Перелётные

Часть 1

Замершее мгновение... Солнечный день — сквозь желтеющие листья пробивается полуденный свет и, кажется, что вокруг толпятся сотни солнечных зайчиков. Широкая тропа — привычная, хоженая, а редкие корни, выступающие из-под земли, не мешают колесам велосипедов. Очень тепло, но не жарко. В воздухе царствует запах сухого осеннего леса, а птичьи голоса совсем не назойливы.

Два стареньких велосипеда как раз стоят у дерева, а рядом обнимается молодая пара. У них счастливые улыбки, которые они с охотой дарят друг другу. Во взглядах нет торопливого ожидания или восторга — медовый месяц позади. Им просто очень хорошо вдвоём.

Но впереди много дел, и все поцелуи придется оставить на вечер. Потому время, как волшебная невиданная муха, выпутывается из янтаря, грозным своим жужжанием требует не отставать, и вот настоящее становится прошлым.

Выглядели молодые странно.

Будто охотники, два месяца прожившие без цивилизации. За плечами у парня висела двустволка, а у девушки - старое пневматическое ружье.

Борода у парня начала расти совсем недавно, ещё не загустела, да и с бритвой не знакомилась. Одеты они в натуральный калейдоскоп из фабричных и кустарных вещей – почти новые джинсовые штаны и кожаные, грубой выделки, куртки.

А велосипеды плохо видны под связками шкурок, сумками с ягодами и травами. Они обвешаны трофеями в два слоя — забиты сумки, скроенные специально для багажников, а поверх них увязаны пучки и мешочки. Молодых можно было бы принять за выживальщиков или реконструкторов. Но из рюкзака на багажнике высовывается натуральный коленвал – развязалась тряпка и под солнцем блестит полированный изгиб.

Да и за спинами у молодых по рюкзаку, пусть и не такому внушительному.

Стартовали они с явным усилием — садясь на велосипед, держались за ветки. А ещё приходилось всем весом налегать на педали, чтобы старенький перегруженный драндулет успел разогнаться и не грохнулся вместе с седоком.

Девушка ехала первой.

За поворотом тропинки открылся вид на здоровенный луг, который огородные делянки превратили в подобие лоскутного одеяла. Где-то шевелились согнутые фигурки с лопатами и сапками. Еще дальше – стеной вставали индустриальные, угловато-неправильные постройки, с высоченной трубой. На самой верхушке её – виднелось подобие скворечника.

Неправильная миниатюра из средневековой хроники.

Жаль только, что молодые таких картинок никогда не видели. А на трубу смотрели совершенно без удивления — привычный с детства ориентир, с чего удивляться?

Первые огородники были совсем рядом. Плотный мужик с рамой-копалкой, то загонял её в землю, то вставал на рычаг, дергал на себя перекладину, и единым движением вскапывал сразу шесть рядов.

Женщина и трое детей – сажали чеснок, боронили. Одеты были в похожее сочетание домотканого и фабричного.

- Здорово, Игорь Иваныч! - парень секунду колебался, но потом решил, что надо остановиться, поговорить. Девушка удивилась, но тоже притормозила.

- И тебе не хворать, Юрка… - короткая окладистая борода темных оттенков делала его лицо мрачным и недовольным, - Холодильники нашли?

«Охотники» отрицательно качнули головой.

- Ну хоть вернулись… - в голосе крестьянина проскользнуло разочарование вперемешку со злорадством. Взгляд оставался равнодушным, - Пашку Журавля неделю назад Михай нашел.

- Половника? Как? Он же… – Луша замолчала. Троюродный брат был опытным «археологом».

Юрий положил ей ладонь на плечо.

- Ногу сломал, крутышка. Обратно полз долго, отощал…

- Юрка, а ты зенитку видал? – старший из мальчишек тут же получил заушину от отца.

- Ваши все живы…- Иваныч ухватился за раму, поставил её на острия, встал на упор, потянул, и вот уже вывернуты новые ломти земли. Огород был для него важнее разговора.

Молодые снова улыбнулись друг другу, как люди, радость которых всё равно больше печальных вестей. Да и хорошие новости в запасе найдутся – только пусть их другие первыми узнают.

Семейные почтенные люди, которые всю жизнь как белки в колесе, между полем и верстаком, не очень любили «отпускников».

Через полчаса — поздоровались с дюжиной встречных — они были у «Самары». Именно это слово красовалось на старом дорожном знаке, который был теперь вместо вывески. Бронированные ворота окружало сочетание кирпичной кладки, железобетона, старых металлических балок, арматурных прутьев и простого цемента.

Но пара «охотников» подошла к ряду дверей чуть левее. Четыре металлические, даже на вид, тяжелые, калитки, с бойницами поверху. Разноцветные. Очень знакомые, привычные — сколько раз приходилось оставлять за спиной живое солнце, и уходить в подвалы?

Стучаться и орать в переговорную решеточку не понадобилось – первая бронедверь распахнулась сама. Оттуда веяло прохладой и потом.

- Заходим, не стесняемся! - голос из трубы радостный. И чего стесняться, в самом деле? Перекатить велики через высокий, почти до колена, порог — вот проблема.

Всё. Они в берлоге. В гнезде. Дома... Родная крыша над головой.

Привратник перекинул рычаг, и дверь за их спинами мягко встала на место.

В тамбуре горела единственная лампочка.

- Новости есть? – Юрий немедленно положил ружье на скамейку, начал стягивать рюкзак.

Забранная решёткой бойница у самого потолка промолчала, но вот новый скрежет, а ещё сбоку, приглушенный и еле слышный всхлип хорошо смазанных петель.

- Да нормально всё, - откликнулся привратник, - Блин, не сейчас, мне петлю надо менять, а народ со смены вот-вот попрёт...

Зато внутреннюю – летнюю, совсем легкую – дверь шлюза открыл старик Михалыч. Однорукий, седой, с хитрым прищуром опытного завхоза и аккуратными бакенбардами.

Парень, только увидел его, включил на лице чувство гордости и начал расписывать достижения.

- Смотри что приперли для вольво-дизеля! На силе воли! Есть три подшипника и я ещё гидрошланги прихватил! – Юрий выдержал паузу, - И там такое!

- Спокойно-спокойно, - Михалыч махнул ладонью, - Сами здоровы? Луша, ты налегке?

- Травы по списку, - она сделал вид, что не понимает намёков старика.

Тут в открытую дверь вошёл запыхавшийся отец Луши, через секундувбежал её же младший брат – совсем мальчишка. Пару секунд спустя - мать Юрия и тётка, её старшая сестра.

Стало очень шумно, потому как все задавали вопросы одновременно и каким-то чудом понимали друг друга. Отец Юрия сейчас на охоте, ещё день. Младшая сестра – в инкубаторе, чего её оттуда дергать? Все здоровы. Нет, шкаф не починили. С картошкой хорошо.

Скучные подробности жизни, но все оттаивают, окончательно уходит напряженное ожидание.

- Гараж нашли, - Юрий говорил всё громче, - Грузовик завели, загрузили, подтащили, сдох! Подлатали второй раз – сдох! В Зареченке он, у птицефабрики! Хоть под стену смогли оттащить.

- Два дня ходу… - Луша вытащила из рюкзака тетрадку, - Михалыч, тут опись.

- Фреона там не было? - он почти выхватил тетрадь, умудрился раскрыть её одной рукой, листая страницы большим пальцем.

Луша отрицательно покачала головой.

- Водой двигать надо, - отец Луши устало прикрыл глаза, - На баржу что слона, что чертей с котлами погрузить можно.

- Лампочки? – Михалыч будто не слышал.

Юрий приставил ребро ладони к горлу.

- «Авоська» в Похвистнево, нашли оптовый склад. Дневной свет, люминофоры, всё что душе угодно.

- Разбойников убили? – Андрейка вдруг сделался серьезным и воинственным.

- Если кого-то по пути встречаешь – куда идешь? – наставительно спросила у него сестра.

Тот замер.

- В красную дверь, карантин, склерозник мелкий, - щелбан прилетел Андрейке от Иван Семёныча, - Всё тебе стрелять хочется.

- Надо в Сызрань плыть, папа, - Луша светилась, будто и не ходила два месяца по лесам и заброшенным поселкам, - Может, в Ульяновск, или вообще на север.

Тут она вспомнила, сняла с шеи небольшой латунный ключ от обычного дверного замка. Поцеловала, отдала отцу, и тот, улыбнувшись, надел.

- Нормальный паровик, с дровами, мы до Казани за это время дошли бы, - Юрий мечтательно закрыл глаза, - Сколько на берегу годных корыт. Не ржавых.

- Ладно, - Михалыч спрятал тетрадь за перевязь и поднял повыше ладонь, - Если грузовик ещё там. Если! То ваши каникулы можно считать полезными… Иван Семёныч, разберите железо, вечером зайдёте ко мне. Инна Сергеевна — за вами травы. Путешественникам – отдых.

***

- Алексеич, дело простое, верное. Или ты электроники ещё боишься?

Отец Луши смял комочек застывшего воска со свечи и начал катать его между пальцами.

-Не трепи мне нервы, Семёныч, отвали от канделябра. Лучше подумай, чем расплатишься.

Техник повернулся к собеседнику, и сквозь ехидную улыбку на его лице сквозило недоумение.

- Тот комплект удлинителей я тебе все равно на баланс не сдам.

Они стояли в гидропонной мастерской.

Стены обшиты светлой фанерой, везде резное дерево, много стекла и ламп. Еще груды колб, трубок и внушительных ёмкостей. Минеральная вата в стеклянных банках. И большой канделябр — на самом видном месте.

Алексеич – высокий, бледный, с отросшими до плеч каштановыми волосами, в заляпанном фартуке.

- Штекеры с проводами себе оставь. Мне полиэтилен нужен. Весной теплицы-времянки снова оживлять будем. У тебя есть.

- Откуда?

- Не свисти.

- А если сгнил?

- Тогда по дизелю излишки остались.

- Нахрена тебе наш биодизель?

Техник помрачнел.

- Допустим, - согласился отец Луши, - Но палатку ты спрячешь так, чтобы до второго пришествия искали.

- Штырь, ты плёнку точно дашь?

- Да.

Гидропоник решил, что раз договорились о деле, можно поговорить за жизнь. Сел в свое кресло, достал колбу с наливкой.

- Успокойся ты, Семёныч, - тон у него поменялся на примирительно-вальяжный, - Водой ходить начнем, сразу хвосты подтянем. По компьютерам – верняк. И вообще…

Горлышко колбы звякнуло о стопарик.

Семёныч присел напротив.

- Четыре баржи за всё время накрывались. И каждый раз с такими людьми… Ты Нефёдова помнишь?

- Я тогда совсем пацаном был.

- Ему дед все азы по тактике дал, год натаскивал. Там крутая команда подобралась. Будку на барже металлом обшили.

- Рубку…

- Один хрен не вернулись.

- Их бандюки могли прихватить.

- Как? Нахрена? И вообще, тут же сразу понятно, что не перелётные…

- А все бандюки что делают? Сидят по хуторам и с ума сходят. Или самогонка или религия. Годик в одиночестве помолишься, и не такое вообразишь. Когда к нам крайний беженец вышел?

- Тот совсем дурак был.

- Он человека последний раз в детстве видел – понятно, что говорить разучился. Ему родители втолковали, что по любому стрелять надо. Что в летучих, что в плавучих. И в подполе ещё гранатомёт был заначен…

- Спасибо - успокоил, - Семёныч зло сверкнул глазами.

- Так то когда было! Капсюли ещё рабочие попадались! Теперь уже всё –пережитки кончились. Кто случайно встретится, так это или дикарь, или нормальная община, только без радио. Ну, или с севера гости... - Алексеич достал из кармана сухарь, нюхнул, - И вообще, Семёныч, ты ж её сам отпустил? В медовый месяц. И на свадьбе вроде как сычом не сидел.

-Я не дикарей боюсь, Алексееич. По грузовику сверху ракетой палить – больно жирно. А баржа это уже другой уровень. Цивилизация. Такое сверху зачищают. Иначе бы с севера не экспедиции раз в год прорывались, а караваны бы шли. Мы бы в Каспии уже осетров ловили.

Гидропоник мог бы сказать, что для острастки баржу бы спокойно расстреляли у причала. И что их собственная пристань с десятком фофанов и байдарок — чем не мишень? Но все эти рассуждения шли уже не по десятому и не по двадцатому кругу.

- Имей в виду, Ефимовна воровства не любит, она и общий шухер, и шмон устроить может. Перетряхнут всё.

- Я и говорю – прячь получше.

- Без вопросов, Семеныч, хрен кто найдёт, - гидропоник вздохнул, и долил себе наливки, - Ты вот ещё учти, семейные разборки штука мерзкая. Зятёк ведь на тебя подумает…

- Не твоя забота, - техник положил ладонь поверх стопарика, - Хватит.

- Хорошо, я украду палатку, - кивнул Алекссеич и спрятал колбу обратно.

***

Луша нетерпеливо притоптывала ногой, а палец снова и снова скользил по странице.

- Здесь она была! Куда сунул, тетеря!

- Сама ты тетеря, - высокий, худой кладовщик, каштановые волосы которого уже изрядно поседели, медленно закипал, - муженёк твой грузовик пригнал? Нет ещё. «У стеночки оставили… Щас вернёмся». А тут распоряжаешься, как дома. Дай сюда!

Отобрал конторскую книгу, начал по третьему разу проверять свои же записи.

- Ну… счетоводец?

- Не нукай под руку!!!

Вокруг, в темноте, разгоняемой парой фонарей-коногонок – стеллажи. Надежные, металлические, дедами сваренные на века – тогда еще хватало электродов. Сейчас, правда, тут хранилась «четвёртая категория». Не стратегическое, не опасное, но время от времени нужное.

- Нахрена тебе эта палатка сейчас… - счетовод развернулся, шипя под нос, отошел к ближайшей стене и дернул рубильник.

- Для порядку, Матвей...

- Для тебя — Матвей Алексеевич

Вспыхнули лампы.

Их дыхание, которое секунду назад, под светом фонарей, клубилось в стылом воздухе, будто исчезло. Свет везде.

- Смотрим – большая красная сумка!

Луша механически погасила свой фонарь, и с видом охотничьей собаки двинулась вдоль рулонов и укладок.

Скоро у выхода зазвонил телефон. Кладовщик пропустил мимо ушей первые трели, потом, всё так же недовольно, вернулся к своей «сторожке» и снял трубку.

- Я знаю, что перебор! Не могу найти груз. Да, я быстро… И, это, Дима, пришли сюда сестру. Ну не мою же, блин. Да не знаю я. Найдем хоть быстрее. Отбой.

Полчаса спустя Татьяна, перевернув очередной раз лист, и осмотрев склад, где между стеллажей двигалось уже пятеро «исковиков», поджала губы.

- Сп… Сп… - она забыла слово, - Украли, короче.

Кладовщик посмотрел на «помощницу» и раздражение в его взгляде сменилось очень большой усталостью.

- Я звоню Михалычу.

- Тогда уже и Брондукову?

- И Кларе Павлишиной - она дежурная по смене.

***

Юрия будто пустым мешком по голове ударили. Он сидел на стопке фанерных листов, как мокрая ворона, шипел под нос безадресную ругань.

Склад перебрали. Соседние тоже. Все места, куда могли по ошибке засунуть платку — просмотрели. Ноль.

У Луши закончился длинный перерыв, ей пришлось снова идти в теплицу, помогать с рассадой. Ему тоже через час надо быть у механиков, выходить за грузовиком.

Украли? Бред. Воруют только маленькие дети, когда подражают сорокам.

- Вырубай! - Брондуков гаркнул на весь подвал и кладовщик повернул рубильник.

Пришла темнота. Включать фонарь не хотелось.

- Будем искать, - «ответственный за внутреннюю безопасность имущества», освещая себе дорогу, заметил Юрия, - Перероем всё, найдём.

- Думали её на плоту ставить.

- Палатку?

Юрий дернул плечом.

- Это летом уже. Она для февральского похода нужна.

- Найдём, найдём, «экспедитор». Поднимайся давай. Вот первый навал переживём, похолодает серьезно, так я отпечатки пальцев сниму.

- Ну что за бред, дядя Валерий, какие отпечатки? Откуда их снимать?

- Для порядка, для дела. Сколько лет розыска не было. Картотека должна быть...

Юрий не мог рассмотреть в темноте лицо «ответственного», но и по тону понял, что не до палатки сейчас.

У выхода кладовщик в сотый раз пересматривал свою тетрадь.

- Это... надо переучет делать... Недели три займёт.

- На позициях кто вместо тебя будет?

- Я ничего, я буду, - Матвей подышал на пальцы, - Хотя бы десятокведомостей проверить надо.

- Наугад одну проверь — пальцем ткни.

- Я, Валерий Сергеевич, своё место по распорядку знаю.

- Не шипи, Кладовка, всё нормально.

- Пошипишь тут...

Часть 2

Кукла-кормилица была первым для ребенка родным существом. Она умела пеленать и говорить нежным любящим голосом. Гладила и качала, рассказывала сказки и пела колыбельные.

Пособие в человечности, не могущее стать человеком.

Каждый день заходили родители. Были в прозрачных масках, которые младенец считал их лицами. Могли и посмеяться, и рассказать сказку, и покачать на руках, поднимая к самому потолку.

Робо-нянечка замирала всякий раз, когда они появлялись. Поначалу младенец не понимал и плакал, но потом привык. Родители дарили погремушки. Правда, они именно появлялись — ни раз ребенок не видел, как открывается или закрывается дверь. Вот их нет, и вот они есть...

Понемногу он учился ходить и говорить. Робо-нянечка себя никак не называла, но к родителям он стал обращаться «мама» и «папа».

Его собственное имя было — Полат.

Комната вокруг расширялась. Ребенок не помнил её совсем маленькой, да и мог, если на то пошло, сам себе сказать, что она растёт. Просто когда очередным утром она становилась чуть шире или выше — Полат не удивлялся. Тем более, что пол не встречался со стенами углом, но плавно перетекал в них — если просто идти вперед, скатишься обратно. И все те прихотливые орнаменты, что появлялись на стенах, потолке, да и под ногами — были просто странными пятнами. Отколупнуть их, оторвать ни разу не получалось.

Потом рядом с детским манежем появилось зеркало и телевизор. Родители стали задерживаться чуть дольше — смотрели на экран, учили смотреть и его.

Там говорилось множество непонятных слов, которые робо-нянечка не знала и только начинала рассказывать старую сказку про печку.

Однажды ребенок понял, что лицом изрядно отличается от нянечки. Да и сама нянечка не похожа ни на родителей, ни на большую часть людей в телевизоре. Её румянец, яркий и даже назойливый, пухлые щёки, полные руки красноватых оттенков — оно все было привычным, но немного не таким.

Его бледное, чуть вытянутое, не загоревшее лицо, ёжик коротких черных волос, тонкие пальцы...

В тот же день комната обзавелась новым обитателем.

Это был маленький — чуть выше Полата — медведь. Тоже робот. Но болтал он совершенно как образы в телевизоре, и с ним сразу стало интересно. Он рассказал, что за стенами — большой мир, и Полат туда когда-нибудь обязательно попадет.

Болтать было здорово! Но иногда — надоедало. И Полат снова подходил к робо-нянечке за порцией ласки.

Так случалось всё реже, дни мелькали быстрее, и без человеческого внимания робо-нянечка двигалась все меньше. Если каждое утро её фотографировала камера — то стало бы видно, как медленно, от месяца к месяцу, от года к году, она превращается в мертвый камень, покрывается пылью.

Рано или поздно она станет просто вешалкой, навевающей приятные сны...

* * *

Михалыч всегда радовался их большому подземному саду.

Боль в стариковских суставах умолкала, притворялась, что её нет. Глаза прояснялись. Хотелось дышать полной грудью и не думать о прожитых годах.

Память каждый раз подсказывала, что весь духоподъемный эффект получается от вполне обычных вещей. Здесь всегда хорошо топили, потому как лимоны и мандарины цвели только в тепле. Хорошо светили — львиная доля больших квадратных лэдовский панелей, которые только имелись в Самаре, была здесь на потолке. Вместо сквозняков или спёртого воздуха — нормальная вентиляция. А потому легко можно было ощутить запах разных цветов, что по хитро составленному графику распускались тут каждую неделю.

Деревянные кадки, подстриженные кроны небольших деревьев, несколько аккуратных грядок и крошечные лужайки.

Маленький кусочек старого мира, который так нужен после тяжелой работы.

Сюда всегда тянуло людей — устроить пикник или просто посидеть лишний час, расслаблено созерцая траву. Летом еще ничего, Солнца и травы наверху всем хватало, а вот зимой... Приходилось составлять графики, кто и когда имеет право на отдых. Скандалить...

Но вот бревенчатая стена единственным окошком, закрытым ставнями.

Михалыч постучал.

- Заходи-заходи...

- Гостем буду...

Дверь тут была хитро замаскирована, распилы бревен подогнаны, закрашены, и только ручка-сучок выделялась на общем фоне.

- Проблемы, Ефимовна.

- Говори уже, - сухая старушка, с темными живыми глазами сидела рядом со школьной доской. Уж сколько лет не менялся её вид: морщинистая кожа на лице, такая же на ладонях, отчего руки иногда казались одетыми в неряшливые перчатки, и седые волосы, связанные в пучок на затылке.

- Вчерашняя палатка...

- Я знаю, - она все смотрела на схему, будто перечитывала десятки слов, написанных каллиграфическим почерком учительницы младших классов.

- Непорядок во-первых, такому расти нельзя давать, - он говорил неропливо, веско, - И надо же будет зимнюю экспедицию снаряжать, в феврале, во-вторых. А это последняя палатка свободного резерва.

- Вскроем запасы двадцатилетней давности, - она думала он чем-то своём.

- Ефимовна?

- Лёня, ты это видел? - она кивнула на схему. Старая школьная доска видела много подобных схем. И все — нерадостные.

Тот насупился.

- Две недели до налёта осталось. Консервацию поставили, кладовки до упора забили. Хоть это слава богу. А у Павла не заварены двери в шестой вентиляции. Всё копаются там, про электроды мне плачутся. Не подвязаны шланги у Григория. Арзу тянет с промазкой кладки. И, - тут она вздохнула, - нам кровь из носу надо успеть подсыпать земли на плотине. Придётся объявлять субботник, на мозги людям давить.

- Палатка — воровство.

- Это хозяйственные дела, Михалыч. Сейчас в леса только прямой дурак побежит. Времечко есть, зимой такой шмон сделаем — мужики вспомнят, где пацанами махорку прятали.

- А если это какая-то молодая парочка, и прямо сейчас в леса дёрнет?

- Ты меня не слушаешь?

- Ефимовна, - помощник её очень хорошо слышал, - Осеннего сгона сколько лет не было. Я начинать не хочу.

- И не будет. Закрыли тему.

Михалыч посмотрел на дверцы множества ящичков, которые закрывали собой большую часть стен. Ефимовна жила будто в картотеке, среди запахов бумаги и трав, редких цветочных букетов и затхлых старушечьих ароматов. Посмотрел на «древо жизни» - большую схему всех технологий, которые знали в Самаре. Пора было рисовать новую — многовато зачеркнутых имен виднелось рядом с «ветвями», и «корни» стали куда обширнее за последние годы.

Рубанул воздух ладонью.

- Экспедиции — быть.

- Что ты выбрал, Лёня? Только не надо снова про корабль, а?

- На крайний случай байдарки в дело пойдут. В притоки заходить надо. Но корабль нужен.

- Как я в этом кабинете жить стала, четыре больших каравана отправились. Три — сгинули.

- А что Митрофан тогда привез — помнишь? У меня теперь другая задумка.По льду аэросани пустить надо. Уже в феврале, как перелетные насосутся.

«Директор эвакопункта №16» - должность, на которую поставили юную учительницу, никуда не делась, просто название поменялось, - устало посмотрела на старика. Тикали часы-ходики.

- Торговать хочешь? И сразу с Тюменью?

- Ты у нас лучше всего в хозяйстве разбираешься, и к людям подходы знаешь. Что с нами будет через двадцать лет, Ефимовна? Ты представь. Соседние города — пустые. Южнее — безлюдье. Дальше думать надо. На север дорогу топтать.

- Что ты им продашь, Леонид?

- Найдём что. Вокруг сколько всего лежит, что сами поднять не можем. Наладим серьезный караван — хоть раз в год — белыми людьми заживём.

- Быстро кончатся твои караваны. А молодежь на севера убежит. Останется тут передовой пост, и будут сюда по вахтовому методу заселять неудачников...

- Или не убегут. Сколько лет мы с большой землёй нормально не говорили? Послы вечно в карантине сидят. Только радио и телек. По телеку всё красиво...

- Может, уже и не поговорим...

- На что тогда людям надеяться?

- «Людям»? - она прищурилась, - Ты политику мне тут не разводи, Лёня. Надеяться надо на себя, и на то, что до следующей весны спокойно дотянем... Просто держаться. Год за годом. Как всегда делали.... А наши дорогие вампы могут сдохнуть в любой момент.Затеют у себя очередную чистку и вымрут к чертовой матери.

- Вот потому, Люда, я сгона и боюсь.

- Дверь на склад заклепай, - она разозлилась, - Часового туда поставь. Хочешь про зимнюю экспедицию поторговаться? Завтра приходи. А сейчас рассказывай чего там с воздушниками — дочистили?

- Чертежи? - он показал пальцем на одну из полок, где лежали свернутые в трубку кальки.

- Доставай, - она, все ещё раздраженная и недовольная, убрала с деревянного стола свою чашку.

***

Кабельный канал от основного убежища «Самары» до мини-гэс, которая только и делала возможной цивилизацию на таком далёком юге, уже давно превратили в добротный туннель. Тут могла пройти вагонетка, хватало места всем их кабелям в броневой обмотке, висевшим вдоль стен на крюках. И легко работали одновременно два ремонтника.

- Шестьсот сорок семь, - киянкой рабочий постучал по бетонному тюбингу, - - Чисто, сухо.

- Отмечено, - Иван Семёныч стоял рядом с журналом и зеленым карандашом.

- На сорок восьмом — сопли. Шапаранём жидким стеклом, - рабочий, хотя, если уж начистоту, подмастерье, куда моложе отца Луши, тут же вытащил из подсумка спиртовку, зажег её и поставил на лабораторный «примус» пузырек с застывшим раствором.

- В позапрошлом году тоже подтекало.

- Ближе к шлюзу, туннель не хряпнется?

- Нет, Вадим, там порядок.

- Точно? Мы ж такие отливки больше не зафигачим...

- Ты вот эту мышеловку видишь?

Под потолком висела конструкция из рессор, тросов, блоков и вполне настоящих, только металлических, стрел.

- Там тоже?

- Не с твоим допуском её ремонтировать... Кипит.

- Ага... - Вадим глубже засунул пальцы в рукавицу, ухватил пузырек и аккуратно вылил содержимое в канавку шва.

- Порядок, - в журнале появилась новая пометка, зелёная «галка» рядом со множеством синих, красных, фиолетов и желтых «птиц». Взять новый карандаш из запасов было проще, чем расписывать таблицу номеров по второму разу.

- А как ваши? - Вадиму хотелось поболтать, а не называть снова и снова номера сухих тюбингов. Он задул спиртовку, убрал её в подсумок, - Шестьсот сорок девятый — соплей нет.

- Отмечено, - отцу семейства тоже хотелось поговорить, даже если придётся все время врать. Не получалось забыть о проблеме.

- Пока не знают. Хотят у Ефимовны выцыганить палатку неприкосновенную. Но вряд ли даст.

- Пятидесятый - нихрена.

- Отмечено.

- А про «трейлер» ещё не тумкали? Если с грузовиком выгорит — после налёта можно вполне себе ездить... Пятьдесят первый — сухо, чисто.

- Отмечено... Еще скажи, чтобы лошадей искать начали.Нет... Юрка будет в типовой бригаде. Топливо в грузовике на четыре ходки, если — поедут Похвистнево разбирать...

«Трейлером» называли кабину-теплушку у старого «бычка» с подлатанным кузовом.

- Здорово было бы — вот так на трейлере...

- Ага, и в феврале...

- А что?

- Молодежь, ё...., чего ж у вас тормозов нет? Ты, гандон, от старых мастеров только матюги забрал, кроме форса что-то делать умеешь?! Ну!!! Под флюсом варишь?! Ни шиша!... И говори чисто, пацан! - Иван Семёновиыч помолчал, взял себя в руки, - Каждые восемь-девять лет перелетные до марта тут сидят.

- А... - подмастерье, малость придавленный криком, ещё хотел что-то спросить, но сдержался.

- Нет, ты и до Астрахани можешь доплыть, дурак, тебя сразу в оборот возьмут. Состояние стенки классифицируй.

- Определяю, пятьдесят второй — сухо, чисто... - обиженно скороговоркой выпалил Вадим.

Иван Семёныч никому не сказал, что всё решил тот миг, когда увидел глаза дочери после возвращения. Упрямство. Решимость. Прицел в будущее. Она бы точно попыталась стать «кочевницей».

Такие никогда не возвращаются.

А теперь — если суждено ей иметь детей, то за зиму всё и состоится. Летом не до путешествий станет.

И еще надо помнить про арбалет у потолка — на обратном пути взвести, табличку повесить.

* * *

Емфимовна и Артёмовна с годами стали похожи друг на друга — вязаные шерстяные кофты и узлы седых волос. Теплые клетчатые юбки в любое время года, а зимой – митенки на зябнущих кистях. Зубы давным-давно выпали, отчего приходилось пользоваться протезами — и одинаковые улыбки белых зубов иногда сменялись пощелкиванием. Только у Артёмовны был второй подбородок, похожий на птичий зоб, и ещё она причёской маскировала правое ухо. Когда-то взорвался газовый баллон и обрывок металла еле разминулся с черепом.

А вечерние посиделки двух старух — стали обязательным ритуалом. Каждую среду.

Время у Ефимовны давным-давно осталось только рабочее, без полноценного отдыха, потому, когда начиналась «почти нормальная» беседа — в саду уже притушивали лампы, и за бронестеклом не слышались детские голоса.

- Как пчёлки от ревматизма — пошли, нет?

- Пробовала, только плоховато с этими пчёлами — спина ноет, как ныла, и колени, и вообще спасу нет.

- Ты ж знаешь, Ефимовна, если совсем прижимает, я банькой спасаюсь, особенно если с мёдом и ромашкой — на камни брызнешь, полежишь, так тебя отпускает, что там и заснуть хочется...

На соседнем секретере как раз было два графина с настойками – шиповник и медовая липа.

- Ох, не трави душеньку, и так плохо... Как перелётных спровадим, там уже подумать можно, расслабиться на полденька...Ладно. Доставай родословные, сводничать будем.

Чашки сдвинулись в сторону — и вот на столе раскрылся здоровенный фолиант, бывший гросс-бух, который заполняли уже четвертый десяток лет.

- По молодым да ранним у меня сейчас сплетен нет.Если кто по углам тискается, это ещё на семью не тянет.

- Что же такое, Артёмовна, у тебя на молодежь совсем слух пропал?

- Успокойся, Ефимовна, с весны, как свадьбы отыграли, всё тихо. Из свеженьких — я четыре перспективные пару вижу. Антон с Мариной, Наталья с Казимиром...

- Антон с Мариной — очень хорошо. Смотри, тут родства вообще нет, - её сухой палец прошелся вдоль списка имён, - И парень он крепкий, хозяйственный, на знания хваткий.

Многие, очень многие имена в гросс-бухе были вычеркнуты. Даты рождения и смерти числись самые разные, но детей и молодых выходило больше.

- Слюбиться могут... - подруга кивнула.

- Живут они... - Ефимовна напрягла память, - через две комнаты друг от друга. Большие семьи, пятеро детей. Ну так прекрасно. Родителям намекни, что всё хорошо... И Чаусов, в теплице, пусть их чаще в одну смену ставит.

- Они попросят хорошую комнату, чтобы всё было. Остальные тоже не промолчат.

- Четвертый и пятый ребенок в семье... Я тебя умоляю, да им бы только из родного гнезда выбраться, в своих стенах продышаться. И Марину я хорошо помню — девочка скромная, тихая, такая парня накручивать не станет. Их же не в подвалы засылают? - директор очень убедительно улыбнулась.

Артёмовна могла бы сказать, что «директор» уже полгода с Мариной не говорила, та теперь совсем другая. Маленькой тихони больше нет. Но к чему возражать, если дельного ничего не скажешь?

Сводничество было делом простым, хотя до крайности ненадёжным. Молодежь старых времен и помнить не могла. Старшие теперь боялись близкородственных браков, вели родословные. Но обычай чтобы родители пары подбирали, с журналами сверяясь — всё никак не устанавливался. Потому в разные годы от третьей части до половины всех задумок — шли прахом. Хорошими комнатами не всегда удавалось вопрос решить.

- А под кого хоромы оставишь? Сан Саныч давно зубы точит, электрики тоже хо...

- Давай лучше про детишек, - Ефимовна не любила уходить с темы, - Сколько ожидается?

- Сейчас у нас пять беременностей, с подтверждениями.

- Обычное дело — летом молодухи все в планах. Все хотят на воздухе поработать. Солнышку улыбаться... Это зимой всем скучно. Галине вот скоро рожать... Давай остальных посмотрим.

Две старушки разложили на столе список всех самарских семей, и часика за полтора перемыли им кости.

Глазуревы с шестью детьми, у Кошкины столько же, и Келейченко — старый бабуин, всё никак не уймётся, четвертый брак...

Ефимовна сама закрыла гроссбух, показывая, что с делами семейными на сегодня всё. Подлила в чашки еще немного отвара.

- Кража эта глупая, пустая какая-то. Что-то тут не так.

- Про сгон уже думала?

«Директор» только поджала губы — дорогая, чушь не пори. Мысли о бегстве всегда были для неё глупостью...

- Тогда что, Ефимовна? Боишься, снова карты завелись — кто-то из пацанвы проигрался? Или спрячут, а летом уже на Урал — пешочком?

- До весны этот умник спрятанное не удержит, раньше всё найдём.Если в лесу спрятал — то дурак, перелётные всё испортят. Или просто не понимает. Но дураком больше, дураком меньше — проблему решим, - Ефимовна вздохнула, - Вот если у кого крыша поехала, серьезно так, основательно, как в кино... Такой может поджог устроить.

Артёмовна нахохлилась, как больная галка.

- Спятивший? - настоящее сумасшествие теперь не часто посещало Самару. Но если тяжесть подземных коридоров и зимний полумрак все-таки воровали у кого рассудок — случалось, и до амока доходило.

- Это я о плохом думаю. Скорее всего кто-то чересчур продуманный. Решил рискнуть и хутор себе завести. Как там с новыми домами пойдёт, не знает, а теплая палатка — это почти прожитая зима.

- Ну, это вряд ли... Хутора дольше двух сезонов не...

- Или для зимнего поиска.

- Может быть, и зимой на север дёрнет?

- В январе... Ну не знаю, Артёмовна, не знаю. Только давай сейчас всё это гадание на гуще кофейной прекратим, и, с другой стороны, подумаем. Кто-то ведь недоволен.Основательно так его жизнь достала, чтобы...

- Я уже начала спрашивать, - кивнула подруга, - Нарыв будем искать…

- И предупреждать надо…

- Слишком много не получится. Рассказать мне на ушко – одно. Агитацию разводить – другое.

- Про дисциплину и без тебя найдется кому…

- Лучше скажи, что про бледных слышно? – Артёмовна устала за день, и ей хотелось просто поболтать.

- Как Фома свой испанский подтянет – хоть поймём, что они за хрень на Каспии строят. Или хотя бы начнём догадываться. Они больше не шифруют переговоры, - Ефимовна задумалась.

- В то, что северу удалось новые спутниковые фото у бледных украсть – и у нас верят почти все, и хорошо бы, чтоб правда была…

- Война в Египте? Думаешь, вторую чистку устроят — сами для себя?

- А ты уже не надеешься?

Ефимовна пожала плечами.

- Каждый про такое думать — времени не останется. Ежели они тогда решили почти всех под нож, потому что чужие, так и свои чу...

Звонок.

Желтый телефон с полустертой надписью «обсерватория».

Они одновременно повернули к нему головы, прищурились, только у Артёмовны была тревожность во взгляде. Ефимовна, покряхтев, встала и взяла трубку.

- Вижу отблески…

Человек на том конце провода сидел в обвязанной колючей проволокой будке на вершине дымовой трубы. Хорошая была будка – герметичная, из бронестекла, с парой телескопов. Таким сорочьим гнездом гордился бы любой мореплаватель, эпохи парусников. Да только не взгромоздить эту тяжесть на деревянную мачту…

«Матрос» как раз смотрел в окуляр и видел у самого горизонта еле заметные проблески. Или отсветы. Лёгкие и неверные. Похожие на мираж. Надо было очень хорошо знать, что выискиваешь, чтобы определиться с выводами.

- К нам?

- На северо-запад, но могут развернуться.

- Дорогой, чего у тебя так зубы стучат? – ехидство никогда не оставляло Ефимовну.

- Я уже в шлеме, по инструкции, и голова ещё мерзла...

Да, наблюдатель был в стареньком, обитом жестью мотоциклетном шлеме, затылок которого украшала самодельная чеканная «личина».

- Если к нам повернут, докладывай…

Ефимовна опустила трубку на рычаги, подвинула к себе другой телефон.

- Завтра работаем только десятками.

- Рановато они, - Артёмовна вздохнула.

Субботник с утра, надо закончить насыпь, - в её голосе появилась напряженность, собранность.Сборы закончили, швартовы отданы — корабль вышел из бухты. Эту ночь ей снова не спать, планировать и прикидывать, как латать вечный тришкин кафтан их убежища.

- Арзу?

- Да, - пробасил голос в трубке.

- Летят, сволочи.

- Добро на пострелять даёте?

- Даю добро…

* * *

Старый асфальт - давным–давно взломанный травой и молодыми деревьями, размытый весенними ручьями – никого не обманывал.

Колонна велосипедов шла по «тени», оставшейся от дороги.

Здесь уцелело полста метров тротуара. Там – только бордюры. Ещё дальше кабаны протоптали себе тропу, и вообще это опасно, но на несколько человек с дребезжащими металлическими штуковинами – секачи не бросятся. Можно ехать.

Охотников кабаны ещё боялись.

Вокруг – остатки домов, между которыми росли деревья. Днём на солнце могло блеснуть стекло, но в сумерках – это были мертвые груды кирпича в густом лесу.

- Последняя засечка, то есть первая! Сто метров осталось! – Юрий гнал всю дорогу, не обращая внимания на солёные шуточки Андрея и ругань Станислава, тому досталась «двойная рама». Скрепленные велосипеды, между которыми и оленью тушу утащить можно было.

Только приказы Марата Павловича изредка тормозили караван.

- Скоро ночевать…

- Успеем!

Путешествуй он в одиночку, механик уже расставил бы палатку. Не первый поход «запчастями», а сколько торопыг навсегда в лесу потерялось? Много. Но парнишка вел уверенно, а ночь переждать лучше в кузове.

- Роздыху! – крикнул сзади Станислав.

- Вот он! – объявил Юрий, сжимая на груди ключ от дедовской квартиры. Удача не отвернулась.

Это было крыльцо одного из оптовых складов, что вычистили ещё «при дедушках». Железобетонный козырек, под которым останавливались грузовики.

Теперь там, смяв хилые деревца, стоял самый натуральный «КамАЗ». В бело-синей раскраске.

- Ну как в кино.

- Если не заведётся, сам будешь его переть, - взмокшему Станиславу любая ноша сейчас была в тягость.

Механик не стал терять время на свист или шуточку, а молча включил налобный фонарик и полез к двигателю. Кино он давно не любил. Но на закрытые гаражи, которые полста лет не открывались – очень надеялся. Чистка была штукой внезапной, сколько складов тогда не успели распечатать.

Прокладки за эти годы благополучно растрескались. Что-то Юрка пытался менять, но тут протекало, и тут… И чудо, что они не загорелись. Аккум он подзарядил – тоже ненадолго. Хотя, если подумать.... вполне ездабельная машина.

- За завтра успеем, Марат Павлович? По лугам — крюка давать придётся.

Тот оторвался от обследования двигателя, хотел посмотреть на колею, что оставили путешественники. Но вокруг была уже натуральная темень.

Парни рылись в кузове. Андрей, наверное, уже догадывался, что ему всю ночь педали крутить, приводить аккум в чувство.

-Это серьезно, молодой, - механик пожал руку Юрию, - Лучший хабар года. Если в кузове всё по описи.

Световой круг очерчивал напряженное лицо «отпускника». Всё-таки он очень хотел побыстрее увидеть жену. Механик помнил это ощущение по собственным свадьбам и отпускам. Гнездо будто тянет у себе, там всё живое.

- Да успеем, обратно успеем. Только гнать не будем.

В лесу вокруг что-то посвистывало.

Часть 3

Однажды утром исчезла одна из секций оболочки его комнаты. Полат видел подобное на экране, да и сам ножом разрезал торт.

Раз — и пустота.

Хотел ли он выходить из комнаты? Конечно. Мысли о разных землях, о морях и полётах между облаками — давно приходили в голову. Только вот каждый раз капризничал он совершенно в неподходящий момент. Рядом никого не было. А обычные просьбы родители не слышали.

И ещё боялся. Как близорукие от рождения дети кричат от ужаса, если на пятый-шестой день рожденья подарить им правильные очки — думая, что раньше мир просто был маленьким, а теперь они потерялись. Жизнь в подобии разросшейся утробы, как существование в целиком познанном мире, даёт чувство комфорта. Пусть даже где-то есть картинки другого мира, а слово «комфорт» - еще одно непонятное взрослое слово.

Что в окна бьет именно утренний свет — пояснил медведь.

- Там — восток. Солнце встаёт.

- И теперь оно всегда-всегда будет там вставать?

- Оно всегда там всходило, так же и продолжит. Не смотри долго, заболят глаза.

Оказывается, за мягкими стенами утробы раскинулся целый дворец.

Белые прохладные лестницы (мрамор, подсказал друг-медведь), целых пять этажей (Полат уже умел считать свои пальцы) и тьма удивительных вещей — красивых, опасных, вкусных, смешных, податливых, сложных.

Первые дни ему казалось, что лучше ничего быть не может. Хотя ночевал Полат в привычной постели, каждое утро выходя на поиск новых чудес.

В правом крыле жил большой говорящий сверчок — когда вытягивался, то был выше Полата. Очень умный, и любил рассказывать сказки. В левом — робот, весь металлический с проводами и вентилями. С ними можно было играть в прятки и сотню других игр.

В саду жили статуи — белые и прохладные, как лестница, но не каменные, а быстрые и дурашливые. В большом бассейне — говорящая выдра.

Мальчик быстро соскучился по родителям, и спрашивал у медведя, гдеони. «Заняты», «Будут позже...», - ответы были одними и теми же.

Шли дни.

В этом большой дворце и громадном парке — Полат видел, что за воротами лес, но статуи предупредили, что ворота не откроются, и забор не пустит, и рядом еще было слишком много интересного — мать явилась ему в виде голограммы.

- Надо будет учиться...

- А почему тебя не было? Когда придешь? - Полат обрадовался.

- Учиться надо будет каждый день, и тебе буду помогать.

- Кто? И почему ты прозрачная?

- Была занята. И сейчас мы дневуем. Увидеться с нами можно будет ночью...

Закат открывал двери в подвалы.

Прямо на полу первого этажа, где центральная винтовая лестница уходила вверх до самой крыши — поднялась часть мозаики.

Там были свои этажи, которые уходили вглубь так далеко, что в первый свой визит Полат не мог их посчитать.

И там жили родители. Встретили они Полата снова в прозрачных масках. Отец научил его играть в шахматы.

А следующим утром говорящий сверчок, орудуя жвалами, вскрыл одного из кроликов, и показал Полату, чем отличаются живые существа от роботов. Мозг и процессор. Желудок и батарейки.

Так прошла — между дневной учёбой и ночными визитами — оставлявшая часть его человеческого детства. Много позже он понял, что таким простым способом родители обеспечили себе не надоедливость сына. Но обременением человек оставался всегда.

Ребенка всегда будили с рассветом. Зарядка, умывание, завтрак. Немного игр — и учёба.

Полату открывалось устройство мира.

Полвека прошло со времен чистки, когда эпидемия выкосила лишних людей, а такие, как его родители, стали единственными хозяевами мира. Они и раньше ими были. Но приходилось играть с цифрами и деньгами, чтобы как-то управлять планетой, а сейчас им повинуются роботы.

Он тоже станет бледным господином, но надо вырасти. И человеку полезно загорать...

Восемнадцать великих семей, тысяча достойных кланов. Единственный император. Они разделили между собой мир.

Машины могут почти всё, но нельзя делать их слишком умными.

В городах на Юге — вокруг Индийского океана или на Амазонке — людей много, и даже очень много. Им нельзя разрешить почувствовать себя одинаковыми. Там живут беднейшие из бледных господ, которые держат в страхе всех дневных. Ведь это удобно — когда день и ночь ровно в половину суток.

И ещё там продолжается бесконечная гонка генетиков.

Если нельзя слишком сильно менять машины, то надо творить новые организмы.

Полат много узнал о новых разновидностях людей. Кровяных — с раздутым костным мозгом. Боевых — очень быстрых, но умирающих без таблеток. О мясных и молочных. О слугах. О карликах и гигантах. О короткоживущих.

Работали не только с людьми.

Вирусы, насекомые, растения, птицы.

Когда заканчивалась учеба, заканчивались вечерние игры — не всегда доставало сил на то, чтобы ночью спускаться к родителям.

Так шли месяцы.

Математика и география, физика и биология. История старого человечества — когда люди еще были личинками. Картины и музыка.

Полат много раз спрашивал, можно ли увидеться с другими детьми? Ведь изредка у родителей бывают гости, тогда приходиться надевать скафандр и поменьше болтать? Всё равно они говорили на других языках, и чуть не каждый раз — на новых. Но после очередного отказа понял, что он — пока личинка. И личинкам нельзя говорить между собой, пусть даже детям.

Поначалу это совершенно не задело Полата. «Надо так надо».

Но потом, когда пульт в оружейной сказал ему механическим голосом, что открывается только перед родителями, когда отец несколько раз обыграл его в настольный теннис, двигаясь так быстро, что глаза почти не различали его рук, когда мать впервые показала ребенку, как читает его мысли — Полат ощутил, что он не настоящий. Заготовка. Ведь ему ещё так долго быть личинкой. Не настоящий он сын.

Медведь утешал его, но как-то неудачно.

Детский кризис — сколько их ещё будет? — он переживал с истерикой ибеготней по парку. Дрался с Афиной. Пытался перелезать через ограду — его за штаны удержал охранный плющ. Забрасывал камнями выдру. Уснул на скамейке.

Ни мать, ни отец не пришли к нему тогда.

Но с восходом была побудка, зарядка, уроки. Обида растворялась в потоке ежедневных забот. Он узнал, что живут они на берегу «Северного Арала» и совсем рядом — пустыни. Что это далекий-далекий север, дичь и глушь. А у полярного круга вообще существуют остатки старого человечества — сейчас это дикари, у которых не осталось ничего красивого. Их держат там на всякий случай.

Так шел год за годом.

Роботы понемногу меняли роли. Умнели. Становились язвительными и колкими. Иногда пропадали. Бывало, дрались с ним. Иногда приобретали совершенно новые качества — он смог кататься по парку на механической лошади. Совсем редко на этой роскошной сцене являлись новые актёры — несколько месяцев он общался с собственным двойником.

Но всё это была игра.

Вроде антропофажничинья — когда Полат заказал кухонному 3D-принтеру копию человека, и думал в окружении своих друзей прокусить «тортику» шею, это закончилось позорным блеванием. Кровь на вкус оказалась отвратительной. Сверчок потом над ним целый месяц смеялся, а дать ему по голове не получалось...

Сколько бы подросток не мучил себя тренировками, как бы не учился и не старался быть лучше — виртуальных кумиров ему хватало — он понимал, как страшно далёк от родителей.

Другой биологический вид.

Полат ощущал: чтобы стать настоящим, своим, подлинным сыном – надо отказаться от человечности.

Но этом можно будет сделать лишь лишь с нормальным скелетом. С развитой нервной системой. Пока же — приходилось впитывать в себя новейшую историю мира. Системы каскадных предательств. Виртуальных общностей. Выборочных футуроцидов и равновесной экономики смерти.

Матереть по доверенности — как однажды пошутил премудрый сверчок.

* * *

В поле вышли сразу после рассвета — двумя сводными отрядами.

Стало ощутимо прохладнее, на небе не облачка, и Сечкин рассчитывал на ясный, погожий день.

Надо было убрать остатки картошки.

Сечкин завел старенький культиватор, схватился за ручки, вдавил стальной «локоть» в землю — и пошел по грядкам. «Локоть», как плуг, вскрывал суглинок, только еще и отчаянно вибрировал, и на поверхности оказывались коричневые клубни.

- Собираем быстро, - агроном старался быть главным, но слушались его только женщины с ведрами, а десяток автоматчиков в шлемах с масками молча смотрела во все стороны.

Перелётных пока не было.

Понятное дело, в шлюз с каждым ведром не бегали — тут же стоял поезд - десяток «вагонеток» на небольших колесах, куда и ссыпали «второй хлеб». Культиватор должен был везти это добро на склад.

- Вчера вот показали, что в Тюмени солирий сделали

- Солярий, Ивановна, солярий.

- Всё равно им не помогает — мрут. Сколько эпидемий...

- Мрут не мрут, а их ещё много, в Тобольске...

- В Тюмени...

- Плюнь ты на эту глупость с названиями... Именуй не именуй...

- Движение в лесу! - Дмитрий прицелился.

Все приникли к земле, а женщины полезли в кобуры, за пистолетами.

Минута, другая.

- Балбес Димка! - Митрохина, которая обижалась, когда её звали Амрулловной, пульнула маленькой картошкой Дмитрию по шлему.

- Отставить! - рявкнул Козинцев.

- Считай, передохнули, - утешила её Ивановна.

Посидели еще минутку, Сечкин дал отмашку, снова пошла картошка.

- Луша, ты расскажи, чего там ещё уцелело, - приходилось говорить громко, на поле голоса будто растворялись в воздухе.

Та, нагружая в ведро очередную порцию клубней, вздохнула.

- В большие дома заходить страшно было — всё лесом заросло, прогнило. Ржавчины везде много, за хорошими вещами надо командой лезть. Распорки там ставить, болгарки пользовать. Внуки наши, - тут Луша вывернула оборот, который очень любила повторять Ефимовна, - в свои дома не вернутся, нам новые придется строить.

- А то нам непонятно… Церкви стоят?

- Получше, чем обычные дома, но тоже лесом зарастают.

- Лушка, неужели совсем никого не встретили? Ну, может кто лес рубил, или там дома курочил?

После вопроса Ерёминой путешественница замолчала.

- В Похвистнево звери совсем нас не боялись. Совсем-совсем. Из свежих следов — вообще ничего. Автовокзал, ну где автобусы и грузовозки, там что-то взорвалось лет пять назад. Зарастало уже.

- А по реке?

- Там звери уже прячутся... Видели несколько километров кабеля срезанного. Медь на срубе еще не потемнела. Но одна катушка брошена была, там тоже взрыв, щепа во все стороны.

- На речке, на ре-е-ечке, на том бережо-очке... - запела Ивановна, и скоро пели все.

Так прошел час, другой.

Дмитрий снова закричал.

- Движение! Птицы!!

Теперь причину тревоги увидели все: над верхушками деревьев кружились поднятые кем-то вороны.

- К поезду! - женщины начали стягиваться к вагонеткам.

Тут из леса послышался гудок.

- Смотреть по сторонам! Отвлечение! - автоматчики уже выстроились «звездой» вокруг поезда.

Ещё гудок, снова гудок. И вот неторопливо из проема кривой просеки показалось бело-синее рыло.

- Это «Камаз»!! - закричала Луша, - Это наш «Камаз», притащили!

- Отставить!!! - рявкнул Козинцев, - Смотреть внимательно! Толян, прицел!

Анатолий, единственный из всех, имевший снайперскую винтовку, уже рассматривал машину.

- Впереди идёт счастливый молодожен, машет руками, и физиономия у него глупая, как обычно.

- Толян! - одернул его старший, но тот продолжал.

- Рулит агрегатом наш орёл, наш Марат Коновал, виноват, Коленвал.

Тут уж засмеялись все. Ни на быструю атаку, ни на сложную измену это совершенно не походило.

Минут через десять неторопливой езды машина добралась до сборщиц, Сечкин отпустил Лушу с «уборочной вахты», та подсела в кузов, и под редкие аплодисменты оказавшихся поблизости самарчан, грузовик заехал в большой шлюз. Надо было разбирать притащенное добро.

Когда Юрий с Лушей освободились, был уже седьмой час.

- Ну что, пошли новую квартиру занимать, - Михалыч держал под мышкой книгу учёта, - Ордеров я вам не дам, бумаги нет, а так запишем, запишем...

- А вещи? - Луша не понимала.

- Чего вещи? У вас пятнадцать чемоданов с маленькими собачонками? И ещё пара канареек в клетках? Перину и посуду твой отец еще час назад перетащил, - он позвенел связкой ключей, - Пожалте в хоромы.

Насчет птичьей клетки Михалыч не зря намекал.

Настоящая двухкомнатная, и ещё с кухней. Ковры в спальне, каменная мойка и солидная ванна. На стене «столовой» было что-то вроде витража, с подсветкой, а перед ним висела здоровенная клетка.

- Дядя Серёжа, эх, пацаном был, как весь это бардак начинался, золотые руки ведь имел...- Милаыч вздохнул о прежнем жильце, - Белку всё держал, до последних дней её сам кормил. Вон, в буфете фотография его, лучше пусть будет, чтоб хоть какая-то память.

- Это ж полгода всё стояло? - удивился Юрий.

- Ну так по делам и честь. Ефимовна думала, какую премию выписать... Ладно, это дело десятое, завтра монтаж в нижней пультовой, чтоб к восьмому часу был, как штык, - завхоз не слишком прилично показал, как именно надо быть штыком, и закрыл дверь.

- Слушай, сил нет, ноги отваливаются...

- У меня руки и спина.

И они вместо того, чтобы разглядывать новое жильё, восторгаться находкам, и планировать куда им повесить колыбельку, раскатали матрац и заснули, как сурки в норе.

* * *

Семёныч после работы показывал младшему сыну «токарку».

- Мы наперечет знаем все вещи, для которых нет запчастей. Вот это вот, - он похлопал по станине небольшого станка, - на складах в количестве лежит, и найти можно, а вот это, - щелкнул ногтем по передней бабке, - в самом лучшем случае на севере купим.

Андрейка внимал. Он тут и раньше бывал, но тогда просто показывали, а сегодня начали учить.

- Есть другой станок, название другое, но там хуже с электричеством, со схемами. И подойдет ли к нему наше масло...

- Ещё тебе все сплавы знать надо будет, и уметь твёрдость определять. Этого добра, непоржавленного, ещё много. Есть с чем работать. Частотников уже не осталось нормальных, с резцами беда — крутимся, как можем.

Он посмотрел на полки с заготовками, инструментами, запчастями, и только вздохнул.

- «Первое поколение батраки, второе — дикари», только вот мы не дикари.

- Какие ж мы дикари, - удивился Андрейка, - у нас же цивилизация есть? Технодрево специальностей, нам в школе говорят...

Школой Тихонова гордо именовала библиотеку с полудюжиной парт и двумя досками.

- Я и говорю, совсем мы не дикари, - Семёныч снова задумался. Как-то так получалось, что если всё идёт, как шло, то внуков придётся из Самары выпихивать. На север, понятно.

Семёныч посмотрел на полированный бок нержавеющего бака для воды. Там криво отразились его мешки под глазами, морщины и седина в бороде.

Сам он уже ехать никуда не хотел.

- Главное, чтобы все вместе.

- Ты о чём, папа?

- Баржу когда-нибудь построим, все вместе...

Он слегка щелкнул сына пальцем по носу и начал объяснять, как работает старенький заслуженный «Металл-Мастер».

* * *

Проснулись они с трудом.

- Вот всегда как на закате дрыхнешь...

- Тут и заката нет.

- Организм, подлец, всё помнит, - Луше показалось, что сейчас они точь-в-точь повторяют разговор её родителей, много раз слышанный в детстве.

Юрий добрался до умывальника, плеснул холодной воды в физиономию.

- Блин, и ноги... - когда последние километры шел пешком впереди грузовика, он умудрился заработать себе водянку.

Луша промыла, организовала бинт и вату.

- Ну что, лев с перевязанной лапкой, что делать будем?

- Ммм.... Ты после возвращения со всеми наговорилась?

- Нет...

- И я нет, пошли к телевизору. Сколько там, девять? Часок посидим, еще Павел там, Ника...

- А пошли.

Юрий нацепил тапочки — не слишком тут далеко идти, да и тепло ещё.

Когда закрывал дверь на щеколду — оглянулся. Да, ему захочется возвращаться сюда. Это теперь его берлога.

- Вместо палатки можно сделать маленькую избушку, чтобы плот не топила...

Он на секунду потерялся. Мысли перескакивали от внезапной тоски по Луше и страхе за неё, на грузовик, зачем-то на корабль, который можно топить и отапливать, и только потом всплыла краденная палатка, о которой он так сокрушался совсем недавно...

Что-то было в этом странное, чего Юрий еще не понимал.

- И фильмец какой посмотрим? - он обхватил жену за талию, увлекая к «Бытовой комнате психологической разгрузки», как до сих пор значилось на табличке.

* * *

Два бойца вышли в поля ещё днём.

Готовились бить перелетных из засады. С собой прихватили подходящее ружье — длинный ствол, мощная оптика. Пули с закаленными сердечниками. В подсадной утке нужды не было – само их обиталище давно уже стало шикарной приманкой. Просто сейчас надо было сделать её чуточку опаснее.

Засидку приготовили с лета, основательную такую, серьезную «избушку-раскладушку», а еще вернее маленькую палатку. Вчера её расставили и накидали сверху сена, сделав неотличимой от дюжины стожков. Вид из забранного сеткой окошка открывался самый подходящий: поле, скрытое холмом от Самары. Только из «обсерватории» на эту точку обзор есть. Очень удобно приземлиться сюда на дельтаплане, чтобы потом пробежаться вокруг периметра, поискать легкую добычу.

Охотники имели представление об инфракрасных лучах и системах распознавания образов. Потому шлемы у них сложные, с изоляцией, пальцы в перчатках, объектив прикрыт от бликов, как только можно, и лежат они неподвижно.

Терпения у них запасено с большим избытком. Уж точно до рассвета. Тогда передохнуть и снова, и снова, и снова...

Надо просто ждать и не засыпать. Смотреть и не терять концентрации.

Туч нет, так что видно, как смещаются созвездия. Скоро Луна, которая освещает поле, подвинется вперед, станет как лампа на фоне свечей...

Вот над самыми вершинами яблонь и слив проносится тень.

Дельтаплан развернулся, и приземлился аккурат в то место, откуда его сложнее всего разглядеть. Точка локальной безопасности, какой она видится с высоты птичьего полёта.

В миг, когда пилоту надо было упереться ногами в землю — ахнул выстрел.

Ртуть, порошок серебра, цианид — в придачу к стальному сердечнику пуля чем только не начинена.

Фигуру буквально подбросило, она опрокинула дельтаплан, упала сверху на конструкцию и плёнки, трубок и тросов.

- Ходу!

Смотреть некогда. Если рядом есть ещё перелётные, то вспышка и выстрел предупредили их не хуже пожарной сирены.

Сейчас бойцы распахнут заднюю стенку засидки и побегут, побегут, виляя меж вешек...

Но молодой увидел ещё одну тень. Лунную, бледную. Совсем рядом. Винтовку не повернуть.

Сделал то, чему учили всё время. Не рассуждая, начал стрелять из пистолета. «В ту сторону», прямо сквозь стенки. Старший уже распахивал «дверь» - и его будто ветром сдернуло, как сквозь землю провалился.

Молодой бросился вперед, к стенам. Как учили.

Щелчок, и пространство наполнилось горошинами — и вот каждая из них взрывается плотным дымным облачком.

Как раз что-то поняли в «обсерватории», начали стрелять, но дым заполнял все вокруг.

Прямо... Стерня... Дым, плохо видно. Влево... Вешка. Вправо.

Растяжек мало, но нельзя, нельзя сейчас на них наступить.

Он спотыкается, и свистящее боло — две гирьки на тросике — которое должно было обвить его ноги, бестолково уцепилось за руку.

Но вот дым остался позади, вершина холма тоже позади — впереди стена, вспыхнувшие прожектора шарят вокруг, бьют в лицо, пытаются проникнуть сквозь дым.

А позади три тени тащили человека в сторону леса.

Тот, придя в себя, закричал. Попытался вызвать у себя припадок, а может быть откусить язык — только мало что успел сделать. Это был почти акробатический номер, когда прямо на бегу, его придерживали, били и одновременно срезали ремешки креплений со шлема.

Добротная «омоновская» вещь не продержалась и секунды.

Старший закричал громче — без толку. Щипки, зуботычины, оплеухи — он буквально потерял координацию под градом несильных, зато болезненный ударов.

Сзади — разрывы мин. Место засидки накрыли дюжиной выстрелов.

И вот он за деревьями.

Случайная пуля не долетит, а по площадям из миномета стрелять — нет в убежище столько боеприпасов. Разошлось уже всё.

Трое стащили шлемы одновременно.

И снова — подобие танцевального номера, будто троица не первый год репетирует, как заглядывать в глаза людям, что только пытаются вздохнуть от очередной оплеухи.

Секунда тишины. Другая. Третья.

Отзвуки пулеметной очереди. Но младший, который сейчас лежит у стены в специальном окопчике, и его рассматривают из пару биноклей — он ли? - сейчас далеко, будто на Луне.

А сознание старшего раскрывается, как взломанный сейф.

- Сколько поставлено растяжек тобой? И остальными, которые люди? В настоящем году? - этим устам не слишком привычен русский язык, - Кто ваш главный, умный или дурак?

- Мы смогли заминировать только сады и два подхода через реку. Ефимовна, ну, где мы больше возьмем... - иллюзии начали своё царствование в голове старшего.

Но кто же избавлен от них? Разве что простреленный робот-манекен, который так здорово управлял дельтапланом, а теперь стал всего лишь набором запасных частей.

Часть 4

Телевизор, кино, игровой клуб и просто уютное место, чтобы поболтать.

Большая комната с низким потолком и парой опорных колонн — кошмар для любого лектора. По счастью, лекций здесь больше не читали.

На колонне висел здоровенный дисплей, под ним несколько ящиков с аппаратурой, а перед — кресла и стулья. Громкость такая, чтобы всем было слышно, но по ушам не било. Вокруг — несколько «комнат», разделенных ширмами. Там и столики, и диваны, и пуфики.

- Вот неспешно к нам зашел маленький юрасик! - Андрей махнул рукой от «кофейни», - А в когтях он приволок маленький камазик...

- Кому маленький, а кому и на пару лет хватит, - Луша состроила гримасу жадины, - Кто там есть?

Юрий оглянулся — малышня смотрела «Песцовую фею», тюменский сериальчик про бесконечные подвиги юной девы. Как раз сверкали лучи смерти и в небесах разваливались корабли.

На диване, поджав ноги, сидела Ника, ещё был Абзал и Гвоздь.

- Твоё здоровье! - Абзал поднял стакан с клюквенным соком.

- Ну ты сталкер... - Гвоздь не то чтобы завидовал, но радоваться от души получалось плохо, - Я, блин, второй сезон уже...

- Остынь, - Ника покачала головой, - Как мы прошлым летом завидовали, ты в походе, а мы на огородах...

Луша заметила у неё новое ожерелье, из каких-то старых значков.

- Да прохладный я, прохладный... - Гвоздь достал вайпер, - Ты в курсе, что Антона с Маринкой сватают?

- Чё, прям так серьезно-серьезно? - удивилась Луша.

- Ну, расписываться еще не просят, но родителям как бы намекнули, - Ника подняла свой стакан.

- И чего?

- Антохе, похоже, по барабану, а она напряглась.

- Её траки чего думают? Так и выдадут?

- Ты Иван Иваныча знаешь, он квадрат.

- Она не думала, кого себе сосватать?

- Так тебе и сказала, блин, на всю Самару...

Юрий повертел башкой. Вроде и проснулся, а всё как спит.

- Нас пятеро и неделя прошла. Можем зернышко растолочь...

- Давай... Годится...

Алиевна, буфетчица, поворчала для виду, но они были в своём праве — досталось им одно зернышко. Ника лучше всех размалывала и подогревала, так чтобы всем аромат понравился. На миниатюрной керосинке уже готова была вскипеть крошечная турка.

- Ну, кидаем монету?

- Я пас, - неожиданно для самого себя сказал Юрий, и только миг спустя сообразил, что так и надо, ещё ведь и выиграть может...

Кидали рубль с зачерненной стороной, который был на шахматной доске вместо шашки, и через два хлопка выиграл Абзал.

Всхлебнул чашечку, закрыл глаза.

- Блин, даже я, я! помню времена, когда было в турке два зернышка, - вздохнул напоказ.

- Вот родится у тебя ребеночек, ты и бухать сможешь... - хохотнул Андрей.

- Хватит... Пошли посмотрим, чего из кино есть...

Детишек они подвинули, и для разгону настроились на канал перелётных.

Показывали, что обычно — быструю мешалку из образов, обрывков музыки, картин разных стран, показательных казней и ракетных стартов.

- В красной куртке — его выставляют убийцей

- Какой убийца? Он медик или что-то в это…

- Там уже все грохнули, это конец света

- Учения...

Детишки бы угадывали чудеса света или марки старых машин, а люди взрослые пытались разгадать мелькавшие сюжеты. С тем же приблизительно успехом. Всё равно шел один сплошной клип, который лучше бы воспринимать на нескольких уровнях. Но это раззадоривало, и теперь можно было переключиться на Тюмень-Тобольск.

- Доступ к газовому месторождению... - бодрый голос журналистки, - позволит обеспечить бесперебойную работу ультрафиолетовых излучателей...

- Переключай, - Ника пихнула Абзала в бок, - Снова болячки у них пойдут.

- Чичас, начальника... - нажал очередную кнопку.

Начался детективный сериал — из старых времен. Вот его смотрели с удовольствием. Улицы, машины, вот здание, и понятно, зачем там крыльцо, вот цветки на окнах, а вот ложечка для обуви...

Сюжет разматывался неторопливо, неспешно. Можно было разглядеть, догадаться, кто эти люди, и чего им друг от друга надо. Те книжки, что заставили прочитать в школе — они были как шпаргалки. Окно в другой мир...

Луша сидела на коленях у Юрия, и тот ощущал, что момент счастья, который есть у них сейчас — его надо запомнить. Такое же было, когда он впервые поцеловал её, ещё помнилось утро после свадьбы и как они радовались, впервые заночевав под звёздами. И вот - еще мгновение. Пусть оно сохранится в памяти.

- Аргентину надо поймать... - уже шли титры, и Ника высматривала чего нового.

- Та нет той Аргентины, это нам голову дурят...

- Шутник, двадцать лет голову дурить, чтобы на юг пара корабликов отправилась?

- Ника, - Андрей изобразил восторг, - А человечинка, она сладенькая...

- Перебор, - Абзал завладел пультом, - Надо третью кнопку посмотреть...

Тут звонок – на стене ожил красный телефон с динамиком.

- Периферийная тревога. Желтый уровень, повторяю, желтый уровень…

Шепотом ругнулся Гвоздь. Луша вскочила.

Степенные разговоры и веселые сплетенки — как ножом отрезало.

Абзал, Гвоздь и Юрий - поднялись почти одновременно.

- Пошли, что ли? - в ногах бегали мурашки. Ещё надо было успеть переодеться.

- Отложим партию... - донесся голос Трофимыча из-за соседней выгородки.

Луша поцеловала мужа.

Торопливые шаги, несколько промелькнувших силуэтов, и вот уже детишки снова завладели пультом, и пошли на экране подвиги всадницы в снежно-белом полушубке.

- К утру снова всех распустят. Кто-то рядом пролетел...

- Что за значки?

- Камсамальские. Там в запасниках и ордена есть, такие, знаешь, звёзды, я думала на серёжки пустить, но Тихонова заругалась... - Ника вдруг подмигнула, - У меня новости...

- Большие?

- Пока маленькие... - она провела рукой по животу.

Подругам было о чем поболтать, а Луше было что показать — в своей-то новой берлоге. Когда наговорились, и Ника ушла к себе, Луша и сама не заметила, как заснула.

* * *

Небольшой зал – фарфоровые, округлые стены с декоративным рисунком трещин. Три десятка белёсых венских стульев и мрачная медицинская кушетка костно-биологических форм. Она тут самая чуждая, никак не втиснуть её ни в модерн, ни арт-деко. Просто в ней прячется уйма оборудования, это настоящая реанимация, эстетично замаскированная под конструкцию из костей, обрывков кожи и черепов – только не человеческих, а птеродактеля.

Глумный намёк на взлёт после обещанной смерти.

Полат проходит через узкую дверь – за ней видна винтовая лестница и отблески заката. Дверь закрывается-зарастает.

Легкие брюки, белая рубашка с коротким рукавом. Видно, что он нервничает, давит в себе переживания и старается быть невозмутимым. И время для него — только настоящее, прошлого уже нет, а до будущего надо допрыгнуть. Он садится на кушетку, и та изгибается, становясь подобием кресла.

«Трескается» стена, и члены клана проходят через широкие, двустворчатые двери.

Все они без масок. Одеты неформально. Кто в шелковый домашний халат или потрепанные штаны — так удобно валяться на софе и неторопливо листать планшет. Кто в подобие гидрокостюма без шлема — четверть часа назад парил на дельтаплане. А кто во фривольном вечернем платье — банкет начался её в полдень.

Приезжают ведь не на пару часов – поучаствовать в церемонии, отметиться. Здесь гостят. Основательно и серьезно. Будто «раскрывают цветок».

Почти все курят – вон резная трубка, другая, длинный мундштук янтарных оттенков, есть и вульгарные самокрутки. Дым вьется над ними, а игольчатые лампы создают подобия нимбов. Но, не смотря на запах табака – у них ощутимо расширяются ноздри и зрачки глаз.

Человеческий пот – вот он. С будоражащим ароматом страха и неуверенности.

Обычай запрещает новичку пользоваться дезодорантами.

Родители заходят последними, и стена обретает монолитность.

- Что ж, приступим к делу нынче? – Ядикар, старейшина клана, усаживается в первом ряду, - Чем порадуешь, племяшек?

- Литров пять не обещаю, неприлично врать при родах. Но добротную баклагу, чтоб всем сочева хватило, это я устроить в силах, - Полат нажимает кнопку, из кушетки выскакивает игла на ножке, находит вену, и вот уже в хрустальную, с резьбой, флягу, капает его кровь.

Новичок – это так, разговеться. Основные блюда будут к полуночи.

Отец и мать сели по бокам от кушетки. Они – лучшие провожатые в смерти.

- Ты о космосе мечтаешь? – третья тётушка, в бигуди и пижаме, полировала ногти пилочкой, - И корабль построить хочешь? Чтобы через тьму и бездну к Марсу завтра устремиться?

- Выше потолка, Каира, всё равно не прыгнуть завтра. Головой пробить железо, гравитацию отринуть – надо долго упражняться. Лучше я смирю гордыню, и мечту в бюджет засуну... Да и солнечно снаружи, что я буду завтра делать?

- Что обычно молодые думать делают на воле, – кашляет в гермокостюме дядюшка Бремо, - Парить в мечтах…

- Она просто намекает, что тебе могут предложить космос, - вмешивается Ядикар. Он бы с превеликим удовольствием отменил обычай стихотворного прощания. Или приказал бы читать всё по-арабски, - Гамиллы. Сефулеты. Даже Ютарки. Не соглашайся, - улыбается старейшина.

В своей чешуйчатой броне палевых оттенков, которая маскируется под костюм-тройку, он отчего-то похож на пустынную ящерицу.

- И никогда не рви жертве пальцем яремные вены, - двоюродная сестра, имени которой Потал вспомнить уже не может, кокетливо заслоняет рот веером, - Молодёжь обожает накладные лезвия, но поверь, это вульгарно.

Шуточки и советы сыплются, как из мешка. Кто-то рассказывает анекдот…

Отец смотрит на мать – уже хватит? Да, - и кушетка вытаскивает иглу.

Полат вздыхает глубже, разгоняет сонливость, берет флягу, встаёт, и с поклоном протягивает её Ядикару.

Тот чуть взбалтывает содержимое, вдыхает аромат.

- Не меняйся, молодой человек, не становись ворчливым стариком, предателем или скрягой. Всё это глупости, - делает первый, небольшой глоток.

Передаёт хрусталь дальше.

- Не меняйся!

- Не меняйся и учись.

- Не меняйся, там всегда хуже.

- Boshqa kun, shu ruh

- Не изменяй нам, Полат.

В ответ надо молчать. Шум в голове — совсем не от потери крови. Просто каждый волен заглянуть в него сейчас. Сказать что-то против обряда — или умолкнуть навеки.

Любые слова новичка – лишние.

Понемногу приходит спокойствие.

И Полат протягивается на кушетке.

- Начинаем, сынок, - мать нажимает кнопку, и в вену проникает другая игла. Теперь это капельница с физраствором. И вирусом.

Да! Он столько этого ждал!

Ядикар чуть кланяется Искандеру и Ларе

- Можно прочитать Книгу мертвых, но зачем сейчас это делать, помогают тебе родные, ни к чему сегодня нам челядь, ты неспешно глаза закроешь, растворишься вот тьме незаметно. Как проснёшься, на все вопросы отвечать будешь «да». Конкретно…

Звуки расплываются, будто мазки акварели под струёй воды. Он сам кажется себе Офелией с прерафаэлической картины, только вот краски куда-то смываются, смываются... Последнее, что остаётся в памяти – доброжелательные интонации ядикарова голоса. И его сухие пальцы, которые закрывают новичку глаза.

* * *

Утро.

В крепости-убежище идёт медленный танец-перемещение. Открываются и закрываются бронедвери. Выбираются наугад таблички с паролями, те пишутся мелом на небольших досках, а доски переворачиваются.

Ритуал, в котором мало от боевой ярости, зато ощущается след бесконечных тренировок, тупой усталости, догадок и надежды. Ещё никак нельзя без покровительства высших сил: кто-то целует дедовский ключ-амулет, на удачу взятый предком из квартиры, а кто-то прикладывается к иконе.

Каждый творит его, как может.

Матвей Алексеевич, «счедоводец» и кладовщик, напевает под нос.

- Тут внезапно Анджей Вайс, - сдергивает чехол с двухствольного зенитного пулемета, - рассупонил аусвайс...

Впереди — длинный коридор. Без какой-нибудь эпической, суперпрочной брони пули сметут любого.

Его брат — в смене караула обсерватории поднимается в обсерваторию по длинной винтовой лестнице. Тяжелое дыхание, но размеренный шаг. Три человека, в шлемах, с автоматами и пищевыми термосками. Их минарет-каланча-колокольня-вышка. Откуда видна вся Родина, где детей учат визировать местность и называть созвездия.

Тут средний - а это как раз высокий и бледный Алексеич, которому всё не даёт покоя тот гидропонный тайник, куда он спрятал палатку - замирает, поднимает руку. Первый его не слышит, третий недоуменно показывает скрюченный палец – знак вопроса. Ждёт еще пару секунду, уверенности нет, и он прикладывает шлем к стенке трубы. Пряди каштановых волос, торчащие из-пол шлема, красный кирпич, малость оржавленный металл — все это составляет как рамку тревожному отблеску глаз в щели забрала.

Даже не выругавшись, тот хлопает в ладоши и делает шаг в сторону – по центру трубышест, как у старых пожарников. Скользит на десяток метров вниз, до площадки. Там телефон.

- Георгич? Что за шевеление на трубе???

- Минутку… Не вижу шевеления.

- Смотри… Подключи Абзала

А вот вид трубы снаружи – вроде обычная старая кирпичная труба, ничего сверхъестественного. Разве что следы маскировочной раскраски, которую пытались применять лет сорок назад. Глаз Георгича не может различить ничего такого, и только отражение зрачка чертит запутанные линии на поверхности линзы. Но вот у Абзала – зрение получше. Он замечает странное дрожание, будто контур трубы чуть отклоняется от прямой... Крутит колесо прицела, и понимает, что на поверхности кто-то есть, не может же кладка шевелиться сама по себе? Такую голографию он в фильмах видел.

Палец тянет за спусковой крючок – выстрел. Кусок маскировки выключается, открывая рюкзак, детали костюма, ботинки с шипами. Но вниз никакое тело не падает – размытый контур перелазит-переливается за поворот трубы.

- Сука тревога!!! Они на крыше!!! - орёт он так громко, что слышно даже в оставленную на столе трубку.

Дальше будто падают костяшки домино. Звонки. Кто-то крутит ручку телефона. Сухая старушечья рука тянется, чтобы нажать желтую кнопку. Не успевает.

Взрывы.

Вид сверху – на крыши «Самары». Несколько бойниц, из которых могли обстреливать трубу и взаимного страховать сектора обстрелов – подорваны одновременно.Взрывы небольшие, разносят лишь заслонки и решётки.

Смутно видимые тени – голографическая маскировка не выдерживает пыли – скользят внутрь.

* * *

Вот теперь тревога настоящая – без всякой рутины. Ленивая вера в то, что по этой осени всё обойдётся – исчезла вмиг.

Детей сгоняют на нижние уровни, запирают в саду и четырех самых безопасных галереях. Все хозяйственные дела откладываются до лучших времен, даже обеда сегодня не будет – основной дымоход перекрывается. Везде торопливо настораживают ловушки, надевают шлемы, проверяют оружие.

Драться придётся всем.

Лишь у оружейников торопливо серебрят пули – вот не дошли руки за лето до пополнения основного запаса – а еще снаряжают детонаторы.

Эхо выстрелов и взрывов теперь не стихает – верхние галереи отданы, и посты на следующей линии обороны палят во все тени, пытаются подорвать закладки. Тревожным контрапунктом - на каждом углу свои шепотки. Все прикидывают, что лучше делать, хватит ли патронов и когда бывала похожая атака?

Отец Луши с каждой минутой чувствует себя всё большим дураком. Покрикивая на двух учеников, которые торопливо протирают систему перископов, он мучительно пытается не чесать затылок – от нехороших мыслей под шлемом тот чешется и всё острее и острее.

Да, не проверни он в авантюру с палаткой, дочь всё равно сегодня была бы здесь, сидела в подвалах. Все живые обязаны спрятаться на время перелёта… Но он закрыл простой выход наружу. Всё верно и одновременно неправильно.

Надо бы позвонить Алексичу, узнать, куда он спрятал палатку. Просто на всякий случай. Но сейчас нельзя – получится, что он панику поднимает. Потому он методично, зеркало за зеркалом, проверят перископы на третьей линии обороны, и не забывает стетоскопом прослушивать вентиляционные короба… Очень внимательно и последовательно.

Юрий в те же минут смотрел, как Брондуков по третьему разу «вправляет мозги» их посту.

- Проверка должна идти постоянно… – он не кричит, шипит, в бою нельзя повышать голос, чтобы не наводить на себя датчики перелётных, - Мы не знаем, какая у них новая технология есть, что с ними теперь. Потому проверил, снова проверил, еще раз проверил…

У Юрия было совершенно безразличное лицо. Эта кутерьма с бесконечными проверками слишком отдавала глупой суетой, в которой старики-командиры прятали страх. Думают, если повторить старые инструкции, от этого всё заработает?

Он поглаживал деревянные накладки укорота, и внимательно слушал. Надежда была только на самые простые, а потому надёжные, ловушки, и ещё на встречный бой. Когда пули летят наудачу – какая-то точно попадёт. А вампиры себя слишком уж ценят, им вечность подавай.

Ему не нужна вечность – ему бы вечером Лушу снова увидеть. И ещё чтобы дети. И столько же прожить, сколько убежище уже простояло. И ещё…

- Чего лыбишься? - Брондуков и его заметил, - Ты свой участок проверил?

- Да так, чего-то губу раскатал… Пульт проверен, всё штатно… - Юрий согнал с лица улыбку.

Брондуков не стал читать нотации – всё равно «на губу» не отправишь.

Из всей Самары беззаботными остались несколько маленьких детей на лужайках под искусственным светом.

***

Кабинет рядом с садом.

Ефимовна хотела позвонить, чтобы ей привезли баллон с кислородом, а то голова нехорошо кружилась. Но сейчас торопливо открыла один из ящиков стола, там хранилась вполне внушительная рация, на вид что-то военное, ребристо-противоударное. С телефонной трубкой и антенной, которая уходила в стену.

Там же лежала стеклянная колба, запечатанная, со свернутым листком бумаги.

Старушка, шепотом приговаривая последовательность действий, включила рацию.

- Арзамас? Арзамас? – начала вызов.

* * *

Один из пленных, только что взятых в «доте».

Лицо вампира, который смотрит ему в глаза. Эффект провала – и вот начинают мелькать картинки и сценки. По стилю действие напоминает компьютерную игру – когда сквозь полупрозрачную обстановку видятся несколько предметов, которые подходят друг к другу как ключ к замку.

Здесь в тумане возникает очередное препятствие – очередная бронезаслонка, а под задачу её вскрытия из памяти вытаскиваются намёки, ключи, догадки.

Пленный и сам не понимает, как много он узнал про систему охраны, о чём догадывался. И вот обрывки воспоминаний – когда он что-то слышал, видел, сопоставлял, пусть и не считал правильным копать в том направлении – теперь оживают перед его внутренним взглядом.

Как же ему хорошо сейчас — слово «вдохновение», которое слышал едва ли десяток раз за всю жизнь, сейчас наверняка бы всплыло в памяти, не будь всё существо занято поисками ответов на вопросы вампира.

Ключ рифмуется с образом «Почемучки» из старой книжки-раскраски, и камертоном, образом больных тюменцев, проходит через блоки. Например, зеленая дверь с диагональным белым крестом. Непонятно. Непонятно.

Но часть деблоков вампир понимает.

Ещё ему надо больше вызнать про Ефимовну, но пленный этот почти всегда видел её издали, вместе со всеми. На образ «какой это человек?», накладывается матрица «как с ним надо говорить». Только единственная её фраза «Нам надо быть такими, когда люди были сильнее всего», - стала осью восприятия. Плохо.

- Давай следующего.

Одурманенный пленный, который еще несколько часов будет вспоминать всю свою жизнь, оттаскивается в сторону.

Из памяти второго человека зеленая дверь выуживается почти мгновенно.

* * *

- Да, Арзамас, - рация ответила, голос вполне чёткий, без шумов.

- Чувиков, ты? Это Ефимовна, - она улыбнулась и посветлела лицом.

- Да, я Чувиков… Я не знаю никакой Ефимовны. Кто на линии?

- Пашка, кончай придуриваться, это я. Восьмой вагон, четвертое купе – там еще был пулемет, а накладки синей изолентой смотаны. Вспоминай…

- Пароль, - всё тот же упёртый голос.

Она чертыхнулась, прижала телефонную трубку ухом к плечу. Разбила колбу, раскрыла конверт, зачитала с листка.

- Самара четыре. Самара четыре. Три бубны без прикупа и японский бог.

- Какой бог победил в крайней воскресной схватке? – через полминуты пришел отзыв.

- Масусимару, - с облегчением выдохнула она.

Бумага под пальцами буквально рассыпалась. Давно была укупорена колба, ох давно...

- Да, это Арзамас. Я Андрей, его сын.

- Штурмуют нас, тут всё на волоске висит и ситуация вязкая, плохая. Времени мало осталось. Ударь по мне крышам чем-то осколочным, чтобы большую площадь накрыло. У тебя полпакета «Смерчей» заначеные, в упаковке, в пластике. Выкоси тех, кто наверху, нам тут легче станет, мы вытащим, спасёмся.

Молчание.

- Нет.

Время становится ещё гуще, хотя миг назад это казалась невозможным.

Она собирается, сосредотачивается. Голос ровный.

- Вы бы тогда без нас не продержались, в седьмом году. За вами большой долг, верни.

- Понимаете, - там тоже сосредоточенный голос, - Я бы сейчас мог сказать, что ракета неисправна, или что все шахты залило. Другим уже врал. С вами не буду. Отец мне много рассказал. Но этого ничего не значит. За город отвечаю я. Прямо сейчас. Если в ответ сюда боеголовка прилетит – я иконой Серафима не загорожусь.

- К вам тоже придут.

- Приходят всегда позже, чем прилетают. Лучше подожду.

- Чувиков, это ошибка…

- Я не отец. Как там раньше говорили «следую своим курсом».

- Если стали потрошить серьезные посёлки…

- Буду рад наладить с вами торговые дела. В мирный период, - там щелчок и тишина.

Она тяжело положила трубку в гнездо рации.

Опустошение.

Тогда, в ту ночь ей показалось, что мир вернулся назад, и у неё может случиться любовь, счастье, даже покой. И кто-то будет заботится о ней. Если бы то не был последний поезд...

Но так всё повернулось, что она уже четверть века с Пашкой даже по радио не общалась... И для конспирации Владимир называла Саровым... В себе изверилась, а на прошлые чувства понадеялась. Дура. Сама виновата.

Болели пальцы, а на столе уже разрывался телефон...

* * *

Теперь одиночество исчезло совсем.

Спустя неделю после обряда, только он справился с физиологией собственной перемены, пришлось проститься и со старым домом.

Он буквально пару раз поговорил с родителями, которые приходили навестить его в медицинском блоке. Ни с какими мыслеобразами он ещё справляться не умел, ощущал разве щекотку под черепом и вокруг было многовато галлюцинаций. Потому беседы были слишком похожи на старое общение, разве что теперь Полат чувствовал, как мать непрерывно переговаривается с отцом.

Юноша не скандалил, но очень хорошо понимал, что скоро нервы дадут о себе знать. Так долго хотелось превратиться в своего, и тут его держат в прихожей, даже не как разбалованного ребенка, а как дальнего родственника. Пока же пытался прочесть больше из клановой истории.

И тут Полата, вместо интенсивного курса обучения, на который он очень надеялся, быстренько посадили в одноместный коптер, и над ночными отблесками Сырдарьи - повезли на юго-восток.

Вместо провожания — отец козырнул ему из окна, а вместо объяснения — голос из панели коптера.

«Мы решили, что воспитание твоё совершенно не обойдётся без общения с равными. Потерпи часа полтора».

Просто голос. Не отца, не матери, не Ядикара — кто-то из отправлявших его клановцев скороговоркой дал объяснения.

Полат почти испугался — больше всего это походило на какие-то политические разногласия. Будто родителям долго разрешали его воспитывать, держали их за надежду, как за поводок, но уже после инициации — отобрали пешку, коротая может стать конём... Хорошо хоть шлем в кабине имелся, днём можно будет выйти.

Полат попытался включить на панели режим планшета, но добился только справочной проекции на окнах — зеленые контуры и буквы играли в дополнительную реальность, поясняя всё, что он видел.

Рассвета ждать не пришлось. Коптер проскользнул по нескольким ущельям Памира, и поднялся к плато, и вот уже другой голос механически стал читать: «Резиденция «Ляписный лев» выделена под становление Кушанского выпускного сообщества. Ваше становление займет до полутора месяцев. Правила поведения...»

Безжизненное озеро с медленно тающими льдинами. Сухой воздух вокруг. Ветер, гоняющий песок. И многоэтажная зонтичная конструкция на берегу.

Коптер вошел в проём, как мячик для гольфа в лунку. Внутри — стены гаража, с эшеровскими черно-белыми мотивами, только вместо карликов или птиц -серебристые львы с мелкими-мелкими кудряшками.

Каракуль, стало быть.

Распахнулась дверь коптера и Полат сообразил, что смотрел не туда. Его ждали. Два парня и девушка. Они был неуловимо похожи на него — это невозможно было описать, но если ждать чего-то похожего половину жизни, то узнаешь немедленно.

- Мы поспорили, что ты снимешь шлем меньше, чем за минуту, - подмигнула девушка.

- И кто ставил на мою безбашенность?

- There is only one way to, - парень постучал указательным пальце себе в висок.

Полат не стал медлить.

И пришли голоса.

Следующие дни — сплошной карнавальный угар. Непрерывная феерия новых ощущений, страстей и вспышек вдохновения. Попыток быстро приобрести навыки и одновременно не сойти с ума. К подобному невозможно подготовиться, надо просто пережить.

Кровь выбивала из равновесия. Забывалось всё на свете. Глоток, другой - потом приходила сладкая теплота и ощущение довольства.

- Нас такими сделали... - то, на что намекала хроника, и что мальчик из парка не очень мог понять. Аристократы должны быть хищниками. Без липкого красного удовольствия они всегда будут расслабляться, размазываться тонким слоем среди остальных...

А теперь нет.

- Больше!

Надо научиться думать самому, а с такой телепатией — все равно, что неторопливо идти в отчаянном хороводе. Танец... - зачем ему показывали ту картину с абстрактно нарисованными людьми, с багровыми оттенками?

И сразу три причины, почему, но нет сил додумать ни одну — и вот уже думается об утренней росе.

- Ярче!

Шестеро заходят в комнату, где на подобии анатомического стола лежит раздутая туша sanguinemes homo. Спинной мозг там заморожен, а вены утыканы катетерами, из каждого капает в свой граненый стакан. В них поднимается волна, жажда пронзает всё существо, и будто умножается, отражаясь в сознании других. Каждый — как фокусе метального зеркала. Самоконтроль сгорает, как порох, и они бросаются, пьют, но им сейчас мало, и одно удовольствие жаркими толчками крови переходит в другое.

- Острее!

Безжизненные соленые воды горного озера. Еще холодно, но есть гидрокостюмы, есть скутера и даже маленький батискаф. Полат прыгает с козырька крыши, а потом на спор с другим парнем — тот хорошо бьет левой, лучше говорит на урду и любит квадратные зеленые мармеладки с железистым привкусом, как его имя, ну да к чёрту, они с ним спорят и оба жду рассвета под водой, и готовы глянуть еще раз на этот проклятый ультрафиолетовый шар, вот уже светло, надо сдернуть очки и вынырнуть, выпрыгнуть из воды так, чтобы её поток заслонял лицо, Полат отталкивается ластами, изгибается, выходит, и больно ему тоже за двоих, когда лучи бьют по коже а рассветные иглы протискиваются сквозь глаза в мозг.

Отпускает его лишь к вечеру.

- Давай!

Каждые сутки автоматика резиденции требовала от новообращенных — провести несколько часов в одиночестве. Чтобы своя воля осталась своей и личность не растворилась в потоке общего желания.

Но в одиночестве приходили сны и тоска.

Каждый из них жил в своём крошечном мирке. Катакомбы с «дневным светом». Парки в ущельях. Иногда коттеджи в пустыне. Каждому полагался свой набор механических воспитателей. И не было того, с кем родители вели бы себя, как с люди родным ребенком. Предохранилища на лицах.

- Точно!

Зал с низком потолком, сине-зеленые оттенки. Пуфики и маты, редкие разлапистые табуретки. Расслабляющая психоделическая музыка, которая ни черта сейчас не помогает. В воздухе пульсирует настороженность, потому что здесь и сейчас они все — тридцать две перелётных души, новая поросль зубов на полях этого мира — сидят, и не получается у каждого одновременно заглянуть в голову остальным.

Всегда кто-то смотрит в затылок.

Но императивное требование автоматики - научиться ладить друг с другом.

Они не знают секретов своих кланов, не представляют пока, чего хочет от них большой мир, в головах так много книжного знания, и обязательно надо уметь обуздывать волны, которые расходятся от очередного паникера или параноика, или чрезмерно единодушной, которая сейчас слишком хочет слиться со всеми в хоре, от самого себя, и еще от самого глухого интроверта, который желает отгородиться стеной молчания.

Имена не нужны. Языку ведь не требуется помнить номер каждого зуба — просто они на своих местах.

Тишина. Несколько секунд покоя, когда каждый мысленно будто стоит на одной ноге.

Но прежде чем чечётка вопросов начинает отбивать токкату и фугу, приходиться усилием воли транскрибировать/вывернуть/кто сказал элиминировать, хватит умничать - самый первый вопрос.

«Почему?» - совершенно не подходит. Слишком сложно.

«Где зеленая чашка?» - образней и понятней. Тем более, если она в руках у единственного существа.

- Снова!

Кровавые омовения, где тела сплетаются в подобие змеиных клубков, сменяются часами медитативной тишины. Тишину сменяют танцы, это простейшее совместное делание, для которого нужны лишь ноги и чувство ритма. Затем — решения элементарнейших задач.

Они были как маленькие дети, которым приходилось обретать страннейший навык - ходить строем.

Постепенно они учились хотя бы не терять себя в общем диалоге. Нарабатывалось ощущение вербального барьера — для чего можно изъясняться образами, а когда требуется переходить к словам. Толпа разбивалась на группы — по вкусам, интересам и общему сродству душ. Воспитание и образование — два ствола против дикости, которые педагоги щедро заряжают здравым смыслом.

О, толпы вопросов кружились в их головах. Почему вот так — всех внезапно выдернули, как морковку из грядки. Почему автоматика не позволяет выезжать за пределы долины. Почему нет нормальной связи со своими кланами?

Не будь ответов — их стихийное разделение на группы обернулось бы своего рода паутиной, со сложной структурой узлов. Как только притупились бы переживания от крови — настороженные двой-тройки-четверки ждали бы, когда их позовут обратно и, ждущие внезапных подлостей, разъехались бы по своим кланам.

Но ответы пришли.

Тем вечером они сидели в клоповном улье - маленьком овальном зале, похожем на внутренности яйца со срезанной верхушкой, где каждый в своей ячейке головой был ближе всего к остальным головам. Штурмовали вершины мыслеречи — датчики снимали показания с полушарий и на стенках буйствовали пятна, линии, узоры и неясные образы...

Запищали планшеты. Началось видео.

«Дорогой/дорогая. Особенности политического устройства Кушанской агломерации/восьмого сектора/Среднеазиатского клина — привели к необходимости создать новый клан. Ваши юридические связи с материнскими кланами — разорваны. Озеро Каракуль — ваша новая резиденция. Инициация через северный перелёт — осенью. Выход на окупаемость — два года».

Паника в пустоте — вот какими были их первые порывы. Одновременно прокручивались мысли о провокации

Полат ощутил, что и сверчок, и медведь — всё. С ними больше не поговоришь. Никогда. Как отрезало. В родной парк больше не вернуться. Вокруг, как вопли плакальщиц в гробнице фараона, множились такие же обреченные понимания.

Родители и произнесли эти слова? Он не хотел думать.

Кто-то порывался выбежать из клоповного улья, исчезнуть, прямо сейчас прекратить думать — но внезапно коллективная их воля оказалась сильнее.

Ядикар — мелькнуло воспоминание у Полата — хотя раньше оно было у пуштуна со «скругленной» волей, и тот думал о своём лидере клана. Зачем вот так вбивать в голову новичку мысль о верности, если собираешься отправить его навсегда? Это попытка обзавестись шпионом в новом клане?

На планшеты понемногу сыпалась новые данные.

Новому клану лучше построить тут космодром и еще развивать биотех. Без нормальной прибыли — через несколько лет клан будет расформирован и остатки ушлют в южные города. К морям глупой и ненужной жестокости. И это будет политический удар по Кушанской агломерации.

- А тут ведь ничего своего, - мысль пробежала по умам, как пламя по спичечным головкам, - Электроника чужая, всё не нами построена, значит шпионит на своих создателей...

Полату очень недоставало в эти секунды знания — сколько же детей росло в его клане одновременно? Он уникум и за него стоит бороться, или расходный материал...

Получалась система уравнений со слишком большим количеством неизвестных.

Улей постепенно затихал, сползая в прострацию — и только редкие истерические всплески надежды иногда гальванизировали их мысли — кому-то виделись признаки фальшивки в послании.

Учебные каникулы обернулись вечной войной. «Сходили за хлебушком...» - поговорка повторилась на дюжине языков.

Но им ведь всё сказали не сразу. Ждали, пока возникнут хотя бы первые связи, пока они притрутся друг к другу — во всех смыслах. Значит, надо продолжить эту линию.

- Нам нужен главный! - Полат сам не понял, что произнёс эту фразу вслух.

И тут они все поняли, как сильно изменились за последние недели.

Всё, что они знали про человеческую историю власти — требовало длинных препирательств, может быть, и поединков. Но это стало прошлым. Они сейчас слишком хорошо представляли друг друга — в мельчайших подробностях.

Хотело настоящей власти лишь четверо. Отлично соображали из них — двое.И только один превосходно держал защиту, умел почти не реагировать на кровь. Ещё хорошо дрался, но это уже...

Ли. Его звали именно так.

- Ты. Ты.... Ты... Да, пусть будешь ты...

Зачем громкие слова, когда видно сердце?

* * *

Длинные узкие коридоры. Свет горит – у вампиров всё равно ноктоскопы, а так людям что-то видно. Бронированные двери. За каждой – довольно просторная комната с закутками. Сидит там группа прикрытия, с техникой и обязательными сюрпризами.

Вот у этой заслонки целых двенадцать человек, из которых пятеро стоят отдельно, шепотно совещаются. Остальные – на постах. Приникли к окулярам, готовые нажимать кнопки и дергать за рычаги.

Минуту назад в коридоре показались тени, пришла неясная размытость перспективы, и тут же пальцы дернулись на крючках. Вроде отогнали, хотя потемнел один перископ.

- Почему горелки молчат?

- Хренопятность какая-то. Не вкурю, - механик неравно озирается.

Командир смотрит на него. Тот съёживается, но отвечает.

- Работало всё исправно, вот зуб даю. Проверку на ять, простукивал, проволокой шуровал. Там жахнуть должно было еще, - он смотрит на часы, - восемь минут взад.

Брондуков молча кивает.

- Тебе надо сопло проверить – если заткнули, мы в пролёте. Нас вскроют.

- Да ты чё, я ж все потроха помню, меня как тряпку выкрутят, Сергееич.

- Не свисти. У тебя только второй допуск. Юрий с тобой пойдет. Страховка.

Показывает на спину Юрия. Тот отрывается от своего перископа – по телу проходит волна адреналина - тоже кивает.

- Так точно.

- Ну чего ж так? Ну Сергееич… Ну ёлы ж палы…

- Огнемёты работают – ты здесь. Не работают – там. Чинишь.

Мастер шипит в ответ, но по всем раскладам командир прав.

Несколько свистков – перестроение. Меняются люди у перископов. Дергаются рычаги и шарят по квадратам визиры прицелов.

Короткая очередь, для прочистки коридора.

Начинает подниматься заслонка.

Мастер хватает со стойки гранату, прижимает к себе. Юрий понимает, что сейчас у него могут задрожать руки, пытается успокоить себя воспоминаниями об этом лете. Надо вернуться туда, а чтобы получилось – надо чтобы в коридорах горел напалм. И стрелять надо удачливо, наугад со счастьем. Тогда перелётные не сунутся.

Пулемёты дают еще очередь и два человека прокатываются под приподнятой заслонкой.

С внешней стороны эту поднятую тонну стали созерцают камеры роботического подобия стрекозы. Крошечная машинка сидит на потолке. А в шлеме её хозяина картинка уже перевернутая с головы на ноги, со справочными дополнениями. Силуэты отыгрывают варианты действий: кидаться сейчас к заслонке – нельзя, поражение, оба робота не добираются. И кто эти двое?

Перелётный узнаёт штаны техника – кто-то из уже взятых людей частенько видел этот покрой в технических лазах.

Приказывает выпускать остальных «стрекоз».

Техник с Юрием открывают маленькую заслонку, у самого пола.

Юрий страхует, а спец по гайкам разводным ключом пытается подкрутить вентиль на трубе желтого цвета и одновременно щупом проверить чистоту сопла горелки. Щуп сразу вязнет в какой-то липкой гадости. Из-за шлема ему плохо видно.

Вот начинает бить крыльями очередная стрекоза, на ней зажигаются огоньки.

Юрий держит на прицеле коридор, и кажется, что он пьян – слишком дёргает автомат, резко меняя прицел. Лицо за сетчатым забралом – в азарте. Вдруг он ощущает вздох-движение сбоку, будто кто-то совсем рядом. Резко поворачивается, палец уже нажимает на крючок, но там пусто, пули рикошетят от стен, а когда наводит ствол обратно – гаснут лампочки.

-Огонь! – кричит командир за бронезаслонкой, и часть пулеметов трассерами бьет вдоль коридора. Стараются не попасть в своих – искры рикошетов от потолка и стен. В стробоскопическом свете вспышек видны какие-то силуэты. Рвётся граната.

Еще секунда – открывается маленькая дверца на заслонке – луч прожектора. Видно дымящееся от серебра тело в разорванном комбинезоне. Кровь, её много. Чьи-то пальцы. Но дальше всё скрывает пыль.

- Огонь всем!!

Короткий шквал огня. Уже не стесняясь, купят по стенам, потолку, по полу – чтобы рикошеты выкосили всё живое.

Тишина впереди.

Брондуков, не отрываясь от перископа, прочищает горло.

- Кто-то добровольцем туда сходит? Не чинить – взорвать горелку, пусть горючка вытекает.

За его спиной переглядываются, а кто-то неслышно бьет себя ладонью по лбу – идиоты, как они все тут не додумались, что горелку надо было взрывать. Ну пожар, но ведь не прорыв…

- Я, - Серый берёт с табуретки укорот, - Только шнур нужен.

Пару минут спустя он даже не выкатывается, а вмиг протискивается сквозь щель между заслонкой и полом. Бежит к маленькой дверце, пытается подсветить, что дальше. Но дальше по коридору только хаос отсветов в пыли. Задвижки покорёжены взрывом гранаты. Комбинезон на упокоенном вампире начинает плавиться.

Серый, поводя стволом туда-сюда, цепляет гранату и отходит к заслонке, разматывая за собой привязанную к кольцу бечеву. Возвращается он вполне благополучно. Никто не видит, как изменившая расцветку «стрекоза» проползает через порог – у самой стены.

- Дёргаю, - предупредительно шипит он, когда заслонка уже готова коснуться стального порожка, но резкий рывок приносит ему только обрывок шнура.

Брондуков начинает было шипеть, но осмотрев линию среза на шнуре – а его будто перекусили – сереет лицом.

- Отставить походы за дверь.

- ?

- Раньше нам надо было думать, когда так огнемёты ставили… Проектанты херовы… Доложите вниз о потерях.

И кроме Брондукова пока ещё никто не понял, что если уж есть упокоенный труп, а отступления перелётных нет – то шансы у самарчан очень маленькие. Убежище решено дожать.

На другом конце коридора перелётный в бешенстве перелопачивает память Юрия. Агонизирующий мозг техника уже ни на что не способен.

Часть 5

Уставшая и нахохлившаяся Ефимовна что-то пытается посчитать калькуляторе. Кислородный баллон стоит рядышком, а у неё на лице – раструб. На двух стенах кабинета теперь приколота карта, но она и так все помнит. На третьей стене, кроме вешалки и каких-то бытовых мелочей – пульт.

Несколько десятков лампочек, флажков и рычажков.

Она отвлекается и смотрит на лампы в саду.

- Думаешь, чего свет не вырубили?

Это Михалыч, он входит без стука.

- Им самим, значит, нужен, - она поворачивает вентиль, сдвигает маску на шею, - Греются, ноктоскопы заряжают…

- Куда вот их девать?

Своей единственной он рукой показывает в сад, там полтора десятка девушек, на скамейках между грядками. Кто-то чистит карабин, кто-то в прострации.Несколько матерей с грудничками.

Все одеты, как для выхода в лес. Ботинки, рюкзаки. Распахнутые полушубки и тяжелые куртки. Первая партия эвакуации.

Среди них Луша.

Камера приближается, взгляд сквозь стекло, но затухающие голоса стариков ещё слышны.

- Решил шахту распечатывать?

- Если опоздаем – кому она нужна будет…

Но вот камера приближается к Луше. Вокруг другие голоса. У неё лицо человека, который ничего не слышит. Она медленными движениями тряпки пытается счистить ржавчину с ножа, рядом рюкзак. Движения почти останавливаются, видно, что у неё вот-вот начнется истерика.

- Раньше людей очень много было и друг друга не запоминали, - наставительный голос, обращенный к Андрейке

Но сейчас Луше не до капризов брата. В памяти у Луши, как отрывок видео на старых компьютерах, постоянно проматывается летнее воспоминание – они на крыше каких-то развалин, горит костерок, вокруг звёзды, и так хорошо лежать рядом и мечтать, как починят они быстроходный катер, и смогут по всей Волге на пару дней прокатиться….

- Потому было имя, фамилия, отчество и еще всякие номера. Все настоящие истории были очень сложные, потому в книжках специально мало персонажей, чтобы всех запомнить…

Пальцы обхватывают рукоятку ножа.

- Так в Самаре я всех знаю…

Она начинает механически резать дерево скамейки. Одно движение, второе, третье. «До Камы за день…» «До Камы за день…» «До Камы».

Второй рукой опирается о туже самую деревяшку, вот сейчас пальцы попадут под нож.

Её дёргают за локоть. Три-четыре других девушки обступают, начинают успокаивать, она от этого ударяется в слезы, истерика прорывается. Обрывочные диалоги. Не одной ей тут тяжело – пара замкнутых, отрешенных лиц. Им не до её горя, у них своё.

- Барышни, подъем, - на одной из дорожек показывается Михалыч, - Собираемся на дальних выход, скоренько. Рюкзаки, ботинки, одежда теплая у всех? Вижу, вижу (делает вид, что не замечают Луши). Идём.

Ей помогают подняться, со второй попытки рюкзак пристраивается за спиной.

Несколько раз мигает свет в лампах у потолка. Но не гаснет окончательно

Новые отзвуки взрывов.

Через окно виднеется лицо Ефимовны, вот она уже смотрит на пульт – а там срабатывает флажковая сигнализация. Проблемы нарастают, как снежный ком – тревожных сигналов уже просто больше, чем спокойных мест. Они практически потеряли третий уровень…

Ефимовна смотрит на хвост маленькой колонны, ждет, пока девчата с малолетками скроются за углом, берётся за трубку телефона.

- Митрич, ты? Конечно держимся. Только на всякий случай, готовь фейерверк. Я тоже всегда это подозревала. Весь динамит из твоего штрека. Взрыватели есть. Не каркай, даром не взлетим...

* * *

Отец Луши задыхался – отвык бегать, вот зря на тренажеры не ходил. После того, как голос Ефимовны по громкой связи объявил «сирень», особого смысла в проверках техники уже не было.

Надо было успеть, и дурацкий этот тюк с каждой секундой становится всё тяжелей, а в саду эвакогруппы уже не было.

Вот нижний уровень, тылы.

- Иван, ты проходом не ошибся? – прочти что прошамкал стариковский голос из темноты, - Если хочешь свалить, то мы тебя только через самый задний выпустим…

Заградотряд. Эти два старика, Тоболкин вон вообще на коляске, они еще старые деньки помнят. Но оружие в руках держат.

Отец Луши завертел головой… Не хватало дыхания.

- Дочка еще не прошла?

- Чего?

- Дочка!! - вдох, выдох, вдох. - Луша!! Не проходила?

- Не ори, не глухие, вон же идут…

Колонна только спускалась по ближней лестнице.

Он уселся на тюк, стал ждать. Тут не двести человек идёт. Вот они – Луша и Андрейка.

Семёныч встряхнулся, взял себя в руки. Вмиг развернул эту дурацкую упаковку.

Внутри была та самая красная сумка, которую дочка с руганью искала, где только могла.

Дочка была какая-то пришибленная, но времени уже не оставалось.

- Оно как всегда вышло, но я хотел как лучше, - отец протянул ей сумку.

Непонимающие глаза Андрейки били в голову, как раскаленная кочерга. А Луша молча начала плакать.

- Возьми, там пригодится… -

Она будто не видела сумки.

- Папа, Юрий у них… - прошептал сбоку Андрейка.

- Не тормозим, колонну вперед!

Всё валилось на голову – и не вовремя, не вовремя, проклятье!

Юрий, у них? Его не было в изводе, но всё ведь равно… Семёныч почувствовал, как опускаются руки.

Луша прошла за дверь, Андрейка еще смотрел на отца.

- Это… Возьми, пристрой кому на кошелку, тут палатка теплая, она… поможет. Не бросай.

Сын малость согнулся под грузом – к своему рюкзаку и карабину, еще и сумка. Но кивнул. Тоже скрылся за дверью.

Семёныч стоял, смотрел, как уходят люди. Не мог понять, жизнь всегда кончается так глупо – или только у него?

- Ты в бой собираешься, зритель?

- Чего?

- Наверх топай, мы тут сами…

- Вам бы раньше такого ума, - с язвительностью ответил отец Луши.

Но делать тут действительно было нечего…

* * *

Штрек – длинный, заставленный самыми разными ящиками. Буквально в паре шагов Уголкины всей семьей молились перед иконой «Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твоя». Списки эвакогруппы уточнялись каждый год, и не всем хотелось расставаться. Потому как путешествие во время «гона» перелётных оставляло очень мало надежд.

Отец Луши ладил что-то из проводов.

Митрич вынырнул из какого-то своего закутка и стал ждать, когда молящиеся договаривают до конца фразы.

- Пора. Оружие к бою.

Те молча поднялись. Отец семейства спрятал икону-складень в заплечный мешок. Открыли ближний ящик, там лежала несколько разных «стволов». Каждому достался по силам и здоровью. Ушли дальше по штольне – к своей лестнице.

Митрич и Семеныч втащили из другого ящика довольно тяжелый пулемет – на станке, с металлическими небольшими колесами и наклоненным вперед щитком. Схватились за упоры и покатили в другую сторону.

- Зря твои вернулись, - Митрич открыл дверь, за которой обнаружился узкий подъем.

- Всё так плохо? – Семенычу не хотелось говорить про тестя.

- Ты сам не видишь, что дубликаты в деле?

Это было старое правило в Самаре: каждой профессией должны владеть минимум двое. Совсем хорошо, если трое или пятеро, но маловато было самарцев.

Потому на первой линии стояли хорошие бойцы, а во второй – «дубликаты». И теперь каждая потеря уносила какое-то умение.

Пулемет с трудом шел по узкому, обложенному кирпичом, лазу.

- Арзу, слышал? С ними говорить пытается, в мегафон орал, условия капитуляции спрашивал.

Отец Луши посмотрел непонимающе.

- Он хочет к ним? Или ты?

Ещё более непонимающий взгляд в ответ.

- С какого такого «к ним»? Прорвутся так взорвёмся, ясное дело. А на опыты попадать – дураков нет.

- Так чего намекаешь?

- Послышалось, - был ворчливый ответ Митрича.

Дотащили пулемет до тупика – там была небольшая, с форточку, стальная заслонка. За ней обнаружилась совсем уж маленькая амбразура. Вид на полутёмный коридор.

- Это как в поезде, тогда, в старину, - вдруг начал Семёныч, - Едут неделю в комнате. «Капэ» или «купе»? Не помню. Старики, молодые, завтраки, ужины. Вагонов много. Маленькая жизнь. Все знакомятся, друг дургу про себя рассказывают. Романы заводят. А потом – хоп, и пропасть. Вагоны вниз Всё планы к чёрту. Кто-то выпрыгнет.

- И что? – нормальных сидений для расчета тут не было, какие-то чурбаки.

- Я – не допрыгну. Еще летом понял, - посмотрел на свою руку, теперь державшую пулеметную ленту, - А чтобы другие прыгали, как-то хреново стараться получается.

- Добро пожаловать в старики, - Митрич улыбнулся во весь рот, и не смотря на усы и бороду, стало видно, как многих зубов у него недостаёт.

* * *

Вид бывшей шахты с коптера.

Почти невесомая машинка о четырех винтах делает медленные круги вокруг кирпичной трубы.

Откуда-то идёт дым. Немного. Где-то видны следы взрывов – одну из крыш разворотило.

Коптер чуть снижается, объектив приближает картинку и в текстурах бетона можно угадать фигуру наблюдателя. Маскировка исправно прячет его от случайных взглядов, просто сейчас он поворачивает шлем туда–сюда. Если проследить за направление «взгляда» - виден второй наблюдатель, видны замаскированные дельтапланы.

Но сила воображения никак не привязана к объективу камеры, и можно заглянуть в сам шлем, посмотреть на мир глазами незваного гостя. На внутренней стороне дисплей – там видны сразу полтора десятка картинок. Где-то тепловой диапазон. Где-то графики шумов.

Это – личный микрокосм. Технологичный, математизированный, функционально-тактический до полной искусственности.

Вокруг – тишина осени, желтизна листьев и еле слышные посвисты ветра.

Глубоко внизу – взрывы.

* * *

Они с Ядикаром неторопливо прогуливались по дамбе. Слева — море, близкое, и пары метров не будет, а справа — обрыв. И далеко, под светом звезд, блестят пересоленные остатки Арала.

Воду Амударьи разбирали на поливку бесконечных полей рапса, из которого потом выгоняли топливо.

Полат был в шлеме и костюме — не бог весть какая защита. Ядикар — мог позволить себе открытое лицо. Сейчас он был заведомо лучшим телепатом.

- Нет. С отцом и матерью ты не увидишься. В Искандере я вполне уверен, да и Лара тебе откажет. Но какая-то заусеница в ней появиться может. Потому ты останешься для неё лишь человеческим ребенком, с которым всегда приходилось общаться в маске.

- Можно подумать, я прошу так много...

- Попросишь. У неё — непременно.

- Мы не похожи на попрошаек-наркоманов, ломку клан вполне одолел.

- Девиз придумали? - Ядикар смотрел на звезды так внимательно, что можно было подумать, он пытается придумать новое название для Волопаса.

- Нет ещё...

- Зря. Если учинится с вами нехорошо — надо ведь оставить по себе память?

- Ресурсов недостаёт.

- И денег? - поднял бровь Ядикар.

- Их — особенно.

- И вы уже придумали бизнес-план, в гениальность которого верите все вместе и каждый в отдельности? И решили начать всё с опережением графика, чтобы иметь шанс на вторую попытку?

- Про групповой самообман я знаю... - Полат сдержался.

Быть в одиночестве, не ощущать мыслей Навии, не перебрасываться идеями с пятеркой, не...

Полат ощущал себя голым одиночкой в пустыне.

- К чему были все эти слова на церемонии?

- Доброе пожелание при крещении младенца. Ребенка отправляют в суровую школу — и просят не забывать, из какой он семьи.

- Это же не школа, тут же с концами...

- Прости, неудачно выразился. Издержки человеческого воспитания, - Ядикар поправил перчатки, - Ты не целый ребенок. Ты мизинчик. Или пяточка. Родился новый клан — и он уже та персона, благосклонности которой мы искали через напутствия.

- А сейчас?

- Сколько лет ты рассчитываешь прожить... - сменил тему Ядикар.

- Ммм... - Полат сообразил, что отвечать не надо. Это был слишком риторический вопрос.

- Пусть будет три века. Для начала. А вокруг – миллионы людей, которым не повезло родиться простым пакетом с кровью или рабочим скотом. И тысячи неудачников, которые И ты рассчитывал попасть в такую систему, выучив сотню текстов и пройдя церемонию?

- Родители убеждали именно в этом...

- Ну, если еще вспоминаешь родителей... Милостыню вам никто не подаст. Ли вчера разослал первый десяток, и, по надеждам своим, наверняка прогонит через визиты всех вас. Зря. Лишь когда — если! - вы спроворите первый бизнес, станете на ноги, мы сможем поговорить о кредите.

- Не понимаю...

- Ты просто молодой, и к себе не прикладываешь, - Ядикар хлопнул его раскрытой ладонью по груди, - Как штаны видишь на чужом человеке и мотню на глаз прикидываешь.

- Я всё читал.

- И мало что понял. Когда я видел закон Мура в силе, и каждый день просыпался, понимая, что проигрываю машинам, тогда я присоединился к нашим орлам. А проигрывали мы, потому людей было слишком много. И сейчас избыток имеется. Но машины мы притормозили. И сами растём помаленьку. Вот смотрю на тебя и думаю — возьмешь олимпийскую высоту или нет? Подсаживать до планочки не буду. You can get more with a kind word and a gun than with just a kind word. Но пулемёта я тебе не дам...

- А советом? - Полат отчаялся. Он почувствовал, будто говорит с окаменелостью, с живым трилобитом. Чистка была за сорок лет до его рождения, будто в другом мире, а лидер клана всё не может забыть прошлого...

- Каждый из нас в своё время написал пару методичек. У твоей тётушки Каиры всё получилось отлично. Можно найти в сети.

- Благодарю, - церемонно склонил голову визитёр.

- Ну право слово, совершенно ведь не за что...

Обратный путь до коптеров они прошли в молчании. У Полата под шлемом клубились самые мрачные предчувствия: чтобы вот так двинуть сапогом в лицо, а потом рассчитывать на возвращения сыновних чувств, надо было иметь в запасе какие-то сверхубойные козыри. Которые перестроят личность покруче кровавых ванн...

Ядикар же перебирал в памяти отчёт из южных городов. Туда отправлялись неудачники — для бесконечной и безнадежной войны с очередными группами шахидов-сопротивленцев. Надсмотрщики были необходимы, потому как техноценозы не должны становиться живыми, не должны обходиться без человеческих рук. И после очередного громкого взрыва, или разнесённого на молекулы восстания — они хором ныли о новой технике. Больше камер наблюдения, больше программ распознавания речи, больше аналитических серверов...

Идиоты. Лучше выкосить город и поставить к станкам мальчишек...

Зато — Ядикар не хотел быть в собственных глазах тираничным самодуром - неудачники получали шанс на возвращение. Полвека беспорочной службы, и можно снова пройтись по родным паркам. Материнский клан время от времени теряет своих. Если уж так редко получается кланами-новичками, то полувековой стаж не худшая проверка на удачливость и ум...

Коптеры взлетели почти бесшумно.

Несколько часов спустя, стоят перед своей дверью в клоповный улей, Полат сделал над собой усилие.

Надо было пригасить обиду, стереть фантазии о мести, стать подлинным зеркалом.

Пусть не получится на все сто, но для своих лучше постараться.

Фурора он не произвёл, потому как вернулся четвертым. Всё было как дурном коридоре зеркал — очень похожие слова, интонации, даже малость издевательские советы.

- Мне завтра лететь, - отзвуки мыслей Навии мягко колыхнулись внутри черепа.

В ответ Полат вообразил подобие маски, а ещё платья, в котором не так обидно будет выслушивать отказ от её тётки Яшми. Образ улыбки пришел в ответ.

- Полат! - Ли, сидевший у самого среза «яйца», передал образ ближнего коридора.

Пришлось выходить.

Зеленая плитка под ногами и полукружие потолочного свода.

Ли начал с нескольких секунд пустоты в мыслях, затем посыпались образы и цифры. И еще требование подумать самому.

Полёт на север — серьезно, мощно, группа в два десятка дельтапланов, и поведёшь её ты. / Нужна богатая добыча? / Тушки дикарей не пойдут, все равно за кровотару мало платят. / Что же? / Разнюхивай.Что с горным космодромом? / У нас ее пойдёт. Тибетское нагорье выше, там уже начали. / Они издеваются? / Да. Мы решили идти через биотех. В озере надо что-то разводить. / Из Арала мне бы не дали зачерпнуть и кружки воды. И тут воды мало.И сейчас не дадут. / На рынке много культур водорослей, купим что-то в тропиках. / Опасно — можем засраться. / И про это тоже думай.

Полат сел у стены, прикрыл ладонями глаза. По плиткам клацали каблуки уходящего вождя/лидера/командира. Разум понемногу становился зеркалом самого себя...

Многовато в этом доме чужих жучков. Многовато и сомнений в их головах. Какую мозаику из этого сложить — придется думать еще несколько месяцев.

* * *

Одна из промежуточных бронезаслонок. Командир всё тот же – Брондуков - только сейчас ему хуже. Кровь на повязках, он привалился к пульту управления и дышит через раз.

Со сломанными ребрами иначе не получается.

С ним один человек чуть старше возрастом, ещё два годных бойца с автоматами, и три женщины, которых окружающие считают пожилыми, ну а ещё половину столетия назад они бы смотрелись куда эффектнее. Один младенец.

И всё.

Отступил, называется, с предыдущей позиции. Получил пополнение.

Брондуков прислушивался к датчику — но снаружи ничего не шуршало, не топотало. Время от времени нажимает одну из кнопок на пульте. Бывает, после этого слышится взрыв. Но чаще – тишина.

- Вторую резервную подломили… - голос командира теперь с отдышкой.

- С угольной пылью почему не выгорело? – старик обращается к командиру как к младшему.

Тот только прикрыл глаза, опустил руки.

- Узнали как-то.

- Ты хоть выяснил рисунок атаки? Цель нападения?

- Дядя Женя, - Брондуков не стал открывать глаза, - Если бы я цель понимал, уже что-то придумал бы. Они ломятся к командному центру. Их два десятка. Для обычной банды это много. А на полную зачистку непохоже - Ефимовна сказала, что северней нас всё спокойней. Только за нас взялись.

Тут он спохватился, открыл глаза и повернул очередной тумблер.

Тишина.

- Вторая вентиляционная – всё. У перелётных какая-то новая техника. Вот как с ней бороться, дядя Женя?

- У Арзу что-то получается? – старик прилип к окуляру перископа, но там был только белесый туман.

- Те же яйца, вид сбоку.

- Что-то сдался ты быстро, Коля, - старик недоволен, - Нас же не танками убивать приехали, не с вертушками прилетели. Какие-то дегенераты с комбинезончиках, а ты сопли до пола распустил!

Он понемногу заводится.

- Я столько лет всё строил, тут каждый камешек перемерял, а ты тут разлёгся, как селёдка без шубы!! Думай!

- Дядя Женя… - командир вдруг понимает, что слова у него получаются заторможенными. На лице отражается испуг, он оглядывается на остальных, и двое уже спят, - Трево…

Он тянется к одной из кнопок, показывая своему старому учителю, что надо успеть её нажать.

Тот успевает.

Но этот жест, в сущности, мало меняет дело.

Люди засыпают.

На постах у тяжелых дверей и хитрых перископов. В оружейке, прямо с пулеметной лентой в руках. В лаборатории — рядом с колбой, что вот-вот треснет и содержимое зальёт огонь.

Старик Гипнос бьет людей под дых. Времени хватает разве что не мешком свалиться, а присесть, прислониться к стене и сползти на пол.

Ударная дюжина автоматчиков, лучше всего вооруженных людей на многие километры вокруг — просто разлеглась в наклонной вырубке. Арзу, засыпая, видел, как ведёт и ведёт их для решительного удара во фланг...

Кто-то успевает услышать сигнал тревоги – но противогаз, да еще шлем, это жутко неудобно. И в результате – один человек бодрствует, а вокруг лежат спящие. И нет сил быстро поправить дело.

Ефимовна несколько секунд просто мигает, не может сообразить, отчего падают люди за столом. Но да, она дышит воздухом из баллона.

Оборачивается. Выглядывает в сад. Шевеления нет. Поворачивает несколько тумблеров на пульте – везде молчание.

Если бы она могла прямо сейчас посмотреть на компрессорную станцию – комнату, почти целиком занятую улиткой здоровенного воздуходувного агрегата - то ей не в чем было бы упрекать бойцов. Все были в противогазах. Но если присмотреться, приблизить к глазам фильтр, то на нем видна простая строчка «срок годности до 2031 г.»

Впрочем, картина поражения и так вполне ясна. Всё кончено. Хотя нет, почти всё.

Она смотрит на большие наручные часы – на правой руке, с внутренней стороны запястья.

Ещё нужно время.

Первым делом – она надевает свою каску.

* * *

Дети, женщины, несколько подростков — идут по длинной-длинной вырубке. Своды нависают над головами, в ряд можно идти вдвоем-втроем. Они катят несколько тележек, утешают детей. Кто-то из подростков плачет.

Этот образ столько раз мелькал в самых разных книгах и фильмах, что и не сосчитать. Обычно авторы пытаются показаться эпичность действия, очередного исхода. Рассмотреть в маленькой кучке испуганных людей начало будущего народа. Здесь такого и близко нет – никаких мощных фонарей, что могли бы осветить вырубку, и никакого намека на цепочку огоньков – вокруг камень, и нет ракурса, чтобы показать перспективу.

Просто пятна света на стенах и рюкзаках, иногда – испуганные лица, чаще – придавленные отчаянием.

Но что будто пришло из кино - это висящая над людьми тень катастрофы, от которой они пытаются убежать.

Здесь и сейчас — это легкий сквозняк, что поддувает сзади.

Никто не падает и не прислоняется к стенке, чтобы минуточку вздремнуть. Просто жуткое отчаяние последних часов начинает понемногу переходить в оцепенение.

Некуда спешить, незачем идти, всё кончилось. Костенеют мысли — и вскорости за ними онемеют ноги. Может быть, не прямо сейчас, но откуда взяться здесь свежему воздуху?

Андрейка — брат Луши — снова и снова клацает затвором своего пустого карабина. Чем чаще слышны удары металла о металл, тем больше раздражаются люди вокруг. И когда заплакал младенец – Адрейке в спину прилетел тычок.

- Не дави.

Но вот Андрейку – нервы не отпускали. Хотелось бежать по потолку, орать, ну хоть в кого-то выстрелить. Нельзя.

- Это бу-удет наш после-е-едний и реши-и-и-ительный бо-ой, в бра-а-атстве наро-о-одов восста-анет ро-од людско-ой, - начал он с припева.

Новых тычков не прилетело, заткнуться никто не потребовал – мысли у матерей очень быстро переключились на ожидание того, что же будет за братство в Тюмени, если уж дойдут.

Андрейку такие ожидания не волновали.

Он собрался, поглубже вдохнул, и начал с первой строчки.

Ему не подпевали, и шаг не стал бодрей.

Просто мыслей становилось все больше, надежды и опасения расцвели своими красками, и отчаяние немного отошло в сторону. В камень. Пропустив людей к выходу.

* * *

Ефимовна вынимает из пульта странную, похожую на маленький тренажер, конструкцию. Сжимает её, пока не загорается зеленый огонёк. Потом поворачивает большой красный рубильник.

О нет, она ещё надеется – что Михалыч с дюжиной «шахтёров» смогут пробиться к компрессору и продуть помещения. Что, может быть, кто-то тоже успел надеть маску, и сейчас убегать по отноркам.

Стук в дверь.

В кабинет заходит один из штурмующих. Маскировка отключена, так что виден серо-черный комбинезон, сбруя военного снаряжения и похожий на мотоциклетный шлем. Забрало шлема становится прозрачным – и молодое лицо этого вампира вполне узнаваемо. Если бы только Ефимовна видела его раньше.

Но она даже испугаться не успевает. Старая привычка – доделывать дело, договаривать, доводить линию до края, а уж потом переживать – хоть до обморока.

Она усилием воли не смотрит на часы. Нельзя.

Незваный гость спокойно закрывает за собой дверь.

Нарочито медленно протягивает руку к ближайшему стулу, поворачивает его спинкой вперед, садится. Есть в нём что-то от машины.

- Меня зовут Ядикар. И ты сейчас тянешь время, старуха.

- Людмила Ефимовна. Получается, что ты тоже тянешь? – она не удивлена, не обрадована и даже не расстроена. Хоронометр не должен испытывать эмоций.

- Мне от вас – от всей Самары - нужно очень много.

- Ты всё забрал…

- Не то, что я могу забрать, а то, что вы можете сделать…

- Маловато осталось. Вон, схема технологий… - она кивает на стену, но Ядикар не шевелится.

- Нужна проверка электронных схем. Работники, которые смогут это сделать. Требуются мастерские – сборочные. Нужен свой программный код.

- И всё? – Глаза Ефимовны ироничны.

- Нет. Главное – биотех. Большая лаборатория. Подземная. С толковым персоналом, который не нужно учить, как правильно мыть руки.

- Твои запросы, вампир, мне мало интересны, - ей кажется, что провокация это лучший способ начать торговлю. И так потянуть время.

- Совершенно не нужны?

- Зачем?

- Затем, что с коптеров мы сможем выследить людей на день пути вокруг – по тепловому профилю. И убить каждого. Собрать кровотару. Или можем развернуться и уйти.

- Уйдешь, и что? Плакала твоя лаборатория…

- Сюда можно привезти с юга тысячу человек. Из лагерей. Они от счастья плакать будут. Ноги мне целовать и молиться. Но их придётся учить и, что важнее, сколачивать им общину. Дрессировать. Муторное и длинное дело, даже если копаешься у них в мозгах. Понимаешь, старуха, между чем я выбираю? – он протянул вперед руки, будто взвешивая на ладонях невидимые гири.

- И что они будут делать в развалинах? – Ефимовна пошевелила пускателем.

- Не так уж тут всё и развалится. Старые дикарские общины – это вечная проблема со взрывчаткой. Негодные провода. Безграмотные электрики. Целиком систему лет двадцать назад проверяли?

- Мы каждый год прозваниваем.

- Верю, - широко улыбнулся представившися чужи именем Полат, - Но это ведь не устраняет основного предмета нашей торговли? Сколько здесь нормальных электриков?

- Утром я могла бы назвать тебе их число.

- Плотина, комплекс на шесть подземных этажей, токарные и фрезерные станки, гальваника, немножко химии - капсюли. Я уже все посчитал – через человеко-часы.

- Счетовод, - ехидно отвечает Ефимовна. Но сейчас интонации голоса, плохо слышные через маску, это всё, что у неё есть.

- Важнее – сколько тебе пришлось казнить людей за прошедшие годы? Сколько от тебя убежало? Как тут учёба поставлена? Насколько хорошо тут всё устроено? В новом мире плохо получается считать на станковые пулеметы. Надо – на технологии и умения.

Куда важнее другое: перелётный заглянул в головы не только случайных бойцов, полчаса назад он вскрыл память Артёмовны. Эмоциональный рисунок общения, структура аргументации, соотношения статус-цель… Полат лишь опасался, что ему жутко недостает опыта. До того вампир лишь читал о подобном.

- Но ты уже смотрел по людям – скольких вы утащили! – в ней на секунду просыпается гнев, - Порылся в их головах.

- Потому выбирай – или новая жизнь, даже для тех, кого мы накачали снотворным. Или старая смерть – тоже для всех. Если взорвешься – нет смысла сохранять тут кого-то из прежних.

- Взорвусь я вместе с тобой, вампир.

- Доспех, вероятнее всего, выдержит. Наши откопают меня через пару дней.

- Верю, - Ефимовна улыбнулась во все свои зубные протезы. Решила, что уже можно смотреть на часы.

Ей почему-то вспомнился тот ливийский диктатор, который умудрился после бомбёжек десять лет партизанить в пустыне, а потом отвоевать свою столицу. Или это был его сын? Всё равно - у него ведь было за что воевать, и что выставлять на продажу…

* * *

В длинной-длинной вырубке цепочка уставших женщин и детей проходит поворот. Выход совсем рядом – разросшиеся корни кустов не могут скрыть дневной свет. Пора.

Луша возвращается за угол. Кладет в запылившиеся дыры пару брусков, похожих на старое мыло. Втыкает в них латунные стержни и, разматывая тонкие провода, возвращается к свету. Кто-то уже у выхода, пытается сдвинуть корни.

- Можно я? – Андрейка все-таки неугомонен.

- Пробуй, - пустота в ней никуда не ушла. Просто инструкции и выученные приказы жили своей жизнью.

Тот зажимает контакты.

Хлопок, не такой уж и громкий, грохот, пыль. Даже земля под ногами толком не содрогается. Но ход позади завален, и сейчас это самое главное.

- Луша, а отец тебе оберег родовой отдал?

Она секунду не понимает – палатка, бегство, Юрий, всё вертится в памяти суетливым болезненным хороводом.

- Ну это… ключ дедовский, чтобы домой вернуться. Он сказал, что как вырасту, мне отдаст.

Луша вдруг хватает Андрейку за плечо, разворачивает к себе лицом.

- Там овраг и лес начинается. Заряжай карабин. Но из-под крон вылазить нельзя. Ты понял, охотник?

- Да понял, понял… - тот обиженно супится.

* * *

Ефимовна всё смотрит на часы. Вампир молчит.

Всё сказано, да и к чему слова, если уж сколько десятилетий роли расписаны — а драма всё идёт на подмостках...

Неловко, левой рукой, она снимает шлем. Потом начинает вытаскивать аккумуляторы из пускателя.

Полат поднимает забрало, смотрит на неё. Он ещё не чувствовал вот такой, кривобокой и странной, надежды. Но вполне узнаёт эту горячую веру в будущее. Можно порыться в хламе и узнать оставшиеся закладки, схемы обороны – но это уже прошлое. Не интересно. Важнее другое.

- Твой преемник – ты уверена, что он сможет удержать ситуацию в Самаре?

Ефимовна совершенно не удивляется.

- У Михалыча всё получится. Надёжный и всё про всех знает. Если выдыхаться начнёт, то Арзу следующий.

Полат согласно кивнул.

Пускатель погас. Система подрыва выключилась.

- Сейчас мы уйдём. Все. Из ваших возьмём троих. Назовём их ммм… неудачниками. Но через сутки я пришлю эмиссара. Быть перед ним без шлемов и пускать куда угодно.

Ефимовна могла бы вскинуться – говорил же про жизнь для всех! Но сейчас это абсолютно неважно.

- Принято к исполнению.

* * *

Юрия выдернул из сна голос Ефимовны по внутренней связи.

- Перелётные ушли! Кто уже проснулся!!! Надо быстро вернуть эвакуацию! Кто проснулся?

Он валялся в коридоре, у стенки. На руках следу от жгута, в голове – колокольный звон. Болит щека, брюхо, что-то с мизинцем левой руки – кажется перелом. Ключ остался на шее – удача с ним.

Луша, она же была в списке…

Поднялся и, шатаясь, пошел к гаражу. Колокола в голове быстро затихали.

На всю Самару был единственный мотик – хороший, больше чем в сотню лошадок. На экстренный случай.

Стоило пару секунд подумать, и сложился толковый план: от выхода они могли уходить пятью тропами, надо сделать малое кольцо, понять, какую выбрали, а потом уже догнать…

И получаса не прошло, как срезав дорогу через прогалину, и осторожно, чтобы не убиться по дурости, притормаживая на слое иголок, Юрий въехал в сосновый бор. Сквозь редковатые стволы старых деревьев отлично можно было разглядеть цепочку. Да и его заметили.

И тут, на последних выдохах вампирской отравы, и совершенно непонятного сегодняшнего костоломного сражения, Юрий понял другое. То чувство восторга, что он испытывал к Луше, то солнечное вдохновение – оно исчезло. Слишком уж оно было хрупким, и не зря он так боялся расставания, когда возвращался за камазом.

Теперь он проживёт жизнь с женщиной – приятной? уютной? домашней? - которую не любит. Но сегодня они живы, Самара уцелела, всё ведь хорошо?

- Ау-у-у!!! – замахал рукой, - Свои! Луша!!!

* * *

Кабинет Ефимовны с видом на подземный сад — ставни открыты.

На грядках копошится кто-то из подростков – Андрейка? Ефимовна сейчас не узнаёт его - весь в пыли, только вернулся из каменных лабиринтов и лесной прогулки, теперь пытается найти что-то вкусное. Это против правил. Но вместе с выжившим пареньком ещё не вернулась дисциплина. Скоро, совсем скоро будут новые объявления по внутренней связи, старшины построят и накажут. Сейчас — воля.

Но если не смотреть вдаль, то заметно, что бронестекло покрылось редкой сеткой трещин

Ефимовна сидит за своим столом, опираясь подбородком на сцепленные пальцы. Столешница – единственное, что есть чистого, убранного в кабинете. Перед ней графин синего стекла и полдюжины рюмок-неваляшек. Пахнет ликером — только вот закончилось совещание, заодно и помянули.

Вокруг стола ходит Михалыч, рубя воздух своей единственной рукой.

- Мы наконец-то вытянули счастливый билет. В кои веки! Мы под крышу подвелись! Кто нас теперь штурмовать будет? Кто? Да всё чудесно! – он переводит дух, и продолжает вполне деловым голосом, - Надо легенду клепать, для детей. Чтобы через десять лет секрет не выплыл, если сюда из другого клана прилетят.

Тут его снова прошивает искрой энтузиазма.

- Ефимовна-а! - трясёт её за плечо, - если нам подкинут хотя бы один универсальный принтер, пусть даже самый маленький – закроем проблемы с механикой.На два поколения застраховались! Да наши внуки в своих постелях умрут…

Она спокойно опускает руки на стол. Разлепляет ссохшиеся губы.

- Приговор я подписала, Михалыч. Через десять лет тут не останется людей. Или съедут на юга, уже с клыками, или пойдут охотиться на своих.

Михалыч отмахивается.

- Община жива, и какие другие варианты были? Да никаких... А так, - он наклоняется к её уху, - Люда, перспективы открылись, маленькие-маленькие. Для игры возможности. Думать нельзя, но думать надо.

Однако, видя её равнодушное лицо, отодвигается, даже отступает.

- Ефимовна, у тебя выхода всё равно не было.

- Не было, - соглашается она, - Я всю жизнь с ними воевала и в конце продалась. Теперь ты главный.

Она достает пистолет, а однорукий старик просто не успевает ей помешать.

Сентябрь 2018