Пока горит последний свет

Глава 1. Окно

В доме, который Павел Корнеев пять лет назад записал в мёртвые, горел свет.

Он заметил его с крыши трамвайного депо, когда придерживал лестницу Льву. Вечер ещё не наступил, но снег уже посинел, и за рекой здания сливались в сплошную стену. Одно окно выбивалось из неё: маленький жёлтый прямоугольник на шестом этаже заводского корпуса.

Павел моргнул. Окно осталось.

— Держишь? — спросил Лев сверху.

— Держу.

— А то как-то неубедительно.

Павел прижал лестницу коленом. Связист вытянулся над парапетом и принялся освобождать антенну от ледяной корки. На его куртке не хватало верхней пуговицы; вместо неё болтался шнурок, завязанный слишком туго. Павел собирался сказать, что такой узел потом придётся резать, но окно погасло.

Он ждал, не отрывая глаз от корпуса.

Свет появился снова. Продержался недолго. Погас. Потом зажёгся три раза подряд.

Лестница дёрнулась.

— Палыч!

— Слезай.

— Я ещё клемму не зачистил.

— Потом.

Лев спустился, тяжело переставляя ноги в чужих сапогах. Когда он повернулся, Павел уже доставал из нагрудного кармана бинокль. Лев сразу перестал сердиться. Четыре месяца назад они поднялись на эту крышу посмотреть пожар на западной окраине; после пожара в депо пришли девять человек, а наутро пришлось копать две могилы. С тех пор никто не брал бинокль ради красивого вида.

— Где?

Павел указал.

Корпус стоял за рекой, в четырёх километрах от депо, но прямая дорога к нему исчезла вместе с автомобильным мостом. На картах здание называлось административно-лабораторным. Среди выживших — Двенадцатым, по номеру убежища под ним. Снег залепил левую половину фасада. От верхних этажей остался скелет, и на фоне тяжёлого неба торчала водонапорная башня. Свет горел двумя этажами ниже обрушения.

В бинокль Павел различил занавешенное окно. По ткани двигалась тёмная полоса. Кто-то закрывал лампу.

Не случайное мерцание. Не огонь.

— Считай, — сказал он.

Лев присел рядом на корточки. Первую последовательность они пропустили. Во второй Павел насчитал четыре коротких вспышки, паузу, две длинные. Лев выругался и потребовал бинокль.

— Это не азбука. Дай посмотреть.

— Знаю, что не азбука.

Так мигали спасатели, когда рации не проходили сквозь бетон: четыре коротких означали людей, две длинные — отсутствие выхода. Код придумали в первые недели, напечатали на обороте талонов и быстро забыли. Очень скоро выяснилось, что сообщить о себе проще, чем дождаться помощи.

Лев смотрел долго. Потом опустил бинокль.

— Там кто-то есть.

Павлу захотелось отобрать у него эту простую фразу. Сказать, что человек мог прийти вчера. Что пустые здания не перестают существовать после того, как их вычеркнули из журнала. Что свет ещё ничего не доказывает.

Вместо этого он спросил:

— Достанешь туда направленным?

— С этой крыши — да. Аккумулятор только тёплый нужен.

— Возьми у меня в мастерской.

Лев побежал к люку. Сапоги стучали по железу, и Павел поморщился: под крышей спали люди после ночной смены. Даже теперь он думал о таких вещах. Не будить, не тратить, не оставлять дверь открытой. Пять лет жизни в депо научили его беречь всё, кроме собственного сна.

Пока Лев ходил, окно продолжало мигать. Павел держал бинокль перед глазами, хотя руки начинали дрожать. На пятой последовательности занавеска отодвинулась. За ней показалась фигура — маленькая, тонкая. Человек стоял на чём-то высоком, почти у самого стекла.

Ребёнок, подумал Павел.

И тут же заставил себя поправиться: на таком расстоянии не определить.

За пять лет он научился делать это поздно. Сначала верить, потом уточнять. В журнале всё выглядело наоборот.

Лев вернулся с прожектором и Ниной Беловой. На Нине был серый свитер, поверх него наскоро наброшенный ватник. Она держала под мышкой варежки Павла.

— Ты их у меня оставил, — сказала она.

— Я за ними заходил.

— Заходил. И оставил снова.

Она положила варежки на парапет и посмотрела через реку. Лев уже подсоединял провода, зажав один конец зубами. Нина молча вынула провод у него изо рта.

— Очень хочется остаться без губ?

— Он не под напряжением.

— Зато грязный.

— Всё грязное.

— Тогда выбирай, что именно будешь есть.

Лев усмехнулся и повернулся к прожектору. В его девятнадцать лет лицо всё ещё менялось от улыбки так резко, словно перед ними были два разных человека: один отвечал за связь всего поселения, другой ещё надеялся, что его когда-нибудь отпустят с работы пораньше.

Павел надел варежки. Нина встала рядом.

— Двенадцатый? — спросила она.

Он кивнул.

Она больше ничего не спросила. Это было хуже вопросов.

Лампа вспыхнула, осветив снег на парапете. Лев опустил кожух, направил луч на корпус и дал ответ: три длинных. Вас видим. Он повторил, выждал и повторил ещё раз.

Окно замерло.

Все трое смотрели на него. Где-то внизу хлопнула дверь, послышался женский голос: звали ужинать. Из котельной тянуло угольным дымом. Павел слышал, как у Нины шуршит рукав о ватник при каждом вдохе.

Потом свет в окне погас.

— Аккумулятор сел, — сказал Лев.

Никто не ответил.

Прошла минута. Вторая. Павел уже собирался велеть убрать прожектор, когда в темноте снова возник жёлтый прямоугольник. Теперь вспышки были короткими, аккуратными, с отчётливыми паузами. Лев схватил огрызок карандаша и начал писать на обороте упаковки от бинта, которую дала ему Нина.

— «К»... «О»... Подожди. Повтори, давай же.

Он прочитал следующую последовательность беззвучно, шевеля губами.

— Что? — спросил Павел.

Лев протянул ему бумагу.

На ней было написано: «КОРНЕЕВ ЖИВ?»

Павел смотрел на буквы, пока Нина не забрала записку. Она прочитала, перевернула на другую сторону, будто там могла оказаться инструкция, и вернула Льву.

— Ответь: жив, — сказала она.

Павел поднял руку.

— Подожди.

Лев уже держался за выключатель.

— Чего ждать?

Павел не знал, как объяснить. За рекой кто-то спрашивал о нём, а он стоял на крыше рядом с двумя людьми, которые считали его надёжным. Не хорошим — в депо давно перестали пользоваться этим словом без крайней необходимости. Надёжным. Тем, кто возвращается за оставленным инструментом, проверяет крепления и не обещает лишнего.

— Напиши: здесь, — сказал он.

Лев посмотрел на Нину, потом передал ответ.

Следующее сообщение шло медленно. Отправитель сбивался, возвращался к началу, оставлял слишком длинные паузы. В какой-то момент Павел решил, что больше не выдержит и сам спустится вниз, возьмёт лыжи, пойдёт через реку. Но река уже вторую неделю двигала лёд. Под снегом там были тёмные промоины; ни одно желание не делало их меньше.

Лев писал. Последнее слово зачеркнул и написал снова.

«МАМА СКАЗАЛА ТЫ ПРИДЁШЬ».

У Нины изменилось лицо. Она отвернулась, чтобы поправить воротник, хотя воротник лежал ровно.

— Кто передаёт? — спросил Павел.

Лев отправил вопрос. Ответ пришёл почти сразу.

«МИТЯ».

Павел помнил мальчика тяжёлым и сонным. Помнил, как тот сидел у него на плечах перед киоском с мороженым и лупил ладонями по лбу, требуя свернуть к воде. Семь лет, передние зубы сменились не до конца. Сестра шла сзади и говорила: «Не покупай ему второй, он обедом не ел». Павел, конечно, купил.

Это воспоминание не было особенно счастливым. Тогда он торопился на смену, раздражался из-за жары, поссорился с Леной из-за какой-то семейной ерунды. Пять лет он возвращался к тому дню и всякий раз обнаруживал ещё одну вещь, которую следовало сделать иначе.

— Спроси, сколько их, — сказала Нина.

Павел благодарно посмотрел на неё. Вопрос возвращал работу туда, где пока была только растерянность.

Сорок три.

Есть раненые?

Больные. Девять не могут идти далеко.

Есть тепло?

На двое суток.

Потом окно мигнуло ещё раз, и Лев прикусил губу.

— Что?

— Он спрашивает, ты точно придёшь или опять надо ждать.

Павел взял у него карандаш. Хотел написать ответ, но грифель сломался. Он посмотрел на деревянный обломок в пальцах и вдруг почувствовал такую ярость, что Нина шагнула ближе.

— Павел.

Он выдохнул.

— Передай: утром выходим. Сколько человек, решим после осмотра. Пусть не жгут свет всю ночь. Следующая связь в восемь.

— Они часы могут не иметь.

— После рассвета. Когда увидят наш луч.

Лев передал. В окне ответили двумя короткими вспышками и погасили лампу.

Темнота вернулась на место так просто, словно ничего не случилось.

С крыши они спускались по одному. Нина шла первой, Лев нёс прожектор. Павел задержался у люка. Отсюда было видно двор, где женщины переносили к кухне ящики с сушёной свёклой. У забора двое подростков рубили замёрзший снег, освобождая слив. На воротах дежурил старый Березин, завернувшись в одеяло поверх тулупа.

Сто восемьдесят шесть человек. Павел знал это число так же хорошо, как размер своих ботинок. Каждому из них предстояло объяснить, почему сорок три человека за рекой всё ещё живы.

И почему никто не ходил к ним пять лет.

В коридоре его ждал Григорий Ракитин.

Начальник депо держал в руках чашку с водой, в которой плавали три сушёные ягоды. Когда он нервничал, то носил эту чашку с собой и никогда не пил. Павел заметил её раньше, чем лицо.

— Лев рассказал, — сказал Ракитин.

— Быстро.

— Он побежал за запасным кабелем. Что ты ответил?

— Утром выходим.

Ракитин кивнул. У него были большие красные руки, аккуратно подстриженные ногти и рассечённая бровь. Шрам появился не в драке: прошлой осенью он сам полез чинить дымоход, потому что печник лежал с температурой. Павел ненавидел эту подробность. С плохим человеком было бы проще.

— Сначала поговорим, — сказал Ракитин.

— Уже говорим.

— Без людей.

За перегородкой плакал ребёнок. Кто-то просил не шуметь. По коридору прошла повариха с тазом, и оба мужчины прижались к стене, пропуская её.

Ракитин посмотрел ей вслед.

— Ты уверен, что это мальчик?

— Нет.

— Что там сорок три человека?

— Нет.

— Что это вообще они?

Павел взялся за дверную ручку мастерской.

— Я ни в чём не уверен, Гриша. В прошлый раз мне этого хватило, чтобы сказать, что они погибли. Теперь хватит, чтобы проверить.

Глава 2. Право на дорогу

На столе в мастерской лежал разобранный детский самокат. Павел чинил его для Лиды с третьего вагона: девочке хотелось кататься по проходу, хотя взрослые считали это лишним шумом. Колесо подходило от тележки, но втулку пришлось вытачивать вручную. Теперь самокат занимал место, на котором требовалось разложить карту.

Павел не стал убирать его на пол. Подвесил к гвоздю, проверил, не цепляется ли руль за провод, и только тогда повернулся к Ракитину.

— Говори.

Тот поставил чашку возле тисков.

— Я не запрещаю идти.

— Хорошее начало.

— Не надо так. Я говорю про возвращение. Если там действительно сорок три человека, мы не сможем всех принять.

— Сначала надо увидеть.

— А обещание ты уже дал.

Павел снял с полки карту. Бумага ломалась на сгибах, и он расстелил её осторожно, придавив углы гайками. Ракитин не помогал.

Депо стояло на западном берегу. Между ним и Двенадцатым лежали река, разрушенный центр и заводская территория. Единственный проверенный переход был выше по течению — пешеходная галерея старой насосной. До неё четыре километра, потом шесть по другому берегу. Летом такой путь занял бы два часа. Теперь хороший исход означал добраться к вечеру.

— Возьму Нину и Льва, — сказал Павел. — Лёгкие сани. Лекарства, еда на три дня. Без машины.

— Нина нужна здесь.

— А там девять лежачих.

— Ты не знаешь, лежачие ли они. Мальчик сказал: не могут далеко идти.

Павел промолчал. Ракитин был прав, и это раздражало сильнее, чем возражения.

— Трое, — повторил он. — Посмотрим. Установим связь. Вернёмся с точными данными.

Ракитин наклонился над картой.

— У насосной убрали лестницу с восточной стороны. Осенью ходили за кабелем, видели.

— Возьмём верёвку.

— Шесть метров вниз. Сани на себе понесёшь?

— Спустим отдельно.

Начальник провёл пальцем по реке, остановился у пятна, обозначавшего завод.

— Там не должно быть питания.

— Но оно есть.

— Может, аккумуляторы.

— Пять лет?

Ракитин сел на табурет. В мастерской было холоднее, чем в жилых вагонах, и он не снял пальто. Из бокового кармана выглядывала счётная книжка с заломленными углами.

— Ты думаешь, я всё это время знал?

— Я пока ничего не думаю.

— Врёшь.

Павел расправил сгиб карты ногтем. Ноготь сломался два дня назад, теперь под ним пульсировала заноза.

— Да, — сказал он. — Думаю.

Ракитин посмотрел на него без обиды.

— Тогда вспомни не только последний приказ. Вспомни, сколько у нас было машин. Сколько людей на станции. Как вода шла по коллектору. Мы не сидели в тёплом кабинете и не выбирали, кого нам удобнее бросить.

— Я помню.

— Не уверен.

Павел поднял глаза.

— Мне каждую ночь снится одна и та же дверь. Ты хочешь рассказать, как она выглядела?

Ракитин отодвинул чашку от края стола. Под ней осталось влажное кольцо.

— Завтра соберём совет. Сегодня скажем, что получили сигнал и идёт разведка. Без чисел. Без обещаний принять.

— Число уже знают Лев и Нина.

— Тогда тем более скажи им не разносить.

В дверь постучали. Нина вошла, не дожидаясь ответа, и поставила на пол медицинскую сумку.

— Кому не разносить?

Ракитин закрыл глаза. Когда открыл, выглядел просто усталым человеком, которого оторвали от другой, не менее неприятной работы.

— Нина, у нас осталось угля на двадцать три дня. Это если держать жилые вагоны на нынешней температуре. Сорок три человека потребуют ещё два вагона. И еды. И воды. Я хочу, чтобы сначала появился план.

— Хорошо, — сказала она. — Давай план.

— Сейчас разведка.

— Значит, так и скажем. Сколько человек, откуда сигнал, кто идёт. Что пока не знаем, как их вывезти. Люди это понимают.

— Люди понимают разное.

— А когда узнают, что от них скрыли, поймут одинаково.

Ракитин встал. Табурет скрипнул, ударившись о верстак.

— Вы оба сейчас разговариваете так, будто у меня в кармане ещё один склад.

Он вынул книжку и бросил на карту. Между страницами торчал обрывок ткани. Павел знал, что там записаны нормы расхода, поломки, остатки зерна, люди, которым нужно выдать дополнительные порции. Начальник не прятал эти цифры. Скрывал он другое — момент, когда цифры превращались в решения.

Нина открыла книжку, посмотрела последнюю страницу.

— Я знаю про уголь, — сказала она. — Ты мне вчера отказал в обогреве перевязочной.

— Потому что иначе...

— Я знаю почему. И не прошу сделать вид, что уголь появится. Но там дети. Больные. Нам придётся искать выход вместе с ними.

Ракитин забрал книжку.

— В столовой через полчаса, — сказал он. — Сами расскажете.

Когда он ушёл, Нина села на освободившийся табурет и потёрла лицо ладонями. У неё под глазами лежали тёмные полосы. Павел хотел спросить, спала ли она, но знал ответ.

— Можешь остаться, — сказал он.

— Могу.

— Я не из вежливости.

— Я тоже.

Она расстегнула сумку, вынула свёрток с бинтами, положила обратно.

— Твоя сестра там?

— Не спросили.

— Почему?

Павел пожал плечами. Этот вопрос он слышал в себе с крыши. Он мог бы попросить Льва передать ещё три слова. Мог бы узнать за минуту. Но пока не спросил, существовали два ответа, и один из них позволял дышать.

Нина смотрела на него достаточно долго, чтобы он понял: она догадалась.

— В дороге не делай так, — сказала она.

— Как?

— Не оставляй важное неузнанным, потому что боишься услышать.

Он кивнул.

Через полчаса столовая была полна. Люди пришли с мисками: ужин ещё не закончился, а времени на собрание никто не выделял отдельно. У печки сушились детские рукавицы. На стене висел календарь трёхлетней давности; числа в нём перечёркивали и подписывали новые, потому что картинка с яблоневым садом всем нравилась.

Ракитин рассказал коротко. Не назвал имя мальчика. Не сказал, что у Павла там сестра. Павел был благодарен ему за это и сердился на себя за благодарность.

Потом начались вопросы.

— А что раньше молчали?

— Откуда свет?

— Они заразные?

— У нас в четвёртом вагоне уже тесно.

Нина отвечала только на то, что знала. На остальное говорила: выясним. После пятого такого ответа кто-то недовольно засмеялся.

— Хорошая разведка. Ничего не знаете, а уже уходите.

— Потому и уходим, — сказал Лев.

Его почти не было видно за спинами взрослых. Он стоял возле двери, держа катушку провода. Женщина впереди обернулась, посмотрела на него и подвинулась.

Березин у печки поднял руку.

— Я другое спрошу. Если ходячие, они сюда сами дойдут?

— Возможно, — ответил Павел.

— Тогда пускай идут. На воздухе их оставить не получится. Всё равно пустим. Так чего сейчас ругаться?

— А кормить чем? — спросила повариха Зоя.

Березин развёл руками.

— Вот об этом и ругаться.

Кто-то тихо засмеялся. Напряжение не исчезло, но стало пригодным для разговора.

Зоя пересчитала миски на столе, словно уже видела перед собой лишние сорок три.

— На дорогу дам сухари, — сказала она. — И гороховую муку. Только мешки верните. Последние нормальные.

Слесарь Дроздов предложил ручную лебёдку. Её берегли для ремонта ворот, но он сказал, что ворота подождут. Пожилая учительница принесла из вагона два детских шарфа. Нина взяла один, второй вернула: места мало. Учительница обиделась, потом сообразила и предложила вместо шарфа плотные чулки.

Никто не произносил речей. Сборы постепенно вытеснили собрание. Люди спрашивали, какие нужны батарейки, есть ли носилки, не взять ли в дорогу спиртовку. Павел стоял у карты и чувствовал, как привычная тяжесть работы возвращается на плечи. Это было почти облегчение.

Только под конец к нему подошла женщина из второго вагона. Валентина, швея. Её муж пропал в первые месяцы.

— Паша, — сказала она тихо. — А другие места, которые вы тогда закрыли... их тоже можно проверить?

Он посмотрел на её руки. Она держала игольницу, которую принесла зашить Льву пуговицу.

— Не знаю.

Она ждала.

— Надо проверить записи, — добавил он. — Я не обещаю, что там кто-то есть.

— Я поняла.

Но по лицу было видно, что поняла она больше, чем он хотел сказать.

Ночью Павел не спал. Перебирал снаряжение, измерял верёвку, проверял ножи ледобуров. В час пришёл Лев, которому тоже не спалось, и они молча заварили воду с горстью ягод. В три Нина принесла термос и выгнала обоих лежать хотя бы до пяти.

Перед выходом Ракитин выдал им ракетницу и шесть зарядов. Потом задержал Павла за локоть.

— Если увидишь Лену, — начал он.

— Что?

Ракитин помолчал.

— Скажи, что я не знал.

Павел высвободил руку.

— Сам скажешь.

За воротами снег был нетронутым. Лев первым встал на лыжи и едва не упал: чужие сапоги плохо держались в креплениях. Нина затянула ремень, попросила поднять ногу, проверила ещё раз. Павел смотрел на них, пока Березин запирал ворота.

В кармане у него лежала записка с крыши. Бумага уже размокла на сгибах, но он не выбросил её.

Утро было серым. На востоке, за рекой, ещё не погасло одно окно.

Глава 3. Чужая дверь

Первые два километра они прошли быстро. Ветер дул в спину, сани скользили по старой колее, и Павел несколько раз ловил себя на том, что шагает слишком широко. За ним Нина уже начала дышать ртом. Он сбавил темп, не оборачиваясь.

Город за воротами не был пустым. В нём оставалось множество следов чужой работы. Кто-то снял двери с магазина, кто-то аккуратно разобрал автобусную остановку, не тронув бетонное основание. У аптеки из снега торчали жерди с красными лоскутами: внизу провалился подвал. Павел сам ставил эти метки прошлой зимой. Сейчас одна жердь наклонилась, и он остановился поправить её.

— Мы же спешим, — сказал Лев.

— На обратном пути будем смотреть на собственные ноги. Не заметим.

Он вбил жердь глубже. Нина ничего не сказала, только сняла варежку и проверила ремень на сумке. Через пять минут они снова шли.

У рынка пришлось свернуть. Поперёк улицы лежала часть крыши, которую ветер сорвал со складов. Под ней образовался высокий сугроб. Павел попробовал обойти его справа, но снег провалился под палкой почти без сопротивления.

— Назад.

Лев послушно отступил. Нина остановилась у саней.

Под снегом была вода. Тёмная, маслянистая, она медленно заполнила отверстие от палки. Где-то под землёй ещё работала заводская дренажная система, и город понемногу вымывался изнутри.

Они вернулись к перекрёстку и вошли в крытый рынок через погрузочные ворота. Здесь пахло старым жиром. Между торговыми рядами лежал снег, но в глубине, под целой крышей, сохранилась чёрная полоса плитки.

Лев снял лыжи и пошёл первым, волоча их за собой. Павел окликнул его, но поздно: из-за прилавка поднялся человек с обрезком металлической трубы.

— Стой.

Лев застыл. Человек тоже не двигался. На нём было длинное женское пальто, перетянутое ремнём. Из-под меховой шапки выбивались седые волосы. Лицо почти целиком закрывал шарф.

Павел поставил лыжи к стене и поднял ладони.

— Мы проходим к насосной. Ничего не берём.

— Тут не проход.

— Раньше был.

— Теперь нет.

Из-за следующего прилавка выглянула женщина. В отличие от мужчины, она была без шапки, с коротко остриженными волосами и красной полосой на лбу от тесной повязки.

— Откуда вы?

— Депо.

Она посмотрела на сани.

— Там людей принимают?

Павел задержался с ответом. Нина шагнула вперёд.

— Принимают. Что у вас случилось?

Мужчина резко повернул к ней голову.

— Ничего. Идите.

— Саша, — сказала женщина.

Он опустил трубу, но не положил. Нина сняла сумку и присела на край прилавка, оставляя между собой и людьми несколько шагов.

— Я фельдшер. Могу посмотреть. Мы действительно торопимся, но посмотреть могу.

Женщина отвела их в бывшую мясную лавку. За дверью стояла маленькая печь с трубой, выведенной в разбитую форточку. На полу лежали доски, на досках — матрас. Пахло дымом, мокрой тканью и чем-то сладковатым.

На матрасе спал мальчик лет шестнадцати. Одна его рука была замотана полотенцем.

Нина посмотрела на Павла. Он остался у двери, а Лев отошёл к выходу, делая вид, что изучает крепления саней.

— Когда повредил?

— Четыре дня, — ответила женщина. — Стеклом. Мы промывали.

Мальчик проснулся, пока Нина разворачивала полотенце. Не закричал, только отвернулся к стене и вцепился здоровой рукой в матрас.

Павел видел достаточно, чтобы понять: к вечеру в депо понадобятся антибиотики, чистая постель и человек, который сможет просидеть рядом ночь. Всё это было там в ограниченном количестве. Ещё вчера он назвал бы именно эти причины, прежде чем принять решение.

— Сможете идти? — спросил он мужчину.

— С ним — нет.

— Есть что-нибудь на полозьях?

Тот покачал головой.

Лев вернулся из торгового ряда с двумя пластиковыми поддонами.

— Если связать, потащим.

— Мы не потащим, — сказал Павел. — Они сами пойдут в депо.

Лев открыл рот, но Нина подняла руку.

— Он прав. Нам в другую сторону. Я обработаю, дам записку. До депо здесь меньше двух километров.

Мужчина смотрел на них с таким выражением, будто они предложили дойти до Луны.

— А если не пустят?

Павел достал карандаш. Нашёл в кармане кусок бумаги, посмотрел и убрал обратно: записка с крыши. Нина протянула страницу из блокнота.

Он написал Березину имена, просьбу пропустить и направление к перевязочной. Подписался полностью.

Мужчина взял записку двумя пальцами.

— Корнеев?

— Да.

— Вас по радио слышал. Тогда. В первую зиму.

Павел ждал продолжения, но тот только сложил бумагу и спрятал за пазуху.

Они задержались на сорок минут. Лев с мужчиной связали поддоны, нашли доску, сделали опору для ног. Нина оставила часть перевязочного материала. Женщина пыталась дать ей банку грибов, и Нина отказалась, потом подумала и взяла: людям хотелось расплатиться хоть чем-нибудь.

Когда мальчика подняли, он открыл глаза и посмотрел на Льва.

— Там у вас свет есть?

— По вечерам, — ответил Лев. — Не везде.

— Книжки можно читать?

— Можно. Только Зоя ругается, если в столовой долго сидеть.

Мальчик кивнул, словно это была полезная и достаточная информация.

За рынком они снова встали на лыжи. Павел первым взял лямку саней. Теперь груз был немного легче, но идти почему-то стало труднее.

— Мы потеряли время, — сказал Лев, когда рынок остался позади.

— Да.

— Я не про то, что не надо было.

— Понял.

Лев догнал его.

— А можно так каждый раз? По дороге кто-то, и ещё кто-то. Мы же до наших не дойдём.

Павел остановился, поправляя лямку. Вопрос был правильный. Ему хотелось дать такой же правильный ответ, короткий, пригодный для запоминания. Когда-то он умел говорить их по рации.

— Не знаю, — сказал он.

Лев посмотрел с раздражением.

— Вы всё время теперь не знаете.

— Знаю, что этого мальчишку можно было отправить в депо без нас. Знаю, что потратили меньше часа. Если встретим человека, которого нельзя оставить и нельзя унести, придётся решать заново.

— А кто решает?

— Сначала вместе. Если времени не будет — я. Потом отвечаю.

Лев некоторое время шёл молча.

— Последнее обычно пропускают, — сказал он наконец.

Павел не ответил.

У насосной их встретил ветер. Он гнал снег вдоль реки, обнажая гладкий лёд. На другом берегу качались сухие кусты. Галерея проходила над водой узкой металлической полосой, с трубами по обеим сторонам. Половина ограждения исчезла.

Павел снял варежку, приложил ладонь к опоре. Металл чуть заметно дрожал. От ветра или от воды внизу — он пока не мог определить.

Рядом, на стене насосной, кто-то вывел углём стрелку и слово «ШКОЛА». Под ним стояла дата: ноябрь прошлого года.

Нина подошла ближе.

— Это в сторону Двенадцатого?

— Нет. На нашем берегу. Триста метров.

Стрелка была перечёркнута. Потом кто-то нарисовал её снова, чуть ниже, тоньше.

Лев посмотрел на небо.

— Ещё задержка?

Павел оглядел галерею. Проверять её всё равно нужно было вдвоём, без груза. Но сначала следовало найти место, где согреться: Нина уже второй раз незаметно сжимала и разжимала пальцы.

— Зайдём в школу. Десять минут на осмотр.

— Десять минут, — повторил Лев.

Никто из них не поверил этому числу.

Глава 4. Классный журнал

В школе было тихо. На первом этаже сгорел гардероб, и над лестницей до сих пор висел запах мокрой золы. Дальше огонь не прошёл: противопожарная дверь закрылась сама или её успели закрыть люди.

На двери второго класса висела табличка «Не занимать. Учимся». Павел постучал и сразу почувствовал себя нелепо. За дверью давно никого не было.

Внутри стояли парты, сдвинутые к стенам. На полу лежали пустые мешки, вдоль окон тянулась самодельная лежанка из шкафов. Печь была холодной. Возле неё стоял чайник без крышки.

Нина подошла к доске. На ней сохранилась задача про поезд, который вышел из одного города в другой. Под условием кто-то детским почерком приписал: «А обратно?»

— Смешно, — сказал Лев.

Нина обернулась.

— Что?

— Ничего. Так.

Он занялся печью. Павел проверил соседние комнаты. В учительской нашлись стулья, несколько пустых бутылок и коробка с журналами. На столе лежала раскрытая тетрадь. Верхняя страница была прижата куском кирпича.

«Ушли на восток, к заводской котельной. Нас одиннадцать. Двое детей. Кто найдёт — в подвал не спускаться, лестница обвалилась».

Подпись: «Т. Сафонова». Дата — тот же ноябрь.

Павел позвал Нину.

— Они могли уйти в Двенадцатый, — сказала она.

— Могли.

Он перелистнул тетрадь. Это оказался не дневник, а журнал дежурств. Сначала аккуратные клетки, фамилии, часы. Потом записи шли сплошным текстом: что нашли, кто болел, сколько топлива осталось. На одной странице было записано: «Свет снова видели. Ответа нет. Наш фонарь слишком слабый».

Павел провёл пальцем по дате. Два года назад.

Нина стояла рядом и молчала.

— Они сигналили, — сказал он.

— Похоже.

— Мы не смотрели.

— С нашей крыши нижние окна не видны. Может, они поднимались не так высоко.

Он резко повернулся к ней.

— Не надо.

— Чего?

— Объяснять за меня.

Нина посмотрела ему в лицо, потом закрыла тетрадь.

— Я объясняю видимость, Павел. За тебя я не работаю.

Она ушла к печке. Он остался в учительской один.

На стене висел список выпускников. Фотографии выцвели, но подписи читались. У каждого были фамилия, имя, мечта. Поступать в медицинский. Открыть мастерскую. Уехать к морю. Кто-то написал: «Выспаться». Павел неожиданно улыбнулся и тут же почувствовал стыд за улыбку, словно эти люди могли увидеть его сейчас.

Внизу, под столом, стояла металлическая коробка. Крышка была привязана верёвкой. Павел не стал открывать: на ней было написано «Личные вещи. Не трогать». Он только передвинул коробку подальше от окна, куда набивался снег.

Когда он вернулся, Лев уже развёл небольшой огонь из щепок. Вскрывать парты они не стали: у печи лежал запас, кем-то оставленный аккуратно, с растопкой отдельно.

Нина наливала воду из термоса в три кружки.

— Извини, — сказал Павел.

Она кивнула на свободное место.

Он сел.

Некоторое время они пили молча. Тепло держалось только возле печки, но руки постепенно начали слушаться. Лев разложил карту на коленях и обвёл ногтем путь к галерее.

— Если лестницы нет, мне вниз первому, — сказал он. — Я легче.

— Первым я.

— Тогда зачем я вообще?

— Держать связь. Работать с верёвкой. Смотреть, не делаю ли я глупостей.

— Последнее можно начинать?

Нина усмехнулась в кружку.

Павел посмотрел на Льва внимательнее. Парень злился не из-за лестницы. С утра его то отправляли назад, то ставили ждать, то отнимали решение. В депо он отвечал за рации, а здесь снова превратился в ребёнка, которому говорят, где стоять.

— Начинай, — сказал Павел.

Лев ткнул в карту.

— Если ты спустишься, а у нас наверху сорвётся крепление, я тебя не удержу. Ты меня удержишь. И Нина останется с тобой. Я внизу могу проверить площадку и принять груз.

— Ты работал на спуске?

— На башне. С Дроздовым. Четыре раза.

Павел посмотрел на Нину. Она пожала плечами.

— По делу говорит.

— Хорошо, — сказал он. — Первым ты. Если площадка не нравится, сразу обратно. Никаких «ещё метр посмотрю».

Лев кивнул и перестал сутулиться.

Перед уходом Павел взял журнал. Оставил вместо него записку: кто забрал, куда идёт, когда. Нина заметила и ничего не сказала.

На лестнице она задержала его.

— Я не ради тебя иду.

— Знаю.

— Не уверена. Ты сегодня всё принимаешь на свой счёт. Там люди, которых я не знаю. Они не часть твоего прошлого. Они сейчас живут.

Павел посмотрел через разбитое окно. Лев уже вытаскивал сани из сугроба.

— Постараюсь помнить.

— Не старайся. Спрашивай их, что им нужно.

Она пошла вниз. Павел задержался у таблички «Учимся». На обороте карандашом было написано: «Если придёте раньше нас, дрова берите. Только дверь закрывайте».

Он закрыл дверь.

Глава 5. Над водой

На галерее снег лежал неравномерно. Ветер выдул середину, оставив по краям два жёстких валика. Под ними могли быть целые листы настила, могли быть дыры. Павел шёл первым, проверяя каждый шаг длинной палкой. Лев двигался за ним, Нина — последней, с санями.

Переход был шире, чем казался с берега, но от этого не становился надёжнее. Слева тянулась толстая труба, обмотанная лохматой изоляцией. Справа сохранились только отдельные стойки ограждения. Внизу шумела вода. Не громко, почти лениво. Этот звук Павлу не нравился больше любого треска.

Они привязались к отдельным страховочным петлям, которые по очереди переносили вдоль несущей трубы. Это замедляло каждый шаг, зато не связывало всех одной верёвкой. Лев перестал задавать вопросы. Его губы были сжаты так крепко, что побелели.

Посередине галереи Павел обнаружил дыру. Лист настила прогнулся и провалился одним углом. Под снегом оставалась тонкая корка, достаточная, чтобы удержать перчатку, но не человека.

Он положил поперёк две доски, принесённые от насосной. Проверил опору. Перешёл сам, потом принял сани. Нина двигалась медленно, не глядя вниз. У неё на щеке дрожала маленькая мышца.

— Нормально? — спросил он.

— Нет. Но иду.

Лев перешёл последним. На середине доска хрустнула. Он замер, и Павел сказал:

— Дальше. Не прыгай.

Парень сделал ещё два шага. Когда ступил на металл, у него вырвался короткий смешок.

— Вот теперь нормально.

— Доски оставим, — сказал Павел. — Закрепим на обратном пути, если пойдём здесь.

— Если?

— С больными здесь нельзя.

Они оба посмотрели на другой берег. До убежища ещё не дошли, а один путь назад уже исчез.

Лестницу действительно сняли. От неё остались два ржавых кронштейна и следы резака. Внизу лежала бетонная площадка, присыпанная снегом. За ней начиналась заводская дорога.

Лев присел у края, посмотрел вниз и молча протянул Павлу верёвку.

Подготовка заняла двадцать минут. Павел проверял узлы, Лев повторял действия вслух. Нина держала сани, чтобы ветер не сдвинул их к краю. Потом Лев перелез через поперечину и повис над водой.

Снизу он выглядел совсем маленьким. Павел следил за верёвкой, выдавая её короткими участками. Парень спускался неровно, то замирал, то резко продвигался на полметра. Один раз сапог соскользнул с опоры, он ударился коленом, выругался. Павел уже собрался остановить его, но Лев сам восстановил положение.

— Стою! — крикнул он снизу.

— Не отстёгивайся. Проверь площадку.

Лев прошёл к стене, постучал палкой по снегу, потом поднял голову.

— Целая. Снега немного.

Следом спустили груз. Сани зацепились за кронштейн, пришлось подтянуть обратно и изменить положение. Пока возились, ветер усилился. Павел почувствовал, как пот под свитером начал остывать.

Нина спускалась второй. На половине пути остановилась.

— Что? — крикнул он.

— Рука не разжимается.

Она слишком сильно вцепилась в верёвку. Павел видел это сверху, но достать не мог.

— Нина, смотри на Льва. Он внизу. Ногами к стене. Вес на систему.

— Я понимаю.

— Тогда дай ей держать тебя.

Она опустилась на несколько сантиметров. Замерла. Потом ещё немного. Лев снизу говорил что-то спокойное и совершенно неразборчивое. Павел услышал только: «Тут такая мерзкая лужа, я бы на вашем месте не торопился».

Нина фыркнула. Её рука разжалась.

Когда она встала внизу, Павел выдохнул так, что заболели рёбра.

Сам он спускался последним, оставляя наверху закреплённую верёвку. Забрать её означало потерять возможность вернуться тем же путём. Запасной отрезок был короче, но для работы у убежища должен был хватить.

На земле Нина сидела на санях и растирала предплечье.

— Не говори ничего, — попросила она.

— Не собирался.

— Собирался. У тебя лицо такое.

Лев отвернулся, пряча улыбку.

Павел проверил её кисть, увидел, что пальцы двигаются, и отошёл к карте. До Двенадцатого оставалось шесть километров. Солнца не было видно, но день уже начал убывать.

Дорога вдоль завода оказалась хуже, чем он помнил. Дважды пришлось обходить завалы. Возле старой проходной они наткнулись на следы: свежая лыжня уходила от корпуса к низкому зданию у воды. Павел присел, потрогал край следа. Снег ещё не успел осыпаться.

— Их? — спросил Лев.

— Скорее всего.

Он не стал идти по следу. Подал свистком условный сигнал, подождал. В ответ из-за забора раздались два коротких свиста.

К ним вышла женщина с ружьём. Лет пятидесяти, в старом горнолыжном костюме, поверх которого была надета безрукавка из овчины. Ружьё она держала стволом вниз, но палец лежал близко к спуску.

— Из депо?

Павел кивнул.

— Фамилия?

— Корнеев.

Женщина некоторое время смотрела на него. Потом перевела взгляд на Нину, на сумку, на сани.

— Я Тамара Сафонова. Пойдёмте.

— Из школы? — спросил Павел.

Она остановилась.

— Были там?

Он достал журнал. Тамара взяла его, быстро пролистала и прижала к груди свободной рукой.

— Думала, потеряли.

— Людей не было. Записку оставили.

— Правильно.

Она повернулась и пошла вдоль забора. Ружьё больше не казалось главным предметом в её руках.

У служебного входа их встретил мальчик. Он стоял под козырьком, держась за металлическую стойку. Худой, в короткой куртке, из которой давно вырос. На шее — шарф, связанный из разноцветных остатков пряжи.

Павел остановился в нескольких шагах.

Митя не побежал ему навстречу. Смотрел внимательно, почти недоверчиво, словно сравнивал живого человека с плохо сохранившейся фотографией.

— Ты ниже, — сказал он.

Павел попытался улыбнуться.

— Это ты вырос.

— Наверное.

Они ещё немного постояли. Потом Митя спустился с порога, подошёл и потрогал рукав Павла. Не обнял. Просто сжал ткань между пальцами.

— Настоящий, — сказал он тихо.

Павел присел перед ним. Колени сразу заболели.

— Настоящий.

Мальчик смотрел ему прямо в глаза.

— Ты почему так долго?

За спиной кто-то передвинул сани. Звук полозьев по бетону показался Павлу оглушительным.

— Я думал, вы погибли.

— Мы нет.

— Теперь знаю.

Митя отпустил рукав.

Павел заставил себя задать вопрос. Не отложить до тепла, до чая, до момента, который будет легче.

— Где мама?

Мальчик отвернулся к двери.

— Тамара покажет.

И Павел понял ответ прежде, чем Тамара положила ладонь ему на плечо.

Глава 6. Сорок три

Лену похоронили за котельной, там, где грунт зимой оставался мягче от старой теплотрассы. Над могилой стоял низкий металлический уголок с привинченной пластинкой. Имя выбили керном: ЕЛЕНА КОРНЕЕВА. Ни даты рождения, ни привычного «помним».

Павел стоял перед пластинкой, а Тамара ждала у двери. Внутри её уже звали, но она не уходила.

— Когда? — спросил он.

— В феврале. В прошлом году.

Двадцать месяцев. Он попытался представить их по отдельности и не смог.

— Что случилось?

— Заболела. Кашель, температура. Мы делали что могли.

Павел кивнул. Он не спросил про лекарства. Не спросил, звали ли помощь. Эти вопросы были нужны ему, чтобы найти место для злости, а Тамаре придётся снова проживать то, что она уже прожила.

На пластинке одна буква получилась кривой. Второе «Е» было выбито слишком близко к «Л». Лена бы заметила. Она замечала такие вещи: неровные полки, перекошенные рамы, неправильно поставленное ударение. Сам он всегда говорил, что она придирается.

— Митя сам делал, — сказала Тамара.

Павел провёл пальцем по металлу через варежку.

— Хорошо сделал.

Тамара отвернулась.

Возвращаясь, он увидел у стены маленькую теплицу из оконных рам. Внутри росла зелень — редкая, бледная, но настоящая. Крыша была накрыта старым одеялом. На раме висела табличка с графиком полива.

— Лена придумала? — спросил он.

— Нет. Аркадий. Он у нас агроном. Был бухгалтером, но теперь агроном.

Павел посмотрел на Тамару.

— А Лена что делала?

— Ругалась на всех. Чинила автоматику. Учила Митьку дробям. Пекла лепёшки так, что мы потом неделю посуду отмачивали.

Он неожиданно засмеялся. Смех вышел коротким, больным, но Тамара улыбнулась.

— Да, — сказал он. — Это она.

В убежище было тесно и пахло варёной крупой. Они жили на двух нижних этажах и в части подвала. Двери между помещениями закрывали стёгаными занавесками. В бывшей лаборатории стояли нары, в коридоре — бак с водой. На стене висел список дежурств, и почти у каждой фамилии было по несколько обязанностей.

Нина уже работала. Сняла ватник, закатала рукава, попросила принести свет. Лев сидел у стола с местным электриком, пожилым человеком по имени Яков, и разбирал проводку передатчика. Митя стоял рядом, следя за каждым движением.

Павел хотел подойти к мальчику, но Тамара позвала в котельную.

— Сначала посмотри, что у нас осталось.

Он пошёл.

Котёл был небольшой, довоенный, рассчитанный когда-то на служебный корпус. Теперь им грели только жилую часть. Подавали уголь вручную, насос работал от малой гидроустановки в заводском канале. Электричества хватало на циркуляцию, несколько ламп и зарядку батарей. Верхние этажи отключили давно.

— С водой в канале пока хорошо, — сказал Яков, догнав их. — А с котлом плохо. Уголь кончается. Дрова уже всё, что смогли достать, сожгли. Можно разобрать верхние перекрытия, но там под снегом не разберёшь, что держится.

— Сколько точно?

— На двое суток, если держать как сейчас. На трое, если убрать тепло в двух комнатах. Дальше начнём жечь мебель.

Павел посмотрел на мешки. Их было мало. Не катастрофически мало в глазах человека, который никогда не топил котёл. Но Павел слишком хорошо знал, как быстро большой мешок превращается в тонкий слой золы.

— Почему раньше не вышли?

Тамара скрестила руки.

— Куда?

— К нам.

— Мы не знали, что у вас принимают. Два года назад послали троих. Один вернулся. Сказал, на мосту стреляют. Потом мост рухнул. Свет у вас виден не каждый день. Мы решили, там военные или склад.

— У нас не стреляли.

— А он не знал, кто стрелял. Ты спросил, почему. Я ответила.

Павел опустил глаза.

Яков вздохнул.

— Передатчик был. Сдох ещё в третью зиму. Мы пытались чинить. Потом нашли другой блок, не подходил. Митька последние месяцы на верх лазил. До шестого добрался только на прошлой неделе, расчистил лестницу. Оттуда вас видно.

— Почему он?

— Потому что взрослые уже решили, что бесполезно, — сказала Тамара.

Она произнесла это без обвинения, и оттого слова остались висеть в тесной котельной надолго.

Павел осмотрел выходы. Главный был свободен, запасной завален, но его можно было расчистить за день. Лестницы позволяли вынести носилки. У ворот стояли две самодельные тележки, лыжи, санки. Всё это могло помочь людям выйти, но не пройти десять километров по разрушенному городу и спуститься с галереи.

Он вернулся к Нине.

— Сколько не смогут?

— Двое на носилках. Ещё семеро с частым отдыхом. Остальные тоже не спортсмены, Паша. Если ты думаешь провести их так, как мы пришли, сразу забудь.

— Уже.

Она вымыла руки в тазу. Вода была тёплая, мутная. Девочка лет десяти подала чистое полотенце, и Нина поблагодарила её по имени — Варя. За час она уже знала здесь имена.

— Как Митя? — спросил Павел.

— Худой. Усталый. Здоров настолько, насколько здесь возможно. И очень сердитый.

— На меня?

Нина посмотрела на него.

— Подойди и спроси.

Митя сидел у окна, протягивая через пальцы кусок провода. Лев что-то объяснял ему про контакты, но мальчик слушал вполуха. Когда Павел подошёл, он сразу поднялся.

— Я тебе покажу комнату.

Павел хотел сказать, что не устал, но пошёл следом.

Комната была бывшей кладовой. Две узкие койки, полка, деревянный ящик. На стене висела фотография: Лена и Митя у воды. Самого Павла на ней не было — он снимал.

— Тут раньше мама, — сказал Митя, указав на койку. — Сейчас Тамара. Она сегодня к Вале перейдёт.

— Не надо. Я в коридоре лягу.

— Уже договорились.

Павел сел на край койки. Мальчик остался стоять.

— Ты сердитый на меня?

Митя пожал плечами.

— Не знаю.

— Можешь быть.

— Спасибо за разрешение.

Павел опустил голову. Фраза была Лениной, интонация — тоже.

Митя достал из ящика тетрадь в чёрной обложке.

— Она сказала отдать, если придёшь. Только я читал. Там не всё про тебя.

— Хорошо.

— И не надо её забирать навсегда.

— Не заберу.

Мальчик протянул тетрадь и наконец сел рядом, оставив между ними место для ещё одного человека.

— Ты нас увезёшь?

— Постараемся найти способ.

— А вчера сказал: придёшь.

— Я пришёл.

Митя кивнул. Это было принято, но недостаточно.

— Не говори «постараемся» Тамаре. Она злится.

— А что говорить?

— Что собираешься делать.

Павел посмотрел на тетрадь.

— Сначала прочитаю. Потом посмотрю старую железную дорогу. Если она цела, по ней можно выйти на западный берег ниже города. Без галереи.

Митя оживился.

— Там машины стоят. Жёлтые. За ремонтным цехом.

— Какие машины?

— По рельсам которые. Яков говорил, на них раньше пути чинили. Одну зимой заводили, но никуда не поехали.

Павел поднял голову.

— Кто заводил?

— Семён. Он внизу, у котла. Только нога у него болит.

Из коридора позвали ужинать. Митя встал, потом остановился у двери.

— Я не знаю пока, сердитый или нет, — сказал он. — Ты не спрашивай каждый час. Я скажу.

— Ладно.

Когда мальчик вышел, Павел открыл тетрадь.

На первой странице было написано: «Если это читает мой брат, пусть сперва поест. На голодный желудок он опять решит всех спасать в одиночку».

Он закрыл глаза и сидел так, пока из коридора не постучала Нина.

Глава 7. То, что осталось на бумаге

На ужин дали густую кашу с тёртой морковью. Павел ел, почти не чувствуя вкуса. Вокруг разговаривали о котле, о том, что в верхнем коридоре снова осыпалась штукатурка, о Вариных ботинках, которые надо расширить в носке. Никто не спрашивал его о прошлом. От этого казалось, что спрашивают все.

Тамара сидела во главе стола и следила, чтобы еду получили сначала те, кто не мог прийти сам. Семён, машинист с больной ногой, крошил хлеб в миску и время от времени поправлял лежащую рядом палку. Павел хотел заговорить с ним о путевых машинах, но Тамара покачала головой.

— Дай поесть. После смены.

Он кивнул. Здесь его не ждали начальником.

После ужина Лев поднялся с Митей на шестой этаж. Они должны были передать в депо, что добрались, и запросить радиосвязь на старой аварийной частоте. Павел написал короткий текст: сорок три человека, котёл работает, запас ограничен, завтра разведка железной дороги. Отдельно добавил, что трое с рынка направлены в депо и нуждаются в помощи.

— Про Лену? — тихо спросил Лев.

— Не надо.

— Ракитин спросит.

Павел вычеркнул последнюю строку, написал новую: «Елена умерла в прошлом году».

Лев прочитал и сложил лист.

— Я передам без остальных. Сначала техническое.

— Как написано, так и передай.

Павел вернулся в кладовую и открыл тетрадь. Лена писала мелко, экономя бумагу. Между записями о насосах попадались списки продуктов, детские задачи и рецепты, в которых половина ингредиентов была заменена чем-то другим. На одной странице лежал сухой лист, такой хрупкий, что Павел не стал его трогать.

Первые месяцы она описала подробно. Авария на водозаборе, затопленный нижний переход, эвакуация через северную шахту. Убежище не погибло: люди успели подняться выше, закрыть повреждённый отсек и запустить старый котёл. Основная линия связи сгорела. Радиостанцию залило водой. Сигнальный кабель на западный берег перерезало при обрушении.

Павел помнил тот день по голосам в эфире. Чужие позывные, крики, свист. Помнил, как услышал от техника: «Двенадцатый залит». И как повторил в общий канал: «В Двенадцатом выживших нет».

Между двумя фразами прошло меньше минуты.

В тетради Лена написала: «В 17:40 увидели машины на западной дороге. Подавали фонарями. Не остановились. Возможно, не заметили. Митя спрашивает, был ли там Паша. Сказала, что не знаю».

Павел был там. Во второй машине. Сорок семь человек в кузове, раненая женщина у него на коленях, водителю велено не останавливаться. Он смотрел вперёд, на красные огни головного грузовика. На восток не смотрел.

Следующая запись появилась через три дня. «Ракитин говорил, что за нами вернутся после вывоза станции. Если он жив, найдёт способ. Пока держимся».

Павел медленно перевернул страницу.

Лена не знала, что её уже вычеркнули. Она ждала не чуда, а выполнения обещания. Первую весну держала готовыми сумки. Летом посылала людей к мосту. Потом перестала писать о спасении каждый день. Начала отмечать урожай зелени, ремонт печной дверцы, Митины успехи в математике.

Тетрадь становилась спокойнее. Это было страшнее отчаяния.

В середине нашёлся лист другого формата, сложенный вчетверо. Копия распоряжения, отпечатанная на тонкой бумаге ещё до того, как окончательно исчезло питание диспетчерской.

«Маршрут В-12 закрыть. Приоритет — станция и западный сборный пункт. Возобновление движения после подтверждения проходимости. Ответственный: Г. Ракитин».

Ни слова о гибели людей.

На обороте рукой Лены: «Это передали в 16:10. Мы подтвердили приём. В 17:05 линия пропала».

Павел положил лист на колени. В его памяти приказ закрыть маршрут и сообщение о гибели давно срослись. Он много лет повторял себе одну последовательность: убежище погибло, поэтому туда не пошли. На бумаге порядок был другим. Сначала не пошли. Потом решили, что погибли.

В дверь осторожно постучали. Семён вошёл, опираясь на палку.

— Тамара сказала, машины нужны.

Павел закрыл тетрадь, оставив лист внутри.

— Расскажите.

Семён сел на табурет, вытянул ногу. Колено под ватными штанами было заметно толще второго.

— Две путевые автомотрисы. Старые. С грузовыми платформами. Одна на ходу, вторую давно не заводили. Мы первую для генератора использовали, пока канал не расчистили. Топливо есть в цехе. Не море, но есть.

— Почему не уехали?

— По западной ветке мост просел. По восточной дорога к разъезду. До разъезда зимой ходили, дальше не знаем. Летом я ногу сломал. Других машинистов здесь нет.

— В депо есть Дроздов. На тягаче работал, дизели знает.

Семён пожал плечами.

— Дизель и рельсы — разные заботы. Завести можно. Довезти сложнее.

Он попросил карту и показал восточную ветку. Она огибала завод, поднималась по невысокой насыпи, пересекала приток и выходила к станции Лесная. Оттуда основной путь шёл в долину, где до катастрофы стоял целлюлозный комбинат. В депо получали оттуда радиосигналы: там действовал большой сборный пункт. Но пешая дорога была длинной, открытой, и до сих пор никто не решался выводить по ней всё поселение.

— Сорок три человека поместятся? — спросил Павел.

— Если тесно и с грузом без глупостей — да. На обеих.

— А двести двадцать девять?

Семён посмотрел на него.

— Это ты сейчас что считаешь?

— Нас вместе.

— На этих двух — нет. Нужны прицепные вагоны. Есть четыре служебных, в тупике у разъезда. Бывшие пассажирские, длинные. Если не разграбили и ходовая цела, разместимся сидя, примерно по шестьдесят человек. Но нужны проверка всей дороги, топливо, машинисты. И чтобы мосты не ушли под вами.

— Значит, не невозможно.

Семён потёр колено.

— Невозможное сразу видно только дуракам. Остальные сначала смотрят.

Павел записал всё, что тот перечислил. Когда Семён ушёл, открыл тетрадь на последних страницах.

Лена писала уже крупнее. Буквы теряли ровность. Она злилась на кашель, на Тамару, которая заставляла лежать, на Митю, который делал вид, что занят, а сам прислушивался из коридора. В последней записи не было прощания.

«Надо перенести лампу выше. С шестого этажа депо видно целиком. Яков говорит, лестница опасная. Пусть сначала укрепят. Митю одного не пускать. Паша, если ты всё-таки придёшь, не начинай с виноватого лица. Оно у тебя ужасно бесполезное. Помоги ему жить дальше. И не обещай того, чего не проверил».

Павел сидел над этой страницей, пока в коридоре не погасили общий свет.

Потом он вышел и нашёл Нину у раковины. Она стирала испачканное полотенце, медленно разжимая пальцы в воде.

— Я сказал тогда, что они погибли, — произнёс он.

Она остановилась.

— Я знаю. Ты по общей частоте говорил.

Он посмотрел на неё. Впервые за вечер ему стало по-настоящему холодно.

— Ты слышала?

— Все слышали.

— И молчала?

Нина положила полотенце на край таза.

— А что мне надо было спросить? Видел ли ты каждого мёртвого? Я была на станции с двумя десятками раненых. Мой муж остался за рекой. Я услышала твоё сообщение и перестала ждать.

Павел опёрся ладонью о стену.

— Он был в Двенадцатом?

— Нет. На ремонтной базе. Но это одна зона. После твоего сообщения туда больше не посылали людей.

Она смотрела на него спокойно, и в этом спокойствии не было ничего утешительного.

— Я не знала, на чём ты основывался. Теперь хочу знать.

Он рассказал. Техник, вода, обрыв, минута между сообщениями. Нина слушала, не перебивая.

— Ты проверил потом?

— Нет.

— Почему?

Он начал говорить про разрушенный мост, про зиму, про людей в депо. Остановился.

— Боялся, что найду подтверждение. Потом привык считать это фактом.

Нина взяла полотенце и снова опустила в воду.

— Мне сейчас нечего тебе сказать.

— Понимаю.

— Не уверена, что понимаешь. Я не хочу, чтобы ты погибал из-за этого. Не хочу красивого поступка вместо ответа. Завтра нам нужен человек, который умеет смотреть дорогу. Сможешь?

— Смогу.

— Тогда иди спать.

Он ушёл. За стеной Митя тихо разговаривал со Львом. Они спорили о лампе: мальчик хотел оставить её включённой, чтобы в депо видели, что здесь ещё живы.

Лев говорил, что теперь знают.

Митя не соглашался.

Глава 8. Цена топлива

Утром Яков оживил передатчик. Не чудом: Лев привёз подходящий разъём, они заменили повреждённый участок, просушили блок и отказались от половины функций. Голос шёл с треском, но слова различались.

Первым из депо ответил Березин. Люди с рынка дошли. Мальчика уложили в перевязочной. Зоя ругалась, потому что женщина всё время пыталась помогать на кухне вместо отдыха.

Павел улыбнулся впервые за ночь.

Потом к аппарату подошёл Ракитин.

— Принял ваши данные. Есть предложение.

Павел попросил Тамару остаться рядом. Лев убавил громкость, но Павел вернул её обратно.

Ракитин говорил ровно. В депо могли выделить топливо на одну грузовую поездку, если восстановить старый северный объезд. Машина заберёт детей, тех, кто может работать, и часть больных. Остальным привезут уголь и еду. Потом будут думать о второй поездке.

— Сколько заберёт? — спросила Тамара.

Пауза.

— Кто это?

— Сафонова. Здесь за людей отвечаю. Сколько?

— В кузов с утеплением шестнадцать. Семнадцать, если без вещей.

Тамара посмотрела на Павла.

— У нас сорок три.

— Я знаю. Сразу всех не перевезти.

— А вторая поездка когда?

Снова пауза. Потом Ракитин сказал:

— Пока не могу обещать.

Павел взял микрофон.

— Северный объезд не проверен. Там просадка у старого карьера. И у нас есть другой вариант. Две путевые машины, четыре служебных вагона. Если дорога до Лесной цела, можно вывести людей в долину.

— Каких людей?

— Всех. И нас тоже.

В динамике затрещало. Лев поправил контакт, кивнул: слышно.

— Ты сутки там, — сказал Ракитин. — Уже весь город переселяешь?

— Я предлагаю проверить.

— Проверяй. Но не путай проверку с планом.

— Согласен. Нужен Дроздов. Инструмент, ремни, фильтры. Список передаст Лев. И связь с долиной: принимают ли двести с лишним человек, открыт ли подход от Лесной.

— Топливо какое?

Павел назвал запасы со слов Семёна и добавил, что их ещё будут измерять.

— Не трогайте, пока не проверите, — сказал Ракитин. — В старых ёмкостях вода. Убьёте оба двигателя.

— Знаем.

— Лена знала. Ты не уверен.

Тамара резко взяла микрофон.

— Лена умерла. Здесь остались другие люди, которые тоже кое-что умеют.

Ракитин замолчал. Когда заговорил, голос изменился.

— Простите. Не так сказал.

Они договорились о следующем сеансе через четыре часа. Дроздов выйдет после полудня с двумя помощниками, по их маршруту. Нина останется в убежище. Павел, Лев и Семён осмотрят машины и первый участок пути.

После связи Тамара долго смотрела на аппарат.

— Он всегда такой?

— Нет, — сказал Павел. — Иногда хуже. Иногда лучше.

— Шестнадцать человек, — произнесла она. — Он даже не спросил, кого мы хотим отправить.

— Детей и тяжёлых надо в любом случае.

— Я знаю. Но пусть спросит.

На заводской площадке стояли две жёлтые машины с облупившейся краской. Снег доходил до нижних ступенек. У первой кабина была цела, у второй вместо бокового стекла стояла фанера. Между ними лежал снятый капот.

Семён шёл медленно, опираясь на палку, и злился, когда Павел предлагал руку.

— Я сюда хожу каждый день. Не надо меня на пенсию отправлять раньше времени.

Он показал, что проверять. Павел слушал внимательно, записывал. Лев очищал снег, вынимая его из-под ступенек короткой лопатой. Через час руки болели у всех, но ни один двигатель ещё не запустили.

— В кино быстрее, — заметил Лев.

— В кино за ремонт не платят, — ответил Семён.

Первая машина завелась с третьей попытки. Двигатель работал неровно, потом выровнялся, и Семён сразу убавил подачу. Павел стоял рядом с открытым отсеком и слушал. Такой звук он последний раз слышал два года назад, когда в депо умер грузовик. Не красивый, не торжественный — тяжёлый, привычный рокот работающей вещи.

Вторая не завелась. На четвёртой попытке Семён запретил продолжать.

— Хватит. Дальше только ломать.

Павел не спорил.

Из цеха принесли мерную рейку. Запасы топлива оказались меньше, чем надеялись: часть ушла на генератор, часть была загрязнена. Семён посчитал, перечеркнул, посчитал снова.

— До Лесной и дальше, если без лишних рейсов, должно хватить. Но это на две машины с вагонами, когда всё исправно. Запас маленький. Вслепую ехать нельзя.

— До разъезда на первой проверим?

— Проверим. Пешком впереди, машина следом. И никуда не спешим.

Лев посмотрел на часы. Сроки в убежище никуда не делись.

В этот момент из-за цеха появился Митя. Он тащил санки, на которых лежал ящик с инструментом.

— Яков послал.

Павел забрал ящик.

— Спасибо. Теперь обратно.

Мальчик нахмурился.

— Я здесь всё знаю.

— Верю. Мы идём на путь, там тебе пока делать нечего.

— А Льву можно?

— Лев взрослый.

Лев неожиданно закашлялся. Семён отвернулся, разглядывая двигатель.

Митя посмотрел на Павла с обидой.

— Ты пять лет не приходил, а теперь сразу командуешь.

Павел почувствовал, как привычный ответ поднимается к горлу. Что дело не в этом. Что опасно. Что надо слушаться.

Он присел у санок.

— Да. Плохо получилось. Но на путь я тебя всё равно не возьму. Могу объяснить зачем: нам надо смотреть под снегом, останавливаться у каждой опоры. Если случится что-то с нами, лишний человек там не поможет. Здесь ты нужен Якову. Он один передатчик не удержит.

— Он умеет.

— Умеет. А подниматься на шестой этаж ему тяжело.

Митя помолчал.

— Ты вернёшься до темноты?

— Планируем. Если задержимся, передадим по рации.

— Не «планируем». Скажи, что сделаешь, если не успеешь.

Павел кивнул.

— Остановлюсь в тёплой кабине. Не пойду ночью по незнакомому пути. Утром вернусь.

Мальчик подумал и потянул пустые санки назад.

Когда он ушёл, Семён сказал:

— Нормальный парень. Только обещания проверяет. Тут у нас это привычка.

Они двинулись на восток. Павел и Лев шли впереди, расчищая подозрительные места. Машина ползла за ними, останавливаясь по сигналу. За поворотом завод исчез, и впервые за долгие годы Павел увидел перед собой дорогу, которая могла вести не к очередному складу, а наружу.

На третьем километре они нашли первую проблему: из насыпи вымыло край, одна шпала висела над пустотой. Семён вылез из кабины, долго смотрел и покачал головой.

— Назад нельзя. Дальше пока тоже.

Лев опустил лопату.

— Значит, всё?

— Значит, работа, — ответил Семён. — Только сперва узнаем, сколько её.

Глава 9. Кто остаётся

В убежище Нина узнала о споре по тишине. Ещё минуту назад за занавеской гремела посуда, кто-то ругался на мокрые валенки, Варя читала вслух младшему мальчику. Потом голоса исчезли, и остался только один — низкий, сердитый.

— Я своего отца здесь не оставлю.

Нина отложила бинт и вышла.

В коридоре стоял мужчина по имени Борис. Его отец, Николай Иванович, после перенесённой болезни почти не вставал. Нина осмотрела его утром: перевозить можно, но бережно, с поддержкой, без долгого холода. Сейчас старик сидел на койке у открытой двери и смотрел в пол.

Тамара держала лист со списком.

— Никто не сказал оставлять.

— Написано: первая очередь — дети, специалисты, ходячие. Он куда? В какую очередь?

Нина подошла ближе. На листе действительно были три колонки. Над ними — пометки Ракитина, переданные по связи Львом. Он перечислял варианты загрузки машины, не зная имён. Здесь варианты мгновенно превратились в судьбы.

— Это черновик, — сказала Тамара.

— Очень удобное слово.

Борис выхватил лист, но не порвал. Держал обеими руками, будто бумага могла оказать сопротивление.

— Я пойду пешком. С ним. Нам ваши места не нужны.

— Нужны, — сказала Нина.

Он повернулся к ней.

— Вы вчера пришли.

— Да. И вчера посмотрела вашего отца. Пешком он не дойдёт. Вы тоже, если понесёте его один.

— Значит, умрём вместе.

С койки раздался сухой голос:

— Ты за меня-то не решай.

Все повернулись.

Николай Иванович поднял голову.

— Я ещё не согласился умирать. Ты красиво говоришь, а мне не нравится.

Борис покраснел. Нина сдержала улыбку: она могла сейчас разрушить всё.

— Давайте сядем, — сказала она. — Все, кто хочет разговаривать. Проход только оставьте.

Сели в столовой. Тамара положила список посередине стола и провела через заголовок жирную черту.

— Это не порядок эвакуации. Это то, что нам предлагают при одной машине. Пока неизвестно, придёт ли машина вообще.

— Тогда зачем список? — спросила женщина у окна.

— Чтобы знать потребности. Я неправильно подписала.

Нина посмотрела на неё с уважением. Признать ошибку перед людьми, которые уже напуганы, было тяжелее, чем отстоять свою правоту.

Они начали заново. Записали тех, кто нуждался в носилках. Тех, кому нужен сопровождающий. Семьи, которые нельзя разделять без их согласия. Людей, умеющих управлять техникой, лечить, чинить, готовить. Потом выяснилось, что почти у каждого есть навык, без которого остальным будет трудно.

— Я ничего не умею, — сказала пожилая женщина у двери.

— Вы последние два года стираете на всех, — ответила Тамара.

— Это не профессия.

— Здесь профессия.

Разговор занял полтора часа. Никто не стал счастливее, но люди перестали смотреть друг на друга как на соперников за место в кузове.

Нина вернулась к Николаю Ивановичу. Борис помогал ему лечь, делая это слишком резко от смущения.

— Потише, — сказал старик. — Я не мешок.

— Знаю.

— Тогда зачем кидаешь?

Борис поправил подушку и вышел за водой.

Старик посмотрел на Нину.

— Он хороший. Просто боится.

— Я вижу.

— Вы не обязаны меня спасать первым.

Нина села рядом.

— Я и не обещала первым. Я обещаю, что вы будете знать, что происходит. И что ваше мнение спросят.

Он подумал.

— Это уже много.

К вечеру вернулась разведка. Павел был покрыт снегом до пояса, Лев хромал на натёртую ногу. Семён ругался так обстоятельно, что Нина сразу поняла: пока никто не погиб.

Повреждение насыпи можно было исправить материалом из старого тупика, но требовались люди и световой день. Дальше до разъезда путь сохранился. Четыре служебных вагона стояли на месте. Два были разграблены, два закрыты. Проверить их полностью не успели. За разъездом начинался участок, который должны были обследовать со стороны долины.

— Они ответили? — спросил Павел.

Яков кивнул.

— Через депо. У них есть бригада на Лесной. Завтра пойдут навстречу по пути. Принимать согласны, но предупреждают: жилья отдельного нет, сначала общий корпус. Работать придётся всем, кто может.

Тамара оглядела потолок, с которого свисала старая проводка.

— Переживём неудобства.

Ракитин прислал ещё одно сообщение. В депо после совета согласились рассмотреть общий выход. Пока — только рассмотреть. Часть людей категорически против. Они пережили здесь пять зим, отремонтировали котельную, накопили запасы и не хотели менять известный холод на неизвестную дорогу.

Павел прочитал сообщение дважды.

— Они правы, — сказал он.

Тамара подняла бровь.

— В чём?

— Бояться правы. Мы пока сами не знаем, доедем ли.

Нина принесла ему кружку. Поставила на стол, не касаясь руки.

— Здесь тоже был совет. Списки надо составлять иначе.

Она рассказала про Бориса. Павел слушал, потом попросил чистый лист и написал сверху: «Что требуется каждому человеку в дороге».

— Так?

— Для начала.

Ночью он нашёл Митю в комнате связи. Мальчик спал, положив голову на сложенный ватник. Рядом лежала схема сигналов, переписанная Леной. Четыре коротких, две длинные. На полях — детский рисунок грузовика, из окна которого махал человек.

Павел хотел накрыть мальчика своим свитером, но остановился. Разбудил осторожно и сказал, что пора на койку.

Митя поднялся, шатаясь от сна.

— Лампа?

— Выключили. Связь работает.

— А если сломается?

— Есть дежурный. Яков позовёт.

Мальчик пошёл рядом, цепляясь пальцами за стену. Возле кладовой остановился.

— Мама говорила, ты всегда возвращался за инструментом.

Павел молчал.

— Я поэтому думал, что за мной тоже.

Он не нашёл ответа. Митя не стал ждать, вошёл в комнату и лёг, не раздеваясь.

Павел сел на пол за дверью. Через несколько минут пришла Нина, увидела его и остановилась. Потом присела рядом, оставив между ними расстояние в ладонь.

Они сидели молча, пока в котельной не начали новую смену.

Глава 10. Жёлтая машина

Дроздов пришёл на рассвете. С ним были два человека из депо: водитель Арсен и сварщица Клавдия. Все трое выглядели так, будто по дороге успели состариться. Клавдия сняла рюкзак, села прямо на пол и сказала:

— Обратно по этой лестнице я не полезу. Сразу предупреждаю.

— Она не лестница, — заметил Лев.

— Вот именно.

Они принесли детали, инструмент, сухари и записку от Зои: «Мешки верните хотя бы с людьми». Дроздов передал Павлу отдельный конверт. Внутри был лист из диспетчерского журнала, заверенный Ракитиным, и короткое письмо.

«Нашёл запись. Ты должен увидеть до разговора с людьми. Г.»

Павел прочитал.

В 18:20, уже после его сообщения о гибели Двенадцатого, диспетчер принял слабый вызов: «Верхний уровень сухой. Люди есть». Позывной не разобрали. Ракитин пометил: «Источник не подтверждён. Повторного выхода нет. Проверку отложить до восстановления маршрута».

Проверку не провели.

Павел положил лист в карман. Он не почувствовал облегчения. Чужая вина не уменьшала его собственной, только меняла размеры всей истории.

Работу разделили сразу. Дроздов с Арсеном занялись второй машиной. Клавдия и Яков проверяли сцепки и крепления. Семён руководил осмотром вагонов, не позволяя никому торопить себя. Павел повёл шестерых к повреждённой насыпи. Борис вызвался первым, но Тамара остановила его:

— Твой отец один остаётся.

— Валя посидит. Я спросил.

Тамара кивнула. Это было важно: он спросил, а не распорядился.

На месте они сначала расчистили снег. Повреждение оказалось длиннее, чем видели вчера: вода выбрала грунт под краем пути на нескольких метрах. Семён, осмотрев участок, разрешил работу только после того, как убрали нависающий снег и обозначили безопасную полосу. Из тупика привезли старые шпалы, щебень брали у разобранного склада. Всё шло медленно. Люди мёрзли, инструменты скользили, мешки рвались.

Павел дважды заставлял бригаду останавливаться. Ему хотелось работать без перерыва, но он видел, как Борис начал промахиваться лопатой, а у женщины по имени Рая дрожали колени. Раньше он бы сказал: ещё немного. Теперь сказал: в кабину, греться.

— Мы не успеем, — возразил Борис.

— Если ты упадёшь, точно не успеем.

— Я не упаду.

Павел показал на его руку. Варежка промокла, пальцы не сгибались.

Борис выругался и пошёл к машине.

Лев носил инструмент и одновременно поддерживал связь. Рация работала не везде; ему приходилось подниматься на насыпь, искать место, снова спускаться. На третьем сеансе он пришёл с хорошей новостью: бригада из долины дошла до Лесной. Путь с юга проходим, на мосту через приток требуется осмотр, но крупных разрушений не видно.

— До нас сколько?

— Завтра к полудню обещают встретиться у разъезда.

— Не обещают, — поправил Павел. — Планируют.

Лев посмотрел на него и усмехнулся.

— Записать на стене?

— На лбу мне.

К вечеру насыпь укрепили настолько, чтобы Семён согласился провести пустую машину с минимальной скоростью. Он проверил участок сам, затем прошёл рядом, следя за колёсами. Павел стоял впереди с сигнальным фонарём. Машина двигалась медленно, почти незаметно. Щебень хрустел. Один раз Семён поднял руку, и все замерли.

Он долго смотрел под раму. Потом махнул продолжать.

Когда последняя ось прошла опасное место, никто не закричал. Просто люди выдохнули и начали собирать инструмент. Радость требовала сил, которых пока не было.

В ремонтном цехе их ждал Дроздов. На щеке у него чернела полоса масла.

— Вторую подняли. Но охлаждение течёт. Нужен кусок подходящего шланга, а всё, что принесли, короткое.

— В складе?

— Уже искали.

Яков сказал, что такой шланг есть в старой насосной, в нижнем помещении. Той самой, через которую они переходили реку. До неё шесть километров, потом обратно. Ещё день, которого не было.

Клавдия покачала головой.

— Есть ближе. На пожарной установке в третьем цехе. Только туда завал.

Павел сразу поднялся.

Нина, которая пришла обработать порез на руке Арсена, посмотрела на него.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты уже встал.

Дроздов вытер руки.

— Утром посмотрим. В темноте туда не полезем.

— У нас уголь до завтра, — сказал Павел.

— Тогда разберём мебель. Но если тебя придавит, шланг сам сюда не придёт.

Павел сел. Это оказалось труднее, чем идти на холод.

Ночью котёл перевели на пониженный режим. Людей переселили в две комнаты, поставили дополнительные перегородки из одеял. В коридорах стало холодно. Нина проверяла больных, Тамара распределяла дежурства, дети спали по двое под одним покрывалом.

Павел лежал на полу рядом с Митиной койкой и слушал, как мальчик ворочается.

— Не спишь?

— Ты тоже.

— Думаю.

— Громко.

Павел улыбнулся в темноте.

— Постараюсь тише.

Через минуту Митя спросил:

— А в долине школа будет?

— Не знаю. Людей много. Наверное, учат.

— Тамара и здесь учит. Только я уже всё её задание сделал.

— Тогда попросишь сложнее.

— Она скажет, чтобы я научился не перебивать. У неё это самый трудный предмет.

Павел тихо рассмеялся.

— У твоей мамы тоже был.

Митя помолчал.

— Расскажи, какая она была маленькая.

Павел начал с истории о велосипеде, который Лена разобрала, чтобы понять, почему он скрипит. Собрать обратно не смогла, и они вдвоём неделю прятали детали от отца. Митя слушал, иногда задавал вопросы, и постепенно его голос стал сонным.

— Она говорила, это ты разобрал, — пробормотал он.

— Конечно говорила.

— Врёшь, наверное.

— Немного.

Мальчик уснул.

Павел ещё долго лежал с открытыми глазами. На этот раз ему не хотелось бежать куда-нибудь, чтобы заслужить право находиться рядом. Требовалось просто дождаться утра.

Глава 11. Третий цех

Утром в третьем цехе оказалось светлее, чем снаружи. Через пролом в крыше снег отражал серое небо. Павел сразу увидел то, чего не заметил бы ночью: правая ферма держалась на перекошенной опоре, а под ней проходила единственная прямая дорога к пожарной установке.

Клавдия долго смотрела вверх.

— Там не ходим.

Слева лежал станок. Между ним и стеной оставалась щель, через которую можно было пройти боком. Дальше — бывшая инструментальная, а за ней нужный шкаф.

Павел проверил проход, посветил под ноги. В снегу торчали стекло, кабель, обрезок сетки. Он убрал то, что мог, и привязал у входа яркую ленту. Дроздов остался снаружи, Клавдия пошла за Павлом.

Сначала освободили дверцу. Потом выяснилось, что нужный шланг закреплён с другой стороны установки. Клавдия легла на живот, просунула руку в щель и выругалась.

— Не достаю.

Павел потянулся за инструментом. Сверху посыпалась мелкая пыль.

Оба замерли.

Снаружи Дроздов крикнул:

— Назад. Сейчас.

Клавдия начала выбираться. Павел увидел, что её рукав зацепился за скобу. Она дёрнулась, ткань натянулась.

— Не тяни.

Он освободил рукав. Над головой раздался длинный скрип. Клавдия встала. Павел отступил следом, удерживая её за плечо, чтобы не пошла быстрее, чем позволял проход.

У стены он поскользнулся. Боль ударила в голень, горячо и резко. Павел ухватился за край станка. Клавдия обернулась, но он уже выпрямился.

Они выбрались наружу за несколько секунд до того, как с крыши сошёл пласт снега. Ферма не рухнула, только просела ещё немного. Внутри поднялось белое облако, скрывшее шкаф.

Дроздов посмотрел на Павлову ногу.

— Садись.

— Ушиб.

— Садись, сказал.

Штанина была разрезана. Клавдия достала перевязочный пакет. Павел попытался отмахнуться, и она посмотрела на него так, что он убрал руку.

— Сам же всем велишь не геройствовать.

Порез оказался длинным, но неглубоким. Хуже была боль при опоре. Идти Павел мог, быстро — уже нет.

Шланг остался внутри.

Дроздов вытер лицо варежкой.

— Значит, насосная.

— Я схожу.

Клавдия даже не ответила. Дроздов посмотрел на Павла устало.

— Ты до котельной дойдёшь, и то с остановкой. Пойдут Арсен и Борис. Я им покажу, что нужно.

— Там переход.

— Нижняя комната со стороны завода. Им на другой берег не надо. Ты сам на карте видел.

Павел вспомнил. Он действительно видел. Сейчас голова предлагала только решения, в которых идти должен был он.

— Хорошо.

К полудню Арсен и Борис ушли. Нина обработала Павлу рану и велела до вечера не нагружать ногу. Он сел в комнате связи, где Лев принимал сообщение от бригады из долины.

Путь до разъезда проверен. Служебные вагоны можно использовать после осмотра тормозов и колёс. Мост через приток требует ограничения скорости и раздельного прохода составов. Дальше до сборного пункта дорога открыта. В долине готовы прислать дополнительную тягу, но лишь через двое суток: машина занята вывозом другого посёлка.

Павел записал всё. Теперь дорога перестала быть бесконечной белой полосой. Появились конкретные участки и люди, которые их видели.

Оставалось вывести депо к заводской ветке. Ниже по течению сохранялся старый грузовой мост. Поезда по нему не ходили: рельсовый пролёт просел. Рядом была отдельная служебная дорожка. Её нужно было проверить с двух сторон.

Ракитин послал группу от депо. От завода отправились Клавдия и Тамара. Павел объяснил маршрут, выдал рацию и сел ждать.

Он разобрал список потребностей, пересчитал места в вагонах, помог Мите нарисовать схему посадки. Несколько раз вставал, подходил к двери и возвращался. Мальчик наблюдал за ним с любопытством.

— Тебя тоже не пускают?

— Временно.

— Плохо, да?

— Очень.

Митя кивнул с удовлетворением.

В три вернулись Арсен и Борис. Шланг подошёл. Дроздов установил его, проверил соединения и запустил двигатель. Вторая машина заработала ровнее первой.

В четыре Тамара вышла на связь. Служебная дорожка грузового моста сохранилась, но отсутствовали два настила. Подход со стороны депо был завален снегом. Группы встретились, установили временную страховку. Для перехода людей нужны доски, свет и сопровождение.

В пять Ракитин сообщил: завтра общее собрание. Решение об уходе принимают всем поселением. Он хотел, чтобы Павел присутствовал.

Павел посмотрел на ногу.

— Дойду.

Нина покачала головой.

— На машине до ближайшей площадки, потом с тростью. И обратно не один.

Он согласился сразу. Она удивилась.

— Учусь, — сказал он.

— Посмотрим.

Вечером Тамара привела его к котлу. Последний уголь догорал. Рядом лежали разобранные столы и дверцы шкафов.

— До завтрашнего вечера протянем. Потом начнём снимать полы.

— Завтра переведём первых людей в вагоны, — сказал Павел. — Обогрев проверили. Дроздов записал температуру и расход. Тесно, но теплее.

— Проверили на пустом вагоне?

— Да. С людьми придётся следить за вентиляцией. Нина уже составила дежурства.

Тамара выдохнула.

— Тогда так и скажем.

На обратном пути Павел встретил Николая Ивановича. Борис помогал отцу пройти по коридору: старик делал по три шага, отдыхал, снова шёл.

— Тренируемся, — объяснил Борис.

— Я бы это иначе назвал, — проворчал отец.

Павел подвинул к стене ящик, освобождая им путь. Старик заметил трость.

— И ты тренируешься?

— Да.

— Ну, кто быстрее до двери?

Они дошли вместе. Борис держал отца, Павел опирался на трость, и никто не делал вид, что это соревнование можно выиграть.

Глава 12. Дом, который не хотел отпускать

В депо пахло хлебом. Зоя пекла дорожные лепёшки, добавляя к остаткам муки гороховую. Во дворе стояли люди с мешками, хотя решение ещё не приняли. Кто-то готовился уходить, кто-то — доказывать, что останется.

Березин открыл ворота и посмотрел на трость.

— Довоевался?

— Поцарапался.

— Вижу. Очень большая царапина.

Он пропустил Павла и Клавдию, закрыл створку. Потом тихо добавил:

— Мальчишка с рынка лучше. Температура упала.

В мастерской всё осталось на месте. Самокат висел на гвозде. На столе лежали гайки, которыми Павел прижимал карту. Чашку Ракитина убрали, но влажное кольцо на дереве потемнело.

Павел вдруг понял тех, кто не хотел уходить. Здесь каждый гвоздь был вбит чьей-то рукой. Каждая перегородка означала пережитую зиму. Отказаться от этого ради общего корпуса в незнакомой долине было похоже на второй раз потерять дом.

Ракитин пришёл без чашки.

— Лист прочитал?

— Да. Почему прислал сейчас?

— Потому что нашёл сейчас.

— А помнил?

Ракитин не ответил сразу.

— Помнил, что был неясный сигнал. Не помнил слов.

— Ты отложил проверку.

— Да.

— И не вернулся к ней.

— Да.

Павел достал Ленин лист, положил рядом с копией журнала. Ракитин прочитал запись на обороте. Сел на табурет, не глядя, есть ли он за спиной.

— Она ждала, — сказал Павел.

Ракитин провёл ладонью по лицу.

— Я знаю, как это звучит.

— Я не про звучит.

За стеной звякнуло ведро. Кто-то позвал Клавдию. Обычный день продолжался с удивительным упорством.

— Расскажешь на собрании?

Ракитин поднял голову.

— Сейчас? Когда надо людей выводить?

— Когда они решают, верить ли нам.

— Они перестанут верить. И останутся.

— Может быть.

— Тогда кто будет отвечать?

— Всё равно мы. Только они будут знать, что выбирают.

Ракитин встал, прошёл к двери, вернулся.

— Я не хотел их смерти. Я думал: потом проверим. После станции. После болезни. После того, как наладим котёл. Каждый день было что-то, без чего до завтра не дожить. И это «потом» стало всем, что я мог им дать.

Павел молчал.

— Думаешь, если бы я пошёл тогда, всё было бы хорошо?

— Не знаю. Может, потеряли бы ещё людей. Может, вывели бы всех. Но в журнале осталось, что там никого нет. Мы сделали так, чтобы вопрос больше не возвращался.

Ракитин сел снова.

— Да.

Впервые Павел не искал фразу, которая закончит разговор. Закончить его было нечем.

Перед собранием он зашёл в перевязочную. Мальчик с рынка сидел на кровати и читал книгу. Его мать поднялась, но Павел попросил не вставать.

— Как рука?

— Болит. Но меньше.

— Хорошо.

— Нас опять перевозить будут?

— Возможно.

— Мне можно с книгой?

Павел посмотрел на мать. Она устало улыбнулась.

— Одну точно можно.

В коридоре его догнала Валентина, швея.

— Паша. Про записи. Ты обещал.

— Помню.

— Сейчас не надо. Вижу, что некогда. Только потом не забудь.

Он достал блокнот и записал при ней: фамилия, имя мужа, последнее известное место. Валентина посмотрела на страницу и кивнула.

В столовой уже не хватало места. Дети сидели на полу, взрослые стояли вдоль стен. Ракитин положил на стол карты и расчёты. Рядом Павел положил два старых листа.

Начальник посмотрел на него. Потом на людей.

— Сначала про то, почему мы столько лет не знали о Двенадцатом.

В столовой стало тихо.

Глава 13. Голосование

Ракитин назвал время приказа, время аварии, время последнего сигнала. Перечислил обстоятельства: переполненная станция, нехватка машин, затопленные дороги. Потом сказал, что проверку отложил он и к ней не вернулся.

Павел рассказал о своём сообщении. Что услышал, чего не видел, что передал как факт.

Когда он закончил, никто не заговорил сразу.

Потом Зоя спросила:

— Там дети были всё это время?

— Да.

— И твоя сестра?

— Да.

Она отвела глаза. Павел не понял, стало ей легче или хуже от этой подробности.

Мужчина у двери начал ругаться. Другой перебил его. Кто-то потребовал убрать Ракитина немедленно, кто-то сказал, что без него депо бы не пережило первую зиму. Несколько минут никто никого не слышал.

Раньше Павел свистнул бы, потребовал тишины. Теперь Березин сделал это за него — ударил ложкой по пустой кастрюле.

— По очереди. Они рассказали. Теперь мы спросим.

Вопросы были разными. Почему не проверили летом. Кто ещё знал. Есть ли другие закрытые участки. Можно ли верить нынешним сведениям о дороге. Последний вопрос оказался самым важным.

Ракитин отодвинул старые бумаги и разложил новые.

— Нынешние данные подписаны теми, кто видел. Участок от завода до разъезда проверяли Семён Лазарев и бригада. От разъезда до Лесной — люди из долины. Грузовой мост осмотрен с двух сторон. Но риск остаётся. Особенно на переходе через реку и на повреждённой насыпи.

— А если останемся? — спросила Валентина.

— Уголь на двадцать дней с небольшим. Еды дольше. Вода уже идёт, подвоз мы не нашли. Можно остаться и искать. Я считаю, шансы хуже, чем при уходе. Но это оценка, не факт.

Павел посмотрел на него. Последняя фраза далась Ракитину заметно тяжелее признания.

Учительница попросила уточнить про долину. Там был общий корпус, работающая котельная на местном топливе, медпункт, мастерские. Не обещали ни сытости, ни отдельных комнат. Обещали принять и распределить работу. На связь вывели женщину из сборного пункта, Ольгу Сергеевну. Её голос слышали все.

— Мы не курорт. Но детей разместим в тепле. Медиков встретят у платформы. Питание первое время общее. С собой берите документы, инструменты по согласованному списку, личное. Мебель не везите. Людей привезите.

Кто-то засмеялся. На этот раз без злости.

После связи спор продолжился предметно. Сколько вещей. Кто поможет старикам. Что делать с запасами, которые не увезти. Можно ли оставить тайник. Нужно ли закрывать котельную так, чтобы её могли запустить следующие.

Голосовать семьями не стали: каждый взрослый отвечал за себя. За детей решали родители, но подросткам дали высказаться. Несколько человек попросили времени до утра. Им дали. Двоим, твёрдо решившим остаться, предложили часть запасов, схему связи и возможность присоединиться до выхода колонны.

Ракитина временно отстранили от единоличных решений. До прибытия в долину управление разделили между тремя: Березин отвечал за сбор, Зоя — за запасы и размещение, Клавдия — за техническую подготовку. Павел руководил только переходом через мост, вместе с людьми из Двенадцатого. После эвакуации старые записи должны были разобрать открыто.

Ракитин долго смотрел на стол. Потом вынул связку ключей и положил перед Зоей.

— От склада большой. От канцелярии плоский. Котельную не запирайте, смена там.

Зоя взяла ключи.

— Сам-то идёшь?

— Иду.

— Тогда будешь мешки считать. Ты лучше всех знаешь, сколько их.

Он кивнул.

После собрания Павел вышел во двор. У ворот стоял Лев, пришедший с сообщением. Парень мёрз, но не заходил внутрь.

— Слышал?

— Часть.

— Что там?

— Вагоны греются. Первых больных перенесли. Нина сказала, чтобы ты возвращался на машине и не изображал бессмертного.

Павел кивнул.

Лев помолчал.

— Я думал, вы всё знали. Тогда, когда говорили по радио. Мне четырнадцать было. Если взрослый сказал, значит, проверил.

— Нет.

— Теперь понял.

Павел хотел сказать, что не стоит переставать доверять всем. Но это был бы слишком удобный урок от неподходящего учителя.

— Проверяй и меня.

Лев посмотрел на него.

— Уже.

В мастерской Павел снял с гвоздя самокат. Втулка была готова, оставалось закрепить колесо. Он сделал это за десять минут и отнёс Лиде. Девочка сидела на мешке и плакала: ей не разрешали взять кукольную кровать.

Самокат не решил горя, но дал ему новое направление.

— А это можно?

Павел посмотрел на её мать.

— Он складной. Лёгкий.

Женщина вздохнула.

— Если сама понесёшь.

Лида перестала плакать. Когда Павел уходил, догнала его и сунула в ладонь пуговицу.

— У тебя на кармане нет.

Он посмотрел: действительно не было. Не замечал с осени. Пуговица оказалась красной, от детского пальто. Павел спрятал её в тот карман, который она должна была закрывать.

Глава 14. Что берут с собой

Депо собиралось в дорогу. Это оказалось не одним действием, а сотнями маленьких отказов.

Люди оставляли стулья, на которых сидели пять лет. Банки, которые ещё могли пригодиться. Тяжёлые книги, инструменты без парных деталей, фотографии в рамках. Рамки снимали, фотографии прятали между страницами. Зоя ругалась на каждого, кто пытался заменить еду памятной вещью, потом сама положила в карман деревянную ложку.

Валентина шила мешки из занавесок, писала фамилии крупными буквами. Березин составлял группы по десять человек и назначал старшего по тому, кто мог спокойно пересчитать остальных. Ракитин ходил с книжкой, но показывал записи Зое после каждого изменения.

Двое, решившие остаться, изменили решение. Утром в жилом вагоне снова потекла труба. Один из них долго стоял перед ней с ведром, потом пришёл к Березину и спросил, осталось ли место.

Выходили все. Сто восемьдесят девять человек — с семьёй с рынка. Вместе с Двенадцатым получалось двести тридцать два. Павел перепроверил число и написал на обложке блокнота.

У моста подготовили промежуточный пункт. Поставили в уцелевшей будке печку, принесли воду, одеяла, рукавицы. Нина настояла, чтобы там постоянно дежурил помощник с медицинской сумкой. Сама оставалась у вагонов: перенос больных требовал её больше.

Перед выходом на мост Павел нашёл её на ступеньке вагона. Она ела холодную лепёшку и смотрела, как Митя помогает Якову сматывать провод.

— Сколько у тебя сил?

— Хватит.

— Это не число.

Он сел рядом.

— Нога болит. Голова работает. Спал четыре часа.

— Уже лучше.

Она протянула половину лепёшки. Он взял.

— Я про мужа узнал не всё, — сказал Павел. — В журнале есть направление на ремонтную базу. Когда доедем, разберу.

— Разберём.

— И Валентина ищет. И другие.

— Сделаем общий список.

Павел посмотрел на неё.

— Ты можешь не хотеть со мной разговаривать.

Нина вытерла пальцы о салфетку.

— Могу. Иногда не хочу. Сейчас хочу, чтобы ты доел и пошёл работать. Остальное не решается одним разговором.

Он доел.

На мосту вода несла льдины. Они сталкивались с опорой и поворачивались, показывая грязные бока. Служебная дорожка проходила отдельно от просевшего рельсового пролёта. Её укрепили досками, поставили верёвочные перила. Безопасной она не стала; стала понятной.

Клавдия проверила крепления. Павел прошёл до середины и обратно. Березин передал с западного берега: первая группа выходит.

Людей вели небольшими партиями, с расстоянием между ними. Каждый нёс только то, что не мешало держаться. Тяжёлые вещи переносили отдельно. Детей сопровождали взрослые, но не брали на руки там, где нужно было сохранять равновесие.

Первые двадцать человек прошли без происшествий. Потом женщина потеряла варежку и попыталась вернуться.

— Оставьте. Дадим другую, — сказал Павел.

— Она последняя.

— Уже нет. Идите.

Она пошла, оглядываясь на красное пятно у края. Варежка лежала там, пока её не унёс ветер.

На сороковом человеке мальчик испугался и сел на настил. Мать стала тянуть его, он закричал. Павел присел рядом.

— Как зовут?

Мальчик молчал.

— Меня Паша. Я тоже не люблю, когда подо мной вода.

— Ты взрослый.

— Это не помогает.

Ребёнок посмотрел недоверчиво.

— Давай до того болта. Видишь? Потом остановимся.

Они прошли до болта. Потом до стойки. На берегу мальчик сам отпустил руку и побежал к матери. Павел вернулся на середину.

К полудню перевели больше половины. В будке грели чай, на дороге люди рассаживались по саням и тележкам. Первая путевая машина перевозила их от ближайшей площадки к вагонам короткими рейсами. Расход учитывали после каждого. Семён сердился на задержки, но посадку не подгонял.

Потом пришла очередь носилок. Старую женщину из депо несли четверо. В середине моста она попросила остановиться.

— Плохо? — спросил Павел.

— Нет. Солнце.

Между облаками появилась бледная полоса света.

— На берегу посмотрим.

— На берегу опять спрячется.

Они постояли несколько секунд. Потом пошли дальше. Павел запомнил её лицо: в этот момент она не была ни номером в списке, ни грузом на носилках. Ей хотелось успеть посмотреть на солнце.

К двум часам ветер потеплел. С крыши будки закапало. Павел посмотрел на воду и вызвал Клавдию.

— Опору слышишь?

Она приложила руку к металлу. Снизу донёсся глухой удар. Потом второй. Льдины шли плотнее.

Клавдия поднялась.

— Останавливаем. Осмотр.

На западном берегу оставался семьдесят один человек.

Глава 15. Обход

Клавдия вернулась с середины моста медленно. Не бежала, не махала руками. Павел по её лицу понял, что переход закончился.

— Крепление у третьей стойки ушло. Настил держится, но нагрузку туда больше не даём.

— Надолго?

Она посмотрела на воду.

— Я не скажу, что через час снова можно. Может, через неделю. Нужен осмотр снизу, а туда сейчас не добраться.

Павел вызвал Березина. На западном берегу люди уже поняли, что случилось. Он слышал голоса за спиной старика.

— Остановить. Отвести от подхода. Пересчитать.

— Семьдесят один. Все здесь.

— Дальше через насосную. Ночуем в школе.

Березин не ответил сразу.

— Там спуск.

— Подготовим. Доски, лебёдку, дополнительные верёвки отправим с заводской стороны. Вы идёте до школы. Сегодня на галерею не выходите.

— Люди устали.

— Знаю.

— Не все дойдут до школы с грузом.

Павел посмотрел на Клавдию. Та уже качала головой, предугадывая решение.

— Груз оставляем, — сказал он в микрофон. — Еда, лекарства, тёплое, документы. Остальное в будку. Запишем, что осталось. Если получится, заберут потом.

Из динамика донёсся чей-то сердитый крик. Березин отвернулся от аппарата, что-то сказал. Потом вернулся.

— Принял. Нам нужен проводник.

Павел собирался ответить: иду. Но между ним и западным берегом лежал закрытый мост. Чтобы добраться до них, пришлось бы пройти через насосную навстречу, потеряв полдня. А нога после нескольких часов на настиле болела уже всерьёз.

— Ракитин знает дорогу, — сказал он.

Клавдия посмотрела на него.

Березин тоже помолчал.

— Он здесь. Передать?

— Передай.

Ракитин взял рацию без приветствия.

— Слышу.

— Ведёшь до школы. Через рынок не идёте, у южных ворот провал. Обход по двору почты. Лыжня наша ещё видна. В школе есть печь, запас дров. Не спускайтесь в подвал. Состав групп сохранить, каждые полчаса пересчёт. Кто отстаёт — останавливается вся его десятка, не один человек.

— Понял.

— Решение по людям согласуешь с Березиным. Не один.

— Понял, Паша.

Павел опустил рацию. Выбор не был прощением. Просто Ракитин действительно знал дорогу и умел вести людей. Лишить его этого умения из злости было бы ещё одним решением за чужой счёт.

На заводском берегу пришлось объяснять новую схему. Часть семей оказалась разделена. Мужчина хотел вернуться за женой; женщина требовала пустить её к сыну. Павел повторял, что мост закрыт, показывал место смещения, давал поговорить по рации. Это помогало не всем, но помогало больше, чем приказ успокоиться.

Нина приехала с площадки, осмотрела оставшихся на берегу и отправила их к вагонам. Потом подошла к Павлу.

— Ты бледный.

— Нога.

— Сядь.

Он сел на ящик. Она проверила повязку. Крови почти не было, но голень отекла.

— К насосной сам не пойдёшь.

— Там надо…

— Там нужны люди, которые могут стоять на опоре и держать нагрузку. Ты нужен здесь, чтобы собрать всё в одно. Не спорь со мной ради привычки.

Павел посмотрел на рацию. Из динамика доносились короткие сообщения: первая десятка вышла, вторая готова, у третьей потерялся мешок, мешок нашли.

— Отправлю Клавдию. Арсена. Бориса и Льва.

— Борис нужен отцу вечером. Пусть идёт Дроздов. У вагонов Семён справится с Яковом.

Они составили список. Дополнительная верёвка была в депо — теперь на другом берегу. Ракитин нашёл её среди оставленного груза. Доски доставили с завода. Лебёдку, которую Дроздов когда-то дал для ворот, отвезли к насосной на санях. Всё, что несколько дней назад казалось запасом на всякий случай, теперь получило своё место.

К вечеру западная группа дошла до школы. Один мужчина подвернул ногу, его везли на санях. Остальные держались. Ракитин передал число: семьдесят один.

— У вас тепло? — спросила Нина.

— Печь растопили. Две комнаты. Вода есть. Дров до утра хватит.

— Раненого к печи не вплотную. Пусть снимет мокрое. Посмотрите пальцы на ногах. Если кожа белая и не чувствует, сразу сообщите.

Ракитин повторил её инструкции дословно.

Павел смотрел на тёмный силуэт школы за рекой. Отсюда здания не было видно, только направление. Ему снова приходилось верить голосам.

Разница была в том, что теперь каждое сообщение содержало имя того, кто проверил.

Ночью в вагонах стало тесно. Люди из депо и Двенадцатого ещё не привыкли друг к другу. Кто-то занял чужое место, кто-то пожаловался на детский плач, кто-то спрятал мешок под лавкой и не давал поставить рядом носилки. Зоя и Тамара ходили вместе, разбирая споры, пока не научились понимать друг друга с полуслова.

Митя сидел возле Николая Ивановича и читал ему вслух. Старик слушал с закрытыми глазами. Борис стоял в проходе, не решаясь попросить мальчика остановиться или продолжать.

Павел подошёл.

— Как он?

— Устал, — сказал Борис. — Все устали.

Николай Иванович открыл глаза.

— Не шепчитесь. Я слышу. И мальчик нормально читает, не сбивайте.

Павел отошёл.

В комнате связи Лев собирал сумку для насосной. На дне лежал маленький блокнот. Павел увидел список: «Аккумулятор. Запасной провод. Сухие носки. Считать людей».

— Последнее хорошее, — сказал он.

— Чтобы не забыть.

— Не забывай есть тоже.

Лев дописал: «Еда».

Потом поднял глаза.

— Я боюсь, что там кто-нибудь сорвётся.

— Я тоже.

— Вы бы раньше так не сказали.

— Раньше думал, что от этого перестанут слушаться.

— А сейчас?

Павел посмотрел на список.

— Сейчас лучше, чтобы ты знал, зачем мы всё проверяем дважды.

Лев застегнул сумку. Перед выходом подошёл к Мите, отдал ему запасной карандаш.

— Дежуришь здесь. Если связь плохая, не угадывай слова. Проси повторить.

Мальчик кивнул серьёзно.

Павел вспомнил минуту в эфире пять лет назад. Ему захотелось остановить обоих и сказать много важного. Вместо этого он только проверил, закрыта ли сумка у Льва.

Глава 16. Семьдесят один

К насосной бригада пришла затемно. Клавдия запретила начинать работу до рассвета. Они разместились в служебной комнате на восточной стороне, разожгли маленькую печь и по очереди спали сидя. Лев почти не спал: прислушивался к воде.

Утром галерея выглядела хуже, чем при первом переходе. Доски на месте старого провала сдвинулись, снег намок. Но несущая часть сохранилась. Клавдия осмотрела крепления, Дроздов проверил опоры, и только после этого они начали готовить спуск.

Ракитин с Березиным привели людей со стороны школы. Шли медленно. На санях лежал мужчина с повреждённой ногой. У нескольких детей от усталости были пустые лица: они уже не задавали вопросов, просто двигались, когда их брали за руку.

Лев видел их через реку и вдруг перестал понимать, как можно провести столько людей по тому месту, где сам боялся шагнуть.

Клавдия, заметив его взгляд, сказала:

— Не всех сразу. Одного. Потом следующего.

Она не пыталась успокоить. Просто уменьшила задачу до размера, с которым можно было работать.

На восточном конце собрали площадку из досок и закрепили оборудование. Людей спускали в страховочной системе, по одному. Детям подбирали отдельное крепление и сопровождение. Лев работал внизу: принимал, помогал отстегнуться, направлял в тёплую комнату. Наверху Клавдия проверяла каждого сама. Дроздов следил за лебёдкой.

Первым спустили мужчину с больной ногой. Он побелел, но молчал. Внизу Лев увидел, что тот прикусил губу до крови.

— Уже всё, — сказал он.

— Ещё поезд, — ответил мужчина.

— Поезд сидя.

— Ты оптимист.

Лев помог ему дойти до комнаты и вернулся.

Первые десять прошли за час. Следующие — быстрее. Люди учились на чужом примере, но усталость тоже накапливалась. Клавдия несколько раз останавливала работу, меняла положение рук, проверяла крепления заново. С западного берега её торопили. Она отвечала одинаково:

— Слышала. Работаем.

Павел принимал сообщения у вагонов. Двадцать один. Тридцать четыре. Сорок два. Каждое число он записывал с временем и именем передавшего. Митя сидел рядом и вёл второй список.

На сорок девятом связь оборвалась.

Павел подождал, вызвал снова. Треск. Голоса не было.

Он поднялся так резко, что стул упал. Митя посмотрел на него.

— Не угадывай, — сказал мальчик.

Павел замер.

Поднял стул. Сел. Проверил питание, переключил антенну, вызвал резервную рацию.

Ответила Клавдия.

— Работа стоит. У Льва происшествие. Жив. Сейчас уточним.

Павел почувствовал, как холодеют пальцы.

— Что случилось?

— Соскользнул на нижней площадке. Воду не захлебнул. Промок. Арсен с ним. Ждите.

Митя перестал писать.

У насосной всё произошло за несколько секунд. Лев принял женщину, помог ей пройти, заметил упавшую варежку у края бетонной плиты и шагнул за ней. Не подумал, что край скрыт мокрым снегом. Нога ушла в пустоту, он ударился бедром о бетон и сполз в воду по пояс.

Арсен был рядом. Схватил его за страховочную лямку, упёрся ногами и вытянул на плиту. Лев пытался помочь, но мокрые сапоги тянули вниз. Когда оказался на бетоне, он не сразу понял, что кричит.

В тёплой комнате Арсен снимал с него мокрое. Лев дрожал так, что стучали зубы. Стыд был почти сильнее холода.

— Из-за варежки, — выговорил он.

— Потом расскажешь.

— Я же сам всем…

— Потом.

Арсен работал быстро, без злости. Дал сухие вещи из запаса, завернул в одеяла, посадил подальше от раскалённого бока печи. Нина по рации задавала вопросы. Лев отвечал коротко. Дыхание постепенно выровнялось.

— Я могу обратно, — сказал он через двадцать минут.

Арсен посмотрел на него.

— Можешь сидеть.

— Там люди.

— Там есть кому работать.

Лев опустил глаза. Эту фразу он уже слышал от Павла, только с другой стороны.

Работа продолжилась. Вместо Льва внизу остался Арсен. Два человека из прибывшей группы помогали отводить людей в комнату. Дроздов сменился с Ракитиным после того, как тот перешёл галерею, а Березин остался на западном берегу считать последних.

К полудню пошёл мокрый снег. Видимость ухудшилась. Вода под опорами стала громче. Клавдия проверила галерею ещё раз и разрешила завершить переход без груза. Оставшиеся мешки сложили в насосной на западной стороне.

— Там инструменты! — возмутился мужчина.

— Запишем, — сказала она.

— Они нужны!

— Вы тоже. Идите.

Последней из детей прошла Лида. Самокат у неё забрали раньше и перенесли отдельно. Теперь она несла только маленький мешок и всё время спрашивала, где мама. Мать уже ждала внизу, но девочка не видела её за краем площадки.

Клавдия дала им поговорить по рации. Лида услышала голос, перестала вырываться и позволила закрепить систему.

Когда она спустилась, Березин пересчитал оставшихся: пятеро. Потом трое. Потом он один.

Старик задержался на западном конце. Посмотрел назад, в сторону школы и депо. В кармане лежал ключ от ворот. Он хотел повесить его у входа в насосную, чтобы кто-нибудь нашёл. Подумал и оставил себе: на воротах депо уже висела записка, где искать запасной.

Он перешёл галерею, держась обеими руками.

— Семьдесят один, — сказал в рацию, когда оказался на восточной стороне.

Павел закрыл глаза.

Митя перечеркнул последний пустой квадратик в списке.

Но до вагонов ещё надо было добраться. Людей разбили на две группы. Первую отвели к площадке, откуда забирала машина. Вторую оставили греться. Льва перевозили вместе с теми, кто не мог идти. Он сердился, но спорить уже не пытался.

К вечеру последний рейс привёз Березина, Клавдию и Дроздова. Все трое были настолько усталыми, что молча сели на ступеньку и несколько минут не могли встать.

Павел подошёл с водой.

— Все?

Березин достал сложенный лист.

— Проверяй.

Они сверили списки. Двести тридцать два человека. Никто не остался за рекой.

Павел пошёл к Льву. Тот лежал на нижней полке, укрытый двумя одеялами, и смотрел в стену.

— Нина сказала, обошлось.

— Я идиот.

Павел сел рядом.

— Ты сделал опасную глупость.

— Разница большая?

— Для того, что будешь делать завтра, — большая.

Лев повернулся.

— Из-за меня остановились.

— Да. И вытащили тебя. Потом продолжили. Так и должно работать.

Парень некоторое время смотрел на него, потом закрыл лицо ладонями.

Павел не стал говорить, что всё хорошо. Посидел рядом, пока Лев не убрал руки.

Глава 17. Неподвижный поезд

Утром Семён отказался отправляться.

Павел нашёл его возле топливного бака. Рядом стояли Дроздов и Арсен. На снегу лежала мерная рейка.

— На обогрев и рейсы ушло больше, — сказал Семён. — Мы считали переход за день. Получилось два. До точки встречи дойдём. До долины своим ходом — уже без надёжного запаса.

Павел посмотрел на вагоны. В окнах сидели люди, готовые ехать. Некоторые не снимали верхнюю одежду с вечера, боялись пропустить отправление.

— Сколько до встречи?

Семён показал на карте. Участок был проверен, но шёл с подъёмом. Если расход окажется выше расчётного, остановятся раньше. Машина из долины должна была выйти сегодня после завершения другого рейса. Пока её отправление не подтвердили.

— Тогда ждём подтверждения, — сказал Павел.

— Ждать тоже топливо, — заметил Арсен.

— Знаю.

Они уменьшили обогрев в пустых отделениях, пересадили людей плотнее, отключили всё необязательное. Зоя выдала горячую еду. Тамара объяснила задержку каждому вагону отдельно, не через общий крик с платформы.

Люди приняли плохо. Не потому, что были неблагодарны. Они оставили дома, перенесли переправу, пережили холодную ночь и теперь хотели, чтобы хотя бы поезд сделал то, ради чего существует.

— Нас заманили в железные коробки, — сказал мужчина у окна.

— Нас вывели через реку, — ответила его жена.

— А дальше?

— Я тоже не знаю. Но не начинай.

Павел слышал и не вмешивался. На вопросы отвечал, на раздражение — не всегда. Людям требовалось место для него.

В полдень пришло сообщение: встречная машина вышла. Начальник бригады назвал своё имя, время, запас топлива и точку, до которой гарантированно дойдут. Семён поговорил с ним напрямую, уточнил условия сцепки и тормозов. Только после этого согласился ехать.

Два состава, по два вагона каждый, отправлялись раздельно. В первом — больные, дети с сопровождающими, Нина, Зоя, Семён и Арсен. Во втором — остальные, Тамара, Березин, Дроздов и Павел. Ракитин проверял груз в обоих, потом сел во второй. Лев остался рядом с Яковом и рацией; работать ему разрешили сидя.

Митя хотел ехать с Павлом. Нина не возражала, но мальчик перед посадкой вдруг спросил:

— А если первый уедет, второй точно за ним?

— На расстоянии, — объяснил Павел. — На мосту по одному. Связь держим.

— Я знаю, почему по одному. Я другое.

Павел присел перед ним.

— Если остановимся, сообщим. Никто не будет считать нас погибшими потому, что мы не доехали вовремя.

Митя смотрел долго. Потом кивнул и залез в вагон.

Поезд тронулся без торжественного свистка. Просто дрогнул пол, натянулись сцепки, и окно начало медленно показывать другое место.

Люди смотрели наружу. Кто-то плакал тихо, не отворачиваясь. Кто-то сразу уснул. Березин снял шапку, разгладил её на коленях. Павел стоял в тамбуре и видел, как завод отходит назад. Двенадцатый корпус появился между трубами, потом скрылся за складом.

На шестом этаже было темно.

Перед уходом Митя сам выключил лампу. Снял её, отдал Якову и спустился, не оглядываясь. В комнате остались стол, кирпичи, на которых он стоял, и полосы на полу от бесконечного ожидания у окна.

Теперь лампа лежала под сиденьем, завёрнутая в одеяло.

Повреждённую насыпь проходили медленно. Павел вышел вместе с Дроздовым, наблюдал со стороны. Колёса шли по укреплённому участку, щебень оседал, но опоры держались. После прохода Дроздов оставил отметку для тех, кто придёт следом.

У разъезда их встретили двое из долины. Они были в одинаковых куртках с нашитыми номерами бригады, и это неожиданно подействовало на всех сильнее слов: где-то ещё существовало место, где одежду выдавали по работе.

Старший представился Антоном, осмотрел документы, поговорил с машинистами. Он не выглядел спасителем. У него был насморк, и он всё время искал в кармане тряпку.

— Дальше под нашим сопровождением, — сказал он. — На мосту ограничение. Между составами расстояние сохранять. Если связь потеряете, остановка до восстановления.

— Поняли, — ответил Дроздов.

Мост через приток прошли благополучно. Первый состав подтвердил выход, второй двинулся следом. Внизу текла узкая чёрная вода. Павел смотрел на неё и не чувствовал победы — только благодарность к людям, которые вчера проверяли каждую опору.

За мостом начался подъём. Двигатель работал тяжелее. Дроздов следил за приборами, Арсен из первого состава сообщал о своём расходе. До точки встречи оставалось несколько километров, когда Семён передал: остановка. Первая машина теряет тягу.

Второй состав остановили на безопасном расстоянии.

Павел вышел. Воздух стал заметно мягче. На южных склонах проступала земля, но это не означало тепла: ветер всё ещё пробирал насквозь.

Семён и Антон проверяли двигатель первой машины. Причина оказалась не в топливе: засорился фильтр, несмотря на подготовку. Запасной был, но менять его на холоде пришлось долго. За это время встречная машина сообщила о задержке у стрелки. Ничего страшного, если верить словам. Стрелку расчищают. Ещё час.

Нина вышла из вагона.

— Николай Иванович хуже. Мне нужен свет и место. Бориса позовите.

Павел побежал за Борисом, забыв про ногу, и сразу сбился на шаг. Мужчина выскочил навстречу, ещё до того, как услышал имя отца.

В вагоне вокруг койки освободили проход. Нина работала спокойно, давала короткие поручения. Павел держал лампу. Ту самую, из окна. Её подключили к переносному аккумулятору, и тёплый круг света лёг на лицо старика.

Николай Иванович дышал часто. Борис держал его руку и всё повторял:

— Сейчас поедем. Сейчас.

Старик открыл глаза.

— Не надо сейчас. Посиди.

Борис замолчал.

Нина сделала всё, что могла в вагоне. Вызвала по связи медиков из долины, передала состояние, получила ответ. До встречи оставалось время, которое никакими словами не сокращалось.

Павел стоял с лампой, пока рука не начала дрожать. Тогда Тамара взяла её у него. Он вышел в тамбур.

За дверью была дорога, по которой они наконец двигались. Внутри человек мог умереть, не доехав. Павлу хотелось ударить по железу. Вместо этого он нашёл Зою и попросил тёплую воду.

Через сорок минут старик начал дышать ровнее. Нина не сказала, что всё прошло. Сказала: сейчас устойчивее. Борис кивнул и продолжал держать отца за руку.

Встречную машину услышали раньше, чем увидели. Низкий звук пришёл из-за поворота, потом на пути показался свет.

Никто не бросился наружу. Люди подходили к окнам, прижимались лбами к стеклу. Митя стоял рядом с Павлом и смотрел, не мигая.

— За нами? — спросил он.

— Да. Теперь вижу.

Сцепка заняла почти час. Проверяли, переносили груз, согласовывали движение. Медик из долины перешёл в первый вагон. Нина передала ему записи и впервые позволила себе отойти от койки.

Когда состав снова тронулся, она села рядом с Павлом на узкую лавку в тамбуре. Между ними не осталось места, но ни один не подвинулся.

— Он доживёт? — спросил Павел.

— Не знаю. Сейчас у него больше шансов.

Он кивнул.

Нина закрыла глаза. Через минуту её плечо тяжело легло на его плечо. Она уснула сидя.

Павел не шевелился до самой станции.

Глава 18. После прибытия

В долине их встречали списками.

Это оказалось почти обидно после всего пережитого. Хотелось тепла, еды, тишины. Вместо этого женщина в толстой куртке спрашивала фамилию, год рождения, кто с кем приехал, кому нужен врач. Но рядом уже стояли носилки, в большом баке парила вода, а детям раздавали по половине яблока. Яблоки были сморщенные, маленькие, настоящие.

Митя держал свою половину, не ел.

— Сначала вымой руки, — по привычке сказал Павел.

Мальчик посмотрел на него так, что Павел усмехнулся.

— Ладно. Как можешь.

Двести тридцать два человека сошли с платформы. Последним перенесли Николая Ивановича. Борис шёл рядом, придерживая край одеяла. Нина сопровождала их до медпункта и осталась там.

Павел пересчитал прибывших вместе с Березиным. Потом ещё раз сверил с Тамарой. Только после этого закрыл блокнот.

Ольга Сергеевна отвела их в общий корпус. Бывшее общежитие комбината сохранило окна и отопление. В комнатах стояли двухъярусные кровати, матрасы были тонкими, простыни разными. Люди из депо сразу начали обсуждать, где поставить вещи и как закрыть щели под дверями. Дом ещё не возник, а работа над ним уже началась.

Павлу и Мите дали два места в комнате с ещё четырьмя мужчинами. Мальчик выбрал верхнюю койку, потом передумал и лёг внизу.

— Ты храпишь? — спросил он.

— Не знаю. Мне не говорили.

Сосед с другой стороны комнаты поднял руку.

— Я говорю заранее: я храплю. Жалобы утром.

Митя впервые рассмеялся свободно. Не коротко, не с оглядкой. Павел отвернулся, разбирая мешок, чтобы не испортить это своим лицом.

Ночью он проснулся от тишины. Не было грохота котла за стеной, свиста ветра в вагонных щелях. Только ровное дыхание людей. Он лежал, прислушиваясь, пока не понял, что не знает, какую неисправность должен сейчас искать.

Митя спал внизу, положив руку на тетрадь матери.

Утром началась жизнь после спасения.

Она оказалась трудной. В столовой не хватало мест. Местные сердились на очередь, прибывшие — на чужие правила. Зоя поссорилась с заведующей кухней из-за нормы соли, потом осталась помогать. Клавдию забрали в ремонтную бригаду на второй день. Семён получил направление к врачу и впервые не стал спорить. Лев лежал с простудой, злился на себя и чинил рацию прямо в кровати, пока Нина не отобрала инструмент.

Николай Иванович умер через четыре дня.

Павел узнал об этом от Бориса. Тот пришёл в мастерскую, где Павел разбирал насос, и некоторое время стоял у двери.

— Отец всё, — сказал он.

Павел положил ключ.

— Когда?

— Ночью. Я был рядом.

Он смотрел на верстак, на детали, на маленькую лужицу масла.

— Он окно попросил открыть. Не настежь. Чуть-чуть. Говорил, воздух другой. А я боялся, что простудится. Представляешь?

Павел подошёл к нему.

— Открыл?

— Да.

Они постояли молча. Потом Борис спросил, поможет ли он с гробом. Павел сказал, что поможет.

На похоронах было мало людей: работа не отпускала всех сразу. Тамара принесла маленькую ветку с набухшими почками. Митя стоял рядом с Борисом и держал книгу, которую читал старику в дороге. После похорон отдал её ему.

Борис не взял сначала.

— Читай сам.

— Я дочитал. Там конец хороший.

Мужчина прижал книгу к груди и отвернулся.

Через неделю состоялся разбор старых решений. Не суд с мантиями и не собрание для того, чтобы выплеснуть злость. В долине уже существовал совет, который разбирал споры между поселениями и назначал проверки. Они запросили журналы, выслушали Павла, Ракитина, Тамару, тех, кто помнил эвакуацию.

Павел рассказал всё ещё раз. Теперь без спешки, с датами и именами. Тамара читала записи Лены. Ракитин не отрицал приказа отложить проверку. Несколько человек требовали наказания, которое вернуло бы потерянные годы. Такого наказания никто предложить не смог.

Решили сохранить все документы в общем архиве, исправить списки погибших, открыть поиск по другим закрытым участкам. Павел и Ракитин не могли единолично руководить спасательными выходами и распределением мест. Их опыт использовали в бригадах, но решения проверяли другие. Для родственников пропавших организовали отдельные встречи, без очереди и без требования успокоиться.

Павел принял решение. Облегчения не почувствовал. Оно и не должно было облегчать.

Ракитин устроился на склад. Первые дни люди обходили его стороной. Потом кому-то понадобилось найти ремень, кому-то — разобраться с учётом топлива. Он работал молча, показывал записи сразу, не дожидаясь вопроса.

Однажды Павел встретил его у столовой. Ракитин держал чашку с тремя ягодами.

— Привычка, — сказал он, заметив взгляд.

Павел кивнул.

— Про Лену хотел сказать…

— Не сейчас, Гриша.

Ракитин опустил чашку.

— Хорошо.

Они разошлись. Павел не знал, будет ли когда-нибудь другое время. Пока ему хватало того, что «не сейчас» больше не означало «никогда и без записи».

С Ниной они начали разбирать списки по вечерам. Нашли документы ремонтной базы, куда ушёл её муж. Подтверждения гибели не было. Было направление в другой сборный пункт и фамилия водителя. Они отправили запрос по связи, записали дату и договорились проверить ответ через неделю.

Нина сидела над листом долго.

— Я не знаю, чего теперь хочу, — сказала она. — Чтобы нашёлся. Чтобы наконец знать. Иногда кажется, что я уже всё пережила, а потом оказывается — нет.

Павел молчал.

— Не надо обещать, что найдём.

— Не буду.

Она закрыла папку.

— Пройдёшься со мной?

Они вышли к реке. Здесь вода была шире, течение спокойнее. На другом берегу работала котельная, из трубы шёл ровный дым. Нина остановилась у перил.

— Я на тебя злюсь, — сказала она.

— Знаю.

— И рада, когда ты приходишь. Это очень неудобно.

Павел посмотрел на неё.

— Для меня тоже.

Она усмехнулась. Потом взяла его за руку. Не крепко, без торжественности. Просто пальцы нашли пальцы над холодными перилами.

Они постояли так, пока не стемнело. Ничего не решили за будущего себя.

Митя пошёл в школу на третьей неделе. Тамара тоже пошла — преподавать. В первый день мальчик вернулся сердитый: его посадили с младшими, потому что не было документов об учёбе. Тамара устроила проверку знаний, и через два дня его перевели. Потом он поссорился с новым товарищем из-за карандаша, получил замечание за разговоры и принёс домой задачу, которую Павел не смог решить.

— Мама бы решила, — сказал Митя.

— Да.

— Ты не обиделся?

— Нет. Она лучше меня считала.

Они пошли к Якову. Тот решил задачу, но не сразу, и Митя был этим доволен.

Лампу из шестого этажа установили в комнате связи. Яков заменил провод, Лев сделал крепление. Она светила над столом дежурного, где лежали журналы вызовов. Теперь в каждой записи было отдельное место для трёх вещей: что сообщили, что проверили, чего пока не знают.

Павел однажды пришёл туда с запросом Валентины и увидел Митю за столом. Мальчик помогал переписывать фамилии, тщательно выводя каждую букву.

— Не устал?

— Немного.

— Пойдём есть.

— Эту страницу допишу.

Павел сел рядом и подождал.

На улице таял снег. Из-под него появлялись вещи, которых никто не ждал увидеть: трава у фундамента, сломанная игрушка, след прошлогодней клумбы. Весна не возвращала прежний мир. Она приносила грязь, новые работы, тревогу за паводок и первые открытые окна.

В один из вечеров Митя попросил сходить на пригорок. Оттуда было видно дорогу на север, по которой они приехали. Павел взял куртку, Нина — термос, и они пошли втроём.

Мальчик долго смотрел в сторону города.

— Там теперь совсем темно?

— В корпусе — да, — ответил Павел.

— Я всё думаю, вдруг кто-то увидит, что лампа не горит, и решит, что мы умерли.

Павел сел рядом на сухой камень.

— Мы оставили записки. На двери, у проходной, в школе, в депо. Куда ушли, сколько нас. И по связи передали.

Митя кивнул, но продолжал смотреть.

— А если не найдут записку?

— Тогда будут искать дальше. Мы попросили.

Нина налила чай в крышку термоса, протянула мальчику. Он держал её двумя руками, осторожно дул.

— Я тогда не был уверен, что ты придёшь, — сказал он наконец. — Просто больше не знал, кому мигать.

Павел смотрел на дорогу.

— Спасибо, что попробовал.

Митя отдал крышку Нине, вытер нос рукавом и придвинулся ближе. Его плечо коснулось Павлова. На этот раз никто не отодвинулся.

Внизу, в общежитии, одно за другим зажигались окна. В столовой звали ужинать, у мастерской кто-то громко спорил, с реки тянуло сыростью. До темноты оставалось немного.

— Пойдём домой? — спросил Митя.

Павел поднялся и подал ему руку.

Мальчик взял её сам.

Глава 18. После прибытия

В долине их встречали списками.

Это оказалось почти обидно после всего пережитого. Хотелось тепла, еды, тишины. Вместо этого женщина в толстой куртке спрашивала фамилию, год рождения, кто с кем приехал, кому нужен врач. Но рядом уже стояли носилки, в большом баке парила вода, а детям раздавали по половине яблока. Яблоки были сморщенные, маленькие, настоящие.

Митя держал свою половину, не ел.

— Сначала вымой руки, — по привычке сказал Павел.

Мальчик посмотрел на него так, что Павел усмехнулся.

— Ладно. Как можешь.

Двести тридцать два человека сошли с платформы. Последним перенесли Николая Ивановича. Борис шёл рядом, придерживая край одеяла. Нина сопровождала их до медпункта и осталась там.

Павел пересчитал прибывших вместе с Березиным. Потом ещё раз сверил с Тамарой. Только после этого закрыл блокнот.

Ольга Сергеевна отвела их в общий корпус. Бывшее общежитие комбината сохранило окна и отопление. В комнатах стояли двухъярусные кровати, матрасы были тонкими, простыни разными. Люди из депо сразу начали обсуждать, где поставить вещи и как закрыть щели под дверями. Дом ещё не возник, а работа над ним уже началась.

Павлу и Мите дали два места в комнате с ещё четырьмя мужчинами. Мальчик выбрал верхнюю койку, потом передумал и лёг внизу.

— Ты храпишь? — спросил он.

— Не знаю. Мне не говорили.

Сосед с другой стороны комнаты поднял руку.

— Я говорю заранее: я храплю. Жалобы утром.

Митя впервые рассмеялся свободно. Не коротко, не с оглядкой. Павел отвернулся, разбирая мешок, чтобы не испортить это своим лицом.

Ночью он проснулся от тишины. Не было грохота котла за стеной, свиста ветра в вагонных щелях. Только ровное дыхание людей. Он лежал, прислушиваясь, пока не понял, что не знает, какую неисправность должен сейчас искать.

Митя спал внизу, положив руку на тетрадь матери.

Утром началась жизнь после спасения.

Она оказалась трудной. В столовой не хватало мест. Местные сердились на очередь, прибывшие — на чужие правила. Зоя поссорилась с заведующей кухней из-за нормы соли, потом осталась помогать. Клавдию забрали в ремонтную бригаду на второй день. Семён получил направление к врачу и впервые не стал спорить. Лев лежал с простудой, злился на себя и чинил рацию прямо в кровати, пока Нина не отобрала инструмент.

Николай Иванович умер через четыре дня.

Павел узнал об этом от Бориса. Тот пришёл в мастерскую, где Павел разбирал насос, и некоторое время стоял у двери.

— Отец всё, — сказал он.

Павел положил ключ.

— Когда?

— Ночью. Я был рядом.

Он смотрел на верстак, на детали, на маленькую лужицу масла.

— Он окно попросил открыть. Не настежь. Чуть-чуть. Говорил, воздух другой. А я боялся, что простудится. Представляешь?

Павел подошёл к нему.

— Открыл?

— Да.

Они постояли молча. Потом Борис спросил, поможет ли он с гробом. Павел сказал, что поможет.

На похоронах было мало людей: работа не отпускала всех сразу. Тамара принесла маленькую ветку с набухшими почками. Митя стоял рядом с Борисом и держал книгу, которую читал старику в дороге. После похорон отдал её ему.

Борис не взял сначала.

— Читай сам.

— Я дочитал. Там конец хороший.

Мужчина прижал книгу к груди и отвернулся.

Через неделю состоялся разбор старых решений. Не суд с мантиями и не собрание для того, чтобы выплеснуть злость. В долине уже существовал совет, который разбирал споры между поселениями и назначал проверки. Они запросили журналы, выслушали Павла, Ракитина, Тамару, тех, кто помнил эвакуацию.

Павел рассказал всё ещё раз. Теперь без спешки, с датами и именами. Тамара читала записи Лены. Ракитин не отрицал приказа отложить проверку. Несколько человек требовали наказания, которое вернуло бы потерянные годы. Такого наказания никто предложить не смог.

Решили сохранить все документы в общем архиве, исправить списки погибших, открыть поиск по другим закрытым участкам. Павел и Ракитин не могли единолично руководить спасательными выходами и распределением мест. Их опыт использовали в бригадах, но решения проверяли другие. Для родственников пропавших организовали отдельные встречи, без очереди и без требования успокоиться.

Павел принял решение. Облегчения не почувствовал. Оно и не должно было облегчать.

Ракитин устроился на склад. Первые дни люди обходили его стороной. Потом кому-то понадобилось найти ремень, кому-то — разобраться с учётом топлива. Он работал молча, показывал записи сразу, не дожидаясь вопроса.

Однажды Павел встретил его у столовой. Ракитин держал чашку с тремя ягодами.

— Привычка, — сказал он, заметив взгляд.

Павел кивнул.

— Про Лену хотел сказать…

— Не сейчас, Гриша.

Ракитин опустил чашку.

— Хорошо.

Они разошлись. Павел не знал, будет ли когда-нибудь другое время. Пока ему хватало того, что «не сейчас» больше не означало «никогда и без записи».

С Ниной они начали разбирать списки по вечерам. Нашли документы ремонтной базы, куда ушёл её муж. Подтверждения гибели не было. Было направление в другой сборный пункт и фамилия водителя. Они отправили запрос по связи, записали дату и договорились проверить ответ через неделю.

Нина сидела над листом долго.

— Я не знаю, чего теперь хочу, — сказала она. — Чтобы нашёлся. Чтобы наконец знать. Иногда кажется, что я уже всё пережила, а потом оказывается — нет.

Павел молчал.

— Не надо обещать, что найдём.

— Не буду.

Она закрыла папку.

— Пройдёшься со мной?

Они вышли к реке. Здесь вода была шире, течение спокойнее. На другом берегу работала котельная, из трубы шёл ровный дым. Нина остановилась у перил.

— Я на тебя злюсь, — сказала она.

— Знаю.

— И рада, когда ты приходишь. Это очень неудобно.

Павел посмотрел на неё.

— Для меня тоже.

Она усмехнулась. Потом взяла его за руку. Не крепко, без торжественности. Просто пальцы нашли пальцы над холодными перилами.

Они постояли так, пока не стемнело. Ничего не решили за будущего себя.

Митя пошёл в школу на третьей неделе. Тамара тоже пошла — преподавать. В первый день мальчик вернулся сердитый: его посадили с младшими, потому что не было документов об учёбе. Тамара устроила проверку знаний, и через два дня его перевели. Потом он поссорился с новым товарищем из-за карандаша, получил замечание за разговоры и принёс домой задачу, которую Павел не смог решить.

— Мама бы решила, — сказал Митя.

— Да.

— Ты не обиделся?

— Нет. Она лучше меня считала.

Они пошли к Якову. Тот решил задачу, но не сразу, и Митя был этим доволен.

Лампу из шестого этажа установили в комнате связи. Яков заменил провод, Лев сделал крепление. Она светила над столом дежурного, где лежали журналы вызовов. Теперь в каждой записи было отдельное место для трёх вещей: что сообщили, что проверили, чего пока не знают.

Павел однажды пришёл туда с запросом Валентины и увидел Митю за столом. Мальчик помогал переписывать фамилии, тщательно выводя каждую букву.

— Не устал?

— Немного.

— Пойдём есть.

— Эту страницу допишу.

Павел сел рядом и подождал.

На улице таял снег. Из-под него появлялись вещи, которых никто не ждал увидеть: трава у фундамента, сломанная игрушка, след прошлогодней клумбы. Весна не возвращала прежний мир. Она приносила грязь, новые работы, тревогу за паводок и первые открытые окна.

В один из вечеров Митя попросил сходить на пригорок. Оттуда было видно дорогу на север, по которой они приехали. Павел взял куртку, Нина — термос, и они пошли втроём.

Мальчик долго смотрел в сторону города.

— Там теперь совсем темно?

— В корпусе — да, — ответил Павел.

— Я всё думаю, вдруг кто-то увидит, что лампа не горит, и решит, что мы умерли.

Павел сел рядом на сухой камень.

— Мы оставили записки. На двери, у проходной, в школе, в депо. Куда ушли, сколько нас. И по связи передали.

Митя кивнул, но продолжал смотреть.

— А если не найдут записку?

— Тогда будут искать дальше. Мы попросили.

Нина налила чай в крышку термоса, протянула мальчику. Он держал её двумя руками, осторожно дул.

— Я тогда не был уверен, что ты придёшь, — сказал он наконец. — Просто больше не знал, кому мигать.

Павел смотрел на дорогу.

— Спасибо, что попробовал.

Митя отдал крышку Нине, вытер нос рукавом и придвинулся ближе. Его плечо коснулось Павлова. На этот раз никто не отодвинулся.

Внизу, в общежитии, одно за другим зажигались окна. В столовой звали ужинать, у мастерской кто-то громко спорил, с реки тянуло сыростью. До темноты оставалось немного.

— Пойдём домой? — спросил Митя.

Павел поднялся и подал ему руку.

Мальчик взял её сам.