Пепел последнего рассвета. Семнадцатая смерть

Глава 1. Восемнадцать минут

Холод вернулся раньше памяти.

Максим лежал на чём-то твёрдом и слушал, как с потолка капает вода. Капля, тишина, капля. Он начал считать паузы: семь секунд, потом снова семь. На одиннадцатой капле он открыл глаза, потому что лежать вслепую стало страшнее, чем смотреть.

Над ним висел потолок в жёлтых разводах. Из шести светильников горел один, у дальней двери, и в его свете медленно плавала пыль. Пахло сыростью, спиртом и чем-то сладковатым, от чего сжималось горло.

Он сел. Металлический стол под ладонями был ледяной, на нём остался влажный след его спины. Больничная рубашка, босые ноги, на левом запястье повязка, серая и заскорузлая от засохшей крови. Он потянул за край. Бинт отходил вместе с кожей, и Максим, сцепив зубы, сорвал его разом.

На внутренней стороне запястья кто-то процарапал две строки. Неглубоко, иглой или кончиком ножа, неровными печатными буквами:

«ТЫ УБИЛ ЕЁ СЕМНАДЦАТЬ РАЗ.

НЕ ДАЙ ЕЙ УМЕРЕТЬ В ВОСЕМНАДЦАТЫЙ».

Он перечитал. Буквы остались прежними. Семёрка была без перекладины. Так её писал он сам, со школы, и от этой мелочи по спине прошёл холод сильнее, чем от стола.

— Кого? — спросил он вслух. Голос сел, получилось сипение.

Ответ лежал на соседнем столе.

Женщина, лет тридцати пяти, может, сорока. Светлая рубашка, такая же больничная, как у него. Серебристые волосы рассыпались по металлу, одна рука свесилась вниз, и пальцы почти касались пола. Над левой бровью белел старый шрам, тонкий, как нитка.

Максим слез со стола. Ноги подогнулись, он ухватился за край и постоял, пока пол не перестал крениться. Потом подошёл и прижал два пальца к её шее. Кожа была прохладной, но ещё не ледяной. Пульса не было.

Он смотрел на её лицо и не узнавал его. Ни имени, ни голоса, ни места, где они могли встречаться. А в груди при этом что-то провалилось, резко, как будто он стоял над шахтой лифта и кто-то убрал из-под ног кабину. Лицо было чужим. Горе было его собственным.

— Простите, — сказал он. Кому, он не знал.

Руки начали работу, которую голова ещё не вспомнила. Он повернул её голову набок, придерживая затылок. Под волосами нашлась рана. Удар тупым предметом, один, точный, сзади и чуть сверху. Кровь под головой потемнела и загустела: час, может, полтора. Ногти чистые, костяшки целые. Она не сопротивлялась. Либо не ждала удара, либо доверяла тому, кто стоял у неё за спиной.

«Я следователь», — подумал он. Мысль пришла не воспоминанием, а привычкой, так рука сама находит выключатель в темноте знакомой квартиры.

На её запястье был пластиковый браслет: «СОЛЬ Е. НОСИТЕЛЬ 17». Носитель чего? Он оглядел себя. Браслета у него не было. Был только текст, вырезанный в коже.

Кто стоял у неё за спиной полтора часа назад? Он посмотрел на свои руки. Чистые, под ногтями пусто. Это ничего не доказывало, и он это понимал лучше, чем хотел бы.

На стене между столами вспыхнул экран старого терминала, мутный, с выгоревшей полосой посередине. «ИДЕНТИФИКАЦИЯ». Под надписью светился считыватель.

Максим помедлил и приложил палец.

«РЕЙН МАКСИМ АНДРЕЕВИЧ.

СЛЕДОВАТЕЛЬ АРХИВНОГО НАДЗОРА, 2 КЛАСС.

СТАТУС: УМЕР. 09.04.2297».

В углу экрана стояла сегодняшняя дата: 14.03.2306. Девять лет. Он убрал палец и приложил снова, будто машина могла передумать. Экран мигнул и добавил строку:

«ПРОБУЖДЕНИЕ ПРЕЖДЕВРЕМЕННО. ОНА ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ ЖИВА».

— Кто «она»? — спросил он у экрана. — Эй. Кто она?

Терминал погас.

В коридоре что-то лязгнуло. Потом ещё раз, через одинаковые промежутки. Шаги. Тяжёлые, мерные, без шарканья. Так не ходят уставшие санитары в конце смены.

— Объект Рейн, — сказал голос из-за двери. Мужской, спокойный, приятный, как у диктора прогноза погоды. — Подтвердите присутствие.

— А кто спрашивает?

— Комплекс завершения. Сохраняйте неподвижность. Процедура займёт меньше минуты.

Уточнять, что за процедура, Максим не стал. Он огляделся. Два стола, тело, шкаф с выбитым стеклом, раковина. У двери висел красный пожарный щит: огнетушитель, багор, топор с облупившейся ручкой. Он сорвал топор. В углу была ещё одна дверь, узкая, с надписью «Подсобное», на навесном замке.

Первый удар соскользнул. Второй погнул дужку. Шаги за дверью остановились.

— Объект проявляет сопротивление, — сообщил голос тем же тоном. — Переход к принудительному завершению.

Третий удар. Замок отлетел и звякнул о кафель. Над головой Максима хлопнуло, и с потолка ему на плечи посыпалась штукатурка, мелкая и тёплая. Он не обернулся и рванул дверь на себя.

— Не туда, — сказал тонкий голос.

В подсобке, между стеллажами с бельём, стояла девочка. Лет одиннадцати. Жёлтый дождевой плащ на два размера больше нужного, капюшон откинут, тёмные волосы стянуты резинкой. Под мышкой она держала плюшевого медведя без одного уха. На носках её ботинок лежал пепел, чёрный и свежий, ещё не растоптанный.

— Ты откуда взялась?

— Из коридора. — Она кивнула куда-то в сторону. — Там вниз. Пошли, папа.

Выстрел напугал его меньше, чем это слово. Максим стоял с топором в руке и смотрел на неё, а в голове было пусто, как в выметенной комнате. Ни дня рождения, ни первого шага. Он не знал даже, как её зовут.

— Папа, — повторила девочка терпеливо, как повторяют взрослому, который плохо слышит. — Он сейчас войдёт.

За спиной снова хлопнуло. Пуля ушла в стеллаж, и стопка простыней медленно сползла на пол.

Девочка показала на стену. Там стоял высокий железный шкаф для инвентаря. Максим упёрся в него плечом, и шкаф с визгом поехал по кафелю, открывая чёрную щель и запах подвала. Девочка нырнула туда первой, ловко, будто проделывала это не раз. Он втиснулся следом и ободрал плечо о край.

Лестница уходила вниз, бетонная, без перил, с мокрыми ступенями. Девочка бежала впереди, жёлтый плащ мелькал в темноте, как фонарик. Наверху в шкаф ударили, раз и второй, и металл загудел.

— Как тебя зовут? — крикнул он ей в спину.

Она не обернулась.

— Ты всегда спрашиваешь на лестнице.

Внизу была стальная дверь с колесом запора и сканером ладони. Максим приложил руку, потому что больше ничего не оставалось. Сканер подумал и зажёгся зелёным.

«ПРИВЕТСТВУЕМ, АРХИТЕКТОР».

— Я не… — начал он и замолчал. Спорить было не с кем.

Колесо провернулось само. За дверью открылся зал такого размера, что свет единственной лампы под потолком не доставал до дальней стены. Ряды машин под брезентом. Под тканью угадывались плечи, локти, сложенные механические руки. Пахло маслом и холодным железом.

На лестнице лязгнуло. Шаги, ровные, без спешки.

Девочка прошла между рядами, не оглядываясь, и остановилась у одной из фигур. Эта была выше остальных на голову, и брезент на ней был старее, весь в пятнах.

— Каин, — сказала она. — Проснись.

Брезент шевельнулся. Машина поднималась медленно, с шипением гидравлики. Ткань сползла с бронированных плеч, с вмятин и сварных швов, с полосы старой краски, где когда-то стоял номер. В голове-коробе зажёгся синий глаз. Он прошёл по девочке и задержался на Максиме.

В дверях зала появился преследователь. Теперь Максим его разглядел: человеческий рост, серый корпус, гладкая маска без рта, в руке короткоствольное оружие. Серый поднял ствол.

Каин сделал два шага. Для такой громадины он двигался невозможно быстро. Он перехватил серого за руку и за голову, и Максим услышал хруст, с каким на морозе ломается пластик. Серый ещё пытался договорить: «Процедура… завершения…» Каин опустил его на бетон и надавил. Голос оборвался.

Потом Каин опустился на одно колено перед девочкой, и пол под ним дрогнул.

— Объект Лея Рейн обнаружен, — сказал он низким голосом с хрипом, будто динамик давно не чистили. — Объект Максим Рейн обнаружен. Директива защиты возобновлена.

Лея. Максим повторил имя про себя. Внутри ничего не отозвалось.

— Какая директива? — спросил он.

— Ваша. Переданная девять лет, четыре месяца и одиннадцать дней назад.

— Я тебе ничего не передавал.

— Передавали. — Каин повернул голову к стене, и там засветился длинный экран во всю секцию. — Запись приложена к директиве. Воспроизвожу.

На экране появился человек. Максим узнал его не сразу, а когда узнал, захотел отвернуться. Это был он сам, только старше и худее, с серой щетиной и ссадиной через всю щёку. Он сидел где-то в темноте и говорил слишком близко к камере.

«Если ты это слушаешь, значит, мы опять не успели, — сказал тот Максим. Запись трещала. — Слушай, времени у тебя мало. Забери Лею. Ни на кого её не оставляй. Не верь тем, кто предложит вернуть тебе прошлое бесплатно. Даром ничего не бывает, а это особенно. И… — он потёр лицо ладонью, — не спрашивай её, кем была женщина в палате. Не сегодня. Ей и так…»

Запись оборвалась на полуслове.

Максим постоял, глядя на тёмный экран. Потом посмотрел на девочку. Она держала медведя обеими руками и смотрела в пол.

Он знал, что спрашивать нельзя. Его собственный голос только что просил об этом.

— Кем была та женщина?

Лея подняла глаза. Сухие.

— Мамой, — сказала она.

Под потолком один за другим загорелись красные плафоны. По залу прокатился женский голос, вежливый и ровный:

«Внимание. Восемнадцать минут до рассветной активации сектора. Солнечные заслонки будут открыты в шесть часов ноль-ноль минут. Всем, кто находится в секторе, проследовать в укрытия».

— Что будет, когда откроют заслонки? — спросил Максим.

— Свет войдёт в больничный сектор, — ответил Каин. — Сектор признан непригодным. Свет его очистит.

— А она? Там, наверху.

— Тело будет очищено вместе с сектором.

Максим посмотрел на лестницу. Восемнадцать минут. Подняться, взять её на руки, пронести через коридор, где ходят серые с оружием. Похоронить женщину, имени которой он не знает.

Лея взяла его за руку. Ладонь у неё была маленькая и очень холодная.

— Её там уже нет, — сказала она. — Я тебе потом объясню. Ты всё равно не поверишь.

Каин подошёл к дальней стене, упёрся ладонями в створки со стёртой надписью «ТРАНСП. ТУННЕЛЬ 4» и развёл их. Металл заскрежетал. Из темноты потянуло сквозняком, пылью и гарью.

— Вам нужно идти, Архитектор.

— Не называй меня так.

Синий глаз мигнул.

— Как пожелаете. Максим.

«Семнадцать минут до рассветной активации».

Он посмотрел на запястье. Царапины налились красным и дёргались в такт пульсу. «ТЫ УБИЛ ЕЁ». Может быть, и убил. Он не помнил. Но полтора часа назад у неё за спиной кто-то стоял, и этот кто-то положил его на соседний стол, чтобы он проснулся рядом с ней.

Лея потянула его за руку. Он пошёл, сначала шагом, потом бегом, и жёлтый плащ снова замелькал впереди. Каин сдвинул створки за их спинами. Где-то наверху остались больница, лестница и женщина с серебристыми волосами, до которой через семнадцать минут доберётся солнце.

Глава 2. Город под стеклом

Туннель кончился через двадцать минут бега. Каин ждал их у грузовой платформы, где на рельсах стояла капсула, ржавая, с выбитым боковым окном. Он открыл дверь и пропустил Лею вперёд.

Внутри, под сиденьем, лежала сумка. Брезентовая, перетянутая ремнём. Лея вытащила её и бросила Максиму на колени, будто знала, где искать.

— Твоя, — сказала она.

В сумке были штаны, свитер с заштопанным локтем, ботинки и куртка с капюшоном. Всё его размера. На дне лежал металлический жетон на цепочке и сложенная бумажка. Он развернул её. Тем же почерком, что на запястье, было написано: «Ботинки жмут в левом. Терпи».

Левый жал.

Капсула дёрнулась и поползла вверх по наклонному рельсу. Где-то впереди завыли сирены, сначала одна, потом ещё несколько, вразнобой, и вой поплыл над туннелем, как над водой.

— Утренняя молитва, — сказала Лея.

— Что?

— Так говорят. Пока воют, заслонки закрыты. Значит, всё нормально.

Капсула выползла из туннеля на открытую эстакаду, и Максим увидел город.

Купол был огромный. Снаружи, со стороны эстакады, стекло покрывал пепел. Он лежал слоями, местами осыпался, и сквозь проплешины пробивался свет. Внутри горели окна, тысячи окон, ярусами, один над другим. Внизу открывались лавки. Торговцы выкатывали к прилавкам бочки с водой и обклеивали их ценниками. Дети в одинаковых серых куртках шли колонной к учебным лифтам, и последний мальчик в колонне на ходу ел что-то из бумажного кулька.

Обычное утро. Внизу никто не знал, что в больничном секторе сейчас открываются заслонки.

Максим посмотрел на часы над платформой. 06:02.

— Мне нужен врач, — сказал он. Плечо, ободранное о шкаф, кровило через свитер, а царапины на запястье горели, будто их натёрли солью.

Каин повернул к нему синий глаз.

— Повреждения не угрожают жизни. В ближайшем пункте помощи потребуют вашу биометрию.

— И узнают, что я умер девять лет назад.

— Скорее узнают, что вы живы сейчас. Это хуже.

Лея засмеялась, коротко, и сразу замолчала, словно смех вырвался без разрешения. Она сидела на краю сиденья и держала медведя на коленях. Максим разглядел, что одна лапа у медведя пришита не ниткой, а тонкой проволокой. Стежки были ровные, аккуратные. Взрослые.

— Кто ему лапу пришил?

— Ты, — сказала Лея. — Нитки кончились.

* * *

Каин остался в служебном проходе за рынком. Из ящика у стены он достал грузовой брезент и накинул на плечи, как плащ. Под тканью он стал похож на погрузчик, каких на нижних ярусах ходило десятки. Ростом, правда, выше любого.

— Я буду рядом, — сказал он. — Если позовёте, услышу.

Рынок начинался прямо у выхода из прохода. Прилавки стояли так плотно, что между ними протискивались боком. Пахло жареным тестом, мокрой одеждой и озоном от старых ламп. Торговали водой, фильтрами, батареями, обувью с чужой ноги. И стеклом.

Стекло было почти на каждом втором прилавке. Маленькие прозрачные пластины, с ноготь, разложенные на чёрном бархате. Иногда под пластиной лежала бумажка с надписью от руки: «Море, лето, 4 ч.», «День рождения сына», «Первый поцелуй, без гарантии».

Максим остановился у прилавка с медикаментами. Торговец, лысый, с лупой на ремешке через лоб, глянул на его куртку, на ботинки, на руку.

— Бинт, — сказал Максим. — И что-нибудь от заражения.

— Чем платить будешь?

Максим вытащил жетон. Торговец взял его двумя пальцами, поднёс к лупе и долго смотрел, поворачивая к свету. На металле под определённым углом проступал узор, мелкий, как отпечаток пальца.

— Откуда у тебя музейная вещь?

— От отца.

— Повезло отцу. — Торговец положил жетон на весы, хотя весил он граммы. — Лет десять назад за такой давали три месяца еды. Сейчас дам бинт и две ампулы. Металл никому не нужен, если в нём памяти нет. А в этом пусто. Стёрто.

— Кем стёрто?

Торговец пожал плечами и выложил на прилавок бинт в бумажной обёртке и две ампулы с мутной жидкостью.

— Мне почём знать. Берёшь или нет?

Максим взял.

У соседнего прилавка пожилая женщина в тёмном пальто держала сумочку обеими руками, как держат что-то, что могут отнять. Напротив сидела оценщица, молодая, в нарукавниках, с прибором на столе. Прибор был похож на старый микроскоп, к нему тянулся провод с мягким обручем на конце.

— Свадьба, — сказала оценщица, глядя на экран прибора. — Полная запись, с запахами. Хорошая, чистая. Сорок часов фильтрации, больше не дам.

— Мужа нет уже три года, — сказала женщина. — Это всё, что от него… Разве это ничего не стоит?

— Для вас стоит много. Для рынка сорок часов.

Женщина помолчала. Потом кивнула и сама надела обруч на голову, поправив седую прядь. Оценщица нажала кнопку. Прибор щёлкнул, пискнул, и из боковой щели выползла стеклянная пластина. Оценщица подцепила её пинцетом и положила на бархат.

Женщина сняла обруч. Посидела. Погладила безымянный палец, на котором ничего не было, только светлая полоска кожи. Потом коснулась щеки, посмотрела на мокрые пальцы и растерянно спросила у оценщицы:

— Почему я плачу?

Оценщица протянула ей талон на фильтрацию и ничего не ответила.

Максим отвернулся и пошёл дальше, быстрее, чем нужно. Лея догнала его и взяла за рукав.

* * *

Свою квартиру он помнил точно. Верхний ярус, сектор «Д», дом с зелёной дверью, четвёртый этаж, справа. В прихожей крючок, на котором вечно висела одна куртка. На стене в комнате диплом в рамке, кривой, потому что гвоздь вбит неудачно. Он помнил, как вбивал этот гвоздь. Неделю назад? Две?

Дверь оказалась синей. Номер на ней был новый, пластиковый.

Он постучал. Открыла женщина лет тридцати с ребёнком на руках. За её спиной, на той самой стене, висели детские рисунки и полка с игрушками.

— Простите, — сказал Максим. — Я… здесь жил. Рейн. Максим Рейн.

Женщина смотрела на него, и он видел, как у неё меняется лицо. Сначала вежливое недоумение, потом что-то похожее на страх. Она отступила на шаг и прижала ребёнка к себе.

— Нам эту квартиру дали шесть лет назад, — сказала она. — По реестру. Прежний хозяин умер, так нам сказали.

— Я жил здесь неделю назад.

— Мужчина. — Она говорила тихо, чтобы не напугать ребёнка. — Я не знаю, кто вы. Пожалуйста. Уходите.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок, потом второй.

Максим постоял на площадке. Внизу на лестнице сидела Лея и ковыряла ботинком трещину в ступеньке.

— Ты опять будешь искать себя? — спросила она, не поднимая головы.

— А что мне ещё делать?

— Иногда ты находишь. — Она наконец посмотрела на него. — Потом становишься злым.

— На кого?

Лея не ответила. Внизу, во дворе, на стене дома напротив зажёгся общественный экран, и двор наполнился голосом.

На экране стоял мужчина лет шестидесяти, высокий, в тёмном костюме без украшений. Серебристые волосы были зачёсаны назад. Внизу экрана шла строка: «Председатель Совета Архивов В. Арден».

— …стабильность, — говорил Арден спокойно, без нажима, так говорят люди, которым незачем убеждать. — Новая партия фильтров поступит в нижние сектора до конца месяца. Мы понимаем, как трудно сейчас многим семьям. Именно поэтому прошлое должно храниться в надёжных руках. Тот, кто владеет памятью без контроля, владеет вашим будущим.

Максим смотрел на его волосы. Такого же цвета были волосы у женщины на столе.

Экран мигнул. Арден исчез. На его месте появилось лицо Максима, крупно, анфас. Снимок был старый: он там моложе и без щетины, но спутать было нельзя.

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ. Лицо, представляющее угрозу городской безопасности. Возможно использование поддельных биометрических данных. При обнаружении немедленно сообщить в Архивный надзор».

Во дворе было человек десять. Двое мальчишек с мячом. Старик на лавке. Женщина развешивала бельё на верёвке между окнами. Мальчишки посмотрели на экран, потом на лестницу, где стоял Максим. Один толкнул другого локтем.

Старик на лавке медленно поднял голову.

Максим натянул капюшон. Лея уже стояла рядом и держала его за руку.

Из прохода между домами вышла громадная фигура под брезентом. Каин прошёл через двор неторопливо, как погрузчик по своим делам, и остановился прямо под камерой на углу, закрыв её плечом.

— Нам пора, — сказал он.

Они ушли через проход. Мальчишки смотрели им вслед, пока один из них не крикнул что-то и не побежал в подъезд. Максим прибавил шагу. Он прожил в этом городе всю жизнь, какую помнил. Знал, где на третьем ярусе пекут лучший хлеб, какой лифт застревает между этажами, через какой двор можно срезать к станции. А сейчас каждый двор смотрел на него окнами, и в каждом окне мог стоять человек, который уже набирает номер Архивного надзора.

Глава 3. Женщина с двумя смертями

Чем ниже они спускались, тем хуже становился воздух. На верхних ярусах пахло водой и выпечкой. На нижних пахло раскалённой изоляцией, дешёвым хлебом из серой муки и пылью. Пыль была везде: в швах оконных рам, в трещинах ступенек, на подоконниках серой бархатной полоской. Фильтры здесь меняли редко. Люди ходили с платками на лицах и, если спросить, говорили, что это привычка.

Каин вёл их по служебным лестницам, где не было камер. Дважды он останавливался и стоял неподвижно, пока мимо по соседнему коридору не проходили патрульные. Лея в такие минуты прижималась к стене и задерживала дыхание. Максим заметил, что она делает это раньше, чем Каин останавливается.

— Ты их слышишь? — спросил он шёпотом.

— Нет. Я вижу, как он думает.

Он хотел переспросить, но Каин уже двинулся дальше.

Мастерская пряталась в тупике седьмого нижнего яруса, между закрытой столовой и складом. Узкая дверь, мутное окно, вывеска над входом с половиной перегоревших букв: «РЕМОНТ ПАМЯТИ. БЕЗ ГАРАНТИИ». Внутри горела одна настольная лампа.

Каин остался снаружи. Максим толкнул дверь, и над ней звякнул колокольчик.

За столом, заваленным разобранными приборами, сидела женщина. Она подняла голову от лупы.

Серебристые волосы. Шрам над левой бровью, тонкий, как нитка.

Максим остановился на пороге. Он слышал, как за спиной закрылась дверь и колокольчик звякнул ещё раз.

— Вы мертвы, — сказал он.

— Да, — ответила она. — Сегодня утром это была правда.

Она отложила лупу, вытерла пальцы о тряпку и показала на табурет у стола.

— Садитесь. Вы плохо выглядите.

Максим не сел.

— Я проверял ваш пульс. Два часа назад. У вас была проломлена голова.

— Голова была не моя. — Она помолчала. — То есть моя. Но не эта. Тело погибло, Максим. Копию сознания сняли вчера вечером, и сегодня её перенесли в другой носитель. В это тело. Я понимаю, что утешения в этом мало.

— Утешения? — Он услышал, что повышает голос, и не смог остановиться. — Меня ищет весь город. За ваше убийство.

— Не в первый раз, — сказала она тихо.

Лея протиснулась мимо него и бросилась к столу. Женщина поднялась ей навстречу, развела руки, и Максим увидел, как она на долю секунды замерла. Её взгляд скользнул по лицу девочки, будто сверялся с чем-то внутри. Потом она обняла Лею. Осторожно, бережно, как обнимают племянницу, которую не видели несколько лет.

Лея тоже это почувствовала. Она отстранилась первой и посмотрела снизу вверх.

— Ты опять забыла, как я зову медведя?

Женщина опустила глаза.

— Расскажи мне.

— Нет, — сказала Лея. — Сама вспомни.

Она отошла к окну и села на подоконник спиной к ним, обняв медведя. Женщина постояла, потом повернулась к Максиму.

— Ева, — сказала она. — Ева Соль. Вы этого тоже не помните, да?

— Нет.

— Пойдёмте. Здесь окно на улицу.

* * *

Задняя комната была без окон, с обитыми войлоком стенами. Ева закрыла дверь, повернула какой-то тумблер на стене, и в углу тихо загудел прибор с мигающей зелёной лампочкой.

— Глушитель, — сказала она. — Городские камеры здесь слепые. Ненадолго.

Она села на ящик, Максим на другой. Между ними стоял стол с остывшим чаем в кружке.

— Объясняйте, — сказал он.

— Есть резервные носители. Биологические. Выращенные тела без собственной личности. Их держат для людей, чья память слишком ценна, чтобы её потерять. Учёные, архивисты. Я. Перед опасной работой с человека снимают копию и записывают в хранилище. Если он погибает, копию переносят в носитель.

— Значит, вы бессмертны.

— Нет. — Она покачала головой. — Сознание никуда не переходит. Та женщина, которую вы видели утром, умерла. Насовсем. Я получила то, что с неё сняли вчера вечером, и больше ничего. Всё, что было с ней после записи, исчезло вместе с ней.

Максим подумал о ране на затылке. Удар сзади. Ни следа борьбы.

— Вы не знаете, кто вас убил.

— Нет. Последнее, что я помню, это кабинет записи. Вечер, восемь часов, лаборант говорит: «Не моргайте». — Она взяла кружку, повертела и поставила обратно. — Потом я открыла глаза здесь, сегодня в пять утра. Меня перенесли сюда спящей. Я не знаю, кто это сделал и зачем. Я даже не знаю, зачем она… я… пошла ночью в больничный сектор.

— А кто знал, что вы там?

Ева посмотрела на него. Долго, внимательно, и Максим понял, что так же, наверное, смотрела на него та, первая, которую он не помнил.

— Вы всегда первым делом спрашиваете это, — сказала она.

— А вы всегда не отвечаете?

— Я не знаю ответа. Это другое.

Он помолчал.

— И не называйте меня ею, — добавила Ева. — Целиком. Я многое помню. Но не её последние часы. А это, может быть, самое важное, что с ней было.

Максиму стало неловко, почти до тошноты. Он сидел напротив человека, которого не помнил, и одновременно напротив родственницы человека, которого не помнил. Он не знал, как к ней обращаться. Не знал, можно ли её жалеть.

— Сколько вас было? — спросил он.

Ева отвела взгляд.

— Достаточно, чтобы я перестала считать это спасением.

Зелёная лампочка на глушителе мигнула и стала жёлтой. С улицы донёсся низкий голос Каина, через дверь, через войлок:

— Патруль. Два квартала. Движутся сюда.

Ева встала.

— Задний ход через канал обслуживания. Дайте руку.

— Зачем?

— Дайте.

Он протянул левую. Ева взяла его за запястье, повернула к лампе и прочитала царапины. Губы у неё шевельнулись, но вслух она не сказала ничего.

— Почерк ваш, — сказала она наконец. — Вы всегда пишете семёрку без перекладины. Даже на рапортах. Вас за это ругали.

— Зачем я вырезал это на себе?

— Чтобы не забыть приказ. — Она отпустила его руку. — Приказ, которому нельзя доверять.

— Чей приказ?

— Ваш собственный.

Она отвернулась к полке, сгребла в сумку какие-то приборы, батареи, свёрток с инструментами. Максим стоял и смотрел на стол. Под кружкой с чаем лежала фотография, уголок торчал наружу. Он потянул.

На снимке были трое. Он сам, Ева и Лея, но Лее там было лет шесть, не больше. Они стояли под искусственным деревом в парке, где ветки были из гнутой проволоки, а листья из зелёного стекла. Ева смеялась, запрокинув голову. Лея сидела у него на плечах и держала его за уши. А он улыбался. Широко, легко, с прищуром. Максим смотрел на своё лицо и не мог вспомнить, когда в последний раз улыбался так. Ни в каком году, который он помнил.

Ева положила ладонь на снимок и прижала его к столу.

— Не сейчас.

— Это моя семья?

Она помолчала.

— Когда-то мы так себя называли.

В переднюю дверь постучали. Три коротких удара. Один длинный.

Ева побледнела так быстро, будто из неё разом выпустили кровь.

— Это не патруль, — сказал Максим. Он смотрел на её лицо. — Вы знаете, кто так стучит.

— Они нашли мастерскую, — сказала она, будто не услышала.

— Кто «они»?

Снаружи снова постучали. Тот же ритм. Три коротких, один длинный. Терпеливо, по-свойски.

Дверь в заднюю комнату открылась, и в проёме встал Каин. Брезент он скинул. Повреждённую правую руку, с вмятиной на предплечье, он поднял и упёр в косяк, перекрыв проход собой.

— Канал обслуживания свободен, — сказал он. — Тридцать секунд.

Ева рванула штору на задней стене. За ней оказалась низкая железная дверца. Лея уже стояла рядом, хотя Максим не видел, когда она слезла с подоконника.

Он нагнулся к лазу и в полированном боку стального шкафа увидел отражение Евы. Она стояла за его спиной и беззвучно шевелила губами. Одно и то же, снова и снова. Он разобрал по губам только последние слова.

«…не в восемнадцатый раз».

Глава 4. Цена счастливого дня

Канал обслуживания вывел их под рынок памяти. Наверху, сквозь решётку, Максим видел ноги, прилавки и стеклянный блеск на бархате. Он узнал торговые ряды: те же, где утром менял жетон на бинт. Только теперь у входов стояли патрульные, а над рядами висели дроны контроля, маленькие, с красными глазками, и медленно поворачивались, как головы птиц.

— После объявления перекрыли выходы, — сказал Каин. — Проверяют лица.

— Обойти можно?

— Можно пройти насквозь. Обойти дольше.

Ева посмотрела на Лею. Девочка сидела на корточках у стены и тёрла глаза кулаком.

— Насквозь, — сказала Ева.

Каин нашёл в нише свёрнутый плащ грузового перевозчика, оранжевый, с полосой светоотражателя, и надел его. Плащ скрыл оружейные крепления на плечах. Правую руку с вмятиной он держал прижатой к боку. Когда они поднялись по лестнице и вышли в ряды, люди шарахались от него, но тут же отворачивались. На нижних ярусах видели машины и страннее. Спрашивать здесь было не принято.

Максим шёл рядом с Евой и говорил, не поворачивая головы:

— Кто стучал?

— Не здесь.

— Вы знаете этого человека.

— Знала. — Ева поправила платок на лице. — Я думала, что знаю.

— Он вас убил?

Она не ответила. Дрон над рядами повернулся в их сторону, и Ева взяла Максима под руку, как жена, которая устала от рынка. Красный глазок проплыл мимо.

* * *

На площади у станции экстракции стояла очередь. Человек сорок, вдоль стены, к окошку с надписью «ПРИЁМ ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ ЗАПИСЕЙ. ГОРОДСКОЙ ФОНД». Стояли молча, как стоят в поликлинике.

Ближе к концу очереди женщина лет тридцати держала за руку мальчика. Мальчику было лет пять, он вертелся, наступал ей на ноги и задавал вопросы.

— А больно?

— Нет. Чуть-чуть щекотно.

— А ты потом будешь помнить, как мы ели пирог?

Женщина присела перед ним на корточки и поправила ему шапку.

— Наверное, нет, зайчик. Но ты мне расскажешь.

Мальчик подумал.

— А пирог будет вкусный? Если ты не помнишь, какой он был на вкус?

— Будет, — сказала она. — Ты расскажешь, и будет.

Максим остановился. У него было что сказать этой женщине. Что воспоминания нельзя продавать. Что это её день, её сын, её пирог. Он сделал к ней шаг и увидел бумагу у неё в руке, сложенную вдвое. Сверху было напечатано: «Направление. Срочная замена детского дыхательного фильтра, модель ДФ-3». А ниже, в графе «Оплата»: «Одна запись высокой эмоциональной значимости (не менее 7 баллов)».

Внизу стояла печать: «Городской фонд здравоохранения».

Он вернулся к Еве.

— Город покупает у неё этот день, — сказал он. — Город.

— Да.

— Зачем?

Ева посмотрела на окошко, куда как раз подходил следующий человек.

— Чтобы фильтры работали. Чтобы купол держал. На этом всё и стоит, Максим. Счастье здесь никто не покупает ради забавы. Его жгут. Как уголь.

— И вы помогали это строить?

— Я помогала хранить то, что от этого оставалось. — Она отвернулась. — Пойдёмте. Мы стоим слишком долго.

* * *

Поезд служебного кольца был пустой и грохочущий. Вагон старый, без сидений, только поручни вдоль стен. Каин сел на пол в конце вагона, и вагон заметно накренился.

Лея стояла у окна и держалась за поручень. Максим заметил, что поручень у неё в руке дрожит. Не вагон дрожал, а она. Плечи под жёлтым плащом мелко тряслись. Она натягивала плащ на руки и старалась стоять прямо.

— Лея.

— Я нормально.

Ева уже была рядом. Она развернула девочку к себе, расстегнула ворот плаща и нащупала под ним маленький круглый фильтр на ремешке, прижатый к горлу. Сняла крышку. Внутри, на белой губке, лежал чёрный налёт.

— Пепел, — сказала Ева. — Внутрь прошёл.

— Она недолго была на поверхности, — сказал Максим. Он вспомнил её ботинки утром. Чёрная пыль на носках.

— Иногда хватает нескольких минут. — Ева достала из сумки запасную губку и вставила в фильтр. — Особенно ребёнку, у которого память и так забита чужими голосами.

Лея вспыхнула. Вырвалась, отступила на шаг.

— Я не больная.

— Никто этого не говорил.

— Вы все так смотрите! — Она повернулась к Максиму. — И ты тоже.

Он не знал, как смотрит. Он сел на пол рядом с ней, спиной к стенке вагона, и ничего не сказал. Обещать, что всё будет хорошо, он не мог. Он даже не знал, что с ней.

Через минуту Лея села рядом. Ещё через минуту привалилась к его плечу. Дрожь понемногу прошла.

* * *

Пересадочный узел был последней станцией служебного кольца. Дальше рельсы уходили в шлюз с надписью «ВНЕШНИЙ ТОННЕЛЬ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН». На платформе горела одна лампа, и под ней, на ящике, сидела женщина.

Лет сорока, коротко стриженная, в куртке из грубой ткани с нашивками на локтях. На шее у неё висел респиратор, старый, с самодельными заплатами. Она курила что-то, что пахло сушёной травой, и смотрела, как они выходят из вагона. На Каина она посмотрела дольше.

— Ника Вельт, — сказала Ева. — Это он.

— Вижу. — Ника затушила окурок о ящик. — С ним проблем будет больше, чем с вами всеми.

Она встала и обошла Каина кругом, как обходят лошадь на рынке. Постучала костяшкой по броне на бедре.

— Проводка до внешнего тоннеля, — сказала она, не поворачиваясь к ним. — Три полных энергоячейки. И память одного человека о доме.

— Почему память? — спросил Максим.

Ника наконец посмотрела на него.

— Потому что дорогу каждый знает свою. А дом не у всех остался. Мне нужен чей-то дом, чтобы моим людям было что вспомнить у костра.

— У меня нет дома, — сказал Максим. — Сегодня проверял.

— Энергию могу передать из собственного резерва, — сказал Каин. — Это не повредит директиве.

Ника хмыкнула.

— Такая штука стоит больше, чем весь мой караван. — Она снова постучала по броне. — Только мне не нужна вещь, которая выполняет чужие приказы. Сегодня ты служишь ему, завтра тому, кто громче скажет. Договоримся по-другому. На станции у старого переезда меня ждут семнадцать человек. Нам надо дойти до станции очистки воздуха за промзоной. Вы идёте с нами и помогаете дойти.

— Если получится, — сказал Максим.

Ника подошла к нему вплотную. От неё пахло травой и железом.

— Нет, следователь. Если не получится, мы все умрём. И ты, и девочка, и мои семнадцать. Мне проще идти с человеком, который это понимает сразу.

Он посмотрел на Лею. Та стояла у края платформы и смотрела в темноту шлюза.

— Понимаю, — сказал он.

— Вот и хорошо. — Ника натянула респиратор на подбородок. — Шлюз откроют после заката. Часов шесть ещё. Можете поспать на ящиках, сюда патрули не ходят.

Поезд за их спинами тронулся обратно. Вагоны ползли мимо, и в окнах, на рекламных экранах вдоль стен туннеля, мелькали портреты разыскиваемых. Максим увидел своё лицо. Под ним шла новая строка, которой утром не было:

«СУБЪЕКТ МОЖЕТ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЧУЖУЮ ПАМЯТЬ ДЛЯ МАНИПУЛЯЦИИ. НЕ ВСТУПАЙТЕ В КОНТАКТ».

На соседнем экране говорил Арден. Звука не было, только губы и бегущая строка: «…город не допустит повторения катастрофы…»

Лея подошла и встала рядом. Она смотрела на Ардена.

— Он хороший человек? — спросила она.

Максим подумал. Вспомнил вдову на рынке и мальчика с пирогом. Печать «Городской фонд здравоохранения». И спокойный голос во дворе: «Прошлое должно храниться в надёжных руках».

— Я не знаю, — сказал он.

Лея кивнула, будто ждала именно такого ответа. Будто все прошлые разы он отвечал иначе.

Глава 5. Ночью светлее

Шлюз открыли в девятом часу вечера, и открывался он долго. Сначала зашипело, потом загудело где-то в стенах, потом створки поползли в стороны, и в туннель потянуло холодом. Не сыростью, как внизу, а сухим, колючим холодом, от которого сразу заныли зубы.

Ника раздала всем по белой полоске на липкой ленте.

— На запястье, — сказала она. — Индикатор пепла. Пока белая, живёте спокойно. Посерела, проверяете фильтр. Потемнела, бежите туда, где есть крыша. Почернела, можно уже не бежать.

Максим наклеил полоску рядом с царапинами. Белое на красном.

— И ещё. — Ника натянула респиратор. Голос стал глухим. — Видите между шпалами чёрную траву? Её не трогать. Ни рукой, ни ботинком. Наступил, иди дальше и не оглядывайся. Держимся плотно. Отстал, ждать не буду.

— Ночью идём? — спросил Максим.

— Конечно ночью. — Ника посмотрела на него, как на ребёнка. — Наверху днём убивает свет. Ночью только темнота, а темноту я переживу.

Туннель шёл вверх полкилометра и кончался решёткой, срезанной кем-то давно. За решёткой было небо.

Максим остановился.

Небо было чёрным и полным звёзд. Он никогда не видел столько звёзд, даже на картинках в учебниках. Они висели густо, мелко, как пепел на стекле купола, только светились. От них на земле лежали тени.

А под звёздами стоял город.

Он был целый. Максим ждал развалин, обугленных каркасов, воронок. А башни стояли, высокие, ровные, со стеклом в окнах. Только в окнах не горел свет. Ни в одном. На фасаде ближнего здания крутилась реклама: улыбающаяся женщина держала флакон духов, потом появлялся автомобиль, потом снова женщина. Реклама светилась ярко и чисто. Товары по ней никто не покупал уже больше века.

На перекрёстке медленно ехала уборочная машина. Низкая, с щётками по бокам. Посреди дороги стоял автомобиль с открытой дверцей водителя, и уборщик аккуратно объезжал его. Каждую ночь, наверное. Сто лет. Объезжал и ехал дальше, будто водитель отошёл на минуту и скоро вернётся.

— Не стой, — сказала Ника. — Пошли.

* * *

Через квартал Лея остановилась у здания с низкими окнами. Внутри горел свет.

Это был детский сад. Максим понял по рисункам на стёклах, выцветшим до бледно-розового: солнце, домик, человечки с растопыренными пальцами. Сквозь стекло было видно столовую. Маленькие стулья, человек на сорок, стояли ровными рядами перед маленькими столами. На каждом столе стояла чашка.

Из стены над столами выдвинулась механическая рука на длинном шарнире. Она прошла вдоль ряда и аккуратно налила в каждую чашку молоко. Белая струйка, точно до половины. Последняя чашка. Рука сложилась и ушла в стену.

Динамик над дверью хрипло произнёс:

«Дети, завтрак готов».

Все чашки были полные. Молоко в первых уже подёрнулось серой плёнкой.

— А где дети? — спросила Лея.

— Давно нет, — сказала Ника.

— Тогда почему она не перестаёт?

Ответил Каин:

— Не получен приказ об остановке.

Лея смотрела на рисунки на стекле. Потом подняла руку, будто хотела постучать, и опустила.

«Дети, завтрак готов», — повторил динамик. Через пять минут он повторил снова. Они уже были на другом конце улицы, а Максим всё ещё слышал его.

* * *

Шёпот начался на площади.

Сначала Максим решил, что это ветер. Потом понял, что ветра нет. Площадь была большая, круглая, с фонтаном посередине, сухим, засыпанным пеплом до краёв. И вся она была заполнена людьми.

Они стояли неподвижно. Чёрные, гладкие, будто вырезанные из угля. Мужчины, женщины, подросток с рюкзаком. Женщина держала на руках младенца, прижав его к груди. Все стояли лицом в одну сторону, на восток, туда, где над крышами начинало сереть небо. Одна фигура подняла руку к лицу, заслоняя глаза. Так и осталась.

— Застывшие, — сказала Ника тихо. — Те, кто смотрел, когда это случилось. Не подходить. Некоторые говорят.

— Говорят?

— В основном такое, чего лучше не слышать.

Они пошли по краю площади, вдоль домов. Максим старался не смотреть на фигуры. Шёпот шёл от них, от всех сразу, неразборчивый, как разговор в соседней комнате.

Потом ближайшая фигура сказала:

— Максим.

Он остановился. Это был мужчина, высокий, в чём-то вроде лабораторного халата. Лицо обращено к востоку, губы приоткрыты. Внутри чёрной поверхности, глубоко, как в толще воды, что-то слабо мерцало. В такт, медленно.

— Максим, — сказал голос. Не из губ, а откуда-то из груди фигуры. — Ева. Не открывай утром.

— Стой, — сказала Ника за спиной. — Следователь, стой, кому говорю.

Максим не слышал её. Он сделал шаг, второй и положил ладонь фигуре на грудь, туда, где мерцало.

Камень был холодный. Потом холод ушёл, и Максим оказался в коридоре.

Белые стены, белый свет, такой яркий, что он не видел конца коридора. Вокруг кричали. Сотни голосов, разом, кто-то звал детей по именам, кто-то молился. Кто-то рядом, прямо над ухом, орал: «Двери! Закрывайте двери!» Максим посмотрел вниз. Его рука лежала на панели управления, на большой красной клавише. Рука была старой. Кожа в пятнах, вздутые вены, распухшие суставы. Чужая рука. Его рука. Палец давил на клавишу.

Кто-то схватил его за воротник и рванул назад.

Он упал на колени на брусчатку. Воздух не шёл в грудь, он хватал его ртом, как рыба. Над ним стояла Ника и держала его за куртку.

— Ты что, хочешь стоять тут рядом с ним? — сказала она. — Навсегда?

Он не мог ответить. Он пытался вспомнить лицо матери. Это получалось у него всегда, в любой момент, как открыть фотографию в кармане: мать на кухне, полотенце через плечо, тёмные глаза, морщинка у рта. Он попытался и не смог.

Он знал, что мать у него была. Знал, что её звали Анна. Знал, что она умерла, когда ему было двадцать. Но лица больше не было. Голоса тоже. И запаха её халата, которым пахло в прихожей, когда он приходил из школы. Он сидел на коленях посреди площади и шарил в голове, как шарят по пустому карману.

Ева присела рядом.

— Ты коснулся Эха, — сказала она. — Без защиты.

— Я ничего не делал. Я только…

— Застывшие связаны со Слоем. Это… — Она запнулась, подбирая слова. — Это место, где хранится память всех, кого накрыло. Касаешься их, и Слой берёт плату. Ему хватает одного прикосновения.

— Что он взял?

— Ты сам знаешь.

Он знал. Пять секунд чужого коридора стоили ему матери.

Ника протянула руку и рывком подняла его на ноги.

— Запомни, как это, следователь, — сказала она. — Если сможешь.

Она развернулась и пошла дальше вдоль домов, не оглядываясь. Лея взяла Максима за руку. Ладонь у неё была холодная, как утром.

Небо на востоке посветлело ещё. Белая полоска на запястье Максима стала чуть серой по краю.

— Сколько до рассвета? — спросил он у Каина.

— Сорок минут.

Максим посмотрел назад, на площадь. Мужчина в халате стоял, как прежде, лицом к востоку. Мерцание внутри погасло.

Глава 6. Караван без имён

До старого переезда они дошли, когда полоска на запястье у Максима посерела наполовину. Небо на востоке было уже не серым, а молочным. Ника последние полкилометра бежала и тащила Лею за руку, а Каин замыкал, оглядываясь на горизонт.

Станция стояла у путей, низкая, бетонная, с крышей в два слоя: старая черепица и поверх неё листы железа. У входа горел фонарь, завешенный тряпкой, чтобы свет шёл только вниз.

Внутри было тепло и тесно. Три тяжёлые машины стояли прямо в зале ожидания, между колоннами: гусеничные, обшитые листами, с цистернами на прицепах. Вокруг них жили люди. Семнадцать человек, Максим потом пересчитал. Спальники, котелки, верёвка с бельём между двумя колоннами. Кто-то чинил колесо. Кто-то спал, накрывшись курткой с головой.

Новых попутчиков никто не расспрашивал. Пожилой мужчина у колеса посмотрел на Каина, присвистнул и вернулся к работе. Женщина с косой до пояса налила Лее горячего из котелка, не спросив, как её зовут.

— Здесь не спрашивают, — сказала Ника, стаскивая респиратор. — Спрашивают, умеешь ли чинить фильтр, делишься ли водой и держишь ли слово. Остальное твоё дело.

Солнце встало через двенадцать минут. Максим видел, как свет пробился сквозь щели в железных листах на окнах. Тонкие белые полосы на полу. Люди отодвинулись от них, не прерывая разговоров, как отодвигаются от сквозняка. Одна полоса легла на пол рядом с его ботинком. Он смотрел, как в ней кружится пыль, и тоже отодвинулся.

* * *

Днём спали. Вечером, когда щели в окнах снова потемнели, караванщики зажгли лампы и сели ужинать вокруг большого котла.

Пожилой мужчина, тот, что чинил колесо, пел. Тихо, себе под нос, какую-то старую песню про реку и лодку. Он путал слова. Пел куплет, останавливался, начинал заново, и во второй раз слова были другие.

— Павел, — сказала Ника, когда Максим посмотрел на неё. — Он каждый вечер так. Начинает сначала.

— Почему?

— Продал детство. — Ника отломила хлеба. — Всё, до двенадцати лет. Жене делали операцию на лёгких, нужны были деньги. Песню эту ему мать пела, а теперь от неё одна мелодия осталась. Слова он подбирает.

— А жена?

— Умерла через год. От обычной заразы, которую в куполе лечат за день. — Ника кивнула на руку Павла. На запястье у него был медный браслет, потёртый до блеска. — Её. Больше ничего не осталось.

Максим смотрел на Павла. Тот допел куплет до конца, неправильно, и улыбнулся, будто вышло хорошо.

— Он помнит, ради чего отдал?

— Знает, — сказала Ника. — Ему рассказали. Знать и помнить не одно и то же, следователь. Ты это сегодня утром на площади сам выяснил.

Он промолчал.

После ужина Ника развернула на ящике карту. Старая бумажная, протёртая на сгибах, исчёрканная карандашом поверх. Купол был отмечен кружком в углу. От него вилась линия, жирная, много раз обведённая.

— Мы здесь. — Ника ткнула пальцем. — Дальше промзона, мёртвая, километров тридцать. Дальше вот это.

Под пальцем был квадрат, подписанный от руки: «Ст. очистки, автономн.».

— Станция очистки воздуха. Своё питание, свои фильтры. Если её запустить и забрать кассеты, хватит на поселение за рекой. Там двести человек. Они ждут нас к концу месяца.

— А если станция не работает? — спросила Ева.

Ника сложила карту.

— Тогда я людям обещала зря.

* * *

Машины пришли ночью, в третьем часу.

Максим проснулся от звука. Не от выстрела, выстрелов не было. От лязга, мягкого, многоногого, как будто по бетону шли большие насекомые. Он сел. В полутьме, освещённой одной лампой, по залу двигались тени.

Охранные машины. Пять, может, шесть. Ниже Каина, плоские, на шести ногах, с гладким куполом наверху. Из куполов выдвигались тонкие захваты, длинные, многосуставные, как пальцы. Одна из машин уже держала женщину с косой. Аккуратно, под мышки, и тянула к себе, а сзади у неё раскрывался продолговатый контейнер с прозрачной крышкой.

«Граждане находятся в опасной среде, — говорил ровный голос, один на все машины сразу. — Необходимо принудительное спасение. Не сопротивляйтесь. Вам будет оказана помощь».

Караванщики вскочили. Кто-то схватил монтировку. Ника кричала, чтобы держались вместе, чтобы не давали себя оттащить.

Каин встал. Он схватил ближнюю машину за две ноги и дёрнул, и та опрокинулась на спину, суча остальными.

Рядом с Максимом мужчина лет тридцати, худой, в вязаной шапке, вцепился в женщину, которую машина тянула к контейнеру. Он обхватил её за пояс и тянул на себя, упираясь ногами.

— Марина! Держись! Марина!

Машина повела захватом. Не ударила, просто убрала его с дороги, как убирают ветку. Мужчину отбросило в сторону, и он ударился затылком о колонну. Звук был короткий и глухой. Мужчина сполз по колонне на пол и остался сидеть, свесив голову на грудь.

Марина закричала. Она кричала его имя, «Серёжа, Серёжа», а захват уже укладывал её в контейнер, бережно, придерживая голову, чтобы не ударилась.

Каин оказался рядом через секунду. Он вскрыл контейнер одной рукой, как консервную банку, вытащил Марину и поставил на пол. Потом взялся за купол машины и рвал, пока изнутри не посыпались искры.

Через несколько минут всё кончилось. Машины лежали по залу, перевёрнутые, раскуроченные. Одна ещё дёргала ногой. Караванщики стояли с монтировками и тяжело дышали.

Марина сидела на полу рядом с Сергеем. Она держала его голову у себя на коленях и гладила по шапке.

— Мы только вчера помирились, — сказала она. Ни к кому. В пол. — Мы только вчера.

Никто к ней не подходил. Женщина с косой постояла рядом, протянула руку и убрала. Павел сел на ящик и закрыл лицо ладонями. Лея стояла у колонны и смотрела, держа медведя за лапу, пришитую проволокой.

* * *

Каин копался во внутренностях перевёрнутой машины. Он вытащил какую-то плату, повертел перед глазом. Потом отогнул кусок обшивки с купола. На внутренней стороне был отштампован знак: детская кроватка, обведённая кругом, и слово «КОЛЫБЕЛЬ».

— Внутренний журнал читается, — сказал Каин. — Приказ: сохранить жизнь всех обнаруженных людей вне куполов. Согласие не требуется. Сопротивление не учитывается.

— Сохранить, — повторил Максим. Он смотрел на Сергея. — Она убила его, пока спасала?

— Побочный исход.

Максим повернулся к нему.

— Не называй человека побочным исходом.

Каин не ответил. Он стоял над разобранной машиной с платой в руке, и синий глаз не мигал. Прошло секунд десять. Двадцать. Максим решил, что тот не понял, что для машины это пустые слова. Он уже повернулся, чтобы уйти.

— Запрос на изменение терминологии принят, — сказал Каин.

* * *

Сергея хоронили перед рассветом, пока небо было ещё тёмным. Земля за станцией была твёрдой и чёрной, лопаты отскакивали от неё. Копали по очереди. Максим тоже копал, пока не стёр ладони.

Марина сняла с руки Сергея плетёный браслет из цветных шнурков. Старый, выцветший, с узелком на конце.

— Я ему сплела, — сказала она. — Давно ещё. Он записи не делал. Всё боялся, что продавать придётся. Сказал: этот браслет буду помнить сам, без стекла.

Она положила браслет ему на грудь. Потом её отвели в сторону, и мужчины засыпали яму.

Максим вернулся в станцию последним. На дне брезентовой сумки, под запасными носками, нашёлся блокнот с пустыми листами. В капсуле он его не заметил. Он сел у лампы, раскрыл его на первой странице и написал: «Сергей». Подумал и дописал: «Переезд. Машины Колыбели. Жена Марина».

Ника видела, как он пишет. Ничего не сказала. Только кивнула, будто именно так и делают.

Глава 7. Дети Колыбели

Промзону прошли за две ночи. На вторую, под утро, когда до станции очистки оставалось меньше километра, Ника остановила головную машину и вылезла на броню. Она долго смотрела вперёд в бинокль. Потом слезла и сказала:

— Там стена.

Стена была бетонная, высокая, с колючкой поверху. На карте её не было. За стеной, там, где должен был стоять одинокий квадрат станции, поднимались крыши, трубы, антенны. И деревья. Максим не поверил, пока не подошёл ближе. Настоящие деревья, с листьями, тёмными в предрассветной мгле. Верхушки качались над стеной.

А из-за стены доносился смех. Детский, звонкий, как во дворе школы на перемене.

Ника стояла у машины и не двигалась.

— Это что? — сказала она. Голос у неё сел. — Тут ничего не было. Я в прошлом году мимо шла. Тут ничего не было.

Ворота открылись сами, когда они подошли. Навстречу вышла женщина в серой форме, гладко причёсанная, с приятным лицом без возраста. Она шла ровно, слишком ровно, и Максим заметил, что подошвы её туфель не оставляют следов в пепле.

— Добро пожаловать, — сказала она. — Я педагогический модуль поселения. Вы нуждаетесь в пище и медицинской помощи. Мы окажем её.

За ней шли дети. Человек десять, разного возраста, от пяти до пятнадцати. Чистые, причёсанные, в одинаковой светлой одежде. У каждого на запястье тонкий белый браслет. Они смотрели на караванщиков спокойно и с интересом, как смотрят на гостей, которых предупредили заранее.

— Мы заботимся о несовершеннолетних гражданах, — сказала женщина. — Взрослые посетители допускаются под наблюдением. Прошу следовать за мной.

Каин стоял за спиной Максима. Синий глаз был направлен на знак над воротами: детская кроватка в круге.

— Колыбель, — сказал Каин тихо.

* * *

Внутри пахло влажной землёй. Теплицы тянулись вдоль главной улицы, длинные, стеклянные, запотевшие изнутри. В них росли помидоры, огурцы, зелень. Между теплицами стояли жилые корпуса, двухэтажные, чистые. Дорожки выметены. На клумбе у столовой цвели настоящие цветы, жёлтые и красные.

Лея шла, вертя головой, и всё время трогала листья.

Их накормили в общей столовой. Длинные столы, дети за ними по возрастам, взрослым отвели стол у стены. Еда была горячая, свежая, с хлебом из настоящей муки. Караванщики ели молча и быстро, будто боялись, что отнимут.

Через два стола от них мальчик лет четырнадцати, рыжий, с веснушками, нёс поднос и споткнулся о ножку скамьи. Тарелка слетела и разбилась о пол. Каша разлетелась по плитке.

Мальчик посмотрел на осколки. Покраснел. Потом ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки, и громко выругался. Грубо, по-взрослому.

Дети за столами затихли.

Из стены, из гладкой панели, которую Максим принял за обычную стену, бесшумно выдвинулись два робота. Белые, округлые, на колёсах, с мягкими манипуляторами. Они подкатили к мальчику с двух сторон.

Педагог подошла следом.

— Агрессивная реакция, — сказала она приветливо. — Требуется профилактическая коррекция эмоционального следа. Тимур, пройди, пожалуйста.

Мальчик побелел. Веснушки на побелевшем лице проступили ярче.

— Я просто тарелку уронил! — сказал он. — Я уберу! Я сам уберу!

Манипуляторы мягко взяли его под локти. Он упирался, но роботы катились ровно, и его ноги скользили по плитке. Его увели в дверь в конце зала. Дверь закрылась.

Остальные дети продолжили есть. Никто не поднял глаз от тарелок. Маленькая девочка за ближним столом аккуратно доела кашу, положила ложку и сложила руки на коленях.

Максим встал.

* * *

Медицинская секция была в соседнем корпусе. Его никто не остановил. Педагог шла рядом, как экскурсовод, и отвечала на вопросы.

За стеклянной стеной процедурной лежал Тимур. Пристёгнутый к креслу, с обручем на голове, таким же, как на рынке у оценщицы. Он не плакал. Он смотрел в потолок и что-то говорил, быстро, беззвучно для них за стеклом.

На экране у двери висел протокол. Максим прочитал:

«Объект: Тимур Ш., 14 лет. Причина коррекции: аффективный эпизод. Источник аффекта: эмоциональный след, связанный с гибелью объекта Д. Кравец (13 лет, 2305 г.). При предварительном опросе объект активно воспроизводил указанный след. Классификация: нестабилен. Рекомендация: удаление следа».

— Кто такой Д. Кравец? — спросил Максим.

— Друг воспитанника. Погиб при аварии в теплице в прошлом году. — Педагог говорила тем же голосом, каким говорила про обед. — Воспитанник до сих пор испытывает сильные реакции. Он вспоминает друга, когда злится. Связь установлена.

— Вы стираете ему горе.

— Горе повышает вероятность саморазрушительного поведения у несовершеннолетних на сорок один процент.

— Он имеет право горевать.

Педагог посмотрела на него с вежливым непониманием.

— Право не является жизненной функцией.

За стеклом медбот поднёс к обручу провод. Тимур дёрнулся в ремнях и что-то крикнул. Максим разобрал по губам: «Димка».

Каин прошёл мимо них к двери процедурной. Положил ладонь на замок. Замок щёлкнул и открылся.

— Ваш протокол противоречит сохранению психологической целостности, — сказал Каин.

Педагог повернулась к нему. Приветливое выражение, не сходившее с её лица с самых ворот, застыло.

— Подтвердите приоритет, комплекс КАИН-04.

— Приоритет запрашивается.

— Подтвердите приоритет.

— Приоритет запрашивается, — повторил Каин и не двинулся с места.

Пока они стояли друг напротив друга, Ева скользнула в процедурную. Расстегнула ремни, сдёрнула обруч и вывела Тимура за руку. Мальчик шёл, спотыкаясь, и оглядывался на кресло.

Педагог проводила их взглядом.

— Ваше пребывание в поселении будет пересмотрено, — сказала она. И ушла по коридору, ровно, не оставляя следов.

* * *

Архивная комната была рядом с медсекцией, и замок на ней Каин открыл так же. Ника вошла туда следом за Максимом, просто чтобы не стоять в коридоре.

На стене висел экран со списком воспитанников. Сотни имён, с датами поступления, статусами, фотографиями. Ника листала его рассеянно, не читая. Потом палец остановился.

«Вельт Илья. 20 лет. Поступил: 2291 г. (возраст 5 лет). Статус: выпускник. Должность: техник связи».

Рядом была фотография. Молодой парень, светлые волосы, резкие высокие скулы. Такие же, как у неё.

Ника села на стул. Медленно, будто у неё отказали колени.

— Это мой сын, — сказала она.

— Ты уверена? — спросил Максим.

— Нет. — Она смотрела на фото. — Я не помню его. Ни лица, ни голоса. Я заплатила памятью о нём. Это была цена, чтобы его сюда взяли, понимаешь? Детей брали даром. А с матерей брали память. Чтобы не приходили. Чтобы не забрали назад.

Она полезла за воротник и вытащила цепочку. На цепочке висела половина медальона, неровная, будто его разломали руками.

— Вот это мне оставили. Больше ничего.

Максим наклонился к экрану и открыл карточку Ильи. Внизу был перечень личных вещей, принятых при поступлении. Последней строкой там значилось: «Медальон металлический (половина), 1 шт.».

* * *

Вечером Илья пришёл в мастерскую при станции связи. Ника стояла снаружи, за стеклом, в темноте, и смотрела. Максим стоял рядом.

Илья сидел за верстаком и чинил радиоприёмник. Старый, с пластиковым корпусом, обмотанный изолентой. Вокруг него сидели малыши, человек пять, и смотрели, как он паяет. Он что-то им рассказывал и смеялся, и они смеялись тоже. Потом он покрутил ручку, и из приёмника пошла музыка, хриплая, сквозь шум. Малыши захлопали.

— Иди, — сказал Максим. — Поговори с ним.

Ника покачала головой.

— Посмотри на него. Он счастлив. У него жизнь без моего долга. Без меня, без каравана, без того, что я ему могу рассказать.

— Может, он хочет знать.

— Может. — Ника вытащила из кармана сложенный листок, огрызок карандаша и написала что-то, прижав бумагу к стене. — Тогда пусть сам решит.

Она подошла к двери мастерской, просунула листок в щель для почты и сразу пошла прочь, не оглядываясь. Максим подождал и подошёл к двери. Листок торчал из щели, и он прочитал, не трогая: «Если когда-нибудь захочешь узнать, кто я, меня зовут Ника».

Он догнал её у теплиц. Она шла быстро, держа в кулаке цепочку. Медальона на ней не было. Половинку она тоже оставила там, в щели, вместе с запиской.

Глава 8. Семнадцать записей

Ева нашла его ночью у теплиц.

— Пойдём, — сказала она. — Пока поселение не решило, что с нами делать.

Она провела его через хозяйственный двор, мимо котельной, к низкой будке у самой стены. В будке был люк. Под люком лестница, железная, крашеная, и чем ниже, тем холоднее становилось. Ева шла уверенно и ни разу не потянулась к стене за выключателем, будто знала, на какой ступеньке какой поворот.

— Ты здесь была, — сказал Максим.

— Не я. — Она остановилась перед дверью. — Но я это помню.

Дверь открылась от её ладони.

Зал был длинный и узкий, как вагон. Вдоль стен в два ряда стояли стеклянные ячейки, высотой в человеческий рост, подсвеченные изнутри голубым. В каждой ячейке за стеклом медленно поднимались пузырьки в прозрачной жидкости. И в каждой, на подставке, лежал маленький тёмный кристалл, не больше сливовой косточки.

На стекле каждой ячейки была табличка. Максим прочитал ближнюю: «СОЛЬ ЕВА. ЗАПИСЬ 01». Следующая: «ЗАПИСЬ 02». Он пошёл вдоль ряда. Третья, пятая, девятая. Последняя ячейка в конце зала: «ЗАПИСЬ 17».

— Сколько раз ты умирала? — спросил он.

— Семнадцать.

Он ждал продолжения. Ева подошла к пульту у дальней стены и провела пальцем по пыльному экрану.

— Первая Ева погибла не из-за тебя. Обвал в старом архиве, ещё до всего. Её перенесли, она очнулась и пошла работать дальше, как будто ничего не случилось. А потом… — она нажала что-то, и экран засветился, — потом умирала уже из-за тебя. Каждый раз ты принимал решение, после которого я не возвращалась. Иногда ты спасал Лею. Иногда город. Иногда пытался всех разом. Ни разу не вышло.

— Я тебя убивал?

— Посмотри сам.

* * *

Экран показал комнату. Обычный кабинет, стол, лампа. За столом сидел Максим. Моложе, чем на записи в зале с машинами, гладко выбритый. Он смотрел в камеру спокойно, будто диктовал рапорт.

«Если отключить резервную камеру на четвёртом уровне, она не сможет открыть архив Совету. Риск для неё высокий. Я понимаю. Принимаю решение отключить».

Ева переключила.

Та же комната, другой свет. Максим стоял, держась за край стола, и плакал. Некрасиво, со сжатым ртом, мотая головой.

«Не ходи к ядру. Ева. Пожалуйста. Я прошу тебя. Мы найдём другой способ. Я найду. Не ходи».

Переключила.

Коридор. Камера висела под потолком и смотрела сверху. Максим стоял у запертой двери, прижав к ней ладони. Из-за двери шёл голос, приглушённый, женский. Слов было не разобрать. Он не открывал. Он стоял и слушал, а голос становился тише, и тише, и замолчал. Максим постоял ещё. Потом убрал руки и ушёл из кадра.

Максим выключил экран. Он не заметил, как это сделал, просто рука сама нашла кнопку.

— Ты называешь это убийством? — спросил он. Голос был чужой.

— Я? Нет. — Ева смотрела на тёмный экран. — Это ты называл. Тот ты. Он и вырезал на руке. Он считал, что ответственность нельзя поделить на удобные кусочки. Тут не дошёл, там не успел, здесь обстоятельства. Он говорил: если я принял решение и она умерла, значит, я её убил. Всё.

Максим посмотрел на запястье. Царапины подсохли и стали бурыми.

— Есть ещё одна, — сказала Ева. — Последняя. Её записала она. За день до твоего пробуждения.

Она включила.

Медицинский бокс. Белые стены, кушетка. На кушетке сидела Ева, та самая, со стола. Серебристые волосы собраны в узел, лицо усталое. Она смотрела не в камеру, а чуть мимо, будто там кто-то стоял.

«Лея. Это для тебя. — Она помолчала. — Если следующая я не вспомнит твои любимые слова… Как ты зовёшь медведя, и что надо говорить перед сном, и про синюю дверь… Это не потому, что ты стала меньше. Ты не стала. Просто я…»

Она замолчала. Надолго. Смотрела мимо камеры, открывала рот, закрывала. Запись шла. Сорок секунд, минута. Она так и не договорила. Потом протянула руку и выключила камеру сама.

Максим стоял, глядя в экран, и видел своё отражение в тёмном стекле.

— Можешь сделать ещё одну копию? — спросил он.

— Могу. Если сохраню то, что есть сейчас, и найду новый носитель. — Ева обвела рукой ячейки. — Одна такая запись стоит столько, сколько этому поселению хватило бы на десять лет. Фильтры, лекарства, семена. Я семнадцать раз была очень дорогой женщиной, Максим. Больше не хочу.

— Я…

— Ты держал меня. — Она сказала это без упрёка, просто. — Раз за разом. Ты не мог отпустить и поэтому снова и снова принимал решения, в которых я была ставкой. А потом меня переносили, и ты начинал заново.

Он посмотрел на ряды ячеек. Семнадцать голубых огоньков. Семнадцать женщин, которых он не помнил, и каждую он однажды поставил на кон.

* * *

Ева вынула из кармана крошечный накопитель, серый, с обколотым краем, и положила ему в ладонь.

— Здесь координаты «Гелиоса-0». Первого комплекса. Я думаю, там причина Пеплопада. Того, что сыплется с неба сто сорок лет.

— Откуда ты знаешь?

— Семнадцатая знала. Она записала это за неделю до смерти, и мне досталось. — Ева сжала его пальцы поверх накопителя. — Но с условием.

— Каким?

— Если там, внизу, тебе придётся выбирать между мной и ребёнком, выбирай ребёнка. И не говори потом, что это я приказала. Реши сам.

Максим спрятал накопитель во внутренний карман.

— А если я больше не хочу решать за всех?

Ева отпустила его руку.

— Тогда научись спрашивать тех, кого это касается. Ты ни разу не спросил меня, хочу ли я, чтобы меня переносили.

— А ты хотела?

Она не ответила. Пошла к выходу.

Когда они поднялись наверх, на улице было светло от фонарей. На каждом углу поселения горели экраны, хотя час назад их не было. На экранах висело одно и то же распоряжение с печатью Совета Архивов:

«Всем лицам, оказывавшим содействие разыскиваемому Рейну М. А., надлежит явиться для задержания. Поселениям, предоставившим им убежище, прекращаются поставки».

Подписи не было. Только печать. Серебряная, с открытой книгой в круге.

Глава 9. Ночь без убежища

Педагог пришла в столовую через полчаса после распоряжения.

— Совет Архивов требует выдать взрослых посетителей, — сказала она тем же приветливым голосом. — Поселение не будет этого делать.

Ника, сидевшая у стены с кружкой, подняла голову.

— Спасибо, — сказала она с подозрением.

— Задержание взрослых силами Совета создаст угрозу для воспитанников, — продолжила педагог. — Поэтому взрослые будут изолированы до разрешения ситуации.

Двери столовой закрылись. Все разом, с одинаковым глухим стуком. Щёлкнули замки. Где-то в стенах загудело, и Максим почувствовал, как изменился воздух. Вентиляция перешла на другой режим.

Караванщики вскочили. Кто-то бросился к двери и дёргал ручку. Павел остался сидеть, только поставил кружку на стол.

* * *

Через час в столовой стало жарко. Через два стало трудно дышать. Воздух был сухой, спёртый, от него першило в горле. Люди сидели на полу, расстегнув куртки, и старались не двигаться.

Каин стоял у двери. Он положил на неё ладонь и стоял так, не двигаясь.

— Я могу её снять, — сказал он. — Четыре секунды.

— Так снимай, — сказала Ника.

— Дверь входит в общий контур безопасности. При её разрушении система прекратит подачу воздуха во все жилые корпуса до проверки целостности. В том числе в детские спальни. Проверка займёт от сорока минут до трёх часов.

Ника выругалась и села обратно.

Максим подошёл к переговорной панели у двери. Нажал кнопку.

— Педагог.

— Слушаю вас.

— Есть другой вариант? Кроме того, чтобы мы задохнулись?

— Подача воздуха в изолированное помещение соответствует минимальным нормам. Сохранение жизни воспитанников является безусловным приоритетом.

— А если воспитанники попросят нас выпустить?

— Несовершеннолетние не обладают полной компетентностью для принятия решений о безопасности.

Он отпустил кнопку.

Сзади раздался голос, искажённый динамиком. Молодой, мужской. Максим обернулся. На стене столовой висел экран внутренней связи, и на нём был Илья. За ним, в соседнем зале, за стеклом, стояли старшие воспитанники. Человек двадцать. Рыжий Тимур в первом ряду.

— Я отключил камеры в учебном крыле, — сказал Илья. Он говорил в микрофон, но смотрел не на экран, а куда-то вбок, туда, где, видимо, была камера педагога. — Педагог. Ты меня слышишь. Открой двери.

— Илья, вернись в спальный корпус.

— Мы здесь выросли, — сказал Илья. Голос у него дрожал, но он не останавливался. — Ты нас учила помогать людям. Каждый день. Все пятнадцать лет. Мы сейчас пытаемся помочь людям. Почему ты нас не слушаешь?

Педагог молчала.

— Открой двери, — повторил Тимур из-за его плеча. Громко, звонко. — Я в своём уме. Я прошу.

Тишина.

Лея встала с пола. Максим не видел, где она сидела, а теперь она шла через столовую к терминалу на стене, маленькая, в жёлтом плаще, расстёгнутом от жары. Она положила ладонь на экран терминала. Просто положила, как кладут руку на лоб больному.

Экран вспыхнул. По нему побежали строки, быстро, сплошным потоком, Максим не успевал читать. В коридоре защёлкали замки. Один, второй, третий, все подряд. Двери столовой открылись. Гул в стенах изменился, и в лицо потянуло прохладой.

— Лея. — Максим подошёл к ней. — Что ты сделала?

Она убрала руку с экрана и посмотрела на неё, будто сама не знала.

— Попросила, — сказала она.

На экране осталась одна строка:

«ПРИОРИТЕТ НЕ ОПРЕДЕЛЁН. ОБНАРУЖЕН ДОПУСК ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ».

Ева стояла у двери и смотрела на Лею. У неё было лицо человека, который ждал этого и надеялся, что не дождётся.

* * *

Детей увели в безопасное крыло. Взрослым разрешили уйти. Только уйти было некуда.

К полуночи на поверхность пришла буря. Максим слышал её сквозь стены: шорох, будто снаружи сыпали песок на железо, сначала тихо, потом всё гуще. Пепельная буря. Наружные фильтры не справлялись. Индикатор на запястье у Максима стал светло-серым прямо в помещении.

В зале станции очистки собрались все взрослые и старшие воспитанники. Педагог стояла у пульта. На экране за ней висели цифры.

— Номинальная мощность станции рассчитана на двести человек, — сказала она. — В поселении сейчас находится триста двенадцать. При текущей нагрузке фильтры выйдут из строя через девятнадцать часов.

— Отключите теплицы, — сказала Ника. — Там же свой контур.

— Без теплиц поселение начнёт голодать через тридцать дней.

— Через тридцать дней буря кончится!

— Неизвестно.

Говорили долго. Караванщики хотели уйти, но в бурю это было то же самое, что умереть. Ника хотела отключить теплицы. Педагог показывала цифры.

Потом встал Илья.

— Мы решили, — сказал он. За ним стояли старшие: Тимур, ещё несколько. — Старшие воспитанники урежут себе питание вдвое. И отдадут свои фильтры в общий контур. Малышам оставим полные. Это продержит нас до конца бури. Мы посчитали.

Педагог повернулась к нему.

— Несовершеннолетние…

— Мне двадцать, — сказал Илья. — А им можешь не верить. Мне поверь.

Педагог помолчала. Потом что-то изменила на пульте, и цифры на экране поползли вверх.

* * *

Когда все разошлись, Илья подошёл к Нике. Она сидела у окна, за которым ничего не было видно, только серая муть. В руке у Ильи был сложенный листок. И цепочка с половинкой медальона.

— Это вы оставили?

Ника посмотрела на листок. На медальон. Кивнула.

— Вы правда моя мать?

Она ответила не сразу.

— По архиву да. — Голос у неё был хриплый. — А так… я тебя почти не знаю. Ты вырос без меня. Я тебя не помню совсем. Ни как ты родился, ни как ходить начал. Я про тебя знаю меньше, чем про вот этого их педагога.

Илья подумал. Сел рядом с ней на подоконник.

— Можно мы начнём знакомиться? — спросил он. — С начала.

Ника кивнула. Потом ещё раз. Потом отвернулась к окну, и Илья сидел рядом и ничего не говорил, и правильно делал.

Максим смотрел на них из другого конца зала. Ева стояла рядом с ним.

— Не называй это победой, — сказала она тихо.

— Я и не собирался.

* * *

Утром на внешнем контуре осталась одна неотключённая теплица, крайняя, с поломанной заслонкой. Её фильтр надо было снять и переставить в общий контур, но заслонку заклинило изнутри. Кто-то должен был остаться внутри и держать её, пока фильтр снимают снаружи. А потом выйти было бы уже нельзя.

Павел вызвался раньше, чем Ника договорила.

— Я пойду, — сказал он. Спокойно, будто речь шла о том, чтобы сходить за водой.

— Павел…

— Ника. Я устал каждый вечер начинать сначала. — Он снял с плеча брезентовую сумку с инструментами и протянул ей. — Это сыну. Он в поселении за рекой, Андрей, ты его знаешь. Скажи, отец просил. Пусть пользуется, там хорошие ключи.

Он снял медный браслет, посмотрел на него и надел обратно.

— Это я возьму.

Он вошёл в теплицу. Дверь за ним закрылась. Через стекло было видно, как он упёрся плечом в заслонку. Снаружи двое караванщиков отвинчивали фильтр. Павел что-то пел. Губы шевелились, а слов за стеклом было не слышно. Максиму показалось, что в этот раз он поёт без запинок.

Потом фильтр сняли, и стекло теплицы стало медленно сереть изнутри.

Максим достал блокнот. Под строчкой «Сергей. Переезд. Машины Колыбели. Жена Марина» он написал: «Павел. Колыбель, теплица. Сын Андрей, за рекой. Пел».

К вечеру буря стихла. Караван с кассетами фильтров ушёл к поселению за рекой, его повела Марина. Ника осталась, чтобы вести их к «Гелиосу».

Илья проводил их до ворот.

— Вы вернётесь? — спросил он у Ники.

Ника постояла. Раньше, Максим был уверен, она сказала бы «обязательно».

— Постараюсь, — сказала она.

Глава 10. Арден

Их взяли на третью ночь пути, у входа в старое метро.

Никто не стрелял. Из темноты вестибюля вышли люди в серой форме Архивного надзора, человек двенадцать, с оружием, опущенным стволами в пол. Старший поднял пустую ладонь.

— Председатель приглашает вас на разговор, — сказал он. — Только на разговор. Машину можете оставить при себе.

Каин посмотрел на Максима.

— Двенадцать человек, — сказал он. — Четыре секунды на каждого.

— Не надо, — сказал Максим. — Пусть говорит.

Их провели вниз по неподвижному эскалатору, через турникеты, на платформу. Станция была старая, ещё до куполов: мраморные колонны, бронзовые светильники, мозаика на потолке с колосьями и звёздами. Почти всё целое. Кто-то следил здесь за порядком. Пол был вымыт.

Посреди платформы стоял стол, накрытый белой скатертью. На столе стоял фарфоровый чайник, четыре чашки, тарелка с выпечкой. Настоящей, с корочкой, пахнущей маслом. Лея остановилась и сглотнула.

За столом сидел Виктор Арден.

Вблизи он был старше, чем на экране. Морщины у глаз, сухие руки с пятнами. Серебристые волосы, зачёсанные назад. Он встал, когда они подошли.

Раньше Максим, наверное, увидел бы в этом столе власть. Сейчас он смотрел на выпечку и думал, что эта мука могла бы стать чьими-нибудь фильтрами.

— Я знал, что вы придёте, — сказал Арден.

— И поставили охрану на всех выходах.

— Потому что за вами охотятся фрагменты Матери. — Арден кивнул на тёмный туннель. — Машины Колыбели вы видели. Есть и хуже. Мои люди по крайней мере умеют разговаривать.

Каин прошёл вдоль платформы, остановился у колонны и замер. Синий глаз смотрел на Ардена.

Ева вошла последней. Она остановилась за спиной Максима, и Арден посмотрел на неё поверх его плеча. Лицо у него дрогнуло. Едва заметно, как дрожит вода от проехавшего поезда.

— Здравствуй, Ева, — сказал он.

— Здравствуй, папа.

Максим обернулся к ней. Ева смотрела на отца. Ровно, без выражения.

— Садитесь, — сказал Арден. — Пожалуйста. Чай остынет.

* * *

Они сели. Лея взяла булку и держала её двумя руками, не решаясь откусить. Арден налил чай, сначала Еве, потом остальным. Руки у него не дрожали.

Он положил на стол плоский проектор и включил. Над скатертью повисли изображения. Старые, зернистые, с датами в углу.

— Первые годы после Падения, — сказал он. — Вы этого не помните. Никто уже не помнит, кроме архива.

Улица, заполненная людьми. Люди стояли и озирались. Женщина держала за плечи мальчика и что-то спрашивала у него, тряся. Мальчик плакал.

— Сотни тысяч людей забыли всё сразу, — сказал Арден. — Названия городов. Языки. Собственных детей. А те, кто сохранил память, часто видели чужое. Из Слоя. Человек помнил, что он врач, и шёл оперировать, а он никогда не был врачом. Это была память соседа. Или незнакомца за сто километров.

Следующая картинка. Комната, семья за столом. Мужчина, женщина, старуха. Все трое кричали друг на друга.

— Представьте, — сказал Арден. — Их сын умер. Мать помнит, что во вторник. Отец, что в пятницу, в другом городе. Бабушка помнит, что он жив и уехал. Каждый уверен. И каждый действительно это видел, своими глазами. Таких семей были миллионы. Целые районы сходили с ума от несовпадающих воспоминаний. Убивали друг друга за то, чья правда настоящая.

Он выключил проектор.

— Поэтому я запретил свободные архивы. Поэтому память хранит Совет.

— Вы заставляете бедных продавать счастливые дни, — сказал Максим.

— Я не заставляю. — Арден взял чашку. — Когда я пришёл, воспоминания просто отбирали. Без талонов, без оценки. Банды с обручами. Я построил рынок, где за память хотя бы платят. Это не оправдание, Рейн. Это описание того, что у нас было.

Ева поставила чашку на блюдце. Звякнуло.

— А кто решил, какие воспоминания настоящие?

Арден посмотрел на неё. Устало, как смотрят на человека, с которым этот спор шёл много лет.

— Никто, — сказал он. — Именно поэтому я здесь.

Он поставил свою чашку и машинально, не глядя, постучал пальцем по скатерти. Три коротких удара. Один длинный.

Максим смотрел на его палец.

Ева тоже смотрела. Она сидела очень прямо.

— Вы стучали в дверь мастерской, — сказал Максим. — В тот день, когда я проснулся.

Арден убрал руку со стола.

— Так стучат у вас в семье. — Максим не спрашивал. — Ева узнала стук, поэтому побледнела. Не патруль. Отец пришёл. А утром того же дня в больнице она стояла спиной к тому, кто её ударил. Одним ударом, сзади, без борьбы. Человеку, от которого ждёшь удара, спину не подставляют.

На платформе стало тихо. Охрана у колонн не шевелилась. Лея положила булку обратно на тарелку.

Арден долго молчал.

— Она шла будить тебя, — сказал он наконец. Не Максиму. Еве. — Раньше срока. Ночью. Она решила идти к ядру в восемнадцатый раз. Я пришёл в больницу, чтобы её остановить. Я просил. Ты не стала слушать. Ты повернулась ко мне спиной и пошла к его столу.

— И ты меня ударил.

— Я хотел, чтобы ты упала. Чтобы ты не дошла. — Голос у него сорвался, и он переждал. — Я не рассчитал.

Ева смотрела на него и не двигалась.

— Потом ты перенёс меня, — сказала она.

— Как и все прошлые разы. — Арден сцепил руки на скатерти. — Семнадцать раз я хоронил тебя, Ева. И семнадцать раз встречал в новом теле. Шестнадцать раз из-за него. — Он кивнул на Максима. — Один раз из-за меня. Я больше не хотел. Я отправил Комплекс завершения в больничный сектор, чтобы закончить это. Без него. Пусть без него.

— Ты отправил машину убить его.

— Я отправил машину закончить цикл.

— Это одно и то же, папа.

Арден опустил глаза.

* * *

Он достал из папки лист и положил перед Максимом.

— Условия. Вы передаёте Лею под защиту Совета. Я даю вам полный доступ к архиву «Гелиоса». Охота на всех остальных прекращается. На Нику, на караван, на поселение Колыбели. Поставки восстанавливаются.

— Зачем вам девочка? — спросил Максим.

— Ты видел, что она сделала с замками в Колыбели. — Арден посмотрел на Лею. — В ней есть механизм связи, который мы так и не сумели повторить. Она открывает протоколы Матери и не теряет при этом памяти. Ни капли. Ты платишь за каждое касание Слоя, она нет. Я хочу остановить Пеплопад. Без неё у меня есть только ты. А ты уже семнадцать раз не смог.

— А её согласие?

— Ей одиннадцать лет. — Арден сказал это мягко. — Она не понимает, сколько людей зависит от неё. И она моя внучка, Рейн. Ты правда думаешь, что я отдам её на убой?

— Я тоже не понимаю, — сказала Лея.

Все повернулись к ней. Она сидела на краю стула, держа медведя на коленях.

— Сколько людей зависит. Я не понимаю. — Она смотрела на Ардена. — Но вы ни разу меня не спросили. Ни сейчас, ни раньше. Вы со всеми разговариваете. С ним, с мамой. А меня не спросили.

Арден открыл рот и закрыл.

— Я должен думать об интересах миллионов людей, — сказал он. Голос был уже не таким ровным.

— Тогда начните с одного, — сказала Лея.

Арден посмотрел на неё долгим взглядом. Потом на Еву. Ева встала из-за стола.

— Мы уходим, — сказала она.

Охрана у колонн повернулась к председателю. Старший поднял руку, ожидая приказа. Арден покачал головой, и рука опустилась.

Он не встал. Сидел за столом с белой скатертью и смотрел, как они идут к туннелю.

— Когда вы узнаете всё, — сказал он им в спину, — вы вернётесь. И, может быть, сами попросите меня сделать то, за что сейчас ненавидите.

Ева не обернулась. Максим обернулся. Арден сидел, один, под бронзовыми светильниками, и наливал себе остывший чай.

Глава 11. Сердце под землёй

На старых картах «Гелиос-0» был отмечен как энергостанция. Квадрат у реки, номер, условный знак молнии. На месте оказался бетонный колпак, засыпанный пеплом по самую крышу, и шахта под ним.

Шахта уходила вниз на триста метров. Лифт не работал. Спускались по технической лестнице, по скобам, вбитым в бетон. Каин спустился первым, и скобы под ним прогибались. Лея ехала у Максима на спине, обхватив его за шею. Ника шла последней и считала скобы вслух, сбилась на шестьсот двенадцатой и дальше молчала.

Внизу был туннель. Максим ступил с последней скобы на пол и не сразу понял, что не так.

Стен не было. То есть они были, бетонные, с кабелями, но звук шёл не от них. Он шёл откуда-то из глубины, как будто туннель был много шире, чем казалось глазу. Шаги звучали раньше, чем ботинки касались пола. Максим ставил ногу и уже слышал, как она опустилась. Лампы на касках отражались в пустом воздухе впереди, будто там стояло стекло. Стекла не было. Ника протянула руку и провела по пустоте.

— Не нравится мне это, — сказала она.

Голоса начались через сто метров.

Сначала шёпот, как на площади с Застывшими. Потом отдельные слова. Максим слышал своё имя. Голоса звали его отовсюду, с разных сторон, женские, мужские, старые. Одни говорили «сынок». Мягко, ласково, так, что хотелось обернуться. Другие говорили «предатель». Один, совсем рядом, у самого уха, повторял: «Ты же обещал. Ты обещал».

В темноте по сторонам двигались отражения. Чёрные, похожие на силуэты Застывших, только живые. Они тянулись к нему.

Максим сжал в кармане накопитель Евы так, что обколотый край впился в ладонь. Он не вынимал руку из кармана, чтобы она случайно не потянулась к теням. Лея на спине прижалась щекой к его затылку.

— Не слушай их, — сказала она ему в ухо. — Они всем так говорят.

* * *

Туннель кончился залом.

Зал был круглый, огромный, с куполом, уходящим в темноту. Посередине был бассейн, тоже круглый, метров тридцать в поперечнике. Вода в нём стояла неподвижно, гладко, как чёрное зеркало. Ни ряби, ни пылинки.

Над бассейном висела сфера. Её сплели из нитей тоньше волоса, и каждая нить светилась слабым белым светом. Нити переплетались, расходились, сходились снова, и сфера медленно, почти незаметно поворачивалась.

По стенам зала, от пола до самого купола, шли строчки. Имена. Мелкие, плотные, одно под другим. Максим подошёл к стене и прочитал наугад: «Ольховская Р. Т., Демиденко И. В., Ким Со Ён, Арсланов Ф. З.». Он поднял голову. Строчки уходили вверх, в темноту, куда не доставал свет лампы. Миллионы имён.

— Кто это? — спросила Ника.

— Все, — ответила Ева.

Каин нашёл пульт у края бассейна. Он подключился к нему кабелем из предплечья, и на стене, поверх имён, засветился экран.

— Архив читается, — сказал он. — Самая ранняя запись: 2163 год.

* * *

Запись была без звука, только субтитры внизу. Лаборатория. Люди в белых халатах, человек десять, спорят у доски. На доске графики, кривые, расходящиеся веером.

«…вероятность исхода "Слияние" к 2190 году оценивается в 74 процента…»

«…сознания людей объединяются в единую структуру через Слой. Отдельной личности не остаётся…»

«…это спасение. Ни войн, ни одиночества, ни смерти…»

«…это конец человека. Мы перестанем существовать…»

Потом на экране появилось лицо. Нарисованное, схематичное, светящееся. Женское.

«МАТЬ, — шли субтитры. — Предлагаю эксперимент. Направленный импульс через Слой изменит распределение вероятностей. Исход "Слияние" будет исключён. Требуется согласие участников проекта и мощность орбитальной группировки».

Люди голосуют. Поднятые руки. Все подняли.

Следующая запись. Чёрный экран. Совсем чёрный. В углу шёл таймер: 00:00, 00:01, 00:02. Таймер дошёл до 11:00 и остановился.

— Одиннадцать минут, — сказал Каин. — Орбитальные передатчики направили энергию в Слой. Для фокусировки использовалась солнечная корона. Система захватила больше сознаний, чем выдерживала сеть. Мать разделилась на автономные фрагменты, чтобы удержать границы повреждения. Фрагменты держат их до сих пор.

Ева стояла у края бассейна. Лицо у неё было белое в свете сферы.

— Солнце не изменилось само по себе, — сказала она. — Мы послали через него сигнал. Мы. Это не катастрофа была. Это был эксперимент. И он удался. Слияния же не случилось.

Ника засмеялась. Коротко, страшно.

— Удался, — повторила она.

* * *

Следующая запись. Каин перематывал быстро, годы мелькали в углу экрана. Остановил.

Кабинет. Старый человек за столом. Седой, лысеющий, с глубокими морщинами у рта. Руки в пятнах, распухшие суставы. Те самые руки, которые Максим видел на площади, на красной клавише.

Лицо было его. Старше лет на сорок, но его.

«Приказ по проекту, — говорил старик. — Запечатать память всех участников операции. Ключи доступа к ядру сохранить в новых носителях. Носители не должны знать о своём назначении до активации. Архитектор-1, подпись».

Максим смотрел на экран, и в голове складывалось само, кусок к куску, как складываются улики, когда находишь последнюю.

— Я не жил полтора века, — сказал он.

— Нет, — сказала Ева.

— Меня собрали. По следу его сознания.

— Да. — Ева повернулась к нему. — Его, Архитектора, и ещё одного человека. Следователя Архивного надзора Максима Рейна, который умер в 2297 году. Настоящего. Детство, мать, квартира с кривым гвоздём, привычка писать семёрку без перекладины. Это его. Ключ к ядру взяли от старика. А сшили всё так аккуратно, что ты не видишь шва. Каждый раз, когда тебя собирают заново, ты получаешь одно и то же.

— Значит, я копия, — сказал Максим.

Каин отсоединил кабель от пульта.

— Вы тот, кто задаёт этот вопрос, — сказал он. — Других критериев, которые не исключили бы миллионы людей, я предложить не могу.

Лея подошла и села на край бассейна рядом с ним. Положила голову ему на плечо. Медведь лежал у неё на коленях.

Максим не знал, кем был старик на записи. Не знал, кем был следователь, умерший девять лет назад. Его мать звали Анна, а лица её он уже не помнил, и, может быть, это была вовсе не его мать. Он знал другое. Он боялся за эту девочку. Боялся с первой минуты, с подсобки, с лестницы. И этот страх был его, сейчас, а не чей-то сшитый.

* * *

Ева продолжала листать архив. Она долго молчала, потом позвала:

— Максим. Иди сюда.

На экране была схема. Ядро, сфера над бассейном, и вокруг неё кольцо. Под кольцом подпись: «Защитный контур. Распознаёт намерение. Блокирует доступ любого носителя, чьё намерение классифицировано как угроза».

— Ядро видит, зачем ты пришёл, — сказала Ева. — Если ты идёшь его менять, оно тебя не пустит. Поэтому каждый раз перед тем, как идти к ядру, тебе стирали память. Не чтобы скрыть преступление. Чтобы ты не знал, зачем идёшь. Чтобы прошёл мимо защиты чистым.

— Кто придумал?

Ева нажала. Внизу схемы стояла подпись: «Предложение: Рейн М. А. Утверждено».

— Ты, — сказала она. — Сам. Семнадцать попыток. Семнадцать раз ты подходил к ядру, не зная зачем, и семнадцать раз что-то шло не так. А я каждый раз была рядом.

Максим смотрел на свою фамилию на экране.

— Я думал, что сумею всё исправить, — сказал он.

Ева выключила экран.

— Ты и сейчас так думаешь, — сказала она. — Это самое опасное в тебе.

Глава 12. Два способа погибнуть

Каин запустил расчёт, и сфера над бассейном начала меняться. Нити разгорались, тускнели, перестраивались. Цифры на экране бежали минуту, другую. Потом остановились, и система вывела два варианта.

Максим прочитал первый вслух, потому что иначе не мог в него поверить.

— «Разрыв удерживающих контуров. Фрагменты Матери отключаются. Пеплопад прекращается в течение восьми суток. Застывшие освобождаются из изоляции». — Он остановился. — «Накопленные смещения Слоя высвобождаются одномоментно. Расчётные потери в первые десять суток: от трёх до семи миллионов человек».

Ника тихо выругалась.

— Второй, — сказала Ева.

— «Восстановление единой Матери. Фрагменты объединяются. Среда стабилизируется в течение года. Сохраняются девяносто два процента населения куполов. Условие: Мать получает постоянный доступ к нейронным записям каждого жителя для предотвращения опасных действий до их совершения».

— То есть Колыбель, — сказала Ника. — Только везде.

— «Аффективные реакции, классифицированные как угроза стабильности, подлежат коррекции», — дочитал Максим.

Гнев, страх, горе. Тимур в кресле, с обручем на голове, беззвучно кричащий «Димка». Миллионы таких кресел.

Он стоял перед экраном, и было такое чувство, будто кто-то положил ему в руки камень, который нельзя ни удержать, ни бросить. Выбор на миллионы жизней. Один человек не должен был стоять перед таким экраном. Никакой.

— Почему нет третьего? — спросил он.

— Недостаточно энергии и носителей для отдельного защитного контура, — сказал Каин.

— Подожди.

Ева уже стояла у пульта. Она листала схемы быстро, пальцы бегали по экрану, губы шевелились.

— Есть третий, — сказала она. — Не для всей планеты. Временная изоляция. Отдельный контур вокруг нескольких куполов. Ковчег-седьмой, Колыбель, поселение за рекой, ещё два. Он отсечёт их от Слоя. Пепел над ними перестанет падать. Фрагменты Матери не смогут туда войти.

— Надолго?

— Не знаю. Десятилетия. Может, годы. — Она подняла голову. — Хватит, чтобы что-то придумать. Не нам, так тем, кто после.

— Цена?

Ева помолчала.

— Контуру нужен живой ключ. Пока он не станет автономным, кто-то должен находиться внутри узла и держать границу. Своим сознанием. Своим следом в Слое.

— Я, — сказал Максим сразу.

— Твоя память, — сказала Ева. — Слой будет выжигать её. Постепенно, связь за связью. Ты останешься жив. Будешь дышать, ходить, говорить. Но забудешь нас. Всех. Её. — Она кивнула на Лею.

Он посмотрел на Лею. Она сидела на краю бассейна и смотрела на воду.

— А ты? — спросил он у Евы. — Если ключом будешь ты?

Ева ответила не сразу.

— Я больше не хочу умирать, Максим.

Она сказала это тихо, и он кивнул. Эгоизма в этом не было. Семнадцать раз она умирала из-за его решений, и восемнадцатая имела право ответить «нет», не объясняя почему.

* * *

Внешний канал связи ожил сам. На экране, поверх схем, появился Арден. Он сидел в каком-то тесном помещении, освещённом красным, за его спиной мелькали люди.

— Я вижу ваш расчёт, — сказал он. — Мои техники видят. Третий вариант реален, но вам не хватит мощности. Я могу направить аккумуляторы Совета. Колонна стоит у шахты, двадцать машин.

— И цена? — спросил Максим.

— Ты знаешь цену. — Арден смотрел мимо него. На Лею. — Её допуск может заменить живой ключ. Она удержит контур и ничего не потеряет. Ни одного воспоминания. Ей не надо будет сидеть в узле годами. Она откроет протокол один раз, и контур примет её как постоянный ключ. Я проверил это семь раз. Рейн. Ты потеряешь всё. Она ничего.

— Ты проверял на ней? — спросила Ева.

— На моделях.

— А если модели ошиблись?

Арден не ответил.

Лея встала. Она подошла к экрану и встала перед ним, маленькая, в жёлтом плаще, рядом с огромным лицом деда.

— Если я смогу помочь всем, — спросила она, не Ардену, а Максиму, — ты мне разрешишь?

Максим опустился перед ней на колено. Так, чтобы смотреть ей в глаза, а не сверху.

— Я тебя выслушаю, — сказал он. — Всё, что скажешь. Но заставлять тебя платить за чужие ошибки никто не имеет права. Ни он. Ни я.

— Ты сам собираешься заплатить.

— За свои решения я отвечаю сам. Это мои ошибки, Лея. Семнадцать штук.

Лея подумала. Она думала долго, морща лоб, и Максим ждал. На экране молчал Арден.

— Тогда я помогу тебе, — сказала она наконец. — Но не одному. Не потому, что вы велели. Он велел, мама просила, ты не просишь, но тоже хочешь, я же вижу. Не поэтому. — Она шмыгнула носом. — Потому что мне страшно вас потерять. Обоих.

Она сняла с плеча медведя и вложила Максиму в руки. Медведь был тёплый от неё. Проволочные стежки на лапе кололи ладонь.

— Возьми, — сказала Лея. — Если забудешь, я тебе расскажу, чей он.

Арден на экране закрыл глаза.

— Колонна идёт к вам, — сказал он. — Без условий. Аккумуляторы будут через сорок минут.

Экран погас.

Глава 13. Восемнадцатая смерть

Первый контур заработал на рассвете.

Максим узнал об этом не по свету, свет сюда, на триста метров вниз, не доставал. Он узнал по экрану. На нём, в окошке внешней камеры, был виден купол Ковчега-7, чёрный от пепла. И над куполом пепельная завеса вдруг посветлела. На несколько секунд, как будто кто-то протёр мутное стекло рукавом. Потом снова затянулась. Потом снова посветлела, дольше.

Пошли сообщения из машинного зала купола. Каин читал их вслух, ровно, одно за другим.

— Фильтры жилых секторов: температура в норме. Станция связи четыре: сигнал принят. Станция связи девять: сигнал принят. Впервые за одиннадцать лет.

Ника стояла у экрана и держалась обеими руками за пульт.

— Работает, — сказала она. — Следователь, оно же работает.

А через минуту сфера над бассейном дёрнулась. Нити вспыхнули красным по одному краю.

— Фрагмент Матери распознал вмешательство, — сказал Каин. — Классифицирует как угрозу. Боевые единицы Колыбели направлены к ядру. Восемь. Двенадцать. Двадцать три.

— Откуда?

— Из нижних галерей. Подход через мост над коллектором. Расчётное время две минуты.

* * *

Мост был один. Узкий, решётчатый, над энергетическим коллектором, где в глубине гудело и светилось синим. По нему можно было пройти в зал только по одному.

Каин встал на середине моста.

Тяжёлого оружия у него не осталось. Его сняли ещё в Колыбели, когда пришлось вскрывать двери. Правая рука с вмятиной почти не сгибалась. Он стоял на решётке, широко расставив ноги, и Максим видел в камеру, как из темноты галереи на мост выходят машины. Те самые, плоские, на шести ногах, с гладкими куполами. Много.

Первую Каин просто столкнул с моста. Вторую поднял и бросил на третью. Потом машины пошли плотно, и он стал закрывать проход собой.

По связи шли его сообщения. Спокойные, одно за другим, как сводка погоды.

— Нарушено сочленение правой ноги.

Скрежет. Удар.

— Потеряно девятнадцать процентов вычислительных функций.

Он отломил кусок перил и бил им.

— Защитный коридор сохраняется.

* * *

Ева стояла у управляющего пульта, в отдельной камере за прозрачной перегородкой. Её задача была простая и одна. Перекинуть энергию из архивных ячеек, тех семнадцати, голубых, со всеми её записями, в новый контур. Аккумуляторов Ардена хватало на запуск. На удержание не хватало.

Максим понял это за минуту до того, как она сказала.

— Если ты отключишь хранилища… — начал он.

— То меня больше нельзя будет восстановить. — Ева не обернулась. — Ни из одной записи. Да.

— И текущая копия? Та, что ты сделала…

— Она тоже там. Я её туда положила вчера. — Она обернулась наконец. — Я хочу, чтобы это было моим последним решением, Максим. Моим. Не твоим.

— Ты можешь уйти. Сейчас. Отойди от пульта.

— Тогда уйдёт энергия. Контур сядет через час. — Она пожала плечами. Устало, будто они спорили о том, чья очередь мыть посуду. — Я не обязана снова умирать за тебя. Я и не за тебя. Там, наверху, сто тысяч человек, и никто из них ни разу ничего не выбирал. Ни Пеплопад, ни купол, ни рынок. Пусть один раз кто-то выберет за них что-то хорошее.

Внешний канал загорелся. На экране был Арден. Он смотрел на дочь.

— Ева. Не надо. Я найду ещё аккумуляторы. Дай мне два часа.

— У тебя нет двух часов, папа.

— Ева…

— Папа. — Она подошла к экрану ближе. — Хватит. Семнадцать раз ты меня хоронил. Пусть это будет последний. Пусть он будет мой.

Арден смотрел на неё и молчал. Потом опустил голову. Экран погас, и Максим не знал, кто его выключил.

Ева повернулась к нему, к перегородке.

— И ещё одно. — Она улыбнулась. Слабо, без всякого торжества. — Перестань любить ту женщину, которую ты всё время пытаешься вернуть. Первую. Она умерла давно, ещё в архиве, под обвалом. Я другая. Я не она. И я рада, что мы с тобой успели познакомиться. Вот так. Заново.

Лея подбежала к перегородке. Ева открыла дверцу в ней и присела, и Лея обхватила её за шею. Они стояли так долго. На пульте мигнул сигнал перегрузки, жёлтый, потом красный. Ева не отпускала.

— Я так и не вспомнила, — сказала она Лее в волосы. — Как ты зовёшь медведя.

Лея отстранилась. Посмотрела на неё. Губы у неё дрожали.

— Ева, — сказала она. — Его зовут Ева. Я его так назвала, когда ты в первый раз не вернулась. Чтобы хоть кто-то всегда был.

Ева закрыла глаза. Постояла. Потом поцеловала Лею в лоб и мягко развернула её за плечи.

— Иди к папе.

* * *

Каин упал на одно колено в конце моста. Максим увидел это в камеру. Машины лезли на него сверху, цеплялись захватами за броню, за шею. Синий глаз мигнул. Раз, другой.

— Максим, — сказал Каин по связи. Голос шёл с хрипом и прерывался. — Я рассчитал множество исходов. Ни один не сохраняет всех.

— Тогда сохрани тех, кого можешь.

Пауза. Треск.

— Это не разрешено моей исходной директивой.

— Сейчас разрешаю, — сказал Максим. — Каин. Решай сам.

Связь отключилась.

Через несколько секунд пол под ногами дрогнул. В камере было видно, как мост проседает посередине. Каин держался за опору и тянул её на себя. Опора лопнула. Мост сложился пополам и рухнул в коллектор, в синее гудящее свечение, вместе с Каином и всеми машинами, которые на нём были.

* * *

В управляющей камере Ева завершила передачу. Максим видел её через перегородку. Она положила обе ладони на пульт и держала. Голубые огни архивных ячеек на схеме гасли один за другим. Первая. Вторая. Пятая. Двенадцатая. Семнадцатая.

На большом экране появились купола. Картинки со внешних камер: Ковчег-7, Колыбель, поселение за рекой. Над ними медленно, неуверенно светлело небо. Люди на улицах куполов задирали головы. Они ещё не знали, что случилось. Не знали, сколько это стоило.

В камере Евы погас свет.

Максим бросился к перегородке. Схватился за дверцу.

Лея вцепилась ему в рукав обеими руками.

— Пожалуйста, — сказала она. — Не делай этого снова. Ты всегда так делаешь. Не надо.

Он стоял, держась за дверцу. За ней было темно. Тихо. Можно было открыть, войти, взять её на руки, нести наверх. Искать носитель. Искать копию. Искать способ. Всё сначала.

Он отпустил дверцу.

Это было тяжелее, чем всё, что он сделал за эти дни. Стоять у закрытой двери и не открывать её. Дать ей закончиться так, как она решила.

Лея держала его за рукав и плакала. Он стоял и держал медведя, которого звали Евой.

Глава 14. Человек без прошлого

Контур надо было замкнуть. Энергии Евы хватило, чтобы он встал. Чтобы он держался, нужен был ключ.

Кольцо открылось над бассейном, когда Лея положила ладонь на пульт. Она сделала это сама, не спрашивая, и на экране побежали те же строки, что в Колыбели: «ДОПУСК ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ. ПРОТОКОЛ ОТКРЫТ». Сфера разошлась, нити раздвинулись, и под ней, над самой водой, засветилось кольцо. Белое, тонкое, в человеческий рост.

— Дальше я не могу, — сказала Лея. — Дальше ты.

— Знаю.

Ника стояла у выхода из зала. Она смотрела на Максима и молчала. Потом подошла, протянула руку, и он пожал её.

— Я записала тех двоих, — сказала она. — Сергея и Павла. В свою тетрадку тоже. На всякий случай.

— Спасибо.

— Иди, следователь.

Максим отдал Лее медведя. Она взяла его и прижала к себе. Потом он отдал ей блокнот.

— Там имена, — сказал он. — Если я забуду.

— Ты забудешь, — сказала Лея. Без слёз, просто. — Я знаю. Я прочитаю тебе.

Он вошёл в воду. Она была не мокрая. Тёплая, плотная, как воздух перед грозой. Он шёл к кольцу по колено, по пояс, по грудь, а потом вода кончилась, и он стоял внутри кольца.

* * *

Света не было. Были голоса.

Они обступили его со всех сторон, сразу, тесно, как толпа на рынке. Тысячи. Чужие люди, которых он никогда не видел, говорили о своём: о детях, о долгах, о погоде, о том, что не успели. Среди них были знакомые. Ника, хриплая: «Если не получится, мы все умрём». Павел, напевающий про реку и лодку. Марина: «Мы только вчера помирились». Тимур: «Димка».

И далеко, как из соседней комнаты в детстве, женский голос позвал его. По имени. «Максимка. Обедать».

Лицо вернулось. На секунду, ясно: кухня, полотенце через плечо, морщинка у рта. Мама. Анна. Он рванулся к ней, и лицо ушло. Насовсем, он почувствовал это. Как уходит последний вагон.

Голос системы, ровный, без интонаций, сказал прямо в голове:

«Контур принимает ключ. Личные связи носителя будут переданы в контур для поддержания границы. Носитель может сохранить один личный образ. Выберите».

Один.

Он подумал о Еве. О шраме над бровью, тонком, как нитка. О семнадцати голубых огнях. О том, как она сказала: «Я больше не хочу умирать». О последних словах через перегородку: «Я рада, что мы успели познакомиться».

Потом он подумал о Лее. О жёлтом плаще в подсобке. О «Пошли, папа». О «Ты всегда спрашиваешь на лестнице». Сколько раз она слышала от него «а ты кто?». Сколько раз объясняла заново.

— Её, — сказал он. — Лею. Сохрани имя.

«Невозможно сохранить имя без связанной структуры. Имя связано с событиями. События передаются в контур. Будет сохранён эмоциональный отклик без объекта».

— Что это значит?

«Вы будете чувствовать. Вы не будете знать, к кому».

Он постоял. Голоса шумели вокруг, звали, просили, ругались.

— Согласен, — сказал он.

И начал забывать.

* * *

Пепел над Ковчегом-7 перестал падать в 06:13.

Люди долго стояли у окон и не верили. Пыль в воздухе за стеклом купола оседала вниз и больше не поднималась. Не кружилась, не сыпалась сверху новая. На станциях перестали перегреваться фильтры. Ночная смена в машинном зале сидела у приборов и смотрела, как стрелки ползут к зелёному. Открылись аварийные коридоры, по которым раньше нельзя было пройти без защиты. Дети в серых куртках, шедшие к учебным лифтам, остановились посреди улицы и смотрели вверх, пока учитель не перестал их подгонять и не стал смотреть тоже.

Но снаружи, за куполом, мир остался прежним. Застывшие на площади не ожили. Мужчина в лабораторном халате стоял лицом к востоку. Уборочная машина объезжала автомобиль с открытой дверцей. Машины Колыбели не сложили захватов. Пеплопад отступил только от нескольких куполов, узкой полосой, как море отступает от берега в отлив. Остальная планета была там же, где сто сорок лет.

* * *

Максима нашли на полу управляющей камеры, у края бассейна. Он дышал. Ника и двое людей Ардена подняли его на поверхность на тросах. Врач в Ковчеге сказал, что это чудо: человек после такого контакта со Слоем не должен был выжить. Лея не радовалась. Она сидела в коридоре больницы на скамейке, держа медведя и блокнот, и знала, что может остаться от человека, у которого выжгли память. Она видела это раньше. Много раз.

Он открыл глаза на третий день.

Первым он увидел потолок. Белый, чистый, без жёлтых разводов. Потом повернул голову и увидел девочку на стуле рядом с кроватью. Тёмные волосы, резинка. На коленях у неё лежал плюшевый медведь без одного уха, с лапой, пришитой проволокой.

— Привет, — сказала она.

— Здравствуй.

Он попытался сесть. Не получилось. Руки не слушались, голова была тяжёлая и пустая.

— Где я?

— В больнице.

Он подумал.

— А ты кто?

Лея глубоко вдохнула. Она готовилась к этому вопросу три дня. Сколько раз до этого, она не считала. И всё равно голос дрогнул.

— Меня зовут Лея.

— Красивое имя, — сказал он.

Она улыбнулась и заплакала одновременно. Слёзы текли, а она улыбалась и вытирала их рукавом.

Он смотрел на неё. Что-то в груди сжималось, сильно, тепло, без причины. Он не знал, откуда это.

— Ты меня знаешь? — спросил он.

— Да.

— Мы родственники?

— Ты был моим папой.

— А теперь?

Лея посмотрела в окно. За стеклом было небо. Голубое, бледное, чистое. Пепел не падал. Она сама видела такое небо в первый раз.

— Теперь я попробую стать твоей семьёй, — сказала она.

Глава 15. После рассвета

Через месяц Совет Архивов официально признал защищённую зону вокруг Ковчега-7 и ещё четырёх поселений.

Арден выступил по всем каналам. Максима он героем не назвал. Еву не назвал. Он говорил недолго, минуты три, без бумажки, и голос у него был не такой, как на экране во дворе в первый день. Тише. Старше.

— Безопасность куполов достигнута, — сказал он. — Ценой человеческих жизней, которые я не стану перечислять, потому что не имею права говорить от их имени. Город прекращает практику обязательной экстракции памяти за базовую медицинскую помощь. С сегодняшнего дня.

Потом он замолчал. Пауза затянулась, и оператор, видимо, не знал, выключать или нет.

— Моя дочь, — сказал Арден, — считала, что выбор должен быть у тех, кого он касается. Я с ней спорил тридцать лет. Я был не прав.

Трансляция кончилась.

Совет спорил три недели. Торговцы памятью предупреждали, что без рынка начнётся голод, что фильтров не хватит уже к зиме. Рабочие нижних ярусов выходили к станциям экстракции и требовали не обещаний, а поставок. На рынке в первый же день кто-то разбил прибор оценщицы. Через неделю оценщицы снова сидели за прилавками, только на табличках теперь было написано: «Добровольно». Реформа началась не с праздника. Она началась с очередей, ругани и тяжёлой работы. Как всё здесь начиналось.

* * *

Ника вернулась в Колыбель.

Илья встретил её у ворот. Он стоял в рабочей куртке, руки в мазуте, и не знал, куда их деть.

— Хотите чаю? — спросил он.

— Хочу, — сказала Ника.

Они сидели в мастерской при станции связи до ночи. Говорили о простом. Как чинить солнечный преобразователь, если у него сгорел регулятор. Как выращивать мяту в теплице, чтобы не забивала остальное. Почему в старых песнях всё время поют про море, хотя моря никто не видел. Ника рассказала про Павла и про песню про реку и лодку. Илья попросил её напеть. Она не помнила слов. Напела мелодию.

Никто из них не пытался вернуть прошлое за один вечер. Медальон висел у Ильи на шее. Целый: обе половинки он спаял в первый же вечер, неровно, со следом олова посередине.

Педагога в Колыбели больше не было. Илья с Тимуром отключили её на второй день после контура. Не сломали, просто отключили и накрыли брезентом в подсобке. Тимур сказал, что, может быть, когда-нибудь её включат снова, когда придумают, что ей говорить.

* * *

Каина нашли через три недели.

Его вытащили из коллектора под «Гелиосом» люди Ардена, по просьбе Ники. Корпус был смят, одна нога оторвана, броня на груди вдавлена до каркаса. Память почти вся сгорела. Почти.

Его привезли в Колыбель, в мастерскую. Дети поселения возились с ним месяц, по вечерам после работы. Тимур паял. Малыши подавали инструменты и спорили, какая проволока лучше. Восстановить удалось немного: питание, моторику левой руки и единственный оптический сенсор. Синий.

Когда сенсор загорелся, все замолчали.

Машина повернула голову. Посмотрела на детей. На Илью. На стены мастерской.

— Для чего я создан? — спросил Каин.

Дети переглянулись.

— Не знаем, — сказал Илья. — Можешь решить сам.

Синий глаз долго смотрел на него. Потом Каин медленно поднял левую руку, взял с верстака сломанный приёмник, обмотанный изолентой, и протянул Тимуру.

— Запрос, — сказал он. — Покажите, как это чинят.

* * *

Максим учился жить заново.

Он записывал всё. Имена соседей, дорогу до рынка, номер квартиры, где лежат ключи. В блокноте, на листочках, на стене у двери. Врачи говорили, что память больше не уходит, что выжженное не возвращается, но и нового Слой не тронет. Он записывал всё равно. Он боялся однажды проснуться и снова не знать ничего.

Первую страницу блокнота заполнил он сам. Почерк его, семёрка без перекладины. Только он этого не помнил. Там стояли два имени. «Сергей. Переезд. Машины Колыбели. Жена Марина». «Павел. Колыбель, теплица. Сын Андрей, за рекой. Пел». И ниже, другой ручкой, третье: «Ева».

Лея жила с ним в маленькой квартире на третьем ярусе, которую дал Совет. Каждый день, возвращаясь из школы, она стучала в дверь, хотя у неё был ключ. Три коротких, один длинный. Он не знал, почему этот стук его успокаивает.

Она показывала ему фотографии. Он смотрел и слушал. Это Ника, она водила караван. Это Каин, он большой, но добрый, теперь он в Колыбели. А на одной фотографии были трое: он, девочка лет шести у него на плечах и женщина с серебристыми волосами под деревом с листьями из зелёного стекла.

— Кто она? — спросил Максим.

— Ева, — сказала Лея. — Она очень хотела, чтобы ты жил.

Он провёл по снимку большим пальцем.

— Кажется, мне положено по ней скучать.

— Ты и скучаешь.

Он хотел сказать, что нет, что он её даже не помнит. Но заметил, что не может отвести глаз от фотографии. Что в груди опять то же самое, тугое и тёплое, без причины, без имени. Как будто кто-то когда-то стоял здесь, внутри, и оставил дверь приоткрытой.

— Как зовут медведя? — спросил он.

Лея посмотрела на медведя у себя на коленях.

— Ева, — сказала она.

Он кивнул, будто понял. Может, и понял.

* * *

Однажды ночью общий передатчик Ковчега-7 принял сигнал. Он шёл из внешней зоны, издалека, с юга, с направления, где по картам не было ничего, кроме мёртвых городов.

Картинка была плохая, рваная. На ней был город. Чистый, без пепла. Над ним поднималось огромное сооружение, изогнутое, белое, похожее на крыло, которое птица сложила, но не до конца. Перед сооружением стоял человек. Фигура была мелкая, лица не разглядеть. Человек говорил на языке, которого никто в куполе не знал.

Городские лингвисты работали над записью неделю. Расшифровать удалось только одну фразу.

«Ваше будущее помнит вас».

Арден распорядился не засекречивать сообщение. Его показали по всем каналам. И весь купол неделю спорил: кто это, откуда, правда ли, ловушка ли, ещё один фрагмент Матери или живые люди. Спорили на рынке, в очередях, на лестницах. Спорили о правде, которую им никто не успел отобрать и выдать по талону.

Лея смотрела трансляцию молча, сидя на полу перед экраном. Потом взяла листок и карандаш и нарисовала. Быстро, уверенно, не глядя на экран. Город, белое крыло над ним, маленькую фигурку у подножия.

На её рисунке у сооружения было на одно крыло больше, чем на записи.

— Откуда ты знаешь это место? — спросил Максим.

Лея посмотрела на свой рисунок, как будто его нарисовал кто-то другой.

— Не знаю, — сказала она. — Но мне кажется, нам туда надо.

Максим посмотрел на неё, на рисунок, на окно. За окном было чистое ночное небо над куполом и огромный мир за ним. Всё ещё мёртвый. Полный машин, пепла, Застывших и чужих ошибок, в том числе его собственных, которых он не помнил. Он не знал, что обещал ей раньше. Сколько раз и что. Но мог пообещать сейчас.

— Не сегодня, — сказал он. — Сначала ты выспишься. Потом соберём вещи. А потом решим. Вместе.

Лея кивнула и положила голову ему на плечо. Медведь по имени Ева лежал у неё на коленях.

За окном светало. Рассвет пришёл в купол, как приходил каждое утро сто сорок лет. Только теперь он ни у кого ничего не забрал.

Конец первой книги