Под небом

Огая и Тин

― Фшш… ― Огая поморщилась и скорее сунула палец в рот.

― Осторожнее, дурёха! ― Тин хихикнула, сорвала сочную черную ягоду, за которой тянулась подруга, и положила к остальным. ― Может быть Холый? Он же красаавчик!

Лицо рыжей исказила недовольная гримаска.

― Он ещё совсем ребенок! Только и знает что мотаться по лесу в одиночестве под предлогом охоты, ― фыркнула она, на что подруга в очередной раз усмехнулась.

― А у вас много общего, не правда ли?

― Пф, нет! Я не в одиночестве мотаюсь, ― Огая улыбнулась Тин, хоть та и начала уже её раздражать разговорами про мужчин. Нужно было удовлетворить её любопытство. ― Вот его брат… В нем что-то есть.

― Ярый что-ли? ― рассмеялась улыбчивая солнечная Тин, но, заметив на лице подруги досаду, поправилась: ― Да поняла я, поняла. Просто шучу, ну что ты. А Талый действительно хорош, такой серьёзный, спокойный. Хороший охотник.

― Ага. Но я не уверена, что хочу сейчас… Что мне кто-то нужен. Мне и без этих всяких хорошо, ― Огая пожала плечами, и сорвала с ветки последнюю ягодку, успешно миновала колючки и взялась за другую. ― Да и такое чувство у меня, будто они меня боятся. Остерегаются всем племенем, что ли.

― Ну… Может ещё не время. Но к Талому-то присмотрись, ― снова хихикнула Тин.

Разговор затих. Девушки осторожно и тщательно собирали ягоды с куста, обирали каждую веточку так, чтобы на ней ничего не осталось. В лесу вокруг них было тихо и спокойно, только пара светлых огоньков ― леслитов ― летали вокруг, с любопытством наблюдая за монотонным действом.

Когда на кусте ничего не осталось, Огая поднялась с земли на ноги, потянулась, сняла с тела накопившуюся одеревенелость. Оглядела результат своего труда: корзинка полна ягод, хватит и на ужин и на вино, а её ещё не скоро будут ждать дома. Возвращаться раньше уж точно не хотелось.

Она подняла корзинку и пошла в противоположную от племени сторону. Тин поскакала за ней беззаботно. В этой части леса река становилась немного шире и глубже, а берега возвышались над ней отвесными обрывами. Мелкие порой падали отсюда или сами спускались по обрыву в погоне за острыми ощущениями, и оставались живы. Живы то живы, только вот дни и ночи после, что они проводили у целителей, напрочь отбивали у них желание повторить опасную шалость.

Огая села на самый край, как много раз до этого, подогнула под себя кусочек шкуры, что служил юбкой, и свесила голые исцарапанные ноги вниз. Тин встала позади и нежно провела по рыжим, почти красным, спутанным волосам. Пропустила их сквозь пальцы, а Огая откинула голову и зажмурилась от удовольствия.

― Что это у тебя? ― вдруг обеспокоилась Тин.

Её холодные пальцы с волос переключились на длинную шею, коснулись красных отметин, свежих рваных царапин. Царапины образовали ровный круг, вокруг шеи Огаи, та резко выпрямилась, спрятала их за волной волос, вгляделась в противоположный берег.

― Не будем об этом, ладно?

― Ладно, ― Тин села рядом, ожидая, когда Огая вновь захочет поговорить.

Та легла ей на колени головой, вгляделась в облака, пытаясь угадать в них очертания знакомых вещей, но ничего не получалось, в голове не было места для этого сейчас. Рыжая думала о Тин. О том, как с ней хорошо и спокойно. Только Тин понимает её по-настоящему. Огая вгляделась в её глаза снизу вверх, Тин хлопнула пышными ресницами и погладила девушку по щеке.

― Мне страшно, ― призналась рыжая и отвела взгляд.

― Почему? ― голубые глазки Тин удивленно округлились.

Огая покусала нижнюю губу, подобрала слова, выдохнула. Подняла руку к царапинам на шее, провела по ним синими от ягод пальцами.

― Янтарая считает, что меня спутал мюркур. И… Пытается вылечить. Я знаю, она хочет как лучше, но боюсь… Потерять тебя.

― Мюркур? ― переспросила Тина серьезно. ― Это плохо. Хорошо, если у неё получится тебя вылечить. Не противься.

― Но как же ты? Вдруг однажды ты не придешь? ― голос Огаи надломился на последнем слове и ей пришлось произнести его дважды.

Тин рассмеялась заливисто и ещё раз погладила девушку по щеке тыльной стороной руки.

― О. Не волнуйся. Они могут вылечить влияние мюркура, как бы не был он силен и зол. Но меня? Нет… Меня не вылечить, ― и во взгляде её мелькнула такая твердая уверенность, что по коже Огаи побежали мурашки.

― Огая! ― раздался крик издалека.

Девушка обернулась, прижала рукой траву, взглянула, кто нарушил её покой. У кромки леса стояла Наная, уставшая, потрепанная, но статная и гордая как всегда. Она прикрывала глаза рукой от солнца, что уже тянулось к земле. Наная всегда составляла Огае компанию в её походах, не косилась исподтишка и не шепталась за спиной как остальные.

― Пора домой. Идем, ― грубовато бросила она, звякнула браслетами, призывая Огаю за собой.

Рыжая нехотя поднялась на ноги, оглянула напоследок пустынный обрыв и пошла за старшей, прихватив с собой свою корзинку.

Выбор целителя

Когда Малая была ещё совсем маленькой, отец принёс с охоты лисий хвост, а мама вместе с дочкой оформила его в виде куколки: приделала ручки из кожи и ножки, талию, головку. С тех пор эта кукла всегда ждала девочку в её уголке родительской хижины. А сейчас тонкие девичьи руки уложили куклу в большую каменную чашу, пригладили мех напоследок и дрогнули, оставляя дорогую сердцу вещь на холодном камне.

Ночной ветер обдул угловатое нагое тело. Хоть деревья всё ещё были зелёные, в нем уже ощущался холод грядущей зимы. Малая поежилась и взглянула на Янтарую. Та оставляла в чаше украшенный большими бусинами жгут своих волос. Каждая бусина в волосах целителя означает жизнь, что целителю не удалось спасти. Они служат напоминанием о неизбежности судьбы и о том, что человек не всесилен. Даже у Малой уже была одна бусина, но та её стеснялась и старалась прятать среди других волос.

Янтарая закончила со своей жертвой, взяла Малую за руку и заглянула в глаза.

— Не бойся. Возможно сегодня ночью ты спасешь кого-то, — твёрдо улыбнулась она.

Малая кивнула в ответ. Она прекрасно все понимала. Сама выбрала путь целителя. Но это был её первый вещий сон, впервые она будет спать наглая в лесу, пока Бьёрн забирает своими длинными когтистыми лапами их дары, в награду даруя бесценное знание. Она изо всех сил старалась не подавать виду, не показывать своего волнения. И, если страх ещё был простителен и естественен, то благовенное предвкушение, что испытывала девушка, казалось ей постыдным.

Мех шкуры на земле приятно и тепло щекотал босые ноги. Малая опустилась на него, легла на бок, положив руки под голову, зарылась лицом в тёплую шерсть и закрыла глаза.

Сон пришёл не сразу. Какое-то время девушка ворочалась беспокойно, обнимала себя руками, пытаясь хоть немного согреться. Когда луна взошла уже высоко и виднелась меж верхушек деревьев, Малая не на шутку перепугалась. А вдруг Бьёрн придёт, пока она ещё не спит? Сможет ли она тогда справиться с ужасом? Или, что ещё хуже, вдруг он не придёт, если она не будет спать? Девушка ворочалась и ворочалась, старалась не потревожить старшую, прогнать мысли, что ворохом наполнили голову. Так пол ночи прошло. Или целая ночь. А может, две ночи? Не светало, словно утро притаилось и ждало, когда юная целительница уснёт, а грозный бог племени Медвежьей Крови сделает своё дело.

***

Солнце светит ярко, слепит сквозь листву. Лёгкие наполняются воздухом шумно. Пахнет сырой землёй, свежестью, какая бывает только после дождя, и мокрым мужским телом.

Нет больше хрупких тонких рук и ног, не видно рёбер под бледной кожей и нет мягких молодых грудей. Есть сильное мускулистое тело охотника, загорелое, шрамистое.

Острый слух и острый нюх засекли добычу. Тело напряглось, ссутулилось, руки потянулись к луку, приготовились. Так вот как чувствуют себя охотники? Ноги медленно понесли в сторону предполагаемой добычи. Малая не видела, где она, но охотник, в теле которого она оказалась - прекрасно знал. Он натянул тетиву, вошел осторожно в листву, что приятно холодила кожу рук и ног, отодвинул ветку луком и Малая увидела: жирная птица беззаботно рыла лапой землю, находила червячка, клевала и снова рыла землю. Если бы она могла управлять этим телом, она бы затаила дыхание от восторга, но охотник продолжал равномерно и осторожно дышать. Он отпустил тетиву и птица даже пикнуть не успела, прежде чем оказалась насажена на древко стрелы. Прямо сейчас бери и готовь!

Охотник расслабился, подошел к добыче, достал стрелу, а птицу привязал за пояс. Направился дальше, ступая по лесной почве бесшумно, как зверь.

Малая расслабилась и наблюдала за происходящим, восхищалась реальностью ощущений, таким тесным слиянием с другим существом. В какой-то момент она поняла вдруг, что уже предугадывает его движения и как будто мысленно повторяет их, а порой и опережает. Её охотник уже поймал третью куропатку и одного кролика - небывало удачная охота, при каждой удаче Малой хотелось прыгать от радости, но тяжелое чужое тело не поддавалось.

Он уже повернул в сторону дома, как вдруг где-то справа послышался шелест. Тело снова напряглось, пригнулось, тетива натянулась. Охотник замер в ожидании и напряжении. Он стоял посреди деревьев, перед ним, в паре десятков шагов заросли колючего кустарника. Малая радостно затаила свои мысли, готовая вновь ощутить радость от убийства дичи. Охотник стоял на месте и прислушивался. Слишком долго. Необычайно долго. А потом вдруг резко побежал в обратную сторону, на ходу убирая лук.

Малая не сразу поняла, что происходит. Ей захотелось смеяться и радоваться, пока паника, что переполняла мозг охотника, не передалась ей. Он бежал быстро и ловко, помогал себе руками. Вскоре Малая услышала тяжелое дыхание погони. Охотник убегал от чего-то более грозного и свирепого, чем он сам. Мысли целительницы остановились. Она ничего сама не чувствовала и не думала, только наблюдала, слившись с охотником. Тот оглянулся, встретился взглядом с огромным яростным волком, что гнался за ним во главе своей стаи.

Очень многое в своей охоте племя Медвежьей крови переняло у волков. Они собираются втроем или вчетвером, выслеживают одинокую добычу, подкрадываются, а потом загоняют до тех пор, пока та не выбивается из сил. Охотник Малой привык к таким забегам, он сильный и ловкий, но он один.

Охотник попытался уйти вправо, но там меж деревьев чуть опережая его бежал ещё один волк, слева то же самое. Он мог бы добежать до племени сейчас, тогда ему бы помогли и спасли возможно, но там женщины и дети. Охотник отчаянно бежал дальше в другую от дома сторону. Бежал-бежал-бежал, перепрыгивал через корни и поваленные деревья, прорывался сквозь колючие ветки. В какой-то момент он даже ушел ненадолго вперед, но вскоре стал уставать, запинаться, медлить. Со всех сторон слышалось голодное рычание.

Если это продолжится, его загонят, как тупое парнокопытное. Но он человек. Хищник. Боец.

Малая вскрикнула бы, если бы могла, когда охотник резко развернулся и с отчаянным криком натянул тетиву, прострелил голову вожаку когда тот был в шаге от него. Снова натянул, выпустил стрелу, повалили ещё одного волка, но что-то тяжелое ударило справа, повалило на землю. В ход пошел нож. Малая чувствовала, как он разрывает шкуру и плоть, но на шее сжимается сильная челюсть, другая впивается в бок, горячая кровь заливает сознание липко.

***

Малая просыпается от собственного крика. Чувствует руки Янтарой, что нежно прижимают к горячей груди её голову. Целительницу трясёт от ужаса и пережитой боли, по щекам текут слезы, которые она просто не может контролировать. Не сейчас.

Чуть успокоившись, девушка видит розовые лучи солнца. Утро. Она отстраняется от старшей, та внимательно заглядывает в её глаза.

— Кто? — спросила она глухо.

Малая пытается ответить, но ком в горле мешает. Слезы уже высохли.

— Надо спасти его, — говорит Янтарая, будто Малая не понимает; та кивает поднимается на ноги.

Натягивает юбку из шкуры волка, второй такой же прикрывает грудь. Бусы одни, другие, третьи. Браслеты, обод, украшенный рогами и перьями. Не хватает только привычной раскраски целителя, но сейчас не до неё. Совсем скоро охотники покинут племя и тогда будет уже поздно. Маленькое молодое тело целительницы не догонит, не спасет.

Янтарая рядом, готова. Малая мельком бросила взгляд в каменную чашу - пусто.

***

Охотники стоят небольшой группой, смеются, радуются, точат стрелы и копья. Среди них и Белая - сестра Малой. А вот и он. Улыбается, смеётся, треплет младшего охотника по кудрявой гриве.

Завидев обеспокоенных целителей все замолкли и обернулись. Какое-то время улыбки всё ещё сияли на их лицах. Малая не могла отвести глаз от его лица. Слезы того и гляди норовили вновь залить бледные щеки. Она остановилась в пяти шагах от них. Янтарая на шаг позади неё.

— Холый, — хрипло шепнула Малая, хотела повторить, боясь, что её не расслышали, но нет.

Все охотники взглянули на высокого широкоплечего товарища. Тот замер, сосредоточившись на бледном испуганном лице девочки. Через пару секунд улыбнулся.

— Спасибо, — он поклонился и обернулся к своим друзьям. Прощался с ними и желал удачи в дальнейшей охоте, обнимал Белую и других, совершенно забыв про Малую.

Та стояла ещё какое-то время и смотрела. Сегодня ночью она пережила смерть за него. И это её удел. Плечей коснулись горячие руки Янтарой.

— Пойдём. Ты молодец. Прости… Я не ожидала, что так будет в твой первый раз. Тебе нужно выпить настой душицы, пойдём.

Малая кивнула, отвернулась от статного красивого охотника и потерла шею, на которой все ещё будто чувствовались волчьи зубы. Настой душицы. И всё пройдёт. А потом снова.

И так всю жизнь. Она сама это выбрала. Она понимала.

Мечта на двоих

Запах лекарственных трав и гниющей плоти пропитал всё вокруг: шкуры, среди которых лежал Равый, хижину, одежду Фараи, её волосы и кожу, даже мысли. Она злилась на него, видеть не хотела, но не могла оставить сейчас. Она промывала его раны, втирала мази, протирала прохладной водой лицо и руки, а когда кто-то из целителей или детей приходил её подменить, отказывалась уходить и беспокойно засыпала прямо тут, у него под боком.

Он уже пару дней не приходил в себя. Изредка открывал впавшие потускневшие глаза, лепетал невнятно что-то несуразное и бессмысленное. Только в эти моменты можно было хоть немного его накормить, Фарая едва ли не силой пихала в него еду, но несмотря на все её старания, кожа мужчины всё плотнее облегала его кости.

Фарая поймала себя на том, что впервые испытывает к нему жалость. Равый сейчас не имел ничего общего с мужчиной которого она когда-то полюбила.

Когда она увидела его впервые, ей ещё только предстояло выбрать свой путь. Вместе с друзьями, Фарая играла в охотницу и целительницу, помогала маме собирать в лесу травы и ягоды. И однажды, возвращаясь из леса с пустой корзинкой, девочка увидела жуткую с первого взгляда картину: мужчина катался по земле с волком, дрался с ним! Девочка уже было хотела позвать на помощь, как вдруг попала, что мужчина смеётся, а существо, с которым он борется, не такое уж и грозное, не волк вовсе. Фарая замерла на месте и наблюдала за игрой, раскрыв рот.

Мужчина заметил её, когда в очередной раз повалил на землю своего "противника". Замер, не ожидал, что за ним кто-то наблюдает. Моргнул пару раз и улыбнулся, поднялся на ноги, а Фарая медленно закрыла рот. Перед ней был молодой Равый. Русые волосы спадают на лицо короткими небрежными кудряшками, тело сухое собранное. На лице необычная раскраска, она не видела такой у охотников, одежда, как и у всех в племени в пору жёлтых листьев. Он широко улыбнулся и протянул маленькой Фарае руку, но сзади на него прыгнул пёс. Тогда мужчина оглянулся отпихнул животное, дал понять, что игра закончена. Но когда повернулся обратно, девочка уже во всю неслась прочь.

Позже Фарая узнала о том, что он укротитель. Укротители, в отличие от охотников, дружат с животными: приручают собак, чтобы те защищали племя, ястребов, чтобы они помогали в охоте, строят тёплые жилища для куропаток и уток, прикармливают их, чтобы они селились поближе к племени и несли яйца. Особо талантливые укротители племени Медвежьей Крови научились седлать медведей и волков, чтобы использовать их в войне.

Фарае все это казалось привлекательным, особенно на фоне молодого Равого. Образ его не выходил из девичей головы, а где был Равый, там был и его пёс и другие животные.

- Хочу быть укротителем! - гордо заявила Фарая, когда пришло время выбирать.

И Равый, тогда уже с густой русой бородой и первыми шрамами на лице, протянул ей в подарок щенка и стал её старшим.

Животные любили Фараю. Она быстро находила с ними общий язык, порой раскрашивалась как зверь, вставала на руки и ноги и рычала на свою собаку, показывая, кто главный. Равый и другие укротители смеялись только над её неординарными методами, но ни у кого из них не было такой плотной связи со своими животными, как у неё. Равый искренне гордился Фараей, не говоря уже о том, что когда девушка подросла, в её дикости и непосредственности появилось что-то очень соблазнительное.

Однажды, когда она встретила своего первого медведя и, вместо того, чтобы спрятаться за спину старшего, протянула зверю ладонь, чтобы тот понюхал, Равый испугался сильнее, чем она сама. Он прогнал медведя прочь, а юное длинное тело младшей прижал к земле и впился в него губами жадно, словно осознал вдруг, что может не успеть этого сделать. Фарая же поняла чего хотела с самого детства и добавила в ряд зверей, что ей удалось укротить, ещё одного - мужчину.

Она была ещё слишком мала тогда для сплетения судеб, потому они решили пока не подавать виду. Вернулись домой, где соплеменники разожгли высокий костёр и наряжались к празднику: в племя вернулась Халая.

За всю свою жизнь Фарая видела Халую лишь дважды и каждый раз сопровождался грандиозным праздником в племени. Халая - искатель. Путешественник, что исследует мир вокруг, уходит за тысячи шагов от дома, а потом возвращается и рассказывает, что там и как это можно использовать. В детстве это ничего не значило, Фарая вместе с другими детьми наедалась вдоволь всевозможных вкусностей, а потом уходила играть, оставив взрослых с их скучными разговорами, о реках, горах, пещерах и диковинных зверях, но в этот раз она осталась.

Сначала Фарая осталась, чтобы подольше побыть рядом с Равым, но рассказы искательницы завлекли и заворожили её. Она слушала, разинув рот, о том, что Халая нашла ещё одно поселение людей. Они похожи на племя Медвежьей крови, но совершенно не едят мясо. Вместо этого они научились выращивать растения сами. Халая уже передала семена питательных культур собирателям. То племя, кстати, укрощает котов, чтобы те защищали урожаи от грызунов. Коты эти очень похожи на лесных, только поменьше и разноцветные. Это Фарае показалось особенно интересным. Халая ещё много рассказывала и о необычных деревьях, и о реках и озёрах, о водопадах и Фарая осталась одной из последних, кто слушал её сидя под звездами у тлеющих углей.

Когда Искательница замолкла, девушка оглянулась и обнаружила, что Равый уже ушёл.

Искательница пробыла в племени ещё пару дней, всё это время Фарая была рассеяна, ошибалась с животными, не слышала, когда её зовут. Она мечтала. А вечерами слушала дальше, у Халой всегда было что рассказать. Когда та покидала племя, уходила путешествовать дальше, Фарая хотела уже было выступить вперёд и крикнуть во всеуслышание: "Я хочу быть искателем!", но Равый стоял рядом. Его тёплое плечо легонько касалось её плеча и Фарая просто напросто не смогла выдавить из себя эти слова.

- Я хочу быть искателем! - заявил Алый с придыханием. Друг детства Фараи. Заявил и отправился с Халой.

Халая ушла и жизнь снова потекла своим чередом. Равый учил Фараю укрощать животных и целоваться. Они все время проводили вместе и, если не пихали головы в зубастые пасти волков, медведей или рысей, то гуляли, наблюдая за тем как резвятся их псы. Они практически ни о чем не говорили. Разве что о животных, да новостях в племени. Им и без душевных глубоких разговоров было хорошо вместе.

Слияние душ - прекрасный ритуал, в результате которого мужчина и женщина становятся семьёй. Он никогда не планируется заранее, а происходит стихийно, когда леслиты скапливаются над племенем. Появляется сначала один огонёк, за ним другой, третий, вскоре они заполняют весь воздух так, что становится сложно что-то разглядеть за десять шагов. Воздух сияет от наполнивших его светлых духов.

Люди племени считают, что леслитов притягивают сильные чистые чувства. Кто-то взаимно влюблен в племени, пришло время для Слияния душ.

Так произошло и в тот раз. Не сказать, что Фарая была готова, и чувства её были сильны и чисты, но Равый оказался непоколебим. Только завидев первый огонёк, он уверился в том, что они собираются ради них с Фараей и, счастливый, приготовился ждать, когда племя соберётся для ритуала.

Все было как в сказке, как в легенде, что передают из уст в уста седые женщины Медвежьей Крови. Леслиты наполнили воздух, дом сиял, все племя собралось около общего костра и шаман спросил, кто те души, что сольются сегодня под взором предков. Равый выступил вперёд, притягивая Фараю за руку за собой. Он улыбнулся ей уверенно и девушка улыбнулась в ответ. Они вышли в центр образовавшегося круга, держась за руки и глядя в глаза друг другу. Племя запело. Множество голосов слились в один в ритмичной убаюкивающей песне, от которой кружилась голова, и под неё Фарая смотрела на тёмные фигуры позади статной счастливой фигуры любимого. Они казались мрачными тенями: тучные сутулые женщины, чумазые наглые дети, все качались под музыку, как деревья на ветру. Только он - Равый - прекрасный в свете Леслитов. Фарая знала, что и она прекрасна сейчас, как знала и то, что это не надолго.

Через пять лет Фарая сидела у хижины Равого и украшала перьями обод. Перед ней в песке возились Талый и Наная, а маленький Холый мерно посапывал в люльке рядом. Женщина с нежностью наблюдала за ними и властно окрикивала, когда дети начинали драться или затевали что-то опасное. Их хижина была чуть поодаль от всех остальных, потому, когда у хижины шамана начали собираться люди, Фарая не сразу поняла, в чем дело. Соплеменники смеялись, громко говорили что-то, потому на лице женщины сама собой всплыла улыбка. Фарая отложила обод, поднялась на ноги, прижал к себе Холого одной рукой и позвала детей за собой. Только когда разворачиваться было уже поздно, за макушками соплеменников она разглядела изборожденное морщинами лицо Халой. Улыбка Фараи дрогнула, рука чуть сильнее сжала руку маленькой Нанаи.

— Папа, а кто такие искатели? - чуть позже, когда маленькое семейство собралось за ужином, спросил Талый.

Молчаливая Наная сидела у отца на колене и деловито обгладывала косточку куропатки, однако, услышав вопрос брата, тоже подняла на Равого чёрные глаза.

Отец семейства дожевал кусочек мяса и приготовился к долгому рассказу. Фарая и не представляла, что он знает так много об истории племени. Он рассказывал детям о первых искателях, о важных открытиях, о сложностях, с которыми им приходится сталкиваться. Дети слушали разинув рты. Завтра они будут играть в искателей.

Фарая тихонько доела свой ужин, встала и вышла из хижины, где в свете костра плясали тени свободных путешественников.

Однажды, она едва не позволила своей слабости разрушить счастье и гармонию, что царили в её маленькой семье. Талый уже подрос и задумался над тем, чем он хочет заниматься на пользу племени. Холый бегал вокруг с другими детьми, а в песке у хижины возился маленький Ярый. Наная помогала матери, потому у той было много времени на мечты и сомнения. Халая в очередной раз вернулась домой с порцией интересных рассказов. И, пока Равый и дети сидели со всем племенем у костра и слушали её, Фарая собрала свои немногочисленные вещи, немного вяленого мяса и воды, и спрятала сумку в кустах подальше от дома, рядом с дорогой по которой будет проходить Халая, когда пойдёт дальше в своё путешествие.

Весь следующий день Фарая провела как на иголках. Дух захватывало от мысли, что она вот-вот исполнит свою мечту и отправится путешествовать. Наная позаботится о семье, а Равый… Он поймёт её и простит. Он ведь любит её. Эти мысли в голове вертелись нехотя и вязко и вместе с тем возвращались каждый раз, когда Фарая их прогоняла. Она ужинала с семьёй в последний раз, прятала взгляд, торопилась поскорее закончить и торопила детей. А когда все улеглись, вывернулась осторожно из объятий Равого и на цыпочках вышла из хижины. Халая прощалась с Советниками, Фарая ждала возле своей хижины и потирала плечи, остуженные ночным воздухом. Сзади послышался характерный шорох шкуры, что закрывала вход, тяжёлые сонные шаги Равого. Он обнял сзади женщину, согревая своим теплом, прижал к себе, вдохнул запах её волос. А когда отстранился, укрыл её плечи своей накидкой.

- Не мерзни, - сказал он сонно и вернулся в хижину, оставив Фараю одну.

Халая ушла вновь в своё путешествие, а Фарая вернулась в хижину, легла в постель и прижалась боком к теплому боку Равого.

***

Воспоминания о жизни одно за другим всплывали в голове, Фарая держала умирающего за руку и давила слёзы. Вся её жизнь была связана с ним, вся жизнь вертелась вокруг него и что теперь?

- Любимая? - тихий голос нарушил тишину осознанно впервые за три дня.

Фарая сильнее сжала руку Равого, поднесла её к губам и поцеловала исхудавшие пальцы.

- Ну, милая моя… - в этот раз голос Равого прозвучал немного твёрже и увереннее, насколько позволяли ослабевшие лёгкие. - Я всегда был счастлив с тобой, ты знаешь?

- Знаю, - голос женщины оказался таким же слабым и тихим, как голос её мужчины.

- Да, я всегда был с счастлив с тобой, но так и не смог воплотить одну свою мечту.

Фарая напряглась, в груди всколыхнулась обида. Но Равый продолжил, заглядывая в светлые серые глаза своей женщины тусклым взором умирающего.

- Но если ты выполнишь одну мою просьбу… Мой дух в тебе исполнит эту мечту, - Равый закашлялся, Фарая растерянно заозиралась по сторонам, поймала взглядом кувшин с водой и подала его мужчине.

- Что мне нужно сделать? - с готовностью спросила она.

- Помнишь, Халая рассказывала про широкую реку? Они назвали её Дикая Песнь.

Фарая кивнула, в горле у неё пересохло.

- Развей над ней мой прах. Я всегда хотел увидеть её. Всегда хотел быть искателем и путешествовать так далеко.

Равый замолчал и в хижине стало тихо. Слышно было только его тяжёлое горячее дыхание. Фарая невидящий взором смотрела на поникшее лицо своего мужчины.

- Я сделаю это, - что ещё она могла сказать?

- До неё две луны пути…

- Я справлюсь, - Фарая склонилась над Равым и коснулась нежными губами его холодного влажного лба.

К горлу подступала тошнота. Теперь в голове роились мысли о том, как могло бы быть, какой могла бы быть их жизнь, если бы они знали, что единственные сожаления обоих об одном. Женщина склонилась над грудью своего любимого, сжала в руках его руку так крепко, что едва ли не сломала его кости.

- Выживи. Выживи, пожалуйста, и мы отправимся туда вместе! - взмолилась Фарая, но Равый вновь провалился в забытье и уже её не слышал.

Через пару дней в племени воцарилась тишина. Когда кто-то умирал, весь день никто не произносил ни слова. Только матери тихонечко шикали на своих маленьких детей, что ещё не были знакомы с традициями. В тишине тело выносили на поляну, неподалёку от дома, укладывали на настил из толстых ветвей, в тишине покрывали его сухой травой и ветками. Каждый в племени украшал тело цветами или перьями, а когда всё было готово, шаман в тишине поджигал тело.

В тишине всё племя провожало своего брата и в этот раз. Равый был тихим и добрым, все его любили, потому глаза многих и мужчин и женщин блестели от слез. В первых рядах - его дети. Фарая же стояла чуть поодаль с невидящий взором и ждала. Она уже поговорила с Нанаей, передала ей последнюю просьбу Равого. Старшая дочь обещала присмотреть за семейством, стать для младших матерью, если потребуется.

Когда костер погас и все в полном молчании разошлись по своим хижинам, Фарая всё ещё стояла на своём месте и наблюдала за догорающими углями. Только когда в ладонь её уперся мокрый нос пса, она очнулась от своего оцепенения, погладила ласковую морду. Она осторожно руками собрала пепел в сумку, выпрямилась в полный рост, огляделась. Среди высоких сосен уже занимался рассвет. Нож рассек руку над жертвенным камнем и Фарая покинула племя, оставив позади счастливую жизнь, чтобы воплотить в жизнь мечту. За двоих. Полная сожалений.

Любимица Дакая

Рыжие волосы Дакаи мелькали всё дальше среди зелени леса. Мы убежали далеко от дома: оглядываясь по сторонам, я не узнавал местность. Я старался не отставать, уклонялся от хлестких веток и просил её подождать; шумное дыхание с трудом складывалось в слова.

— Не убегай! Отец велел тебе держаться рядом со мной!

Для сестры приказы отца мало что значили, и всё же она резко остановилась. От неожиданности я чуть не налетел не неё, Дакая оглянулась, приложила палец к губам и отвернулась. Сначала мне показалось, что там, куда она смотрит, нет ничего кроме опавших листьев и корней старого дуба, как вдруг листья и земля зашевелились. Сестра подняла ладонь, приказывая стоять на месте, а сама медленно пошла к дереву. Зверь в корнях зашипел, показывая острые клыки, выгнулся дугой и угрожающе распушил шерсть. Дакая отступила на шаг, присела, протянула руку. Они долго смотрели друг на друга не двигаясь. Зверь зашевелился первым: сделал пару шагов навстречу, протянул мордочку и втянул воздух большим розовым носом. Шерсть начала приглаживаться, он больше не шипел. Я ещё боялся пошевелиться, а зверь уже коснулся носом пальцев Дакаи, лизнул её руку, пощекотал усами. Сестра тоже осмелела: положила ладонь на мягкую шерсть на его голове и почесала за мохнатым ухом.

— Это лесной кот. Они добрые, едят мелкую дичь вроде крыс, белок и птиц, — сестра почесала мохнатую шею, и кот заурчал от удовольствия. — Подойди тихонько.

Я сделал как она сказала и вскоре почувствовал влажность носа, мягкость шерсти и улыбнулся. Страх отступил, сменившись благодарностью.

Мы гладили лесного кота совсем недолго. Вскоре он встрепенулся, напрягся, выпрямился и вгляделся вдаль за наши спины. Его уши тоже обратились в ту сторону; он стоял и прислушивался к лесу, а потом вздрогнул и помчался прочь.

— Что случилось? — страх вернулся ко мне в одно мгновение.

Дакая посмотрела туда, куда смотрел кот. Вгляделась в лес также настороженно, как и он: будь у неё треугольные уши, они обернулись бы в чащу. Я проследил за её взглядом, но не увидел там ничего кроме деревьев, не услышал ничего, кроме шума ветра кронах.

— Пойдём, — сестра поднялась на ноги и до боли сжала мою руку, — нужно уходить.

Я снова пытался догнать Дакаю, перебирая ватными от страха ногами. В этот раз она крепко держала меня за руку и тянула за собой.

— Это мюркур? — наши ладони вспотели и намокли, сестра на мгновение отпустила мою руку и перехватилась покрепче.

Мюркурами в нашем племени называли злых духов. Старейшины любили сказки о том, как они запугивали путников, сводили их с ума. Повстречать такого в лесу значило неминуемо потеряться и либо сгинуть в лесу, либо вернуться домой, потеряв рассудок. Почва под ногами из рыхлой и мягкой стала каменистой. Ноги дрожали от напряжения, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в голове всё быстрее — мы поднимались вверх.

— Куда мы идём? — я с трудом находил силы на вопросы.

Дакая молчала. Я обернулся, чтобы убедиться, не догоняет ли нас чудовище; нога попала под корень, рука выскользнула из скользкой ладошки сестры и я упал. На коленях и ладонях зажглись ссадины. Дакая помогла мне встать, заглядывая за спину, отряхнула и наконец заговорила:

— Скоро придём. Я покажу тебе одно место и познакомлю с хорошим человеком. Там безопасно, — для пущей уверенности она улыбнулась мне, вытерла вспотевшие руки о шкуру на юбке и мы пошли дальше.

Я знал, с кем она хочет меня познакомить, и мысль о встрече с мюркуром показалась не такой уж страшной. Когда Дакая убегала одна и не появлялась несколько дней, отец успокаивал маму тем, что она скорее всего с Мурдом — любимым дедом моей сестры. Его изгнали ещё до того как я начал ходить и говорить, а Дакая провела с ним всё детство. Дед любил её, Дакая любила его, а племя к обоим относилось с подозрением и опаской. Когда Мурд ушёл и стал Мурдом, Дакая начала пропадать и никто ничего не мог с этим поделать.

Наконец она остановилась. Мне потребовалось немного времени, чтобы отдышаться, я отпил воды из бурдюка и осмотрелся. Мы стояли перед трещиной в огромной скале, сестра заглянула внутрь, поманила меня рукой.

— Иди, не бойся.

И я пошел. Темно не было, трещина пробивала скалу до самого неба. Земля холодила даже через кожу башмаков, стоило задеть плечом камень стены, по коже скатывалась капля росы. Через пять-шесть шагов трещина расширилась и мы оказались в колодце: нас окружали скалы, над головой чистое небо и корни деревьев, а внизу камни и кустарники. Места много: спокойно могла бы разместиться целая семья. Везде виднелись следы недавнего пребывания человека: шкуры на возвышении под нависающей скалой, инструменты, кострище, кости. Тут жил Мурд — изгнанник Медвежьего племени.

— Мурд! — позвала Дакая, обходя пещеру кругом. — Мурд!

Старика нигде не было, угли в кострище давно остыли и намокли, остатки еды рядом начали гнить.

— Подождём тут, — Дакая вернулась ко мне, протянула огниво и начала собирать солому для розжига.

Небо потемнело, начал накрапывать дождь. Мы спрятались на шкурах под нависающей скалой, разожгли огонь. Я наслаждался уютом и красотой пещеры, теплом и сухостью под боком у сестры.

— Оно сюда не попадёт? То от чего мы бежали?

Дакая продолжала смотреть на огонь, словно и не услышала мой вопрос. А потом вдруг спросила, бросив на меня хитрый взгляд:

— Ты когда-нибудь пробовал волка?

Я покачал головой, она достала из сумки кусочки вяленого мяса, протянула один мне и какое-то время мы сидели молча.

— Правда, что мюркурами становятся злые люди после смерти?

— Никто точно не знает. Дедушка рассказывал, что да. Вот подожди, он вернётся — расскажет тебе историю. У него их много! — Дакая протянула мне ещё кусочек волчатины.

— А Мурд… Наш дедушка — хороший человек? Почему его изгнали?

Отражение огня в глазах сестры стало ярче, она долго молчала прежде чем ответила, продолжая ковырять палкой костёр.

— Я не знаю почему его изгнали, мне не говорят. Но он всегда добр ко мне, добр к тебе. Он сильный и смелый, знает много историй и никогда нас с тобой не обидит, — Дакая повеселела от собственных слов и взглянула на меня с улыбкой. Я улыбнулся ей в ответ.

Мурда боялось всё племя. Из-за него и на Дакаю поглядывали с опаской, женщины запрещали детям играть с ней. Для меня же сестра была примером для подражания и так, как она говорила о деде, я рассказывал младшим о ней. Когда в последний раз она вернулась из леса полумёртвая и провела в кровати три дня, я пообещал себе никогда больше не отпускать её одну.

— Кай, — сестра поморщилась услышав своё сокращенное имя. — Что произошло в прошлый раз?

— Сколько можно вопросов? — Дакая с досадой стукнула по горящему полену, к своду скалы взмыли искры.

— Мне кажется, он не придёт, — я не узнал собственный хриплый голос.

— Ты что-то знаешь?

Я резко помотал головой. Дакая отпрянула и схватила меня за плечо, я едва не пискнул от боли.

— Почему не придёт?

Сопротивляться её серым как лёд глазам было невозможно.

— Он появился поздно вечером на пороге племени на огромном медведе. Все заволновались сначала, приготовились защищаться, а потом заметили тебя. Ты лежала на его руках в крови и без сознания. Все думали — мертва.

— Но я жива, так ведь! — рыкнула Дакая сильнее сжимая моё плечо. — Почему он не придёт?

— Он оставил тебя на земле и уехал. А ночью отец обещал маме отомстить, — пальцы сестры дрогнули, и я запнулся. — Ночью все охотники племени ушли в лес.

Хватка Дакаи ослабла. Она задумчиво смотрела на огонь, подбросила пару сухих коряг. Я не смел нарушить тишину, беззвучно вытер с щеки слезинку. Наконец, когда одна из свежих веток треснула пополам, сестра заговорила.

— Он ничего плохого со мной не делал. Он меня спас. Если бы он не принёс меня в племя, я бы уже была мертва, — Дакая тоже подняла руку к лицу, размазала по щекам дорожки слёз, откинула палку. — Подождём его тут. Он придёт, я уверена.

Мы подбросили в огонь ещё дерева, укрылись волчьей шкурой, обнялись и уснули под потрескивание костра и шум дождя.

***

Пока мы спали костёр потух, дождь закончился. Вечер сменился ночью, ночь утром, забрезжил рассвет. Когда я открыл глаза, Дакаи под скалой уже не было; я встал и огляделся, испугавшись остаться один в чужом месте. Она нашлась на другой стороне каменного колодца, сидела на камне, подняв голову, и вглядывалась в угасающие звёзды. Мурд так и не пришёл.

— Может он ушёл на охоту или рыбалку? — я сел рядом и тоже уставился вверх, пытаясь понять, на что именно она смотрит.

— Нет. У нас был знак. Если он уходил куда-то надолго, оставлял большой камень у входа. Увидев его, я возвращалась домой, — Дакая растёрла ладонями голени, пытаясь согреться.

— Прошло не так много времени… — пятно неба постепенно окрашивалось тёмно-розовым и светлело.

— Лучше молчи, — сестра ущипнула меня за бок, я пискнул и больше говорить ничего не стал.

В лесу посветлело, и мы пошли домой. Прошли ручей, заросли ежевики, поваленное дерево со следами медвежьих когтей, поляну. Дакая уверенно продиралась через лес, время от времени оглядываясь на меня, а я плёлся позади, полагаясь на знания и умения сестры. Она остановилась, я нагнал её и встал рядом. Перед нами раскололся входу в пещеру, с которой мы начали путь.

— Зачем мы вернулись?

Дакая не ответила. Мы пошли назад, туда же, куда и в первый раз. Прошли через тот же ручей, те же заросли, поваленное дерево, поляну… Ни разу не свернули с пути, шли ровно от солнца, в этот раз я лучше следил за дорогой. И всё равно мы вышли к пещере. Сестра взяла меня за руку крепко, я чувствовал как её тело напряглось, слышал как участилось дыхание. Солнце скрылось. Ручей, ежевика, дерево, поляна. Пещера.

— Ладно. Раз так не получается, попробуем иначе, — Дакая потянула меня ко входу в пещеру.

Она изо всех сил старалась прятать лицо, и я был рад. Я был напуган, и только храбрость сестры держала меня на ногах. Мы вернулись в пещеру, Дакая нашла самое пологое место колодца: скала тут как будто немного обрушилась вниз, торчали корни. Сверху нависал пласт дёрна, за который можно было ухватиться. Сестра ловко подтянулась, схватилась за корень, упёрлась ногами. Поднялась на выступ и оглянулась.

— Повторяй за мной.

И я повторял. Карабкался, пару раз оступился. Наконец Дакая схватилась за дёрн и вскарабкалась на скалу, протянула мне руки и вытащила наверх. Каменный колодец скрывался в кустарниках и деревях, заметить его можно было только вплотную. А уже отсюда открывался вид на лагерь Мурда.

— Пойдём, — Дакая потянула меня за собой.

Мы спускались с каменистой скалы, я и предположить не мог в какую сторону нужно идти, понимал лишь, что нам придётся обогнуть пещеру и то место где мы заблудились, чтобы наконец вернуться домой. Цеплялся за руку Дакаи как за спасительную соломинку.

Сестра шла впереди, поэтому, когда она резко устремилась вниз, я успел отпрянуть назад и потянуть на себя. Повалился на спину, обхватив запястье Дакаи двумя руками. Я видел только руку: ни волос, ни меховой накидки, ни гордых плеч. Только её рука и крик боли. Земля подо мной зашевелилась, я скатывался вниз и не мог ухватиться за ветки вокруг, ведь пришлось бы отпустить сестру. Глаза закрылись сами собой, губы шептали: “Прости, прости, прости”, а все силы сосредоточились на том, чтобы не выпустить руку Дакаи и не дать ей упасть в неизвестность.

Прежде чем мои ноги коснулись края пропасти, тяжесть сестры стала меньше. Я открыл глаза и увидел вторую её руку, цепляющуюся за траву рядом со мной. Вскоре появилось бледное лицо с узорами прилипших волос, полные ужаса глаза. Дакая выкарабкалась и оттащила меня от края. Я приподнялся, заглянул в пропасть: это был лагерь Мурда. Тот самый колодец, из которого мы недавно вылезли.

Дакая прижалась ко мне и заплакала. Её горячие слёзы закапали мне на плечо, и я почувствовал себя безгранично беспомощным. Мне хотелось быть сильным и вывести сестру из леса, вернуть её домой, но я был слишком слаб и глуп. До этого момента она всегда вела меня куда-то, она находила выход. Поэтому теперь, когда Дакая бессильно плакала, мне оставалось только обнять её в ответ и в ответ заплакать.

Туман вокруг нас сгущался, звуки исчезли. Больше не шумели деревья, не пели птицы и не шуршали мелкие звери в траве. Белая пелена окутывала нас, пока я не услышал гулкое рычание вдалеке. Дакая насторожилась, подняла голову. Рычание стало громче и ближе, и, вместо того, чтобы попытаться укрыться, сестра встала на ноги и хромая пошла на звук. Она с трудом ступала на правую ногу, а рука, за которую я поймал её, безвольно висела.

— Пойдём отсюда, — я положил руку ей на плечо, Дакая дёрнулась и пошла дальше.

— Это он. Дедушка. Он нам поможет, — она уверено волочила ноги навстречу неизвестному зверю.

Из-за тумана показался силуэт медведя. Он двигался так же неловко и жалко, как Дакая. Зверю мешало съехавшее на бок седло и копьё, торчащее под лапой, шкура слиплась от грязи и сухой крови. Он шел к нам, тихо и жалобно рыча, голову опустил к земле и мотал ей из стороны в сторону.

— Дакая, остановись, — поборов страх, я снова догнал сестру и взял её за здоровую руку. — Мурда там нет. Это просто медведь.

Сестра не слушала и пыталась вырвать руку из моих, тогда я обхватил её за плечи удерживая на месте. Я уже отчетливо видел кровавый взгляд и острые клыки медведя.

— Отпусти меня! Это Ай — его медведь. Нужно помочь и он выведет нас! Отпусти! — в попытке вырваться из моих рук, Дакая упала на колени и захныкала от боли и слабости.

Я попыталась оттащить её назад, проверяя, нет ли под ногами обрыва. Медведь, услышав своё имя, прекратил бессмысленное качание головой и посмотрел на нас. Показалось, он узнал её, понял смысл её слов. Я замер, лелея надежду на то, что сестра права. Остановившись лишь на мгновение, медведь вновь пришёл в движение, полностью преобразившись. Взревел, бросился к нам, поднялся на дыбы и замахнулся здоровой лапой.

Мы с сестрой сжались в одно целое и зажмурились, готовые сдаться на растерзание обезумевшему зверю. Удара не было. Я открыл глаза и увидел как медведь спешит прочь, а вокруг темно, как на закате. Сестра легонько сжала мою руку, привлекая внимание, и я обернулся. Позади нас среди деревьев возвышалась черное нечто. Десяток худых длинных рук хватались за деревья, в центре на бесформенном теле сияли две мелкие светлые точки. Нечто смотрело на нас неподвижно и бесшумно, медведь удирал, как вчера удирал лесной кот. Мы с сестрой замерли, моля всех лесных богов о спасении, которое казалось теперь несбыточным чудом.

Мюркур долго стоял бездвижно, я слышал, как громко дышит Дакая. Наконец, он поднял одну из своих черных рук и протянул к нам. Сестра задрожала, уткнулась в моё плечо, а я не мог отвести глаз от чудовища. Оно стояло на месте, а бесконечно длинная рука тянулась к нам. Я различил узловатые пальцы темноты, всем телом ощутил холод. Пальцы легко коснулись рыжих волос Дакаи, она едва ли почувствовала. А затем черная рука потянулась назад, чудовище отступило.

Бесформенное тело скрылось в тумане, туман рассеялся, сквозь кроны деревьев пробились солнечные лучи, и воздух наполнился звуками леса. Ни зверь, ни чудовище не возвращались и мы, перевязав раны, перекусив оставшимся вяленым мясом, побрели домой. Теперь я вёл Дакаю к племени, то и дело поддерживая её, когда ушибленная нога давала о себе знать.

— Я думаю, тебе не стоит сюда возвращаться, — я протянул Дакае руку, помогая спуститься с очередного камня.

— Больше незачем, — ответила сестра.

Взгляд Дакаи с тех пор стал серьёзнее и грустнее. В нём появилось что-то новое, чужое. Мюркур не повредил её рассудок, но его отражение навсегда поселилось в её глазах.