватило дыхание. Она была похожа на труп. На тот самый труп, который он видел в своих кошмарах последние три года, только теперь это была не жена, а дочь.

Он вспомнил слова Векшина. Прямо в сердце.

Руки дрожали так, что он едва не выронил шприц. Пришлось сделать глубокий вдох, задержать дыхание, сосчитать до десяти, как учили в армии перед выстрелом. Он расстегнул ее куртку, разорвал тонкую водолазку — ткань поддалась легко, с треском, обнажая бледную, серую кожу. На груди, слева, пульсировала самая толстая золотая жила, уходящая куда-то глубоко под ребра. Она билась в ритме, который не совпадал с ритмом ее сердца — два пульса в секунду там, где сердце давало один слабый, едва ощутимый толчок. Грибок жил своей жизнью, игнорируя организм-носитель.

Михаил приставил острие иглы к коже между ребрами. Он помнил, куда бить — в армии учили и этому, хотя он никогда не думал, что придется применять эти знания на собственной дочери. Чуть левее грудины, под углом, чтобы пройти между ребрами и попасть в сердечную мышцу.

— Прости меня, — прошептал он и резким, отработанным когда-то движением вонзил иглу.

Лена дернулась. Ее тело выгнулось дугой с такой силой, что ремни, которыми он еще не успел связать ноги, лопнули, и она едва не вылетела с кровати. Михаил навалился на нее всем весом, удерживая иглу в нужном положении и продолжая давить на поршень. Из горла Лены вырвался крик — чистый, звонкий, человеческий. Крик боли, не искаженный грибком, не обработанный его фильтрами. И в этом крике Михаил узнал голос своей дочери. Не тот, что звучал в гнезде, когда грибок пытался его обмануть, а настоящий, полный ужаса и жизни.

Он надавил на поршень до конца. Янтарная жидкость ушла в сердце.

Тело Лены рухнуло на матрас, как подкошенное. Крик оборвался так же внезапно, как начался. Золотая жила на груди запульсировала с бешеной скоростью — раз, другой, третий, все быстрее и быстрее, пока не превратилась в сплошное золотое пятно. Потом еще быстрее. А потом... остановилась. Просто перестала пульсировать, словно кто-то выключил рубильник.

Прямо на глазах у Михаила черные прожилки под кожей начали светлеть — сначала до темно-серого, потом до бледно-желтого, а затем просто растворяться, словно сахар в горячей воде. Это было похоже на магию, на чудо, на то, чего не могло быть в реальном мире, но что происходило здесь и сейчас.

Секунда. Другая. Третья.

Лена открыла глаза.

Они были карими. Теплыми, живыми, с золотистыми крапинками, как в солнечный день — теми самыми крапинками, которые Михаил так любил и которые думал, что больше никогда не увидит. Усталые, заплаканные, окруженные темными кругами от пережитого, но живые. Человеческие. Ее собственные.

— Папа? — прошептала она, и голос ее был слабым, как у новорожденного котенка, но в нем звучала она — его Лена, его дочь, его маленькая девочка, которую он помнил с пеленок. — Папа, мне холодно.

Михаил, не помня себя, рухнул перед ней на колени, прижал ее к груди и зарыдал. Впервые за все это бесконечное утро, за все эти часы кошмара, он позволил себе разрыдаться в голос, не сдерживаясь, не стесняясь своей слабости. Он плакал, уткнувшись лицом в ее волосы, которые пахли не мицелием, а обычным потом и страхом, и чувствовал, как ее руки, еще слабые, дрожащие, обнимают его за шею.

— Ты приехал, — сказала она, и это было не утверждение, а удивление. Словно она до последнего не верила, что он вернется. — Ты меня не бросил.

— Никогда, — прошептал он в ответ, глотая слезы. — Никогда не брошу.

---

Он дал ей пятнадцать минут, чтобы прийти в себя. Напоил теплой водой из термоса, укутал в свою запасную куртку, которая была ей велика на несколько размеров. Лена дрожала, зубы ее выбивали мелкую дробь, но взгляд был осмысленным и ясным. Она помнила только обрывки: школу, сирену, которая выла за окном, странный жар, который начался после уроков, и голос мамы, которая звала ее гулять в парк. Тот самый парк, где они гуляли в детстве, когда мама еще была жива. Она помнила, как хотела пойти на этот голос, но что-то ее удерживало — то ли страх, то ли смутное ощущение, что мама не может звать ее, потому что мамы больше нет.

— Мы должны уехать отсюда, — сказал Михаил, заводя двигатель. Мотор зарычал, оживая, и этот звук показался ему самым прекрасным на свете. — Здесь скоро все рухнет. Гнездо почувствовало, что мы сделали, и оно будет мстить.

— Куда мы поедем? — спросила Лена, кутаясь в куртку и глядя в окно на золотистый туман, который клубился над заводом.

— Не знаю, — честно ответил он. — Подальше от города. Может, к горам, как ты и хотела.

Фура выехала на трассу. Завод позади окутало облако спор — гнездо словно провожало их, но уже не могло дотянуться. Михаил гнал машину на восток, прочь от серых кварталов, прочь от золотой смерти, которая осталась позади. Дорога была пустой — только брошенные автомобили, мусор, гонимый ветром, и редкие фигуры вдалеке, которые при виде фуры начинали двигаться в ее сторону, но быстро отставали.

Через час езды по пустой, усыпанной листьями и мусором дороге, они наткнулись на блокпост. Вернее, на то, что от него осталось. Военный «Урал» стоял, перевернутый на бок, словно его сбросила с дороги гигантская рука. Рядом валялись гильзы — много, целые россыпи, — и два тела в камуфляже, которые уже начали разлагаться. Но за блокпостом, в небольшой рощице у реки, где деревья стояли голые и черные на фоне серого неба, Михаил заметил дым. Не черный, маслянистый дым пожарища, который он видел в городе, а легкий, почти мирный дымок костра, который вьется тонкой струйкой и пахнет деревом.

Он сбавил скорость, всматриваясь вдаль. Дым был ровным, спокойным — кто-то развел костер и поддерживал его, не боясь привлечь внимание. Либо глупцы, либо люди, уверенные в своей способности защититься.

— Там люди, — сказала Лена, вглядываясь вперед. Голос ее все еще был слабым, но в нем появились нотки любопытства — того самого, которое Михаил помнил с ее детства.

— Да. Но мы не знаем, какие это люди.

Михаил остановил фуру метрах в ста от рощи, там, где дорога делала поворот и машину не было видно от костра. Он взял пистолет, пересчитал патроны — осталось три. Три патрона против неизвестности. Против возможных мародеров, бандитов или зараженных, которые еще умели разводить костры. Велел Лене запереть дверь изнутри и не высовываться, пока он не позовет. Если через десять минут он не вернется — пусть уезжает. Ключи в замке зажигания, дорога прямая, бензина полбака.

— Я вернусь, — сказал он, хотя сам не был в этом уверен.

Он вышел из машины и медленно, держа пистолет наготове, пошел к костру.

У огня сидели четверо. Высокий мужик лет сорока пяти, с окладистой русой бородой и добродушным, но цепким взглядом светлых глаз, колол дрова большим тесаком. Топор в его руках двигался размеренно, с ленивой грацией человека, привыкшего к физическому труду. Рядом с ним женщина, худая, с заостренными чертами лица и быстрыми, суетливыми движениями, помешивала что-то в большом закопченном котле, подвешенном над огнем на железной треноге. Запах от котла шел сытный, мясной, с лавровым листом и черным перцем, и от этого запаха у Михаила свело желудок — он не ел уже больше суток. Чуть поодаль, на пеньке, сидела молодая девушка в грязной, но еще заметной белой медицинской куртке с нашивкой «Скорая помощь». Она перевязывала руку старику с седыми усами и выправкой отставного военного — спина прямая, плечи развернуты, взгляд острый и оценивающий.

Первым Михаила заметил бородач. Он перестал колоть дрова, но тесак из руки не выпустил — просто опустил его, оперев на колоду, и выпрямился во весь рост. Рост был внушительный, под метр девяносто, с широкими плечами и руками, привыкшими к тяжелой работе.

— Смотри-ка, Танюха, гости к обеду, — сказал он женщине. Голос у него был густой, сытый, какой-то слишком спокойный для творящегося вокруг апокалипсиса. Так говорят люди, которые либо не понимают всей серьезности ситуации, либо настолько уверены в себе, что не видят угрозы.

Женщина обернулась, и Михаил увидел ее лицо — худое, с высокими скулами, тонкими губами и глазами, которые были слишком светлыми, почти прозрачными. Она улыбнулась. Улыбка была широкой, обнажавшей ровные зубы, но глаза оставались холодными, оценивающими, словно она прикидывала, сколько мяса можно срезать с гостя. Михаил поежился. Этот взгляд был похож на взгляд золотых фигур в цеху — не зараженный, но хищный, изучающий его не как человека, а как ресурс.

— Здравствуй, путник, — сказала женщина, которую назвали Таней. Голос у нее был высокий, певучий, с какими-то народными интонациями. — Ты один? Или с кем-то?

— С дочерью, — ответил Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Она в машине. Мы ищем место, где переночевать. Завтра поедем дальше.

Дед с перевязанной рукой крякнул и посмотрел на Михаила исподлобья. Взгляд у него был тяжелый, много повидавший — взгляд человека, который прошел войну, а теперь попал на другую войну, еще более страшную.

— Места нынче нет нигде безопасного, парень, — сказал он, и голос его был хриплым, прокуренным. — Города горят, деревни вымерли, военные стреляют во все, что движется. Но у нас огонь и еда. Оставайтесь, если не боитесь. Только учти, — он кивнул на котел, из которого шел пар, — обед мы делим на всех поровну. У нас тут коммунизм, как в старые добрые времена.

Медсестра Ира, закончив перевязку, подняла на Михаила усталые, но добрые глаза. Ей было лет двадцать пять, не больше, но выглядела она старше — круги под глазами, осунувшееся лицо, волосы, собранные в небрежный пучок. На руках у нее были резиновые перчатки, испачканные кровью и чем-то темным, похожим на грязь.

— С дочерью, говорите? — переспросила она, и в голосе ее прозвучало искреннее беспокойство. — Она здорова? Не заражена? Я могу осмотреть, я медсестра, работала в инфекционном отделении до того, как все началось. У меня есть кое-какие медикаменты.

— Здорова, — быстро сказал Михаил, возможно, слишком быстро. — Просто напугана и устала. Мы ехали всю ночь.

Бородач Савелий широко улыбнулся и воткнул тесак в бревно. Лезвие вошло глубоко, с глухим стуком, и осталось торчать, слегка вибрируя. Улыбка его не коснулась глаз, которые внимательно осматривали фуру за спиной Михаила, оценивая, сколько там может быть припасов, топлива, полезных вещей.

— Ну, здоровые нам и нужны, — сказал он, и в его голосе Михаилу почудился какой-то подтекст, который он не смог разгадать. — Больных мы не берем, сами понимаете. Времена такие. Проходите к огню, Михаил. Будем знакомиться ближе.

Михаил оглянулся на фуру, где в кабине, укутанная в его старую куртку, сидела его живая и почти здоровая дочь. Он чувствовал, что у этого костра, под этими добрыми улыбками, таится что-то не менее опасное, чем золотая плесень. Что-то очень древнее и очень голодное, что жило в людях задолго до появления грибка. Но выбирать не приходилось. Впереди была ночь — холодная, темная, полная угроз, — и у него не было больше сил бежать. Лене нужен был отдых, горячая еда, нормальный сон. Хотя бы на несколько часов.

Он кивнул и пошел к фуре за Леной, чувствуя спиной взгляд Татьяны, которая помешивала свое варево и чему-то тихо, почти неслышно, улыбалась. Она смотрела на него, как на ходячий кусок мяса, и от этого взгляда у Михаила холодело внутри. А котел пах мясом. Слишком вкусно пах для того, чтобы быть просто свининой или говядиной. Слишком наваристо, слишком пряно, с какими-то травами, которые должны были перебить любой посторонний запах.

Михаил не знал этого, но подсознание уже билось в тревоге, посылая сигналы, которые разум пока отказывался расшифровывать. Он слишком устал, чтобы быть бдительным. И это могло стоить им жизни.

Глава 7. У костра

Михаил вернулся к фуре, чувствуя, как дрожат ноги — то ли от усталости, то ли от нервного напряжения, которое не отпускало его с того момента, как он покинул бункер Векшина. Он постучал условным стуком в дверь кабины: три коротких, два длинных. Старый армейский сигнал, которому он научил Лену еще в детстве, когда они играли в шпионов.

Дверь открылась. Лена сидела на пассажирском сиденье, закутанная в его куртку, и смотрела на него огромными, все еще воспаленными глазами. Цвет лица у нее уже почти вернулся к норме — ни золотистых прожилок, ни серого оттенка. Только бледность и темные круги под глазами напоминали о том, через что она прошла.

— Там люди, — сказал Михаил, забираясь в кабину и закрывая дверь. — Четверо. Выглядят... нормально.

— Нормально? — переспросила Лена, и в ее голосе прозвучало сомнение. — Папа, ты сам говорил, что мы не знаем, какие это люди.

— Верно. Но выбора у нас нет. Тебе нужен отдых, горячая еда, сон в тепле. В кабине холодно, топлива в обогревателе на пару часов, не больше. А там огонь и котел с мясом.

Лена поморщилась при слове «мясо». После всего пережитого мысль о еде вызывала у нее тошноту, но она понимала, что организму нужны силы.

— Ты им доверяешь? — спросила она.

— Нет. Но я доверяю своему пистолету. И тебе доверяю — ты останешься рядом со мной, никуда не отходи, ничего не ешь и не пей, пока я не проверю. Поняла?

— Поняла.

Михаил помог ей спуститься из кабины. Ноги у Лены все еще были ватными, она опиралась на его плечо, но шла сама — упрямая, как всегда. Эта черта, которая в детстве сводила его с ума, сейчас казалась драгоценным даром. Если бы она не была такой упрямой, грибок сломил бы ее волю задолго до того, как он привез антидот.

Они медленно пошли к костру. Серое небо, которое весь день висело над головой рваным одеялом, начало темнеть, наливаться свинцом. Где-то вдалеке, на западе, поднимались столбы черного дыма — горел город. Ветер доносил горьковатый запах гари, смешанный с запахом прелых листьев и речной сырости.

Когда они вышли из-за деревьев к костру, все четверо повернули головы. Михаил заметил, как изменилось выражение лиц при виде Лены. Савелий перестал улыбаться и пристально, оценивающе уставился на девушку. Татьяна на секунду замерла с половником в руке, и ее прозрачные глаза сузились, словно она пыталась что-то разглядеть в лице Лены — может быть, следы болезни, может быть, что-то еще. Медсестра Ира, напротив, смотрела с искренним сочувствием — она видела бледную, измученную девочку и профессиональным взглядом уже ставила диагноз: истощение, обезвоживание, нервное перенапряжение. Дед Валерий просто кивнул и подвинулся на бревне, освобождая место у огня.

— А вот и дочка, — сказал Савелий, и его голос снова звучал добродушно, но Михаил заметил, что он не смотрит Лене в глаза. Он смотрит на ее руки, на шею, на то место, где из-под куртки виднелась разорванная водолазка. Проверяет, нет ли следов заражения. — Садись к огню, девочка.

— Спасибо, — сказала Лена тихо, почти шепотом.

Михаил усадил ее на бревно, сам сел рядом, положив пистолет на колено. Жест был демонстративным — пусть видят, что он вооружен и готов защищаться.

— Меня зовут Михаил, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Дочь — Лена. Мы из города. Выбрались чудом.

— Здесь все чудом, — ответил дед Валерий, затягиваясь самокруткой. Дым от нее был едким, махорочным — такой же, какой курил его отец, когда Михаил был маленьким. — Я вот, например, из дома престарелых сбежал за час до того, как туда зараженные вломились. Медсестры бросили стариков и разбежались, а я ушел. Не потому что умный — просто ноги еще ходят.

— А вы? — Михаил повернулся к Ире.

— Я из больницы, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Работала в инфекционном отделении, когда первые случаи начали поступать. Мы думали, это какая-то новая лихорадка, пытались лечить антибиотиками, противовирусными... Ничего не помогало. А потом они начали вставать. Те, кого мы уже признали мертвыми, вставали и шли. Я успела выбежать через служебный вход. Больше никого не видела с тех пор.

Она замолчала, уставившись в огонь. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала — просто смотрела на пламя, и лицо ее было неподвижным, как маска.

Татьяна помешала варево в котле и заговорила, не оборачиваясь:

— Мы с Савелием из деревни, что в сорока километрах к северу. У нас было хозяйство: куры, козы, теплица. Когда началась паника, мы не стали ждать, пока зараженные доберутся до нас. Собрали, что могли, и ушли в леса. Думали, переждем — а оно вон как вышло.

— Деревни теперь тоже горят, — добавил Савелий, помешивая угли в костре. — Мы проходили мимо нашей — там черное пятно. Ни домов, ни людей. Только плесень эта золотая на пепелище.

Воцарилось молчание. Костер потрескивал, выбрасывая в небо снопы искр, которые гасли, не долетев до ветвей. Река шуршала где-то справа, невидимая в сумерках, но слышимая — спокойный, мирный звук, который странно контрастировал со всем происходящим.

— А ты, парень, откуда такой? — спросил дед Валерий, глядя на Михаила сквозь дым самокрутки. — Не просто так вы ведь выбрались. Я по глазам вижу — ты что-то знаешь.

Михаил помедлил. Рассказывать или нет? Он посмотрел на Лену — та сидела, закрыв глаза и протянув руки к огню, и лицо ее было спокойным, почти умиротворенным. Впервые за долгое время. Он решил, что часть правды рассказать можно, но не всю.

— Я дальнобойщик, — сказал он. — Был в рейсе, когда все началось. Вернулся в город, нашел дочь... больной. Пришлось искать лекарство.

— Лекарство? — Ира встрепенулась, и в ее глазах загорелся профессиональный интерес. — Вы нашли лекарство от золотой плесени?

— Один ученый, — осторожно сказал Михаил, — разработал экспериментальный антидот. Он синтезировал его перед тем, как погибнуть. Мне удалось получить дозу для дочери.

— Погодите, — Ира встала и подошла ближе, вглядываясь в лицо Лены. — Вы хотите сказать, что ваша дочь была заражена? И вы ее вылечили?

— Да.

— Но это невозможно! Мы в больнице перепробовали все. Антибиотики, противогрибковые, химиотерапию — ничего не давало даже временного эффекта. Грибок мутировал быстрее, чем мы подбирали препараты. Как? Как вам это удалось?

— Я не врач, — сказал Михаил. — Я просто сделал то, что сказал ученый.

Ира опустилась на корточки перед Леной, взяла ее за руку, проверяя пульс. Потом заглянула в глаза, осмотрела шею, руки. Лицо ее выражало крайнее изумление.

— Никаких следов, — прошептала она. — Ни золотистых прожилок, ни деформации тканей. Девочка, ты помнишь, что с тобой было?

Лена открыла глаза и посмотрела на Иру. Взгляд ее был усталым, но осмысленным.

— Голоса, — сказала она. — Я слышала голоса. Маму, других людей. Они звали меня куда-то. Хотели, чтобы я пошла с ними. А потом... темнота, боль и папа.

— Невероятно, — выдохнула Ира. — Значит, антидот существует. Значит, есть способ бороться.

Савелий и Татьяна переглянулись. Михаил заметил этот взгляд — быстрый, словно обмен сигналами, понятный только им двоим. В этом взгляде не было радости или надежды. В нем было что-то другое — холодное, расчетливое, оценивающее.

— Антидот, значит, — сказал Савелий, почесывая бороду. — Это хорошо. Это очень хорошо. Только вот вопрос: у тебя есть еще? Или только одна доза?

— Только одна, — ответил Михаил, и это было правдой. — Ученый погиб. Лаборатория уничтожена. Образцов больше нет.

— Жаль, — сказала Татьяна ровным голосом. — Очень жаль.

Она отвернулась к котлу и начала разливать варево по мискам — жестяным, помятым, видавшим виды. Двигалась она ловко, привычно, но Михаил заметил, что ее руки напряжены. Слишком напряжены для простой готовки.

— Ужин готов, — объявила она. — Прошу к столу. Вернее, к костру — какой уж тут стол.

Ира помогла Валерию подняться с бревна. Старик кряхтел, опираясь на забинтованную руку, но держался бодро. Они расселись вокруг костра, и Татьяна раздала миски. Михаил получил свою порцию — густую, наваристую похлебку, в которой плавали куски мяса, картофель, морковь и какие-то травы. Пахло умопомрачительно. Желудок свело от голода, и он едва сдержался, чтобы не начать есть сразу.

— А дочке? — спросила Татьяна, протягивая еще одну миску.

— Спасибо, — сказал Михаил, забирая миску для Лены. Но прежде чем передать ее, он незаметно понюхал содержимое. Пахло мясом и специями. Ничего подозрительного. Никакого сладковатого запаха, который исходил от грибка.

Лена взяла миску и начала есть — медленно, маленькими ложками, словно пробовала еду впервые. Михаил тоже поднес ложку ко рту. Бульон был жирным, наваристым, с сильным вкусом лука и черного перца. Мясо было мягким, хорошо проваренным, с волокнами, похожими на говядину или баранину. Но что-то во вкусе было странным. Что-то неуловимое, что он не мог определить.

Савелий заметил его замешательство.

— Козлятина, — сказал он с улыбкой. — Мы с собой двух коз увели. Одну пришлось забить. Мясо свежее, сегодняшнее.

— Вкусно, — сказал Михаил, хотя какое-то смутное беспокойство продолжало грызть его изнутри. Он напомнил себе, что пережил за последние сутки, и решил, что паранойя — естественная реакция на произошедшее.

Ужин прошел в молчании. Все были слишком голодны и слишком устали, чтобы разговаривать. Только костер трещал, да ветер шумел в ветвях голых деревьев. Когда миски опустели, Татьяна собрала их и пошла к реке мыть, а дед Валерий растянулся на куче лапника и, кажется, задремал. Ира сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Лена привалилась к плечу отца и закрыла глаза.

— У нас тут лежанки, — сказал Савелий, кивая в сторону шалаша, который Михаил только сейчас заметил. Шалаш был сложен из веток и покрыт полиэтиленовой пленкой, которая блестела в свете костра. — Там тепло, сухо. Для девчонки самое оно. А мужики могут у костра ночевать — места хватит.

Михаил посмотрел на шалаш. Тот выглядел достаточно крепким, чтобы выдержать ночной ветер, и достаточно большим, чтобы вместить двух-трех человек. Но ночевать под одной крышей с людьми, которых он знал всего пару часов, не хотелось.

— Мы лучше в кабине, — сказал он. — Там есть спальное место.

— Как знаешь, — пожал плечами Савелий. — Но если передумаете — шалаш открыт.

Когда стемнело окончательно и небо стало черным, без единой звезды, Михаил повел Лену обратно к фуре. Она шла уже увереннее, сон после еды придал ей сил. Он помог ей забраться в кабину, уложил на спальное место, укрыл курткой.

— Папа, — сказала она, когда он уже собирался закрыть дверь. — Эти люди... они странные.

— Чем?

— Не знаю. Женщина, Татьяна... она смотрит на меня как-то не так. Как будто я не человек, а... не знаю. Как будто она меня оценивает.

— Я заметил, — сказал Михаил. — Но пока они не делают ничего плохого. Мы переночуем и утром уедем. Постарайся уснуть.

— А ты?

— Я посижу в кабине. Мне не до сна.

Лена закрыла глаза. Через несколько минут ее дыхание стало ровным, глубоким — она провалилась в сон, на этот раз настоящий, не отравленный грибком. Михаил сидел в водительском кресле, положив пистолет на приборную панель, и смотрел в темноту за лобовым стеклом.

Он думал об ужине. О вкусе мяса. О том, что Савелий сказал «козлятина», но козлятина ли это была? Михаил ел козлятину — жесткое, постное мясо, которое нужно долго вымачивать перед готовкой. Это же мясо было мягким, почти тающим во рту. И бульон был слишком наваристым для костного бульона на одной козе.

Он отогнал эти мысли. Паранойя, говорил он себе. Обычная паранойя после пережитого. Но где-то глубоко внутри, на уровне инстинктов, он чувствовал опасность. Не ту опасность, которую представлял мицелий — медленную, терпеливую, неотвратимую, — а другую. Человеческую.

---

Проснулся он от звука. Какого — не понял сразу. Что-то между скрипом и шагами. Небо за лобовым стеклом стало серым, с бледной полоской на востоке. Михаил посмотрел на часы — пять утра. Он проспал около четырех часов, сам того не желая.

Он глянул на спальное место. Лена спала, свернувшись калачиком под курткой. Дышала ровно, лицо было спокойным.

Звук повторился. Кто-то ходил снаружи.

Михаил осторожно, стараясь не разбудить дочь, открыл дверь и выглянул наружу. Утренний воздух был холодным, влажным, пахло рекой и дымом костра, который все еще тлел. В сумерках он различил фигуру у костра. Это была Татьяна. Она стояла на коленях перед котлом и что-то делала — резала что-то, укладывала в миску. Двигалась она быстро, сосредоточенно, словно выполняла привычную работу.

Михаил хотел уже закрыть дверь, когда заметил еще кое-что. Чуть в стороне от костра, за кустами, Савелий тащил что-то тяжелое. Что-то, завернутое в мешковину. Он волок это по земле, оставляя в грязи глубокую борозду.

Михаил прищурился. Света было мало, но ему показалось, что из мешковины торчит что-то похожее на человеческую руку. Бледную, с пальцами, на которых поблескивало кольцо.

Сердце пропустило удар.

Он закрыл дверь, разбудил Лену, приложив палец к губам.

— Одевайся, — прошептал он. — Быстро. Мы уезжаем.

— Что случилось? — спросила она, все еще сонная.

— Пока не знаю. Но что-то не так.

Он завел двигатель. В утренней тишине звук мотора показался оглушительным. У костра все четверо повернули головы к фуре. Савелий выпрямился, бросил мешковину и пошел к машине — быстрым, размашистым шагом, который совсем не вязался с его прежней добродушной манерой.

— Эй, Михаил! — крикнул он. — Ты куда собрался? Еще же рано!

Михаил не ответил. Он включил передачу и начал разворачивать фуру. Колеса буксовали в раскисшей от утренней росы земле, оставляя глубокие колеи.

Савелий приближался. В его руке Михаил заметил тесак — тот самый, которым он колол дрова.

— Стой! — голос Савелия стал жестким, требовательным. — У нас уговор был: утром поговорим. Ты должен нам больше, чем думаешь!

— За что? — бросил Михаил в открытое окно.

— За ужин! За ночлег! За то, что мы тебя не тронули, хотя могли бы!

Фура выровнялась на дороге. Михаил выжал газ, и машина рванула вперед, выбрасывая из-под колес комья грязи. В зеркале заднего вида он видел, как Савелий стоит посреди дороги, сжимая тесак, и смотрит им вслед. Потом к нему подошла Татьяна, положила руку на плечо и что-то сказала. Что — Михаил не слышал.

Когда роща скрылась за поворотом, Лена спросила:

— Папа, что там было?

— Не знаю точно, — ответил он, сжимая руль. — Но мне показалось, что они ели не козлятину.

В кабине повисла тишина. Только двигатель гудел, и колеса шуршали по асфальту, который здесь, вдали от города, был еще чистым — ни мицелия, ни пепла.

— Но Ира, — сказала Лена. — Медсестра. Она ведь хорошая? И дед Валерий...

— Не знаю, — повторил Михаил. — Может быть, они не знают. А может, знают, но делают вид, что не замечают. Люди сейчас делают все, чтобы выжить. И это страшнее грибка.

Он вспомнил взгляд Татьяны — холодный, оценивающий, голодный. Вспомнил, как Савелий смотрел на Лену — не как на человека, а как на потенциальный ресурс. И понял, что они легко отделались. Если бы они остались на завтрак, который обещала Татьяна, утро могло бы сложиться совсем иначе.

Фура неслась по пустой дороге на восток, прочь от костра, прочь от людей, которые стали опаснее зараженных. Впереди, над горизонтом, поднималось солнце — тусклое, холодное, но все же живое. И Михаил подумал, что теперь им придется не только прятаться от грибка, но и остерегаться людей. Потому что в мире, где рухнули все законы, человек становился самым страшным хищником.

— Папа, — тихо сказала Лена, прерывая его мысли. — Я больше не хочу есть мясо.

— Я тоже, — ответил Михаил. — Я тоже.

Глава 8. Перекресток

Солнце поднялось над горизонтом — тусклое, размытое, похожее на желток, растекшийся по серой тарелке неба. Утренний туман стелился над полями, скрывая обочины и создавая иллюзию, что фура плывет по бесконечному молочному озеру. Михаил вел машину уже третий час, не сбавляя скорости, хотя дорога становилась все хуже. Асфальт трескался, местами вспучивался, словно земля под ним пыталась вытолкнуть чужеродное покрытие.

Лена спала на пассажирском сиденье — на этот раз по-настоящему, без кошмаров, без бормотания и вскриков. Михаил время от времени бросал на нее взгляд и каждый раз испытывал почти физическое облегчение. Она была жива, здорова, дышала ровно. Золотистые прожилки исчезли полностью, кожа приобрела нормальный цвет, даже темные круги под глазами стали светлее. Антидот Векшина сработал.

Но какой ценой? Ученый остался в бункере, который к этому часу наверняка полностью поглотило гнездо. Его жертва спасла Лену, и Михаил понимал, что никогда не сможет расплатиться за этот долг. Единственное, что он мог сделать — не дать этой жертве пропасть даром. Увезти дочь как можно дальше от золотой смерти, найти безопасное место, начать новую жизнь — если в этом разрушенном мире еще осталось место для жизни.

Дорога пошла вверх, на холм. Михаил переключил передачу: двигатель загудел натужно, преодолевая подъем. Когда фура взобралась на вершину, он сбросил скорость и замер, вглядываясь вдаль.

Внизу, в долине, лежал перекресток. Две дороги пересекались под прямым углом, и на этом перекрестке кипела жизнь. Вернее, то, что от нее осталось.

С десяток машин стояли в хаотичном порядке — одни брошены, другие явно использовались как жилье. Между ними горели костры, ходили люди, кто-то торговал, разложив товар прямо на капотах. Михаил заметил палатку с красным крестом — такие обычно ставят полевые госпитали. У въезда на перекресток дежурили вооруженные люди с автоматами. Не военные — одеты кто во что горазд, но оружие держали уверенно.

— Лена, — позвал Михаил, касаясь плеча дочери. — Просыпайся. Там впереди что-то вроде лагеря.

Она открыла глаза, с трудом фокусируя взгляд. После антидота ее постоянно клонило в сон — то ли побочный эффект, то ли организм просто восстанавливал силы. Но просыпалась она быстро, и это радовало. Значит, мозг работал нормально, необратимых повреждений грибок не нанес.

— Лагерь? — переспросила Лена, выпрямляясь в кресле и всматриваясь вниз. — Там много людей.

— Да. И они вооружены. Я не знаю, пропустят ли они нас или попытаются отобрать машину.

— Что будем делать?

Михаил задумался. С одной стороны, у них кончалось топливо — в баке оставалось меньше четверти, а заправки по дороге были либо разрушены, либо выкачаны подчистую. С другой — фура с работающим двигателем и запасом места была лакомым куском для любого, кто пытался выжить в этом хаосе. Он рисковал потерять все.

Но у них не было выбора. Им нужна была информация — что происходит в регионе, какие дороги безопасны, есть ли места, не затронутые эпидемией. Им нужна была еда — настоящая, не консервы, которые заканчивались. И, возможно, союзники. Одиночкам в этом мире долго не протянуть.

— Поедем, — сказал он. — Но будем настороже. Ты останешься в кабине и запрешь дверь. Если что-то пойдет не так — уезжай. Ключи в замке, коробка-автомат, просто дави на газ.

— Я не уеду без тебя, — твердо сказала Лена.

— Лена...

— Я уже один раз чуть не умерла, пока ты искал лекарство. Я не хочу потерять тебя снова.

Михаил посмотрел на дочь. В ее глазах стояли слезы, но взгляд был жестким, упрямым. Той самой упрямицей, которую он помнил с детства. И он понял, что спорить бесполезно.

— Хорошо, — сдался он. — Но если я скажу «беги» — ты побежишь. Обещаешь?

— Обещаю.

Он выжал сцепление и медленно повел фуру вниз, к перекрестку.

---

Охранники заметили машину издалека. Двое отделились от группы у костра и встали поперек дороги, вскинув автоматы. Михаил остановил фуру метрах в двадцати, заглушил двигатель, поднял руки, чтобы их было видно через лобовое стекло, и медленно открыл дверь.

— Стоять! — крикнул один из охранников, молодой парень с грязной повязкой на голове. — Кто такой? Откуда?

— Беженцы, — ответил Михаил, не опуская рук. — Я и дочь. Мы из города.

— Из какого? Из западного?

— Да. Выбрались вчера.

Парень сплюнул на землю. Его напарник, мужчина постарше, с седой щетиной и усталым лицом, обошел фуру, заглянул в кабину, увидел Лену.

— Девчонка не заражена? — спросил он.

— Нет. Она здорова.

— Это мы проверим, — сказал седой. — У нас тут порядок: все новоприбывшие проходят осмотр. Если чисты — добро пожаловать. Если нет... — он многозначительно похлопал по автомату.

Михаил напрягся. Осмотр — это хорошо, это правильно. Но что, если их медики найдут в крови Лены следы антидота? Что, если начнут задавать вопросы, на которые он не готов ответить? Что, если слух о лекарстве разлетится по лагерю, и они станут целью для каждого, кто хочет спасти своих близких или просто нажиться на чужой беде?

— Мы согласны на осмотр, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но сначала я хочу поговорить с тем, кто здесь главный.

— Главный — это совет, — ответил седой. — Трое человек. Но сначала осмотр. Таковы правила. Или вы подчиняетесь правилам, или разворачивайте свою колымагу и катитесь дальше.

— Папа, пусть осматривают, — раздался голос Лены из кабины. — Мне скрывать нечего.

Михаил обернулся. Она стояла в дверном проеме кабины, закутанная в его куртку, бледная, но решительная. Смотрела прямо на охранников, не отводя глаз.

— Ну вот, — усмехнулся парень с повязкой. — Девчонка смелее тебя, мужик.

— Ладно, — сказал Михаил. — Ведите к медикам.

---

Медицинская палатка стояла в центре лагеря, рядом с грузовиком, на который были погружены генератор и какие-то приборы. Внутри пахло спиртом и лекарствами — запах, который Михаил запомнил еще по бункеру Векшина. За грубо сколоченным столом сидела женщина лет сорока в белом халате поверх теплой куртки. Рядом стоял молодой парень с планшетом — видимо, записывал данные.

— Новенькие? — спросила женщина, поднимая голову от бумаг. — Проходите. Я доктор Самойлова. Раздевайтесь до пояса, оба.

Осмотр был тщательным. Самойлова проверила лимфоузлы, заглянула в глаза с фонариком, взяла кровь из пальца, капнула на какой-то тестер. Лену она осматривала дольше, чем Михаила, несколько раз перепроверяя результаты. Михаил затаил дыхание, ожидая вопросов.

— Девочка недавно болела? — спросила Самойлова, глядя на анализ.

— Да, — ответила Лена раньше, чем Михаил успел открыть рот. — Высокая температура, кашель. Но папа меня выходил.

— Странно, — пробормотала Самойлова, вглядываясь в цифры на тестере. — У вас в крови есть антитела. Не такие, как у переболевших грибком, но похожие. Словно вы получили вакцину... но вакцины не существует.

Михаил почувствовал, как внутри все похолодело. Сейчас она начнет задавать вопросы, потребует объяснений и по лагерю поползет слух.

— Впрочем, это не мое дело, — неожиданно сказала Самойлова, откладывая тестер. — Вы здоровы. Оба. Никаких следов заражения. Можете оставаться в лагере на общих основаниях.

Михаил выдохнул. Самойлова посмотрела на него долгим, понимающим взглядом и чуть заметно кивнула — мол, я знаю больше, чем говорю, но не спрашиваю.

— Спасибо, доктор, — сказал он.

— Не благодарите. Просто не создавайте проблем. У нас тут хрупкое равновесие.

---

Лагерь на перекрестке оказался больше, чем Михаил предположил вначале. Здесь жило около полусотни человек — беженцы из разных городов и деревень, собравшиеся вместе, чтобы выживать. Жили кто в палатках, кто в машинах, кто просто спал у костров, завернувшись в одеяла. В центре лагеря стоял большой шатер, служивший столовой и местом собраний. У шатра висела доска объявлений, на которой мелом писали новости: где видели зараженных, какие дороги перекрыты, какие населенные пункты еще держатся.

Михаил оставил Лену в столовой — ей нужно было поесть и отогреться, — а сам отправился к доске объявлений. Его внимание привлекла свежая надпись, сделанная крупными буквами:

«ВНИМАНИЕ! КАННИБАЛЫ НА СЕВЕРНОМ ТРАКТЕ! ГРУППА ВООРУЖЕННЫХ ЛЮДЕЙ НАПАДАЕТ НА ОДИНОЧЕК. ПРИМЕТЫ: МУЖЧИНА С ОКЛАДИСТОЙ БОРОДОЙ, ЖЕНЩИНА С ВЫСОКИМИ СКУЛАМИ. ПРИ СЕБЕ ИМЕЮТ ТЕСАК И РАЗДЕЛОЧНЫЕ НОЖИ. ПРИ ВСТРЕЧЕ — НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ!»

У Михаила перехватило дыхание. Савелий и Татьяна. Те, кто кормил их «козлятиной» и предлагал остаться на завтрак.

Он вспомнил запах мяса в котле, слишком наваристый бульон и руку, которая торчала из мешковины — бледную, с кольцом на пальце.

Его затошнило. Они с Леной ели человечину. Сидели у костра, разговаривали, благодарили за угощение — и ели человеческое мясо, приготовленное с луком и специями, чтобы перебить вкус.

Он оперся рукой о доску объявлений, пытаясь справиться с подступившей к горлу тошнотой. Перед глазами поплыли круги. Как он мог быть таким глупым? Как не понял сразу? Ведь чуял же что-то неладное — и взгляд Татьяны, и странное поведение Савелия, и то, как они переглядывались при упоминании антидота. Они не боялись заражения, а оценивали добычу.

— Эй, мужик, ты в порядке? — кто-то тронул его за плечо.

Михаил обернулся. Рядом стоял пожилой мужчина в старой камуфляжной куртке с нашивками — видимо, один из охранников лагеря.

— Да, — выдавил Михаил. — Просто... просто узнал кое-что.

— Про каннибалов? — мужчина проследил за его взглядом. — Да, твари те еще. Вчера двух наших убили, которые в разведку ходили. Нашли только обглоданные кости у потухшего костра. Мы теперь за ними охотимся. Если увидишь где — сразу докладывай.

— Я уже видел, — сказал Михаил. — Ночевал вчера у них. Они кормили меня и дочь... ужином.

Мужчина посмотрел на него с сочувствием, смешанным с ужасом.

— Соболезную, — только и сказал он. — Иди к докторше, пусть даст тебе и дочке успокоительного. Такое пережить...

Михаил кивнул и побрел обратно к столовой. В голове билась одна мысль: он должен рассказать Лене. Но как? Как сказать дочери, что вчерашний ужин был приготовлен из человека?

Он нашел ее в столовой — она сидела за столом с миской горячей каши, которую ей выдали местные повара. Рядом сидела какая-то женщина с ребенком, о чем-то болтала, пытаясь развлечь. Лена слушала, кивала, но выглядела отстраненной, погруженной в свои мысли.

— Лена, — позвал Михаил, садясь рядом. — Нам нужно поговорить.

— Что случилось? — она сразу поняла по его лицу, что новости плохие.

— Те люди, у которых мы ночевали... Савелий и Татьяна... Они каннибалы. Я только что прочитал на доске объявлений. Они убивают одиноких путников и... используют их в пищу.

Лена замерла. Ложка выпала из ее пальцев, звякнула о край миски. Лицо побледнело, стало того самого оттенка, который Михаил надеялся больше никогда не увидеть.

— Вчерашний ужин... — прошептала она.

— Да.

Она закрыла рот ладонью, вскочила из-за стола и выбежала из шатра. Михаил бросился за ней, нашел за углом — ее рвало, тело сотрясали спазмы. Он держал ее за плечи, не давая упасть, и молчал. Ему нечего было сказать. Слова «прости» здесь не помогли бы.

— Папа, — прохрипела она, когда спазмы прекратились. — Я... я не могу. Я чувствую себя грязной. Как будто это внутри меня, до сих пор. Как будто я съела часть грибка, только хуже...

— Это не твоя вина, — сказал Михаил, убирая волосы с ее лица. — Ты не знала. Я тоже не знал. Мы выживали и делали то, что должны были.

— Но как теперь жить с этим?

— Так же, как мы жили с потерей мамы. День за днем. Шаг за шагом. Мы справились тогда — справимся и сейчас.

Подошла доктор Самойлова — видимо, кто-то сказал ей о происшествии в столовой. Она молча протянула Лене стакан воды и таблетку.

— Это активированный уголь, — сказала она. — И успокоительное. Выпей. Станет легче.

Лена послушно проглотила таблетку, запила водой. Ее била дрожь, но взгляд постепенно становился осмысленным.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала Самойлова. — Я выделю вам место в медицинской палатке на сегодня. Там тепло и безопасно. А завтра решите, что делать дальше.

— Спасибо, — сказал Михаил.

Он отвел Лену в палатку, уложил на походную койку, укрыл одеялом. Она закрыла глаза, но не спала — просто лежала, глядя в потолок.

— Папа, — позвала она, когда он уже собрался выйти.

— Да?

— Мы должны что-то сделать. С этими каннибалами. Чтобы они больше никого не убили. Чтобы никто больше не прошел через то, через что прошли мы.

Михаил замер. Он ожидал чего угодно — слез, истерики, долгой депрессии, — но не этого. Его дочь, которая еще вчера боролась за свою жизнь, сейчас думала о других.

— Ты права, — сказал он. — Мы должны. Но не сегодня. Сегодня отдыхай. А завтра поговорим с советом лагеря. Они уже охотятся на этих тварей, а мы поможем им.

Он вышел из палатки и остановился, глядя на серое небо, которое к вечеру снова затянуло облаками. Мир рушился, но его дочь оставалась человеком. Настоящим человеком — с чувством справедливости, с желанием защищать слабых, с готовностью бороться.

Ради этого стоило жить дальше.

Вечером Михаил нашел совет лагеря — троих мужчин, которые руководили общиной. Старший, седой ветеран по имени Петрович, выслушал его историю молча, не перебивая. Когда Михаил закончил, он долго смотрел в огонь костра, поглаживая щетину на подбородке.

— Ты говоришь, у них при себе тесак и разделочные ножи? — уточнил он.

— Да. И женщина — она готовит еду, использует специи, чтобы перебить вкус. Они устроили лагерь в роще, в сорока километрах к западу отсюда. У реки.

— Мы знаем это место, — сказал Петрович. — Наши разведчики видели дым оттуда, но не рискнули приближаться. Теперь понятно, почему.

— Утром мы собирали отряд, чтобы зачистить их логово, — добавил второй член совета, мужчина с жестким лицом и татуировками на пальцах. — Если ты готов помочь — возьмем. Ты знаешь местность, знаешь их в лицо. Это ценно.

Михаил кивнул. Он думал о Лене, которая сейчас спала в медицинской палатке, и о том, что сказала бы она, если бы узнала, что он снова рискует жизнью. Но он знал ответ. Она сама сказала: «Мы должны что-то сделать». И она была права. Нельзя позволить им охотиться на других беженцев, таких же отчаявшихся и измученных, какими они с Леной были вчера.

— Я пойду, — сказал Михаил. — Только дайте мне оружие. Мой пистолет почти пуст.

— Дадим, — пообещал Петрович. — Выходим на рассвете. Будь готов.

Михаил вернулся к медицинской палатке, но заходить внутрь не стал — не хотел будить Лену. Он сел на перевернутый ящик у входа, положил на колени выданный автомат и задумался.

Завтра он пойдет убивать людей. Не зараженных, не тех, кто потерял себя под воздействием грибка, а обычных, здоровых людей, которые сделали свой выбор осознанно. Савелий и Татьяна не были жертвами эпидемии. Они были хищниками, которые использовали хаос для удовлетворения своих темных желаний. Возможно, они были такими еще до катастрофы — просто раньше им приходилось скрываться, а теперь закон исчез, и они вышли на охоту. Или, может быть, мир вокруг них сошел с ума, и они сошли вместе с ним, решив, что старые правила больше не действуют, а новые они напишут сами. Михаил не знал, какая версия была правдой, и не хотел знать. Ему было достаточно того, что он видел: котел с человеческим мясом, руку с кольцом, торчащую из мешковины, и голодные глаза Татьяны, которая смотрела на его дочь, оценивая, сколько в ней килограммов.

А пока — ночь, костры, тишина. И Лена, которая спит, зная, что отец рядом.