Парад светопреставлений

О, моя оборона

Дверь подъезда открылась, даже не скрипнув. Это плохо. Скрип петель может предупредить чуткого жителя. Домофон? Раньше Кузьма сам полагал, что универсальный набор электронных ключей от любых домофонов – это миф. Теперь он так не думал, потому что сам раздобыл такие же. Кроме того, теперь стали привычными отключения электричества, которые делали бесполезными любые электронные замки. Сейчас был именно тот случай.

Кузьма остановился в дверях, на границе полуденного сумрака улицы и тьмы обесточенного подъезда. Он думал. Иногда на него нападала нерешительность. Именно в таких местах, на рубеже холодной улицы и подъездов, согретых теплом обжитых квартир, он застывал на мгновенье, решая про себя – войти, или закрыть тихо дверь и последовать дальше. Исчезнуть, даже не всколыхнув семейного покоя там, где он еще остался, не скованный настороженностью и страхом. Кузьма решал, считая до десяти, но еще до окончания счета понимал, что войдет и сделает свое дело. Он нужен. Он - горькое лекарство, которое не лезет в глотку, дерет горло, но все-таки продлевает жизнь.

Пять, шесть, семь… Он сделал шаг и, вздрогнув, остановился. Тьма входной лестницы всхлипнула стремительным движением, мягко, но ощутимо, зацепив штанину Кузьмы. На долю мгновения он словно вернулся в навязчивый детский кошмар, где в непроглядной темноте его хватают за ноги невидимые чудовища. Привыкнув глазами к сумраку, Кузьма угадал на ступенях здоровущего кота и облегченно выдохнул, погрозив мягколапому пальцем. Кот обернулся, сверкнув глазищами, коротко мявкнул и побежал дальше. Молодец, держится настороженно. Вот бы и остальные так же.

Осторожно, по стеночке, Кузьма добрался до первой квартиры. Нащупал в темноте звонок и нажал кнопку. Тишина. Ах да, тока ведь нет. Он постучал в дверь. Потом еще раз и еще. Ответа не было. Кузьма пожал плечами и пошел к следующей двери. Ничего нового – ни один замок не щелкнул приветливо навстречу незваному гостю. За металлом дверей слышался лишь испуганный шорох. Только в одной квартире отозвался мужской голос, и то для того, чтобы грубо послать незнакомца по всем известному срамному адресу, объяснив, что здесь никого не ждут.

Так продолжалось до четвертого этажа. Там, из ближайшей квартиры на стук неуверенно отозвался мужчина:

― К-кто там?

Кузьма, не ожидая реакции, принялся монотонно бубнить заученную мантру:

― Здравствуйте. Наша фирма предлагает отличные консервы, списанные с армейских складов. Цены умеренные. Есть респираторы высокой степени очистки с запасом фильтров. Можем предложить бюджетный вариант – наборы алиэкспрессовских одноразовых «лепестков» из старых почтовых запасов. Имеются средства гражданской самообороны в ассортименте. Доставим в течение суток. Оплата при получении товара. Желаете посмотреть каталог?

― Нет.

Кузьма повернулся, чтобы идти дальше. Он особенно и не рассчитывал на успех. Однако, шорох за дверью усилился, будто там спорили вполголоса несколько человек. Наконец, шум стих, обнажив короткое, но четкое:

― Эй.

Кузьма остановился.

― Эй, вы еще здесь?

― Да, что-то надумали?

― А у вас есть… сгущенка?

Кузьма огорченно качал головой. Ну вот – крючок проглочен. Однако, если бы он не понимал важность своего дела – давно бы, к чертям, все забросил.

― Сгущенка? Ну, это редкий деликатес. Но у нас, по счастью, имеется. Из старых запасов, на натуральном молоке. Гостовская.

За дверью тягуче притихло смятение, но тишина продлилась недолго.

― Сейчас, не уходите, ― защелкали замки и засовы. В едва приоткрытом проеме мелькнул огонек свечи, слюдяным блеском пометив натянутые звенья дверной цепочки. Свечи это правильно – батарейки надо экономить. Кузьма решил дать им последний шанс. Если не откроют дверь до конца – он просто уйдет.

― Я один. Впустите меня? Или будем заказ на площадке обсуждать?

― М-м, конечно, заходите, ― короткий лязг цепочки и дверь распахнулась шире. Кузьма тяжело вздохнул и шагнул в прихожую. Лицо хозяина выглядело как-то инфернально, подсвеченное снизу свечным огоньком – словно он уже был на полпути в преисподнюю. Что ж – мир полон символов.

Кузьма оскалил зубы в улыбке, прекрасно понимая, как жутко это выглядит в слабых отблесках пламени, и сунул руку в мешок. Только вытащил он не пачку рекламных буклетов. Ствол пистолета медленно приблизился к лицу хозяина и оглушительно плюнул огнем, вспоров кровавой вспышкой брюхо тьмы на пару мгновений. Пристыженная свечка погасла, выпав из ослабевших рук, а человек с изуродованным смертью лицом загрохотал мебелью, падая навзничь. От противоположной стены послышался истошный вопль. Женщина. Ей подвизгивали голоса детей. Женщина попыталась что-то сказать, но выдавила из истеричных всхлипов лишь:

― З-за ч-что?

В ответ Кузьма вытащил из кармана значок и вытянул руку вперед, совершенно позабыв, что в темноте никто не рассмотрит золотых букв на синей эмали.

― Актив Гражданской Обороны, вольный патруль! Вы нарушили основное правило безопасности – открыли дверь незнакомцу. Учат вас, учат и все без толку. Проемы усилили, двери навесили из цельностальных листов, решетки на окнах, ставни – а зачем, если всем двери открывать? С севера и запада бредут толпы беженцев от жутких морозов, с юга миллионные орды гонят засуха и бесконечные бури. И за каждым из них стоит голод. Армия вместе с добровольцами роет рвы на дорогах, тянет колючую проволоку и строит стены, но это надолго не остановит людские волны. Откроете дверь – станете ужином для чужаков. Запомните сегодняшний урок. Дверь чужим не открывать!

Кузьма запыхался от собственной страстной речи. Он не готовился к этим выступлениям, слова редко повторялись от случая к случаю, но всегда выходило громко и пафосно. Однако, его речь некому было оценить – невидимые дети и женщина продолжали захлебываться в плаче.

― Шш-што нам делать?

― Хоронить мертвых и жить дальше. И дверь чужим не открывать, ― Кузьма вышел на лестницу и стал спускаться. Здесь больше делать нечего. Услышав выстрел, соседи притихли и точно не подойдут к дверям. Этот подъезд в безопасности, но мало ли еще таких по всему городу? Кузьма оказался на улице. Было невозможно определить – вечер сейчас, день или ночь. Когда-то в детстве Кузьма видел сон, в котором плотные тучи стиснули небо, погрузив все в пугающий сумрак, а страшный голос с небес сказал, что солнца больше не будет. Кто бы знал, что этот голос из кошмара окажется прав.

Пять лет назад взорвался титанический по мощи вулкан, в одночасье избавив карту мира от Индонезии. Но на этом извержение не остановилось, засыпав стратосферу жирным, черным пеплом настолько, что тягучий сумрак окутал Землю. Летние деньки стали стираться из памяти – каждый год теперь состоял из зимы и осени, которая тоже была всего лишь бесснежной зимой. Вулканическая ночь. Никто не верил, что такое возможно теперь, но несколько неурожайных лет опрокинули все человечество в бездну страха, будто вернув из небытия сумрак раннего средневековья. Голод, костлявой тенью нависая над целыми народами, гнал толпы с насиженных мест, стирая границы и вынуждая тех, кого смерть еще не ухватила за глотку, дрожать от страха перед неизвестностью. Помимо нехватки еды, человечество атаковали жуткие эпидемии и вспышки насилия.

Кузьма тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и вошел в подъезд соседнего дома. Здесь был свет, тусклый, но был. Кузьма нажал кнопку возле ближайшей двери и заслушался трелями электрического звонка. Шаги, явно слышны шаги. Снова тихо. Нет, тут не откроют. Кузьма открыл рот, чтобы затянуть привычную ерунду про консервы, но тут же захлопнул его – дверь заскрипела засовами. Широко распахнутая металлическая створка явила Кузьме девушку небывалой красоты. Черные волосы, большие, добрые глаза, а улыбка… Нет, он не сможет в нее выстрелить. Может быть, нож?

― Да, я бы посмотрела, что там есть у вас в каталоге. Заходите, ― прощебетала красавица. Странно, Кузьма даже не заметил, как выпалил заученные слова своей ежедневной роли. Как завороженный он следовал за девушкой. Та указала ему на стул в комнате, а сама упорхнула на кухню. Сознание Кузьмы продолжало купаться в розовых облаках эйфории, когда его виска коснулся холодный металл.

― Так вот ты какой, активист гражданской обороны. Сиди, не дергайся, а то пулей башку разрыхлю, ― голос девушки уже не щебетал по-весеннему, а резал холодной сталью.

― Я хотел, как лучше. Чтобы все умели защищаться.

Она отпихнула ногой его мешок, сильнее вдавив ствол в висок.

― Придурок! Нет никакого актива Гражданской обороны, нет никаких вольных патрулей. И никто на нас не нападает. Ведутся переговоры, для климатических беженцев строятся лагеря, принимаются меры по строгому контролю над продовольствием. А ты сиди тихо. Через пять минут за тобой карета приедет. Активист хренов!

Внезапно из под покрывала в углу что-то зашипело. Кузьма вздрогнул от неожиданности, но сквозь шумы стали проскальзывать голоса. Ага, рация. А дамочка-то – серьезный чин. Не каждому положено иметь рацию на дому. Ох, не каждому.

Сквозь шумы донеслось отчаянное:

― Прорыв на южном рубеже… Тысячи… засыпают трупами рвы… падают телами на колючую проволоку… идут по головам своих детей и жен… невозможно… остановить… подкрепление… подкрепление.

В течение нескольких минут похожие сообщения пришли с рухнувших укреплений востока и запада. Кузьма покачал головой, а девушка-командир села на диван, положила пистолет рядом и склонилась, стиснув лицо ладонями.

Кузьме стало жаль ее… и себя, да и всех остальных тоже. Неловко откашлявшись, он попытался успокоить, себя в первую очередь:

― Ничего. Еще не все потеряно. Главное – не забывать об осторожности и не пускать чужих на порог.

Желтая пена

Грохот за окном. Шваркнуло так, что Аркадий вскочил со стула. Ну, вот как тут работать? Он сидел перед чистым листом, теребя в руках карандаш. Все бесило. Все! Раздражало до сыпи на коже, до зубовного скрежета. И вот, как вишенка на постылом торте – оглушительный грохот с улицы. И это явно не веселый летний гром. Не лето еще, да и веселиться причин нет.

Аркадий откинул край шторы. А, ну понятно – меняют огромный плакат напротив его окна. Криворукие работяги упустили кусок щита с жирно-пропечатанным словом «ЧЕСТЬ». И чем его теперь желают порадовать? Ха! Какая банальщина: «Береги честь смолоду!». Хорошо хоть, что на этот раз с картинкой – сурового вида парень в синем рабочем комбезе в одной руке держал огромную шестеренку, а другой стиснул лапищу крепкотелой девахи в ситцевом платьице. Озорной красный наряд в белый горошек подходил угрюмой девице, как рыбе зонтик, а вот серый передник – прямо продиктован небесами. Точно под цвет ее настроения, которое так зловеще свело брови на девичьем лбу.

Новая социальная реклама. Бесит! Лучше бы эти деньги пенсионерам раздали. Аркадий аж зарычал от возмущения и задернул штору. Может, написать про распыление бюджета на бесполезные плакаты? А потом еще и голосование пульнуть среди подписчиков. Да, ну – кому это интересно? Все смирились. Только он не все. Он не стадо – свое мнение имеет, а еще может грамотно его изложить. Два высших, как никак.

Только сейчас в мозгах было свистяще пусто. Аркадий прошел в ванную и сунул голову под струю ледяной воды. Но добился лишь болезненного покалывания в висках и мыслей о том, что сиськи у той доярки на плакате очень даже ничего. Ого-го! И зачем такой размер девице, призывающей беречь честь? Аркадий закрутил кран и уставился на свое отражение в зеркале, безуспешно пытаясь разгладить пальцем мешки под глазами. «Жениться тебе, барин, пора», ― медленно выдал застывший мозг.

Дерзко запищал коннектор. Неопознанный вызов. Аркадий включил голосовой канал.

― Привет, ― голос женский, смутно знакомый.

― А, здравствуй. Как дела, м-м-э…? ― Аркадий перебирал в уме все имена, которые могли быть названы при знакомстве таким голосом. Собеседница помочь его памяти не пожелала, сходу огорошив:

― Аркаш, я беременна.

― Что?!

― Это точно, врач подтвердил.

― Ну-у, от меня? ― спросил почему-то Аркадий. Зачем бы иначе ей сюда звонить? Но он никак не мог сообразить, что сказать, хотел лишь добавить – мол, сейчас не самое лучшее время, он не готов и прочее, но этого не потребовалось.

― А ты хам! ― всхлипнул коннектор и отрывисто заныл сброшенным вызовом.

Ну, пусть так. У него сейчас другие заботы. Новость его слегка встряхнула. Аркадий сел и ухватил карандаш. Да, ему так было удобней, по старинке – карандашом марки «М» по бумаге, а потом уже на компьютер. Только белая страница с завидным целомудрием блюла свою честь… Тьфу ты, и тут она. Тщетный поиск идей в полумраке холостяцкой берлоги был грубо прерван звонком в дверь.

― Здравствуйте, Аркадий Ильич. Мои поздравления, ― мужчина в сером костюме был предельно вежлив и загадочен. Про таких обычно говорят – плотного телосложения. Гость как-то незаметно сумел шагнуть за порог.

― Вы позволите?

Аркадий понял, что отрицательный ответ будет проигнорирован и просто прикрыл дверь за вошедшим.

― А с чем же имею счастье быть поздравленным?

― Вы что, новости не смотрите? Хотя бы в окно выглядываете иногда?

Аркадий удивился, но в окно посмотрел. Чуть ниже рабочего и крестьянки появился его портрет. Фото довольно удачное, но вот надпись… Аркадий ощутил зыбкий холодок промеж лопаток. Плакат извещал всех, что житель их квартала, Аркадий Ильич Лопатин, удостоин величайшей чести – представлять район на празднике будущего урожая.

Аркадий сглотнул сухой ком, подкативший к горлу. В спину кольнуло едкое:

― Вы должны гордиться. Эх, как я вам завидую…

«Так может, вызовешься вместо меня»? - подумал Аркадий, но вслух не сказал. Знал, что никто не вызовется. Даже самые ярые поборники гражданской чести на смерть не решатся. Особенно такую… Все эти лозунги превращаются в дым, как дело коснется своей шкуры

― П-почему я? Я еще столько пользы могу обществу принести.

― Прекратите, Аркадий. Лучшее, что вы можете сделать – смиренно принять свою участь.

Издевается, гад! По глазам видно, что издевается. Незваный пришелец скорбно покачал головой:

― Напрасно вы так. Многие на все готовы, чтоб занять это место, но у них есть свои задачи, которые намного важней.

Он, что – мысли читает? А, нет – видимо иногда просматривает блог и в курсе идей автора.

― Но я слишком молод для жертвы.

― Напротив – чем моложе, тем ценнее. Кстати, времени у нас мало – озеро уже пожелтело и ждет жертв. Британский, китайский, индийский сектора уже подали свои списки и нам пора.

― Отпустите меня. Пожалуйста. Скажете, что я сбежал, что меня не было дома, ― жалобно проблеял Аркадий.

― Ну, об этом и речи быть не может. Кстати, если выглянете в окно, то заметите с десяток молодцев – это со мной. На лестнице тоже.

Мысли метались в голове Аркадия, больно ударяясь о стенки черепа. Никто не захочет оказаться в озере, вместо воды в котором – бульон из плотоядных микробов. Человек, попадая туда, тает на глазах, как рыхлый апрельский снеговик, только еще с дикими воплями боли и ужаса. Ревут и давятся слезами даже фанатики, решившие, что смерть с честью лучше, чем жизнь без нее.

― Это же древний ритуал. Мракобесие. Это я, как историк, заявляю. И без жертвоприношений все хорошо будет. Не говоря уж о том, если всего одной жертвы не досчитаются.

― Образованный человек, а ерунду говорите. Должны бы знать, что наши предки с планетой сотворили. Довели до полной непригодности к жизни. Да, что там – за границами нашей межвидовой колонии просто опасно появляться. И это спустя сотни лет после катастрофы. Хорошо, что древние ученые решили новый вид бактерий испытать на Большом Тихоокеанском Мусорном Пятне. Хотя, к тому времени это был целый материк из отбросов. Эти микробы отлично превращали пластик в простую органику. А еще лучше, что они стали мутировать, и на месте плавающего мусора возникали колонии новых бактерий. Одни вырабатывали кислород, другие синтезировали кальций и кремний, третьи создавали почвы. Тихоокеанское Мусорное пятно обзавелось своей твердью, плодородным слоем, источниками воды, растениями, а животных с собой успели прихватить наши удачливые предки – те, что сообразили перебраться на новый плавучий материк. И новый мир слоями прозрачной слизистой пленки окружили колонии микробов, пожирающих всю грязь, что несли ветры снаружи. Уж сколько поколений живем в этом мыльном пузыре. Менять что-то опасно. Равновесие – закон.

― Да, знаю я все это, учил – про нашу уникальную экосистему, где нет ничего лишнего и все такое, ― Аркадий хотел крикнуть в лицо мрачному гостю, что его дико раздражают любители умничать и повторять давно известные истины. И уж тем более известные ему, человеку с двумя высшими. Однако, Аркадий сдержал свой порыв. Он представил желтую пену на поверхности жертвенного озера, и смерть снова дохнула ему в лицо резким серным духом. Угрюмый собеседник назидательно бурчал:

― Нет, это не все – живую природу надо кормить. Отдавать раз в год мужчин и женщин, из тех, на кого выпала великая честь. Впрочем, и раньше так было – люди гибли, насыщали своей разлагающейся плотью почву, которая давала богатые всходы, поедаемые животными – сплошной круговорот питательных веществ. Мы едим их, а они – нас. Варимся в одном котле. Просто теперь это заметнее, но ведь и мир наш сократился, уплотнился до размеров крупного живого острова. И его пора кормить. Ты вот думаешь, что это глупая традиция, но, когда жертв было меньше - скуднее был урожай, воздух грязней и у воды появлялся странный привкус. Случались даже эпидемии. Может, это всего лишь совпадение, но кто захочет проверять.

― Но, почему я? ― простонал Аркадий. Он выглянул на улицу и заметил парней с цепкими глазами. Сбежать не получится. Да, и куда бежать – его отловят первые же встречные. Для них это тоже, своего рода, честь – отловить сбежавшую жертву.

Незнакомец посмотрел Аркадию прямо в глаза. Взгляд был тверд и безжалостен.

― Ты же считаешь себя умнее прочих. Я читал твои блоги. Мы для тебя – стадо. Только это не так – не стадо, а сообщество, колония организмов, как тот мир, что дал нам приют после гибели планеты. Скажу больше – все мы части одного организма – и я, и ты, и микробы в жертвенном озере. Этот маленький оазис жизни на погибшей планете принял нас, сделал частью себя, и мы не вправе нарушать законы его биологии. У каждой клеточки здесь есть свое место и общая цель. И если часть клеток начинают жить по-своему, плюнув на всех, появляется опухоль. И ее надо вовремя вырезать.

― Я все понял, я исправлюсь. Пойду дворы мести. Все, что угодно, ― испуганно зачастил Аркадий, заметив, как его гость нетерпеливо поглядывает на часы. И вдруг Аркадий вспомнил о недавнем звонке. Он даже подскочил от внезапной радости.

― Послушайте, так я же собираюсь стать отцом. Вы не можете лишить будущего младенца папы. Я свои права знаю.

Чиновник укоризненно покачал головой, затянув нараспев:

― Ар-ка-дий Иль-ич, ну как не стыдно. Врать в присутствии уполномоченного лица.

― Нет, это правда. Я – будущий отец.

― Ну, хорошо – проверим. Назовите имя беременной.

Аркадий почувствовал, как пол уходит из-под его ног. Имя… Он так и не мог вспомнить ту, что звонила ему сегодня. Аркадий медленно оседал на диван. Обычно, он быстро терял интерес к этим «заям», «цыпам» и «крошкам». Он дарил им себя, сознавая собственную исключительность. К чему вникать в подробности, вроде имен и однотипных девичьих мечтаний. Нет, это конец – Аркадий живо представил колыхание живого плотоядного бульона на поверхности жертвенного озера. Он каждый год видел этот жуткий пейзаж. Ведь жертвоприношение в День Будущего Урожая транслировали по всем каналам. Но тогда это было что-то далекое и не страшное – старый ритуал со своим жутковатым пафосом. Теперь он почти ощутил едкие брызги на лице и сердце его стиснул ледяной ужас. В комнату вошли двое ребят в униформе. Все. Это за ним.

И вдруг – чудо! Сиреной взвыл сигнал коннектора. Это она, наверняка она. Сейчас он узнает имя, фамилию, скажет, что всегда любил только ее, пообещает жениться…

― Это она! Мать моего ребенка. Она вам подтвердит.

Гость, который так и не представился, встал, хрустнув суставами, и жестом остановил подчиненных. Устало качнув головой, он нехотя скомандовал:

― Хорошо. Поставьте на громкую.

Аркадий бросился к аппарату. Дрожащим пальцем нащупал кнопку. Бесконечные секунды динамик откашливался сухими щелчками помех. Потом по хлипким росткам надежды с размаху резанул грубый механический голос:

― Здравствуйте. Согласно статье сорок восемь конституции, вы имеете право на бесплатную юридическую помощь…

Время "Ч"

В ушах звенело. Дурацкий образ, но почти верный. Почти, потому что это был не то, чтобы звон, а нечто среднее между хоровым пищанием стайки из пары сотен вечерних комаров и таким звуком… Ну, когда заплываешь на середину реки, ложишься на спину, желая насладиться видом пушистых облачков, и сквозь толщу воды вдруг слышишь негромкое дребезжание подвесного мотора лодки спасателей, которые уже спешат, чтоб отчитать лихого купальщика за дальний заплыв. Андрей открыл рот и несколько раз надавил на уши. Мир отозвался кваканьем прерывистых матюгов сквозь редеющую вату временной глухоты. Андрей свесился со второго яруса и, сдобрив взволнованную атмосферу спального кубрика парой крепких выражений, закончил эмоциональную тираду вопросом:

― Да, что ж это такое?

― А, все то же – звуковой барьер.

― Слышь ты, умник – до того ни разу, а тут за пять дней уже восьмой?

― А я то чего? Может, они сверхзвук сюда перебросили.

Андрей в авиации ни черта не понимал, как и все в его смене, но про звуковой барьер, конечно, слышал. Только странно все это. Их склады располагались недалеко от аэропорта. Самолеты садились за дальним леском. Увидеть их не удавалось, ввиду того, что редкие и короткие перекуры, когда была возможность выйти на воздух убеждали рабочих, что погода к лучшему не менялась – все те же низкие серые тучи да стылая сырость с туманом. Вместо сверкающих воздушных лайнеров случалось различить лишь причудливые тени в облаках, да сполохи ходовых огней в темное время. Видеть самолеты не удавалось, но слышно их было замечательно. Порой казалось, что лайнер вот-вот влетит прямо в ворота складского ангара, намотав кишки работяг на турбины двигателей.

Но к шуму привыкаешь, и Андрей скоро перестал обращать на него внимание. Однако, на третью неделю месячной вахты стало оглушительно грохотать, да так, что стены тряслись не в переносном, а в самом прямом смысле. Скорей бы уже все это закончилось. Получить деньги, свалить и больше никогда не возвращаться на эти проклятые склады. Ко всему можно притерпеться, но привычка к тяжелой, монотонной работе дается с большим напряжением. Таскать и грузить на транспортную ленту тяжеленные мешки, коробки и ящики Андрей приспособился через постоянную боль в спине и ногах, через бетонную усталость, которая вползала под кожу, едва он спрыгивал со своей шконки, собираясь на смену.

Но даже в этой каторге были свои плюсы. Теперь вместо кошмаров Андрею снились лишь мешки, коробки, ящики или… ничего. Странно. Ведь, казалось бы, всего лишь дурные сны, но раздражение и растерянность были вполне реальными, не отступая ни на шаг даже после пробуждения. То были не детские кошмары с чертями, ползущими по стене за окном, или Букой под кроватью. Даже не пауки и змеи с крысами, хотя… иногда снились и они, но не часто. В основном ночами будоражили «взрослые» ужасы про отсутствие денег, агрессию с улицы, болезни, потерю близких и прочие «прелести».

Хуже всего было то, что реальность не сильно отличалась от кошмара. Андрей потерял работу почти год назад. Не по своей вине, а так случилось, что фирма закрылась. С тех пор он что только не делал – рассылал резюме, обзванивал бывших клиентов, скупал газеты с объявлениями. Только всё было впустую – предложения, если и были, то с сильным понижением в зарплате, да и не его, в общем-то, уровня. Он что, зря столько лет опыт и репутацию зарабатывал? Чтоб товары на полки раскладывать или раствор месить? Дни проходили в ожидании перемен, но… Деньги скоро закончились, а вот раздражение копилось. На весь мир и на каждую его часть в отдельности. И мир платил ему тем же. Все вокруг были какие-то озлобленные, взвинченные, невыспавшиеся. Словно каждому снились ночами его, Андрея, кошмары, также не исчезая с пробуждением.

Жена его, некогда любимая, тоже плохо спала ночами и сгибалась под грузом раздражения при свете дня. Не мудрено, при их то положении. Но Андрей хотел пусть какой-то поддержки, а не постоянных требований найти любую работу и хоть что-то поменять. Иногда, несмотря ни на что, в нём вспыхивала какая-то забытая нежность. Так случилось и в тот, гвоздем засевший в памяти, день. Они ждали электричку на платформе одной из станций метро. Поезда в тот день шли с увеличенными интервалами. Все были на взводе. Андрей смотрел на спину супруги, на её узкие плечи, напряженную шею, укутанную пестрым шарфом. Наблюдал, как подземный ветерок с тонким ароматом креозота легонько треплет выбившиеся из-под шапки обесцвеченные пряди. Внезапно ему захотелось обнять её, прижать к себе, успокоить. Он коснулся её плеч, но жена вздрогнула, как-то вся вскинулась, развернулась и ошпарила взглядом, полным почти звериной ненависти.

― Ах, вот значит как! Решил меня под поезд столкнуть? Долго думал? Так вот как ты проблемы решаешь, сволочь! С нашим сыном также было?

После этих слов Андрей мгновенно вскипел, хлестнул наотмашь по губам, похожим на оголодавших пиявок дерзкого кораллового цвета. Расплющил их до крови. Потом резко пнул, ставшую внезапно чужой, женщину, пожалев, что она вкатилась в распахнутые двери подоспевшего вагона, а не разбила башку о рельсы. Тварь! Она же знала, прекрасно знала, что тогда был несчастный случай, и он не виноват в смерти сына. Или, даже если и виноват, то не больше, чем она. Мразь!

Андрей угрожающе мотнул головой в сторону внезапно возникшего джентельмена-заступника из числа пассажиров, отбив у того охоту совать нос в семейные разборки, и пошёл прочь из метро. Домой он вернулся заполночь, обнаружив дикий беспорядок, пустые полки и вешалки в шкафах. Он ещё мог бы занять денег, чтобы напиться, но знал, что не сумеет остановиться, а его пьяное бессознательное способно исторгнуть на свет божий чудовище, которое разрушит его маленькую вселенную до основания, сожжёт последние хлипкие мостики над раскрывшейся пропастью. Поэтому Андрей просто лежал, читая в трещинах краски на потолке предзнаменования самых пугающих бедствий. Как ни странно, но этими жуткими мечтами он успокаивал себя, полагая темное будущее ужасным для всех, а не только для него одного. В этом сером настоящем он был одинок и озлоблен. Ему было грустно.

В этой апатии Андрей провел три дня, изредка понуждая себя встать, чтобы заварить чая или растворимой лапши. Из полудремы его вырвал дверной звонок. Мысленно заготовив полную обойму сокрушительных извинений, Андрей с надеждой приоткрыл дверь… Нет, не она – на площадке переминался Пашка, бывший одноклассник. Кажется, они выпили по банке светлого на прошлой неделе.

― Дрон, ты чего трубку не берешь?

― Наверное, деньги на счету кончились, ― безразлично промямлил Андрей.

― Ясно. Значит, работу так и не нашел. Есть вариант. На склады, вахта, тридцать дней. Неделю в день, неделю в ночь, потом по-новой. Немного не то, что ты ищешь, но…

― Сколько? ― Андрей внезапно понял, что не дождется той работы, которой хотел бы. А деньги нужны. Уж месяц можно перетерпеть на любом месте – всё лучше, чем валяться на диване в пустой квартире.

― Обещают сорок, плюс их жрачка.

― Ну, можно попробовать.

― Тогда бери паспорт. Я, как раз, на собеседование иду. И это… умойся что-ли.

***

На Луне, Луне, Лунище

Мы построили колхоз…

― Эй, Митроха, без тебя в ушах звенит, ― буркнул кто-то в сторону остряка, решившего прогорланить частушку. Митрохе было далеко за сорок и звали его Семеном, но по неизвестной причине для всех он был Митрохой – весельчаком с довольно, правда, скудным запасом баек, частушек и анекдотов. Скудость эту он с лихвой восполнял энтузиазмом. Андрей почувствовал хлопок по плечу.

― Не спим, Андрей-воробей, рабочий день только начинается.

― Уснёшь тут. Тем более, в ночь выходим.

― Все равно, работаем-работаем, не спим.

Андрей вспомнил, что серьезным Митроха бывает только, когда рассказывает про какого-то святого старца, который приходил к ним в село и рассказывал о скором конце света. Странно, но именно это смешило Андрея больше всех Митрохиных прибауток. Вообще, мужики в смене подобрались хорошие. Жаль, что Пашку на другой склад определили. А так, если бы не тянущая жилы работа, вечная усталость и крикливое, въедливое начальство, то вполне можно было бы и на вторую вахту записаться.

Подошёл бригадир и указал кончиком шариковой ручки на Андрея:

― Так, ты сегодня в подвале работаешь.

― Почему я? ― настроение Андрея окончательно испортилось. Про подвал ходили самые мрачные слухи. Будто бы тамошняя работа – сущий Ад, даже в сравнении с прочей складской каторгой.

― Ты в списке. Не хочешь – увольняйся. Получишь расчет только за отработанное, без всяких премий и надбавок. Ну? ― бригадир сдвинул брови. Андрей сжал кулаки, но сдержался и, молча развернувшись, отправился к выходу. В подвал можно было попасть на лифте, расположенном в соседнем складе. Возле лифта Андрей расписался в подсунутой бумажке – обычная формальность, что-то там о технике безопасности. Потом ему вручили респиратор и ворох тряпок неизвестного назначения. Спустившись на самое дно складских подземелий, Андрей миновал несколько дверей в коридоре, которые всякий раз за его спиной запирали охранники. Лязганье ключей отзывалось в пустом тоннеле каким-то зловещим эхом. В одном из продолговатых отсеков под тусклым обрешёченным светильником стояла длинная скамейка. Такая же была и у противоположной стены.

В углу бесформенной кляксой колыхалась странная тень. Андрей даже вздрогнул, когда нелепая фигура двинулась в его сторону.

― Не узнал, что-ли, Андрюха? ― невысокий сутулый парень стянул с головы респиратор, очки и обмотки из тряпок.

― Руслан? А ты чего так замотался? ― Андрей пожал протянутую руку и сел на скамейку. Но тут же вскочил, заметив на стене множество прозрачных остроконечных червей, размером с мизинец, которые, отблескивая глянцевой слизью, стали тянуться кончиками к Андрею, словно почуяв тепло живого тела. Руслан выпустил из баллончика, неизвестно как возникшего в его руке, облачко едкого тумана в сторону червяков.

― Вот, потому и замотался, ― парень попытался сотворить с баллончиком что-то вроде жонглирования бутылкой, которое в фильмах нередко исполняют бармены, но фокус не удался. Жестяной флакон с грохотом покатился по полу. Руслан тихо выругался:

― А-а, шайтан-сгм, а ведь только что получалось. Так, тебе наверху ничего не рассказали? Ясно, начальства третий день нет на складах, а бригадиры на всё решили подзабить. От нас только требовать не забывают. В общем, куртку в штаны надо заправить, штаны в носки, очки с респиратором надеть и замотаться потуже тряпками. Под скамейкой ящик с дихлофосом. Мух травить будем и опарышей этих, ― Руслан махнул рукой в сторону обрызганной ядом стены, которая по-прежнему шевелилась червями.

― Это, по-твоему, опарыши? ― Андрей вздрогнул и невольно обтряхнул рукава куртки.

― Ну-у… знаешь, что там? ― Руслан указал на массивную дверь с винтовой закруткой, наподобие тех, что ставят в бомбоубежищах. Андрей пожал плечами – разумеется, он этого не знал. Руслан ободрился, чувствуя некоторое интеллектуальное превосходство.

― Там технические тоннели. На много километров – целая сеть. Прорыты очень давно. И до аэропорта тянутся, и до полигона, где санкционку давят. Вот надавили там рыбы, мяса, сыра – а ведь, хрен знает, какие мухи в зарубежах яйца там отложили. В коллекторы что-то попадает, а там тепло, вот и повылуплялось всякой дряни столько, что в тоннели страшно соваться. В общем, нам с тобой надо дверь со всех сторон задихлофосить, а то, сам видишь - они сюда уже лезут. Короче, быстрее сделаем - скорее свалим отсюда.

― Ненавижу эту работу! ― проворчал Андрей, натягивая респиратор и заматываясь в тряпки. Штаны в носки, куртку в штаны, рукава в перчатки, поверх респиратора толстый шарф – в таком облачении даже дышать было непросто. Очки моментально запотели. Напихав в карманы баллонов с отравой, он едва разглядел жесты Руслана. Помог открыть запоры на тяжелой двери и слегка распахнув её, сразу же скинул колпачок с первого баллончика и пустил широкую струю в темный проем. Отбросил пустой и сразу выхватил следующий. Андрей понял так, что ядом нужно опрыскать дверь ещё и снаружи, но там была совершенная тьма, идти в которую не было ни малейшего желания. Сквозь запотевшие очки взгляд скользнул по замеченному ранее ящику с рубильником. Рука сама потянулась к короткой рукоятке прибора.

Андрей тут же пожалел об этом порыве, но было поздно. Какие-то ничтожные доли секунды в свете вспыхнувших ламп он видел бесформенный силуэт напарника, который отчаянно размахивал руками и бесконечные стены тоннеля, укутанные живым, кишащим ковром. Потом вся эта странная картинка сдетонировала, сдвинулись пласты видимого пространства – всё всколыхнулось и со стен слетели тучи омерзительных тварей. Там были жуки размером с ладонь младенца, и что-то, похожее на толстобрюхую саранчу, а всякой насекомой мелочи - вообще без счета. Андрей словно провалился в давний кошмар, но его разбудил тычок в грудь от Руслана. Вдвоем они быстро закрыли дверь и завернули засовы, но комната уже кишела насекомыми. Перчатки пропитались ядом, пальцы скользили, но продолжали давить на головки баллонов.

Дихлофос окутал комнату плотным туманом, но тварей было ещё слишком много. И тут Андрей почувствовал, как что-то ползёт по его животу. Жёсткие лапки царапали кожу и стремительно приближались к пупку. Андрей завопил и принялся колотить себя по животу. Он не мог остановиться и отчаянно лупил себя, словно безумец. В приступе паники, Андрей сорвал очки с респиратором и тут же пожалел об этом – несколько жуков влетели в распахнутый рот. Андрей закашлялся и его вырвало. В едком тумане казалось, что рвота расползается сотнями червей и стремится обратно к человеку, её исторгнувшему. Андрей ощутил жгучие жала, впившиеся под кожу. Он хотел закричать, но вздох наполнил легкие дихлофосом. Андрей, качнувшись, запутался в ногах и, уже падая в лужу собственной рвоты, ткнулся с размаху в пыльную подушку беспамятства.

***

На Луне, Луне, Лунище

Мы построили колхоз

Нет ни воздуха, ни пищи…

Андрей откашлялся и проснулся.

― Митроха?

― О-о, Андрей-воробей! Ну, ты как?

― Паршиво! Я прямо чувствую, как у меня под кожей что-то ползает. Когда этот долбаный врач придёт? Как-то чем-то этих тварей надо из меня выгонять.

― Андрюха, без обид, но мужики считают, что тебя слегка подглючивает после подвала с дихлофосом. Никто у тебя там не ползает. Русик вон жив и почти здоров, потому что маску не стягивал.

Андрей свесил ноги со шконки.

― Эх, Митроха, твоим бы хлебалом, да медку хлебнуть. А, кстати, ты чего не на работе? Сколько сейчас время?

― Время срать, а мы не ели. Второй день уже не работаем. Груз не подвозят и не забирают, даже припашек никаких не осталось. Начальство неделю на территории носа не показывает.

Андрей поскреб щетину на подбородке:

― Сдаётся мне, решили нас на зарплату кинуть.

Митроха кивнул.

― Похоже на то. Как говорится, здравствуй Вася, я снеслася. Решили подождать пару деньков – если ничего не поменяется, будем офисы вскрывать и брать компенсацию натурой. Охранники вроде не против – с ними начальство тоже на связь не выходит.

― Э-э, я такое пропускать не намерен, ― Андрей спрыгнул на пол, качнулся, и стиснул пальцами виски, будто надеясь таким способом остановить шатание стен и потолка. Наконец, отдышавшись, Андрей пошёл вслед за Митрохой, но в дверях остановился.

― Слушай, а самолёты чего-то не шумят.

― Ага, уже второй день. Скоро совсем, как на даче будет – слышал, соляры в генераторах на сутки осталось.

Андрей вслед за Митрохой отправился в складской корпус, чьё железное нутро уже дрожало от раздраженного бурчания сотен голодных глоток.

***

На Луне, Луне, Лунище

Мы построили колхоз

Нет ни воздуха, ни пищи

Половой стоит вопрос

Выходит, прав был тот старец, о котором Митроха рассказывал. Да, нет, конечно – простое совпадение. Таких чудаков со зловещими предсказаниями во все времена было полно, а случилось все только сейчас. И рассказать в подробностях уже некому – ни Интернета, ни телевидения, ни радио, да и людей выжило немногим больше, чем на пресловутой Луне-Лунище. Попадались газеты. Андрей частенько читал, перед тем как ими костер распалить, но в газетах были только предположения – не лучше и не хуже тех, до которых Андрей и сам мог додуматься.

Все замечали за собой, и за прочими, что злоба, явная или плохо скрытая, множилась с каждым днем. Андрей, не знал, что это – какой-то эволюционный механизм или, наоборот, код на самоуничтожение. Только это ощущалось в воздухе. Раздражение. Люди, целые сообщества, города и страны, скрипя зубами годами сдерживали агрессию, но… Что-то случилось. Вспышка на солнце, возмущения в магнитосфере, погодная аномалия, да что угодно могло произойти. Этакий всемирный звук гонга, давший сигнал бойцам сходиться. И началось! Не просто Мировая война, но война всех против всех. Позабылись все договоры, нормы морали и даже простейшие инстинкты – только ненависть и жажда уничтожения. Словно у человечества одномоментно истек срок годности. Люди, как вид, исчерпали лимит развития, будто источенное червями старое гнилое дерево, переросшее само себя. Неизбежно наступает тот час, когда Червь и Гниль побеждают, а некогда цветущее дерево рассыпается в прах. Вот и для человека это время пришло. Без красочных знамений, без лозунгов и транспарантов. Сразу!

Щёлк! В ход пошло всё, от ножей и дубин, до Царь-бомб и, вроде бы уничтоженных, химических зарядов. Смертельные бактерии, вирусы, новые виды агрессивных насекомых были спущены из секретных лабораторий. Всё сыпалось на головы обезумевших людей, выжигая грунт до стекла, отравляя воздух и воду. Выжили только работяги-вахтовики, которые рвали жилы в удалении от городов, сел и дорог. Мужики, гнувшие спину в стальных и бетонных коробках цехов, складов, овощебаз и зернохранилищ, которым не было дел до того, что творится снаружи – лишь бы выспаться, да не надорваться на непосильной работе.

Покинув склады, Андрей и его товарищи встретили лишь высоченные валы из трупов, выжженные поля, да разрушенные дома и дороги. Смерть, гарь и зловоние, не ограниченные ни зенитом, ни горизонтом. Сначала был шок, горечь от осознания гибели близких, тех немногих, чье присутствие не вызывало необратимого раздражения. Потом, вроде, договорились выживать вместе. Только всеобщая зараза не рассосалась. Не было доверия. Теперь всякий видел в соседе угрозу. Продержались только пару недель и разбрелись каждый своей дорогой. От греха подальше.

На Луне, Луне, Лунище

Мы построили колхоз

Нет ни воздуха, ни пищи

Половой стоит вопрос

Андрей навсегда запомнил частушку, которую напевал Митроха, перед тем, как сгинуть в волчьей яме с кольями. В городе было ещё полно всяких ловушек. Андрей был внимателен и умел их обходить. Но, что толку? С пищей на их «лунище» был порядок – в подсобках магазинов, а кое-где и на полках, было вдоволь консервов, круп и воды в бутылках. А вот половой вопрос стоял, и стоял очень сурово. Среди вахтовиков ведь женщин почти не водилось. Вот и рыскали теперь по дорогам сотни мужиков в поисках своего полового счастья.

Андрей зашёлся в приступе удушливого кашля, сплюнул под ноги. Плевок растекся по свежему снежку розовой кляксой, зашевелился, и несколько полупрозрачных червей полезли из кровавой пены. Ползите твари, ваше время приходит. Андрей заметил впереди зелёный крест аптеки. Он понимал, что скоро сдохнет – личинки уже пробрались в легкие. Однако, сдаваться без боя не собирался. Надо попробовать ещё какие-нибудь таблетки. Что-то из совсем термоядерной химии, способное вытравить червей из его тела. Рецепта ведь никто не потребует. Пока ничего не помогало, становилось лишь хуже, но…

Андрей, шагнув в проем разбитой витрины, вдруг застыл, позабыв на миг даже о своей хвори. Кто-то явно разворошил полку с женскими прокладками. Шкафчик со всякими кремами и шампунями тоже был взломан. Неужели… Ах, вот и они – едва присыпанные снежком маленькие, женские следы. Изящные отпечатки цепочкой скрывались за поворотом.

Андрей втянул носом воздух, будто надеясь почуять забытый аромат женских волос, ощутить тепло, источаемое нежной кожей. Он ничего не почувствовал, но улыбнулся. Андрей был уверен, что найдет эту женщину. У человечества должен быть ещё один шанс, и Андрей даст ему эту надежду.

Ведь мир спасет только любовь.

Андрей знал, что ещё заставит себя полюбить.

А там время покажет.

Верю-не верю

До сих пор не могу забыть этот запах – успокаивающий аромат старых досок и сухой земли. После той ночи, он будто отпечатался в моей памяти. В подвале у меня так пахло. Захотелось ночью опят маринованных, да что-то никак не мог банку отыскать – вот и задержался под землёй. А в это время всё и произошло. Когда наружу вылез, увидел только разноцветные сполохи по всему небу. А жена всё видела – кричит, что я самое интересное проморгал. Такого сияния в небе, говорит, ещё тысячу лет никто не увидит. Ага, и через месяц умерла в мучениях – язвы были такие, что, казалось, через них внутренности вывалятся.

Сам, наверное, таких бедолаг видел, которые от язв умирали? А ты сам-то, где той ночью был? В подвале, в изоляторе временного содержания? Да, мне плевать за что – это же было тогда, в прошлой жизни. Повезло – сберегла тебя родная ми…, тьфу ты чёрт, полиция.

Спрашиваешь! Конечно, знаю – газеты читал, как же. Какой-то мощный поток гамма-излучения из дальнего космоса. Вроде, взрыв сверхновой гамма-звезды, или что-то такое. И ведь учёные наши, дармоеды высоколобые, знали, что некоторые звёзды могут испускать направленные потоки смертельных гамма-лучей. Но всё твердили: для этого должно совпасть слишком много факторов, вероятность ничтожна.

А ещё говорили, что ведут наблюдения за космосом. Ха! Так свет от звёзд до Земли сотни лет добирается, и всё, что они наблюдали, происходило сотни лет назад. Вот и получилось – бац, и шарахнула какая-то звезда, невзирая на ничтожную вероятность. И саданула не так, как наши футболисты – в белый свет, как в копеечку. Вдарила мастерски, как в бильярде – кием узкого луча гамма-частиц с дальнего конца «стола» прямо по нашему шарику.

Что? Конечно, из-за этого всё и понеслось к чертям лохматым – вся наша прежняя жизнь. Ты чего, прикидываешься? Или, в самом деле, газет не читал? Вот ты лопух! Я и говорю – мало того, что этот поток гамма-частиц сам по себе немеряно народа в могилу свёл, и мою благоверную в том числе, он ещё с нашей Земли магнитное поле смахнул. Сдёрнул напрочь, как нетерпеливый жених пеньюар с молодой невесты.

А без того поля всё совсем плохо стало. Во-первых, техника сразу накрылась – вся без исключения. Потому как везде напиханы реле, электромоторчики, процессоры, а без земного магнитного поля электричество исчезло, как явление. Самолёты попадали, лифты застряли, насосы встали, связь пропала – хаос и паника повсюду. Но и это ещё ладно – без защиты магнитного поля солнечный ветер и всякая космическая радиация стали до самого грунта добивать. Траву и деревья повыжгло, а зверь или человек, ежели днём из норы высунется – обеспечена мучительная смерть от лучевой болезни.

Ну, а про остальное ты и сам в курсе. Я имею в виду голод, ночные драки за банку консервов, горы мёртвой скотины, вонь, эпидемии – всё и сразу. В общем, конец света. Тьфу, ты чёрт, заболтал ты меня. Я и забыл про что рассказать-то хотел. А история занимательная.

Дело было этой зимой. Сколотилась у нас тогда крепкая община – мужики, бабы – человек под сто пятьдесят. Днём прятались в старом бомбоубежище, а ночью выходили харч добывать. Жили скудно, но совсем с голодухи не подыхали. Я бабой обзавёлся, всё вроде хорошо, но чего-то гложет изнутри. Не устраивает такая крысиная жизнь – начали ворчать людишки по углам: «Лучше уж сдохнуть». Вот тогда этот мужик и припёрся.

Пустите, говорит, погреться. Мы других не особо любезно встречаем – или сваливай, или камнем в лоб словишь. А этого не прогнали, потому как было в нём что-то такое, что рука не поднималась на мороз погнать. А он беспокойный такой - с одним поговорит, других поспрашивает, с третьими анекдоты травит. Я к нему с подозрением поначалу отнёсся – не люблю таких, что норовят всем понравиться, в доверие втереться. А потом, не заметил как, а уже с ним о жизни рассуждаю. Выговорился, и прямо легче стало. И слушать он умел, не то, что ты – лезешь со своими вопросами, с мысли сбиваешь.

В общем, пробыл с нами ночь, день, а потом уходить собрался. Ему все: «Оставайся с нами». А он: «Нет, дела у меня – надо дальше идти». Говорит, днюха у него, бёздник, день рождения, через неделю. Приходите, говорит, все – будем отмечать. Народу намечается много. Тушёнки, сухарей и доширака с ролтоном – без счёта. Обещал даже выпивку организовать. Мы рассмеялись. Откуда у бродяги такое богатство? А он заявляет: «Вы поверьте, и всё будет хорошо. Главное верить».

Ну, наши и начали, было, верить, пока он не сказал, что день рождения будет на солнышке отмечать, под открытым небом. Общинники наши сразу скисли – поняли, что с психом дело имеют. А он твердит своё, чтобы верили и ничего не пугались, и что всё будет хорошо и приятно. А ещё, какой-то сюрприз обещал, который, мол, всю нашу жизнь в корне поменяет.

Что, и ты такого мужика встречал? Ваших тоже на пир заманил? А ты чего не пошёл? Ясно - тушёнку у соседей тырил, пока никого не было. Не очень вежливо, конечно, но мудро. Грех не воспользоваться ситуацией. Так и я не лучше тебя. Нет, по сумкам не лазил, конечно, во всяком случае первые два дня, но на праздник к тому чуваку не пошёл. Не смог поверить. Ну, извините, не верю я, что человек может такие запасы, что теперь на вес золота, раздать незнакомым людям просто так, в честь дня рождения. И пусть этот странный мужик выглядел самым честным из людей, но я ждал от этого приглашения на пир какой-то каверзы. И что ещё за сюрприз такой?

Но это я, а остальные всю неделю только об этом и трепались. Всё решали: верить - не верить, идти - не идти. Насчёт сюрприза гадали – может, это какой защитный тент, через который свет проходит, а всякая вредная фигня – ни-ни. Или юбиляр какой аптечный склад нашёл с запасом суперлекарств, способных избавить человека от проблем, вызванных солнечным ветром. Будто забыли, сколько их же товарищей, земля им пухом, пытались экспериментировать с лекарствами и защитными материалами. Я не забыл.

Однако, община будто в массовую истерию впала. Удочку именинник закинул грамотно, и к назначенному сроку большинство решило идти на этот безумный пир. И виновник торжества не обманул – пришёл, как обещал, будто под дверью ждал всё это время. «Ну, что, придёте»? ― говорит. А у наших уже глаза засияли, как у малышей на новогоднем утреннике, и они хором, как один: «Придём»! Ну, он сказал, мол, правильно сделали, что решились. Сказал, что не пожалеют об этом, потому как только те спасутся, у кого вера в сердце жива. Я это запомнил, потому что единственный над этой фразой расхохотался. Ну, в самом деле, кем он себя возомнил? Спаситель, блин.

Помню, все на меня зашикали, как гуси на велосипед, а этот юродивый головой только покачал укоризненно. Потом велел всем на рассвете прийти на центральную площадь, и вышел. Ясно, что той ночью никто не пошёл на промысел – все к большому торжеству готовились. Я, как мог, пытался их образумить, потом плюнул и стал просто развлекаться, наблюдая за предпраздничной суетой в нашей общине. Как ты сказал? Ну, да, точно – будто на свадьбу собирались. Да, оно и понятно – народу именинник обещал много, а в грязь лицом перед незнакомцами никто ударить не хотел.

В общем, за час до рассвета, наш подвал забурлил и выплеснулся наружу разодетой в пух и прах толпой мужиков, баб и ребятишек. Остались только я, да ещё четверо таких же, кто не желал верить пришлым сказочникам-болтунам, пусть даже таким убедительным, как этот. А остальные, которые «с верой в сердце», так и не вернулись. Ни к вечеру, ни через день, ни спустя неделю. Твои тоже не вернулись? Не удивительно. Я ведь ходил потом на площадь, и никаких следов не нашёл – ни остатков пиршества, ни человеческих останков. Толпы умирающих от лучевой болезни по городу также не бродили. Все будто испарились, или на небеса вознеслись – вот и не верь в чудеса после этого.

Конечно, можно предположить, что этот мужик был хитрым вербовщиком рабов для какой-то крупной общины. Однако, в этом случае, какие-то следы должны были остаться. И охотники за рабами действуют всё-таки менее изобретательно, используя грубую силу. В общем, загадка для меня оказалась слишком сложной. А потом и мне пришлось из подвала сбежать. После того, как один из соседей решил меня спящего придушить – думал, я под матрацем что-то очень ценное прячу. А я там нож прятал. Так что душитель, булькая кровавыми пузырями на порезанном горле, остался на полу, а я, дождавшись заката, свалил из убежища. Знал, что нападения не прекратятся – уж очень мы озверели, после того, как друзья и подруги наши исчезли. Безо всякой причины за ножи и дубины хватались. А у вас как? А-а, так ты один не пошёл на праздник. Повезло тебе - значит, не с кем было подвал и припасы делить.

Стал я по ночам по улицам шататься, а дни в подвалах и канализационных колодцах пережидал. И в одном из домов нашёл кипу журналов – такие раньше по квартирам назойливые сектантишки разносили, Свидетели Иеговы. Журнальчики скучные, мутные, но картинки мне нравились – такие яркие, светлые и люди на них все добрые, улыбчивые. Прихватил несколько журналов, чтобы хоть, глядя на рисунки, отвлечься от вечной ночи и опасностей, стерегущих повсюду.

И вот, как-то пролистываю такой журнальчик, и узнаю, нет, не лицо даже, а глаза. Их взгляд ни с каким другим не спутаешь – прямой, открытый, и в то же время заинтересованный. Точь-в-точь, как у того мужика, что всех на пир собирал. И на картинке этой журнальной сидит он на возвышении в лучах восходящего солнца, а перед ним люди стоят смиренно и с улыбочками на сытых лицах. А в статье рассказывается о Страшном Суде. Вроде как, в конце времён вернётся на Землю сын божий, чтобы судить всех последним судом. И страшные катаклизмы будут предшествовать этому.

И тех, чьи сердца открыты для веры и раскаяния, божий посланник уведёт в Рай, где их ждёт вечное блаженство. А грешники, чьи души полны гордыни и неверия, попадут в Ад. Просекаешь, о чём это? Будто про нас написано. Бред, конечно. Но если призадуматься – мы ведь в преисподней оказались, в самом настоящем Аду. А где те, кто пошёл на праздник с тем парнем? То-то и оно – только гадать можно. Но, что касается меня, то больше всего я жалею о том, что не поверил тогда ему, и не пошёл вместе с остальными. Ни о чём в жизни так не жалел.

Во, видал, какой кусок кожи от меня отвалился? Рассыпаюсь понемногу. И что странно – вот боль меня гложет, кожа лоскутьями с меня сыплется, волосы пучками лезут, а жить всё равно хочется. Ясно, что недолго осталось, а всё барахтаюсь. Даже в нашем чистилище есть свои радости. Вот я с тобой поговорил, и мне как-то легче стало. Так что, спасибо тебе за приятный разговор, а ещё больше спасибо за жаркое, которое, благодаря тебе, у меня будет на ужин. И, хоть не такой уж ты толстый, скорее даже наоборот, но и на скромный запас вяленого мяса твоей плоти хватит – за это тебе тоже поклон от меня.

Нет! Нет, и не уговаривай. Думаешь, я не знаю, что ты в засаде делал? Если бы не мой опыт и реакция – ты уже, наверняка, мою тощую лодыжку догрызал бы. А я с тобой, хоть поговорить успел напоследок. Мы же люди с тобой, пусть и проклятые, но люди. У нас душа имеется, которую излить надо перед тем, как…

Ну, прекрати рыдать. Мы же здесь все ненадолго – не я, так другой бы тебя изловил и съел. Время теперь такое, вернее, конец всех времён. Да и место… Ну, ты и сам всё знаешь. Высшая мера нам от Страшного суда.

Да, брось, не дёргайся, не кричи, а лучше закрывай глаза – и я сделаю всё быстро, так, чтобы ты не мучился. Лучше подумай – вдруг, через несколько минут не ты сам, так твоя душа окажется в Раю. Попробуй поверить. Может, хоть в этот вагон нам позволят вскочить.

Звезда "Полынь"

Старый дом скрипел половицами протяжно и скорбно. Он будто скулил, как пёс, у ног раздавленного горем хозяина. Мишка впервые за многие годы позволил себе выпить обжигающей водки. Уж очень тяжело было вспоминать на трезвую голову то, что случилось вчера.

Женщина, с которой он прожил в любви не один год, предала его. Михаил не хотел верить злым языкам, но свои глаза не могли его обмануть. А она… она лишь расхохоталась ему в лицо. Рассмеялась грубо, с вызовом: «Ну что, съел, тряпка»! Внутри всё будто крючьями разодрали – любая мысль, как горячий свинец на голые нервы капала.

Михаил не желал, чтобы знакомые и соседи видели его в столь беспомощном состоянии. Он взял деньги, купил водки, и уехал в старый деревенский дом, где мальчишкой проводил каждое лето. Многие годы дом пустовал, щурясь заколоченными окнами. Мишка изредка наезжал взглянуть – не развалился ли домишко, но всерьёз заняться им руки не доходили.

Вот теперь Михаил пил горькую наедине с собой. За окнами чернела осенняя ночь, а Мишка за пыльным столом рыдал, ослабнув от выпитого. Грязные стёкла в окнах мелко задрожали. «Дождь», ― решил Михаил, и звук этот вытянул из сырого колодца памяти яркую картинку из детства: матрац на чердаке, а по крыше усыпляющей дробью стучат капли воды.

Захотелось вновь погрузиться в тихое спокойствие чердака под мерный перестук осенних струй. Михаил с трудом встал, и пошёл в сторону узенькой лестницы, ведущей к чердачному лазу. Водка резво гуляла по жилам, норовя уронить человека лицом в пол. Доски под ногами плясали, как бесноватые, и пронзительно скрипели. Иногда казалось, что стёкла из рам повыскакивают от этого шума.

Михаил с третьего раза уцепился за перекладину, и стал карабкаться по прыгающей лестнице. Он срывался, но с пьяным упрямством карабкался вновь. Наконец, просунув голову в чердачный люк, он едва не оглох от страшного гула. Михаил прижал ладони к вискам – разве мог он знать, что от водки такое бывает.

И вдруг, сквозь чердачное окно, стал виден ослепительный шар, летящий по небу. Михаил сообразил, что водка здесь ни при чём – стены и в самом деле ходят ходуном. Мужчина опрометью бросился вон из дома. И вовремя – земля под ногами вздулась и опала, подбросив человека, как тряпичную куклу.

Михаил очнулся, когда небо окрасилось зарницами пожаров. Он встал, и с горечью посмотрел на развалины своего старого дома. С другой стороны улицы к нему бежал сосед, дядя Гена, в грязной пижаме. Мишка понимал, что сам выглядит не лучше.

Дядя Гена махал руками и вопил:

― Ты видел, видел? Пролетело, потом шарахнуло так, что от дома вмиг ничего не осталось. А, это ты, Мишка, ― сосед всмотрелся в лицо Михаила, потом втянул ноздрями воздух:

― Мишка, так ты же не пьёшь! Ну и дела, вот уж точно – конец света. Чую, сейчас голова треснет. Пойду охолонусь, ― дядя Гена по-птичьи взмахнул руками, и побежал в сторону колодца. Всплеск, скрип ворота. Геннадий утвердил ведро на краю колодезного сруба и сунул лицо в холодную воду. Мишка сглотнул. Он понял, что очень хочет пить. Холодной воды, из колодца, прямо сейчас. Он шагнул к соседу, но был остановлен, нет – отброшен жутким воплем. Дядя Гена оторвался от воды, но с его лица лохмотьями стала слезать кожа. Крик, смешанный с отвратным бульканьем. Там, где жидкость из ведра коснулась кожи, плоть начинала шипеть и расползаться слоями, обнажая кости и сухожилия.

Мишка подумал, что должен помочь соседу, но не знал как. И не хотел знать, если честно. Ноги сами понесли его прочь. Он испугался. Отовсюду слышались крики боли и ужаса. Мишка не мог этого вынести и закрыл уши ладонями.

****

Прошла неделя. Кошмарная неделя непрерывного похмелья. Все, абсолютно все воды оказались отравлены неведомым образом. Упавший метеорит был тому виной или что-то ещё – неважно. Запасы питья в бутылках смели с полок и складов в одночасье. Смерть гуляла вовсю по городам и селениям. Вонь стояла невыносимая. Страшно хотелось пить. Мишка читал, что в старину жители мест с плохой водой утоляли жажду вином. Он пытался идти этим путём, но чувствовал, что долго так не протянет. Хотя… умирать будет веселей.

В подпитии он опять не услышит, как дует в трубу мстительный ангел.

Наизнанку

Задержав дыхание, Иван вытряхнул пыль из тряпки и снова замотал лицо. Дышать стало немного легче, хотя серное зловоние проникало сквозь любую ткань. Глаза давно привыкли к мраку, едва подсвеченному багровыми всполохами, которые зыбко колыхались на чёрном бархате небес, сотканных из облаков вулканического пепла. Иван глотнул тёплой воды из фляжки, утёр губы, уколов щетиной ладонь, и двинулся дальше. Его путь пролегал среди расколотых валунов и насыпей из хрустящего под ногами пепла.

Внезапно, среди чёрных камней мелькнул тусклый огонёк. Иван моргнул от неожиданности, но светлая точка не пропала – напротив, она стала немного ближе и ярче. Люди! Наконец-то, он их нашёл. Иван ускорил шаг, боясь потерять путеводный огонь. Умело огибая крупные камни, он шёл всё быстрее. В какой-то момент Иван не выдержал и побежал, рискуя поломать ноги, но, когда живое пламя было уже совсем близко, что-то тяжёлое и стремительное ударило его в бок. Иван, задыхаясь от боли, рухнул на корку из пепла. Несмотря на удушье, он попытался встать, чтобы дать отпор обидчику, но быстрая тень обрушилась на него, придавив к земле. Грубая ладонь закрыла Ивану рот, а сиплый шёпот обжёг ухо:

― Куда ты прёшься, придурок? Это же «удильщик».

И тут же пепел стал сползать по склону насыпи, хрустким движением откликаясь на тяжёлые шаги укрытого тьмой чудовища. Из-за огромного валуна выплеснулось пятно красного света. Шёпот снова потревожил горячим от страха дыханием ухо Ивана:

― Ну, вот – тебя ищет. Зажмурь глаза, чтоб блеск его не привлёк. И не шевелись.

Иван послушно зажмурился, доверившись аборигену. Вскоре грузный топот стих, рассыпавшись эхом среди камней. Над ухом Ивана прозвучал вздох облегчения.

― Ушёл. Ты чего, мужик – удильщика никогда не видел? Сейчас ослепил бы тебя светом своей приманки, и поминай, как звали – проглотил бы, как варёного жука.

Иван встал, отряхнул широкие штаны, поправил пояс и задумчиво ответил:

― Нет, у нас таких не видел. У нас вместо удильщиков – кукольники. В полумраке приманивают отростками в виде голой бабы или беззащитного младенца. Но на свету эта фальшивка уже не срабатывает.

Иван вытер руку об одежду и протянул незнакомцу:

― Спасибо, что выручил. Меня Иваном зовут.

― Матвей, ― внезапный спаситель ответил уверенным рукопожатием, и тут же спросил:

― А ты откуда?

― Издалека. Раскалённая гряда, потом серные озёра, а уже по ту сторону Рычащего провала – наш Новый Арзамас.

― Да-а, занесло тебя. А у нас все говорят, что за раскалённой грядой никого не осталось – только всякие чудища из подземелий. А чего ты решил в такую даль рвануть? Опасное ведь путешествие.

― Опасное, не то слово. Из шестерых я один остался. А пришёл по важному делу. Отведёшь меня к своим – расскажу. Ваш город по-новому заживёт.

― Ха, город. Разве город нам прокормить. Так, живем несколькими родами, а чужих на свою территорию не пускаем. Хотя, никто особенно и не приходит – скупые земли. Только и живём, что грибами, да тараканами, ― Матвей говорил на удивление бодрым, слегка насмешливым тоном, будто его забавляло существование на грани выживания. А, впрочем, Иван знал, что все уже привыкли к такой жизни, а многие даже боялись что-то менять в лучшую сторону. Именно поэтому братья часто гибли не от клыков и присосок сумеречных тварей, а от рук людей, которым несли благоденствие. Иван знал, а потому голос его звучал твёрдо, но невесело:

― Ну, хоть кузнецы и стеклодувы у вас есть?

Матвей задумчиво поскрёб бороду, щелчком раздавил пойманного паразита, и кивнул:

― Есть у нас такие умельцы.

― Ну, тогда всё получится. Веди, Матвей, ― Иван взял у нового знакомца один мешок с копошащимися трофеями, чтобы облегчить тому ношу, и отправился вслед, стараясь не терять из виду тёмный силуэт.

Шли не так, чтобы долго, но Иван и без того был измучен дальней дорогой, а теперь усталость намертво уцепилась своими щупальцами за его ноги, сделав их тяжёлыми и неуклюжими. К тому же, приходилось постоянно прятаться от пересекавших тропу огромных, хищных тварей и забрасывать камнями тех, что поменьше, чтобы они с разочарованным шипением скрывались, сгущая тьму облаками чёрной пыли.

Наконец, Матвей остановился и коротко свистнул три раза. Ответный свист дал понять, что они пришли. По спущенной лестнице, Иван поднялся вслед за Матвеем, и оказался среди низеньких домиков, сложенных из плотно подогнанных камней. Пригнувшись, они прошли внутрь одного из жилищ, Матвей пошарил во тьме рукой и высек искру, запалив огонёк коптилки. Иван понял, что домики на поверхности не были жильём, а служили лишь входами в сеть пещер, выдолбленных в толще спрессованного пепла. Матвей привёл Ивана в просторный зал, и указал на нишу в стене:

― Подожди меня здесь, я скоро.

Иван присел на камни. Огонёк коптилки пропал в коридорах, и тут усталость окончательно одолела путника – Иван бросил дорожный мешок под голову, и мгновенно заснул, не дождавшись возвращения Матвея. Ему снились пляшущие огоньки удильщиков, вслед за которыми из мглы начали выползать сами чудовища, разевая огромные пасти, и шепча наперебой: «Чужестранец, вставай. Поднимайся, путник. Иван, Иван»…

― Иван, Иван, вставай. Все собрались, ― Матвей тряс Ивана за плечи. Тот нехотя разомкнул веки и невольно вздрогнул, заметив множество огоньков. К счастью, в отличие от сна, светились не отростки-приманки удильщиков, а десятки коптилок, выхватывая из тьмы лица обитателей пещеры – соплеменников Матвея. Иван протёр глаза, кашлянул, прочищая горло от пыли, которой он успел наглотаться за время пути, и обратился к людям:

― Желаю всем здравствовать. Я пришёл из большого города, что находится за раскалённой грядой и зловонными озёрами. Я рад, что мы с вами говорим на одном языке. И теперь я ещё больше понимаю, что должен помочь вам. Но, для начала, мне нужна ваша помощь. Я – Иван из ордена Люцифера. Мы с братьями давали обет нести свет людям. Город, откуда я пришёл, залит светом, что позволяет нам не только вовремя замечать опасность, исходящую от порождений тьмы, но и выращивать съедобные растения.

Слушатели возбуждённо зашумели, услышав слово «съедобные». Кто-то выкрикнул:

― А почему мы ничего не слышали про светлые города. Старики рассказывали, что во времена, когда их отцы были детьми, свет часто шёл прямо с неба, а иногда исходил от земли – из огромных селений. А потом, когда землю вывернули наизнанку – кругом осталась только тьма, полная опасных тварей. Врёшь ты – нет никаких городов и большого света.

Матвей погрозил кулаком в сторону крикуна:

― Погоди ты, Фома, дай дослушать.

Иван кивком поблагодарил Матвея и продолжил:

― Понимаю, вы с самого рождения живёте, спасаясь в пещерах от чудовищ и освещая свои тропы коптилками с тараканьим салом, но у нас всё немного иначе. Когда случилась та катастрофа, или, как Фома сказал, «землю вывернули наизнанку», в нашем городе было множество учёных-мудрецов. Потом туда эвакуировали мудрецов из других мест. Они и придумали, как получать яркий свет. Многие годы мы также пытались бороться с тьмой, как и вы. Свет оказался хорошим помощником, город рос и богател. Потом появился наш орден Люцифера, где с юных лет нас готовили к тому, чтобы нести свет в другие селения. Ведь, мы – люди, а не сумрачные твари, которые только ищут, чем набить своё брюхо. Мы должны помогать другим. Помогать вам.

Иван замолчал, чтобы отдышаться. Матвей протянул ему плошку с водой. Глотая тёплую жидкость с неприятным, металлическим привкусом, Иван смотрел на людей. Их лица, подсвеченные снизу тусклым огнём примитивных светильников, смотрелись странно, пугающе – словно призраки, набившиеся в сумрачную утробу холодного древнего склёпа. Однако, глаза их сияли надеждой. Иван видел, что люди хотят верить словам чужестранца, страстно желают новой, сытой и безопасной жизни. Он решил перейти сразу к главному вопросу:

― Но и вы сами должны приложить некоторые усилия, чтобы сделать свою жизнь лучше. Я вышел из Нового Арзамаса с пятью братьями-люциферами. С собой мы несли генератор – особый ковчег, созданный мудрецами для получения яркого света. Если находиться рядом с генератором очень долго, силы постепенно покидают человека. Часть братьев осталась караулить ковчег-генератор, когда я с остальными отправился искать проход через раскалённую гряду. Эти двое погибли первыми, ещё один сорвался с уступа и рухнул прямо в поток лавы. Последний брат покинул меня уже по эту сторону пылающих гор. Пошёл искать воду, и сгинул. Окровавленную одежду я нашёл под скалой, в двадцати шагах от лагеря. Генератор я спрятал – прикопал пеплом. Это недалеко, в двух переходах отсюда. Мне надо пять сильных мужчин, чтобы нести ковчег и менять друг друга. Сделаем это – и ваша жизнь навсегда изменится.

Иван замолчал, глотнув ещё раз воды. После неё на зубах неприятно заскрипели крупицы пепла. Люди перешёптывались, спорили, сомневались. Наконец, Матвей встал рядом с Иваном и положил ладонь ему на плечо:

― Я с тобой, Иван. Надоела мне эта тьма и жуки с грибами. До смерти надоела!

К ним вышел ещё один человек. Матвей удивлённо воскликнул:

― Фома?!

― Да, я тоже пойду. Ни слову твоему не верю, чужестранец, но если и впрямь можно жить лучше – я для этого на всё готов.

Довольно быстро нашлись ещё трое парней. Люди, чувствуя какой-то подъём от предчувствия перемен, не могли успокоиться. И все вместе решили устроить пир в честь гостя. Скоро в зале появились глубокие плошки с тараканьей похлёбкой, а по кругу пустили кувшин с забродившим соком лишайника. Люди пели песни, плясали, будто позабыв на время, что снаружи скребут по камням когтями ужасные, плотоядные твари. Разбрелись по коридорам нескоро. Иван, сытый и усталый, устроился на полу в своей нише, но уснуть ему удалось не сразу – гибкое тело скользнуло внутрь, и тонкие руки обвились вокруг шеи.

― Не прогоняй меня, чужестранец. Ты мне сразу понравился, ― девичий шёпот взволновал Ивана. Он уже очень давно не был с женщиной. Орден учил воздержанию, но плоть требовала своего, а после лишайниковой браги эти призывы стали особенно настойчивы. Эта девушка была не похожа на женщин Нового Арзамаса, но сейчас Иван готов был не обращать внимания на резкий запах немытого тела и на грязь, которая скатывалась шариками, когда он ласкал девичью кожу. Иван, перед тем, как лишиться разума от страсти, успел лишь прошептать:

― Как тебя зовут?

― Ля-ля, ― нараспев произнесла соблазнительница. Вдруг, что-то изменилось вокруг. Девушка отшатнулась от Ивана и погасила коптилку. Маленький пальчик прижался к губам Ивана, упреждая возмущённый возглас. Придвинувшись ближе, Ляля едва слышно выдохнула:

― Это бормотун. Он как-то сумел пробраться в пещеры, а наши охотники никак не могут его выловить. Лежи тихо и не двигайся.

Иван только сейчас расслышал низкое бессвязное бормотание, которое становилось всё ближе. Ляля ещё крепче прижалась к Ивану, дрожа всем телом. Её страх невольно передавался и ему. Он понимал её ужас, особенно, когда рокочущий рык, похожий на ворчание огромного старика, зазвучал прямо возле его уха. Иван ощутил угрожающее движение воздуха на своём лице, и ужас ледяными клещами стиснул его сердце. Дыхание перехватило. Иван будто слился с каменными стенами, стал куском спрессованного вулканического пепла, несъедобным бруском породы.

Бормотание удалилось, а, спустя минуту, в глубине пещеры прозвучал душераздирающий женский вопль. Ляля вцепилась в грудь Ивана, оцарапав кожу. Было ясно без всяких слов, что произошло в эту минуту. Ещё одна кошмарная смерть в темноте. Ляля, всхлипнув, тихо сказала:

― Принеси нам свет, чужестранец.

― Обещаю!

Прошло уже много времени, с тех пор, как Иван с новыми попутчиками снялись с ночёвки, и отправились в дорогу. Сполохи от потоков лавы играли на крышке из чёрного пепла, закрывшей всю Землю от лучей древнего светила. К сумраку, пронизанному багровыми отблесками, глаза Ивана уже привыкли, и он легко находил замеченные ранее приметы. С ним поравнялся Матвейи, смахнув пыль с полотняной маски, спросил:

― Слышь, Иван, мне давно покоя не даёт одна штука. Вот, я сколько себя помню, тьма была всегда, но старики ведь не зря байки рассказывают про свет с небес. А если так было, то почему всё изменилось? У вас же там мудрецов много – что они про это говорят?

Иван был не прочь скрасить однообразный путь разговором:

― Да, учёные много нам про это рассказывали. И в древних книгах всё описано. Началось всё ещё во времена наших прапрадедов. Жизнь тогда была замечательная. Небо сияло светом, и темнело лишь ненадолго, чтобы светить снова. Было без счёта многолюдных городов с высокими жилищами, больших селений среди полей, полных съедобных растений. Текли реки с чистой, прохладной водой, полные вкусной рыбы, паслись стада зверей, чьё мясо насыщало людей. Тогда не было никаких удильщиков, бормотунов, скрипунов, камнегрызов, липкозубов и кукольников – мир был безопасен и полон покоя. Но однажды на той части земли, что называлась Ямал, нашли огромный провал. Долго гадали, как могла появиться такая гигантская дыра в земле. Умные люди заметили множество примет, которые указывали на то, что яму копали изнутри – и они были правы. Это был выход из внутренней полости планеты, огромной пустоты, издревле населённой кошмарными чудищами, тварями, один вид которых мог вызвать внезапную смерть.

Эти кошмарные отродья существовали там в темноте, лишь изредка проницаемой свечением раскалённой магмы. Даже самые умные учёные не могут предположить, какова была жизнь в полом чреве нашей планеты, но все сходятся во мнении, что она была ужасней самого чудовищного кошмара. Подземные чудовища, при их огромных размерах, могли выживать, лишь пожирая друг друга. И, несмотря на это, в полом мире случилось катастрофическое перенаселение – он переполнился созданиями, которые в ходе эволюции приобрели навыки уничтожения таких же огромных, страшных хищников. Учёные полагают, что у обитателей подземного мира развился некий разум, и они стали исследовать возможности для расширения своей среды обитания. «Ямальский провал» - это разведывательная шахта, через которую на поверхность выбрались первые порождения тьмы.

Именно в те годы стали отмечаться частые встречи людей с неизвестными формами жизни, что опрометчиво относили к слухам и газетным уткам. Тварям понравилось на поверхности, и началось массовое наступление. Тут и там вскрывались новые выходы, провалы. Зная расположение камер и протоков в земной коре, где скопилась раскалённая магма, чудовища «вскрывали» их, подобно созревшим фурункулам. Планета покрылась сотнями огнедышащих вулканов, которые облаками непроницаемого пепла надолго укрыли землю от небесного света. Поверхность стала больше напоминать полость в земной коре, и уже в совершенстве подходила под новое обиталище для порождений тьмы. Они словно вывернули планету наизнанку, переделав под себя. К тому же, здесь в изобилии водилась еда – рыба, звери и… мы.

Иван замолчал, промочил горло водой из фляжки, и остановился, осматриваясь в сумраке. Матвей хотел что-то ещё спросить, но Иван жестом остановил его. Потом махнул рукой в сторону насыпи из пепла, и радостно крикнул:

― Вот, здесь генератор. Копайте тут, мужики.

Иван в своём новом доме, выложенном из камня, в комнате, залитой светом, собирал очередную лампу. Да, Матвей не обманул – здесь, в самом деле нашлись умелые мастера. Кузнецы, способные тянуть из металла проволоку, и стеклодувы, создающие из смеси песка и пепла прозрачные сосуды любой формы. Уже трижды холодное время сменялось тёплым, и селение преобразилось. Иван использовал все знания, полученные в ордене Люцифера.

Сначала свет появился в пещерах, потом он, с помощью Матвея, Фомы и ещё нескольких молодых мужчин, осветил площадку на поверхности. Вместе они вырвали у тьмы обширный участок, который люди стали застраивать просторными жилищами. В них уже не требовалось пригибать спину, как в подземных коридорах. Охотники сразу замечали опасность, проникшую на улицы селения, и могли совместно прогнать любое чудовище. К тому же, твари чувствовали себя не очень уверенно на ярком свету.

Иван пользовался всеобщим уважением, а женщины… Женщины благодарили его по-своему. Часто в новый дом приходила Ляля, но были ещё Леся, Мила, Наташа. Иван радовался жизни и строил планы на будущее. Однако, последнее время всё чаще что-то омрачало его настроение – какое-то едва наметившееся предчувствие. Возможно, жители стали общаться с ним более холодно и отстранённо – не так, как раньше. А за спиной Иван стал всё чаще слышать неприятные перешёптывания. Это казалось странным, но Иван списывал всё на усталость, и, возникшую в связи с ней, излишнюю мнительность. А возможно, настроение поменялось оттого, что он опять чувствовал себя одиноким, чужаком. Даже Ляля не навещала его очень давно.

Сегодня, проснувшись, Иван отправился к резервуару с водой пополнить запасы, и обнаружил там почти всё селение. Люди что-то шумно обсуждали, но, при виде Ивана, замолчали. Набрав воды, он поинтересовался, почему все столпились – не намечается ли свадьба или ещё какой праздник. Однако, от него отмахнулись, сказав, что ждут старейшин, с которыми будут обсуждать дела не касающиеся чужестранца. Иван вернулся домой чернее тучи пепла. Вот оно что – он по-прежнему для всех чужой, полезный, но не заслуживающий полного доверия человек.

Иван тяжело вздохнул, и лёг на свёрнутый полог. Надо было собирать светильники, но делать ничего не хотелось. Неожиданно, в дверь громко постучали. Нехотя, Иван поднялся и открыл засов. В комнату, беспрестанно оглядываясь, вбежала взволнованная до крайности Ляля. Иван попытался её обнять:

― Ну, наконец-то. Я соскучился. Чего ты так долго не приходила?

Однако, девушка отстранилась, и запинаясь, начала лепетать:

― Ваня, тебе надо срочно уходить. Беги, возвращайся в свой город. Тебя хотят убить.

― Как убить? Кто? Почему? ― Иван никак не мог собраться с мыслями, настолько его шокировали слова Ляли. Та, не дожидаясь, когда Иван очухается, сама принялась спешно укладывать в дорожный мешок припасы.

― Кто, кто? Все! Старейшины уже давно недовольны тем, что ты делаешь. Нет, сначала всем нравился яркий свет. Но когда его стало много, люди начали замечать, что не могут заставить себя покинуть круг света, потому что теперь окружающая тьма стала казаться совершенно непроницаемой. Раньше мы жили внутри темноты, мы привыкли к ней с рождения, знали, как избежать встречи с тварями, как отыскать еду. Теперь каждый выход наружу, на охоту, превратился в смертельно опасное дело. Охотники стали просто пропадать. Многие, выходя из селения, тут же вбегали обратно, в панике уверяя, что ничего не видят, но чувствуют – ступить некуда, чтобы не угодить в пасть плотоядного чудища. Старейшины говорят, что ты усадил нас всех в аквариум, а вокруг столпились голодные твари, которым остаётся лишь выбрать лакомый кусок человечьего мяса, и дождаться, когда он приблизиться к границе света и тьмы. В людях угнездился страх, более сильный, чем тогда, когда все жили во тьме, в гармонии с ней.

Иван слушал, задыхаясь от возмущения и обиды:

― Но, я ведь…

Девушка оборвала его, сунув мешок в руки:

― Да, да, я знаю – ты хотел, как лучше. Только старейшины всех убедили, что ты изначально задумал сделать всех слабее. И люди им верят. Страх и злобу надо на ком-то выместить, и чужак, принёсший им свет – самая подходящая жертва. Старейшины уже объявили имя Люцифера запретным и проклятым, а тебя – прислужником порождений тьмы. Я то знаю, что это глупость, но толпа её приняла. Беги, не теряй времени, ― Ляля толкнула Ивана к двери. Однако, открыв её, Иван услышал шум, скомканный из множества разъярённых голосов. Возле двери упали несколько камней. Иван отшатнулся, и закрыл засов.

― Поздно!

Ляля, закрыв руками лицо, заплакала. Иван сам готов был зареветь в голос от обиды и страха. Вдруг, от стены, что напротив входа, послышался шорох. Иван с тревогой наблюдал, как несколько камней в основании стены зашатались и, спустя минуту, рухнули внутрь жилища. В проёме появилась перепачканная чёрной пылью борода Матвея.

― Выходи, Люцифер. Пока они дом не окружили.

― Матвей? ― удивлённо выдохнул Иван.

― Да, я решил с тобой пойти. Хочу другие города увидеть. Осточертела эта вечная тьма. А, впрочем, об этом я тебе уже говорил. Давайте-ка поторопимся.

Иван выбрался наружу, помог вылезти Ляле, но она оттолкнула его руку, когда он повёл её за собой.

― Нет, я остаюсь. Это мой дом. Здесь весь мой род живёт. Прощай!

Иван понял, что не хочет отпускать девушку, но времени на уговоры не осталось. Он крепко обнял её, и бросился вслед за Матвеем. Покинув освещённый участок, друзья несколько минут сидели, прижавшись к каменному боку скалы, пока глаза не привыкли к темноте. Потом отправились в путь, изредка оглядываясь на светлое зарево, куполом накрывшее селение. Вскоре зарево погасло. Матвей махнул рукой:

― Всё, генератор со скалы сбросили, как старейшины приказали. Дурачьё!

Иван задумчиво молчал. Не зря предупреждали мудрецы в башнях Нового Арзамаса, что прогнать тьму из домов и с улиц проще, чем из душ людей. Тьма легко отступает перед ярким свечением раскалённой добела проволоки, но крепко держится в сознании, отравляя человека страхом, боязнью всего нового, чужого. Говорили ведь ему учёные мужи, что многие братья возвращались с неудачей, потеряв разбитые жителями генераторы и едва сохранив свои жизни. А ещё больше братьев не вернутся уже никогда.

Но Иван давно решил нести свет и не оставит дело всей своей жизни, как бы ни пыталась тьма задушить, утопить людской род в тягучем, нескончаемом страхе. Даже, если ничего не выйдет у него, придут другие. Иван по-приятельски хлопнул по плечу Матвея, выгнав из одежды облачко пыли.

― А знаешь, Матвей, какие у нас в городе девчонки! М-м!

Дело было за кадром

Ливень хлёсткими струями неистово шумел за окнами деревенской террасы. Полумрак раннего утра, придушенный тенью внезапной грозы, полыхнул яркой вспышкой. Мишка начал считать:

― Раз машина, два машина, три машина, четыре…

Счёт был прерван яростным раскатом грома. Санька, подняв к потолку глаза, принялся бормотать:

― Ага, значит, четыре умножаем на триста сорок… Получается, молния ударила где-то в километре с небольшим от нас. Похоже, они всё ближе и ближе лупят.

Мишка разочарованно шмыгнул носом.

― Да, ну его – надоело мне считать секунды. А просвета всё не видать. Похоже, этот дождище надолго. А я так к этой рыбалке готовился, три дня место у старой баржи прикармливал, встал раньше некуда…

― Лопух ты, Мишка. Разве такой сильный ливень бывает надолго. Посидим ещё немного.

Мишка нехотя кивнул, и в тот же миг вспышка чёрной тенью отпечатала на стене решётку оконной рамы. Мишка привычно взялся за счёт, но не успел он сказать «раз» - грохнуло с такой силой, что жалобно скрипнули стены, а стёкла едва не выскочили из окон. Мишка прикусил язык и застонал от боли. Санька же, напротив, ликовал:

― Ого, где-то совсем близко шарахнула. Смотри, Мишка – снаружи, будто ещё темнее стало.

Санька подошёл к окну, залитому потоками небесной влаги. Мишка знал, что его любопытный друг пытается рассмотреть место, куда ударила молния. Неизвестно, что он хотел увидеть за окном – чёрную, дымящуюся яму в земле или обугленные доски забора, но увидел он нечто такое, что заставило его с испуганным воплем отскочить к стене. Яркий свет очередного разряда дал возможность и самому Мишке рассмотреть странную тень, будто отлипшую от окна с другой стороны.

Минуту он боролся с искушением подойти и посмотреть на то, что так испугало его приятеля. Вид Саньки с дрожащими от страха губами обещал ночи, полные кошмаров, но любопытство оказалось сильней. Мишка прильнул к холодному стеклу, и застыл в изумлении с щедрой примесью страха. Сначала его внимание привлекла огромная чёрная тень в форме идеальной окружности, которой набрякли грозовые небеса. Потом, посмотрев вниз, Мишка увидел нечто удивительное и одновременно пугающее – на лугу, между огородом и рекой, выстроились сотни водяных столбов с округлыми вершинами и метра под три высотой. Эти странные фигуры ритмично шевелились, будто дышали, и медленно двигались в сторону реки.

Один из ближних «столбов», словно заметив любопытного мальчишку, раздулся и, выплеснув из себя прозрачное щупальце, махнул им в сторону пугала, которое радушно раскинуло костлявые «руки» посреди огорода. В тот же миг в эту кучу старого тряпья, развешанного на сколоченных крестом жердях, угодила молнии. Вспышка почти ослепила Мишку, а звук грома больно ударил по барабанным перепонкам. Ничего не слыша, сквозь плывущую перед глазами пелену из разноцветных кругов, Мишка с трудом видел, как неведомые водяные фигуры, рассыпались каплями и единым потоком устремились в реку.

Мишка, словно молитву, стал шептать дрожащими губами:

― Раз машина, два машина, три машина…

****

Очередь в кассу двигалась раздражающе медленно под аккомпанемент печально пиликающего сканера. Табличка «работает стажёр» вряд ли могла смягчить Андрея Ивановича – он ждал своей очереди, чтобы высказать всё, что думает о нерасторопности кассирши. Он, возможно, и от покупок откажется из принципа, но перед этим непременно строго отчитает медлительную сотрудницу супермаркета. Никакого уважения!

Неожиданно, Андрея Ивановича грубо толкнули в спину. Перед ним протиснулся мужчина в чёрной ветровке, и протянул кассирше руку:

― Ключ!

Женщина шевельнула паучьими лапками выщипанных бровей.

― Что, ключ?

― Ключ от витрины с выпивкой. Мне ром нужен. Настоящий, чёрный.

― Сейчас я сама открою, ― женщина принялась ёрзать, чтобы выпростать грузное тело из тесной кабинки кассира.

Андрей Иванович сначала молчал, удивляясь такой редкой наглости, но тут не стерпел и возмутился:

― Гражданин, встаньте в очередь! А вы, кассир, вернитесь на своё место. Я здесь уже полчаса жду.

― Ты чего раскомандовался, дед? Говорят тебе – времени нет. У всех, между прочим, времени нет. У всех! Для вас же стараюсь. Так что стой и не ворчи, пенсия.

Андрей Иванович искренне негодовал:

― Щенок! Это ты мне – заслуженному моряку?

― Ха! Моряк – с печки бряк. Был бы ты моряк, знал бы, что Водяные своими шпионами и диверсантами города заполнили. Они же в пар могут обращаться, а пар – он невидимый. Если бы не такие, как я…Ну, давай быстрее уже, ― повернулся нахал к кассирше, которая никак не могла справиться с ключами. Нетерпеливый хам оттолкнул неуклюжую «ученицу» и, отобрав у неё ключи, быстро открыл витрину с дорогим алкоголем. Вытащив из зеркального нутра тёмную бутылку, он, неожиданно для всех, вдребезги разбил её об пол. Оставшееся в ладони горлышко он избавил от пробки и поднёс к глазу на манер подзорной трубы.

― Не то, ― мужик отшвырнул осколок, и вновь потянулся к витрине. Кассирша побледнела и попыталась закричать, но странный тип в чёрной ветровке зыркнул на неё так, что она ограничилась лишь испуганным писком. Грохот очередной разбитой бутылки заставил её вздрогнуть, заколыхав пышными телесами. На этот раз безумец был удовлетворён тем, что увидел сквозь бутылочное горлышко.

― Ага! Сдвиг спектра зафиксирован. Годится,― мужчина развернулся и побежал к выходу.

― Безобразие! ― возмутился Андрей Иванович, а кассирша растерянно протянула руки в сторону терпко пахнущей лужи алкоголя в калейдоскопе осколков.

― Мужчина, а деньги…

Однако, того уже и след простыл. Кассирша с криком «Охра-а-нааа» засеменила в известном только ей направлении.

― Безобразие! ― прошептал Андрей Иванович, пробираясь к открытой витрине. Взяв с полки бутылку дорогого джина, он сунул её за пазуху, и пошёл к дверям, напоследок ещё раз, но уже без особой злобы, помянув странного наглеца:

― Вот ведь, псих! Водяные… Хех, сто чертей ему в глотку!

****

На старом диване парень страстно целовал девушку, норовя просунуть руку ей под блузку. Всё это происходило в компании дедки, бабки, жучки, кошки, мышки и репки с выцветшего гобелена на стене, и под монотонное бормотание телевизионного диктора. Девушка явно не была готова пускать руку кавалера слишком глубоко под одежду, и, нежно, но настойчиво оттолкнув его, прошептала:

― Подожди, подожди. О, сделай погромче, давай послушаем.

― «Подожди»… А чего ждать? Предки вот-вот вернутся, ― недовольно ворчал парень, но, поиграв кнопками пульта, сделал звук телевизора громче. Диктор, с явной тревогой в голосе, вещала:

― Сейсмическая активность в прибрежных регионах усиливается. Кроме того, массированные грозовые фронты наблюдаются повсеместно на побережье, иногда проникая глубоко на материк. Все экстренные службы приведены в полную готовность на случай чрезвычайного положения. А теперь – криминальные новости. Вчера в одном из столичных супермаркетов мужчина устроил дебош, разбив несколько бутылок дорогого, элитного алкоголя. После чего, он выбежал на улицу и открыл беспорядочную стрельбу из боевого пистолета. В результате стрельбы был ранен случайный прохожий. Задержанный пояснил своё поведение попыткой защитить город от «пришельцев». Интересно и то, что пули были не стандартными, а сделанными из серебра с добавлением графита. В данный момент проводится судебно-психиатрическая экспертиза…

Парень с интересом всматривался в экран, где показывали кадры с уличной камеры наблюдения. Мужчина в чёрной ветровке, прижав к глазу тёмный предмет, похожий на трубку, стрелял во все стороны из пистолета. Казалось, что он целится во что-то невидимое. В какой-то момент, парень решил, что рассмотрел облачко сгустившегося тумана, похожее на призрачную фигуру трёхметровой высоты, и именно там, куда стрелял странный человек.

Девушка, нахмурив прелестный лобик, отключила звук.

― Данил, что же это происходит?

― А что происходит? Ты же слышала – псих он.

― Да, нет – я про все эти землетрясения и всё такое…

Данила махнул на экран рукой:

― А-а, глобальное потепление, наверное, ― потом, многозначительно помолчав, добавил:

― Нина, я ведь на следующей неделе уезжаю. В Россию. Ответ пришёл с мореходки, из-под Питера – буду поступать. Если что, ты меня ждать-то будешь?

Девичье лицо посветлело, и она обняла своего кавалера, прижавшись щекой к его груди.

― Ну, конечно, милый. Обожаю моряков. Они такие классные!

Откровенная похоть, прозвучавшая в этом «такие классные», Даниле явно не понравилась и он, ухватив подружку за плечи, посмотрел ей в глаза.

― А ты откуда это знаешь?

Девушка заметно смутилась и, отводя взгляд, неуверенно пролепетала:

― Да, так – подружки рассказывали. Ну, ты чего, Даня?

Данила не смог устоять перед беззащитной красотой любимой девушки и, безоговорочно приняв на веру такой ответ, снова привлёк её к себе.

― И, правда – чего это я? Какие в нашей-то дыре моряки?

****

Егор частенько сиживал в этом кабаке. И субботними вечерами, когда шумные компании сновали вдоль бара, а девушки танцевали в проходе между столиками, соревнуясь в грации, и в будни после работы. Ему нравились репродукции Айвазовского на тёмных стенах, и люди, готовые выслушать любое мнение, как, впрочем, и поделиться собственным взглядом на происходящее за стенами этого прелестного заведения. Дома всё одно делать нечего – разве что одиноко пялиться в телевизор, разрушая печень лошадиными порциями пива с чипсами. А тут Егор мог облачить свой алкоголизм в приличные одежды – как-никак, а выпивал он уже не в одиночестве, и разум получал заряд оптимизма после застольных бесед, где каждый мнил себя великим политиком, философом, тренером… и далее по списку.

В этот вечер в зале собралось полтора десятка постоянных клиентов. Был и Серёга из домоуправления – вечный оппонент Егора в спорах на самые разные темы. Однако, не успел он сесть с двумя кружками тёмного пива напротив Егора, как в дверь вбежал встревоженный человек в строгом костюме. Человек замахал руками:

― Выключите музыку, пожалуйста. У меня срочное заявление!

Негромкое бормотание шансона прервалось, и человек, тяжело дыша, начал говорить:

― Я только что из мэрии. Ситуация критическая. Мы весь город обходим. В общем, среди вас есть моряки? Если есть – прошу встать.

Егор с нарастающим волнением в душе поднялся, скрипнув по половицам отодвинутым стулом. С удивлением, он отметил, что Серёга тоже встал.

― Ты?! Серёга, так ты ведь бригадир сантехников в домоуправлении.

― Я срочную на флоте служил, ещё при Союзе. И не береговым, а на «коробке» от и до, как положено. А ты сам-то как в моряки попал?

― А я на судоводителя учился в Рыбинске. Река-море. Просто жизнь так сложилась, что…, ― Егор не договорил. Осмотревшись, он понял, что со своих мест встали все, кто был в питейном зале.

Решив, что удивляться будет потом, Егор спросил:

― А зачем мэрии моряки понадобились? У нас реку и цыплёнок вброд переходит.

Мужчина в костюме горестно вздохнул:

― Увы, это ненадолго. Всё очень быстро меняется. Помните, с недавних пор начали слухи доходить о каких-то «Водяных», которые могут управлять молниями и, превращаясь в невидимый пар, проникать куда угодно. Всё списывали на разыгравшееся детское воображение, на фантазии чудаков или галлюцинации неуравновешенных психопатов. А оказалось, что всё это правда. Разумная жизнь на основе структурированной воды и энергетический полей существует на самом деле и эти враждебные нам твари могут управлять сильнейшими потоками энергий – молниями, если хотите, и не только. Про них мало что известно. Учёные ломают головы, но без особого результата. Неизвестно, откуда они появились – из Космоса, из параллельного измерения, из, чёрт возьми, самой преисподней… Может, они мирно спали всё это время в глубинах Океана, ожидая своего часа – это уже не имеет значения. Важно то, что они начали менять планету под себя. Они сумели прогнуть земную кору так, что Океан стал заливать сушу с невероятной скоростью. Человечество стремительно теряет территории для нормальной жизни.

Мужчина сделал паузу, чтобы отдышаться, и, уже открывая дверь, добавил:

― Так что, возможно уже завтра возле наших порогов будут плескаться морские волны. И это в лучшем случае, ― мужчина указал пальцем на «Девятый вал» Айвазовского, и выбежал, бросив на прощание:

― Все собираемся в мэрии. Там получите инструкции. Не теряйте времени, моряки!

Все направились к дверям. Егор отхлебнул из кружки, чтобы хоть немного погасить тот пожар, что начал разгораться в его душе. Вместе с понятной тревогой, нарастала подобно травинке, ломающей асфальт, странная радость. Совершенно непонятное, неведомое или забытое где-то в далёком детстве ощущение близости чего-то прекрасного и долгожданного. Егор отодвинул кружку и бросился догонять остальных.

Он понял, что впервые по-настоящему нужен кому-то. Немного печалило то, что привычный мир скоро исчезнет. Но, пусть Егор и боялся признаться себе в этом, гораздо сильней была радость оттого, что он наконец-то увидит море.

Женское счастье

Шорох был тих, но неприятен до рези под ложечкой. Наконец, она перестала довольно потирать свои широченные мозолистые ладони и звонко хлопнула. Руслан вздрогнул. Ему на ухо хрипло задышало:

― Перепугался? Бедненькой. Ну, ничего. Сейчас придём домой, я квашню замешаю, пирогов напеку, отмою тебя. Ух, до сих пор не могу поверить. Радость-то какая – счастье в доме! У-ти, счастье моё, ― лапища хлопнула Руслана по спине. Он тихо ойкнул.

― Ох, прости, милый, тебя ж таперича беречь-стеречь надо. Счастье ты моё, ух, - бабища игриво подмигнула:

― А потом, к ночи ближе, глядишь и потелебонькаемся. Ты уж того, расстарайся, чтоб всё по высшему разряду… Хаба-хаба, уфь-уфь, ы-ы-ы, иу-иу-уи, ― женщина, видимо, пыталась изобразить скрип диванных пружин. Руслан чувствовал себя так, будто эти витые железяки уже лезут ему под рёбра. Он смотрел на свою спутницу и пытался найти в ней хоть что-то привлекательное, но все усилия были тщетны. Если она и была когда-то симпатичной, что вряд ли, то теперь вся красота сгинула в пучине грубой плоти и сальных складок. Руслана до дрожи ужасала перспектива близкого контакта с этой мужеподобной фурией. Однако,… он никак не мог выбросить из головы расколотые черепа конкуренток, по которым прошлась дубиной эта орангутангша.

Можно, конечно, попытаться и возразить по-мужски, предъявить своё мнение. Куда там! Все мужики, что способны были кому-то возражать и диктовать условия, давно испарились в плазменных вихрях последней планетарной бойни. Мёртвые сраму не имут. А он способен лишь убежать, спрятаться, прикинуться ветошью, но ведь найдут, вытащат, выскоблят из любой щели. И заставят… уфь-уфь, не принимая возражений.

А он ведь считал себя счастливцем оттого, что не сгинул в той проклятой войне вместе с девяносто тремя процентами мужчин всех возрастов. Думал, молодец – укрылся, отсиделся, выжил. Кто жив, то и прав. Потом он скакал от радости, понимая, что женщин-то много, а мужиков… Надеялся, что лучшие красотки теперь будут добиваться его благосклонности, а он ещё повыбирает. Или, ах, к чёрту, возьмёт «всё стадо». По очереди, конечно.

Однако, вышло всё иначе. Да, его привлекательность в глазах женщин резко возросла, но теперь за его внимание стали драться не фигурально, а самым натуральным образом. Надо ли говорить, что отныне его, выражаясь языком летописцев, умыкали сплошь обладательницы богатырских кондиций, способные разметать любых соперниц. Место лидера в этих жестоких спонтанных схватках всякий раз оставалось за крупным габаритом в ущерб женственности и изяществу.

И что теперь? Опять будет сидеть, прикованный к батарее. Накормленный, ухоженный, но несчастный и запуганный. Снова станет с ужасом прислушиваться к скрипу половиц, угадывая приближение заряженного на плотские удовольствия эстрогенового катка.

Руслан почувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Лучше бы он сдох – эти слова давно уже стали его девизом. Вдруг прозвучал хлопок, и теплые капли брызнули на лицо. Голова новой хозяйки лопнула, словно спелый арбуз, упавший на горячий июльский асфальт. Руслан пригнулся. Он понимал, что его убивать не станут, но инстинкт самосохранения был по-прежнему силён, несмотря на все потрясения. Кто же тот Давид, поразивший любвеобильного Голиафа? Руслан скрестил пальцы, надеясь, что новая хозяйка окажется хотя бы немного симпатичней всех прежних, ну… пусть просто немного будет похожа на женщину.

Однако, надеждам не суждено было сбыться. Отовсюду, буквально со всех сторон послышался топот множества ног. Они что – следили за ним всё время? На улицу хлынули разношмоточные толпы с дикими воплями:

― Счастье! Мне! Хочу! Никому! Только моё! Отвалите, сучки! Счастье в дом! Счастье!

Руслан задрожал всем телом и бросился наутёк, повторяя, как заклинание:

― Лучше бы сдох. Лучше бы сдох!

Счастье ускользало, но, если женщина решила, что будет счастливой – неужели что-то способно её остановить?

Массовые игры на свежем воздухе

Песок тонкой струйкой просыпался на пол трейлера. Песчинки, бодро перешёптываясь, принялись царапать линолеум, исшарканный сотнями грубых подошв до толщины вчетверо сложенного бумажного листа. Мужчина, чью густую шевелюру уже успела тронуть пепельным крылом благородная седина, надел кроссовок, и, расстегнув ещё одну пуговицу на свободного покроя рубахе, буркнул:

― Проклятый песок. Как здесь люди живут?

― Так здесь, Андрей Валерьевич, и не живёт никто – пустыня, ― рассеянно ответил парень, чьи длинные пальцы увлечённо порхали над широкой консолью с кнопками, клавишами и прочими рычажками. Седой мужчина вытряхнул песок из второго кроссовка, и язвительно произнёс:

― Вопрос, Сеня, был риторический – сам вижу, что не джунгли и не мегаполис. Зато уж сегодня тут народу… Чёрт бы меня побрал, я столько ещё никогда не видел. А мне, между прочим, доводилось комментировать самые крупные события последних лет двадцати, ― Андрей Валерьевич шумно откашлялся, и, хлопнув себя по коленке, скомандовал напарнику:

― Так, Сеня, работаем! Дай общий план, а теперь – картинку с вертолёта. Шикарно!

На экранах мониторов появилось изображение бескрайних песчаных полей, по которым нескончаемым потоком, разделённым на тысячи ручейков, шагали люди. Невероятное число людей. Разного возраста, пола, телосложения и цвета кожи. Мужчины и женщины, юноши и девушки, мальчики и девочки, и даже матери с младенцами на руках. Все эти пёстрые нити, свитые из бредущих по песку людей, сплетались в исполинский клубок посреди бескрайней песчаной равнины.

Колоссальных размеров людская масса гудела, как пчелиный рой, и волновалась подобно океану. С камеры, укреплённой на вертолёте, было заметно, как в пучине из тел, голов и конечностей, возникают течения, приливные волны, и даже водовороты. А вдоль берега этого живого озера стайкой бегемотов настороженно выстроились фургоны телекомпаний и служб обеспечения.

― О, Сеня, смотри – это же мы. Наш фургон, ― Андрей Валерьевич ликовал, как мальчишка, что не могло не рассмешить его коллегу. Сеня, с трудом подавляя рвущийся наружу смех, съязвил:

― Вот радость-то. Сейчас выйду, ручкой помашу. Андрей Валерьевич, вы уж столько раз на экранах мелькали, что не пойму – чего так радоваться?

― Прав! Ты Сеня прав, как никогда. Видимо, мне всеобщее возбуждение передалось. Это же событие века, как ты не понимаешь! Да, что там века – тысячелетия. Мы гордиться должны, что просто рядом находимся и снимаем всё это! Тебе хоть это ясно?

― Ясно. Насчёт события тысячелетия, это вы, конечно, хватили, но задумка оригинальная. Не пойму только, какого дьявола они детей притащили, ― Сеня ткнул пальцем в сторону монитора, на который одна из камер передала изображение молодой мамаши, поправляющей кепочку на голове малыша. Андрей Валерьевич, многоопытный диктор, повидавший всякое и на экране и в жизни, только усмехнулся в ответ:

― Ничего, и детей найдут куда пристроить. На самый верх, к примеру - на пятый ярус. Они же, детишки, потом родителям спасибо скажут, что в такой акции участие приняли. Ладно, Сеня, пора начинать. И-и-и, ― Андрей Валерьевич плавно опустил левую руку, и надел наушники с микрофоном. Сеня подал на главный монитор нужную картинку, и включил телесуфлёр. Диктор принялся читать текст, не в силах до конца избавиться от восторженных ноток, фиолетовыми искрами полыхавших на гранитном фасаде годами выстроенного голоса.

― Уважаемые телезрители! Сегодня у вас есть уникальная возможность в прямом эфире наблюдать величайшее событие – создание, нет, вернее будет сказать - творение «Пирамиды Будущего». Такое необычное название эта конструкция получила оттого, что призвана убедить всех и каждого, что у нашей планеты, как и у всех её жителей впереди светлое, достойное будущее, не омрачённое страхом перед всемирными войнами, катаклизмами, и, не побоюсь этого слова, апокалипсисом.

Отрадно ещё и то, что гениальная идея по строительству этого необыкновенного сооружения принадлежит нашим соотечественникам. Всего лишь шесть месяцев назад, наши молодёжные движения, славные своей активной общественной позицией, объединились, чтобы выступить с величайшим, как оказалось, предложением. Лучшие представители нашей молодёжи предложили построить самую большую акробатическую пирамиду в истории, и сделать это силами таких же молодых парней и девушек из разных стран мира. Причём, в свойственной молодости манере бросать вызов судьбе, это удивительное представление было предложено устроить двадцать первого декабря – в день пресловутого конца света по древнему календарю Майя.

Никто не ожидал, что идея станет настолько популярна во всём мире, но именно так и случилось. Будто эпидемия молодого задора и энтузиазма прокатилась по всем пределам нашей прекрасной планеты. Казалось бы, простая затея, развлечение, была воспринята, как возможность объединить в едином порыве, в общей спортивной забаве, всех желающих. А таковых оказалось множество. Думаю, не ошибусь, если скажу – каждый, кто молод и открыт миру, изъявил желание стать на время частицей Пирамиды Будущего. Правительства также благосклонно отнеслись к захватившей умы и сердца молодых идее, и совместно решили оказать посильную помощь в проведении всемирной акции.

Довольно быстро нашлась подходящая площадка в одном из уголков северной Африки, где достаточно места и декабрь не славится морозами. Без привычных сложностей были урегулированы вопросы с визами и паспортами. Настоящим дипломатическим прорывом стало заявление правительства Северной Кореи, что они готовы участвовать в строительстве Пирамиды Будущего силами нескольких тысяч молодых людей. Так что, возможно, обещанный конец света, обернётся началом нового мира. И случится это сегодня, в миг, когда плечом к плечу, или один на плечах другого, станут тучный североамериканец и истощённый северокореец, бесправная женщина арабского востока и эмансипированная немка.

Очень быстро нашлись и спонсоры, которые с радостью согласились финансировать эту грандиозную затею. Кстати о спонсорах – предлагаю вам посмотреть рекламу, пока идут необходимые приготовления, ― Андрей Валерьевич снял наушники, и жадно глотнул воды из запотевшей пластиковой бутылочки. Сеня посмотрел на главный монитор, где, следуя посланной с пульта команде, послушно стартовал рекламный ролик, убеждавший зрителя в невероятной полезности консервированных варёных бобов.

― Нет, Андрей Валерьевич, я всеобщей радости как-то не разделяю. Сомнительная затейка. Я и так не особенно верил в календарь Майя и апокалипсис, ― негромко объявил Сеня, внезапно поняв, что голоден, и не отказался бы от баночки бобов из рекламы. Однако, мысли о еде прогнал возмущённый вопль диктора:

― Смотрите, какой умник! А многие верили, и ещё больше таких, кто говорил, что не верит, но в душе сомневался: «А вдруг…». Я и тех и других встречал во множестве. Смешно становится, как подумаешь – двенадцать лет живём в двадцать первом веке, а всё в глупые сказки верим, да конца света боимся. Смешно и стыдно! Нет, Сеня - молодцы ребята, что такое задумали и смогли воплотить в жизни. Будь я помоложе, плюнул бы на работу и полез туда, в самую гущу.

― Я бы вас подменил.

― Не сомневаюсь. Ты давно на моё место метишь. Не дождёшься, Сеня. Жми свои кнопки до самой пенсии, ― Андрей Валерьевич продолжал говорить на повышенных тонах, но Сеня знал, что это всего лишь шуточная бравада. За годы совместной работы они частенько позволяли себе взаимную пикировку во время рекламных пауз – это, как ни странно, давало им необходимый заряд бодрости и хорошего настроения.

Сеня вяло рассмеялся, а потом задал вопрос, давно не дававший ему покоя:

― А они не боятся? Конструкция какая-то хлипкая получится. Вдруг рассыплется, как карточный домик. Переломаются же все.

― Не каркай, Семён. Вроде как выбрали наиболее удачную форму акробатической пирамиды. Каждый будет страховать соседа. И потом, дополнительную прочность должны придать длинные трубки из лёгкого и прочного пластика. На них будут опираться, взбираясь на плечи друг другу, их же протянут горизонтально, чтобы дополнительно укрепить каждый уровень. Но риск, конечно, имеется. Однако, эта пирамида – символ единения всех жителей планеты, молодых, перспективных, неравнодушных, и ради её создания стоит рискнуть, я думаю. А вот, кстати, смотри – тащат эти самые пластиковые шесты.

Сеня взглянул на монитор, и с трудом сдержал смех – с высоты птичьего полёта вид был презабавный. Ну, вылитые муравьи, что стаскивают опавшие сосновые иглы в исполинских размеров муравейник, пёстрым пятном укрывший песок до самого горизонта. Даже с вертолёта не было видно краёв этого немыслимого ковра из человеческих тел.

― Всё равно, глупость какая-то. Ещё и эти, с маленькими детьми в толпу тащатся.

― Способность идти на риск ради достижения своих целей, забывая о самосохранении и страхе смерти – это, друг мой Сеня, пассионарность, а не глупость. И, образно выражаясь, пассионарная волна выплеснула лучших представителей рода людского на эту площадку, размером с большой город, посреди африканской пустыни. На первый взгляд эта затея с величайшей пирамидой, выстроенной из людей, может показаться наивной и бессмысленной, но это не так. Молодым свойственно мечтать о великих свершениях, и если старшим поколениям нечего им предложить – ни всесоюзных строек, ни судьбоносных битв – они начинают сами искать выход для своей созидательной энергии.

Вот и теперь, когда в нашей стране завершились выборы, и борьба за голоса избирателей увенчалась сокрушительной победой над оппозицией, о молодёжи на время позабыли. Но кому-то из юных комиссаров пришла в голову эта замечательная идея с «Пирамидой Будущего». Соратники восприняли её с молодым задором и несгибаемым энтузиазмом, мгновенно приступив к популяризации прекрасного замысла. И, как видишь, энергетический пульс наших ребят вступил в резонанс с пассионарной силой всей планеты. И не так важен повод – предсказание Майя или ещё чего - главное, найти точку приложения силы. И зерно, брошенное нашими активистами, упало в благодатную почву, обещая взрастить нечто великое. Ведь такое совместное действо не может пройти просто так, без последствий – это грандиозный скачок к новому мировому порядку, золотому веку планеты Земля, ― последние слова Андрей Валерьевич произнёс с таким воодушевлением, что, казалось, ещё немного, и он начнёт хлопать в ладоши и пустится в пляс.

Сеня покачал головой, явно не желая соглашаться с коллегой:

― Ну, это, Андрей Валерьевич, вряд ли. Да, и насчёт «гениальной» идеи с пирамидой – это ведь с какой стороны посмотреть, ― он хотел ещё что-то добавить, но диктор уже нацепил наушники, и указывал рукой на монитор:

― Кажется, начинают. Работаем, Сеня, работаем.

Сеня, как истинный профессионал, проглотил рвущуюся наружу речь с аргументами против глобального акробатического этюда, и вывел старшего товарища в эфир.

Андрей Валерьевич в отличие от Сени, забыл о профессиональной гордости, и, не в силах скрыть возбуждения, почти кричал в микрофон:

― Уважаемые телезрители! Вот он, долгожданный миг всеобщего единения жителей планеты. Сейчас мы воочию убедимся, что не стоит верить обещаниям конца света, на каких бы авторитетных мнениях оно не основывалось – пусть даже на предсказаниях жрецов великой цивилизации Майя. Теперь мы сможем увидеть, что сообща люди способны сделать всё, что угодно - даже сложнейшую гимнастическую фигуру. Вот-вот начнётся это незабываемое действо. Сейчас камера, проезжая вдоль сомкнутых рядов участников «Пирамиды Будущего» даёт нам возможность рассмотреть сосредоточенные лица парней и девушек, мужчин и женщин. А теперь мы вновь наблюдаем эту невероятную картину с высоты птичьего полёта. Внимание! На-ча-лось! ― Андрей Валерьевич понизил голос до восторженного шёпота и замолчал. Сеня мысленно аплодировал коллеге за такой драматический эффект.

Снаружи раздался гулкий удар гонга, выплеснувшийся одновременно из множества мощных динамиков, установленных по периметру площадки. Звонкий гул повторился, и гонг стал отмерять неспешный ритм, повинуясь которому безбрежная толпа пришла в движение. Сеня, не забывая менять на главном мониторе виды с разных камер, наблюдал это завораживающее движение. Он знал, что в толпе, на равном расстоянии, были установлены небольшие динамики, которые также транслировали ритмичный бой большого гонга, чтобы огромная масса людей могла двигаться синхронно.

Толпа, как по волшебству, стала обретать форму и структуру. Она росла над песком, как живое существо, поглотившее миллионы, а, возможно, и миллиарды человек, и получившее силу для роста и осмысленного движения. Толпа дышала и заполняла пустыню мерным гулом множества голосов. Сеня не мог оторвать глаз от этого фантастического зрелища. Теперь он готов был согласиться с Андреем Валерьевичем – «Пирамида Будущего» достойна стать в один ряд с величайшими событиями человеческой истории.

Порой всё происходящее на мониторах напоминало мираж или сон. Это могло показаться странным, но сходство со сновидением усиливалось благодаря снующим над строящейся «пирамидой» вертолётам и плывущим в небе рекламным аэростатам спонсоров. Крепко привязанные тросами к земле, над растущей конструкцией из живых тел, плавно покачиваясь, висели баночка пепси, бутылочка кока-колы, батарейка энерджайзер, и, разумеется, жестянка с варёными бобами.

Бескрайняя человеческая масса сжималась, из плоскости перетекая в объём, и поднималась над песками пустыни. На один уровень вверх, на другой, вот уже три яруса пирамиды завершены. Даже Андрей Валерьевич молчал, затаив дыхание, поражённый до глубины души мощью растущей конструкции.

Крупный план: стиснутые зубы, дрожащие в напряжении руки и ноги, капли пота на лицах участников глобального представления. Чьи-то ноги ступают на чужие плечи, а руки цепко удерживают прочные шесты или ноги тех, что стоят на плечах. Снова вид сверху: заметно, что близок к завершению последний, четвёртый ярус живой пирамиды. Один из вертолётов спускается ниже, чтобы получить самые лучшие кадры для своей телекомпании. Но, в безрассудной погоне за удачным ракурсом, пилот не заметил, как его винтокрылая машина оказалась слишком близко к большому аэростату, выполненному в форме баночки варёных бобов.

Банка на тросике, под действием потоков воздуха, качнулась в сторону от вертолётных винтов. Казалось, сдвинулась рукоять исполинского рубильника. Это, во многом «притянутое за уши», сравнение потом часто использовали газеты и новостные сайты – ведь этот «рубильник» запустил самую бессмысленную и страшную катастрофу в истории человечества.

Аэростат, после внезапного воздушного толчка, маятником вернулся обратно. Пилот, похоже, заметил приближение огромной банки, и попытался увести вертолёт в сторону. Резкий манёвр неожиданно привёл к тому, что машина опустилась на пару десятков метров вниз. Пилот смог остановить падение, но «Пирамида Будущего» уже почувствовала опасность. Живые детали конструкции дрогнули, ожидая падения массы железа на их головы, и попытались покинуть опасное место. Мыслящая пирамида просела под вертолётом – так делает человек, втягивая живот, в который целятся остриём ножа.

Конструкция попыталась восстановиться, но безуспешно - провал в людском строю становился всё глубже и шире. И вот уже всё фантастическое сооружение стало рассыпаться, подобно картине, сложенной из костяшек домино. Чёткая структура обернулась жутким хаосом. Даже с высоты птичьего полёта можно было увидеть фонтанчики крови, взметавшиеся над сокрушённой толпой. Песок по краям «пирамиды» быстро темнел от крови.

― Ё-ё…, ― успел крикнуть Андрей Валерьевич, но его заглушил, прорвавшийся снаружи оглушительный хруст множества ломающихся костей, и шквал из пронзительных воплей, полных боли и ужаса.

Сеня закрыл уши ладонями и зажмурился.

Лишь через неделю Семён смог вернуться на работу. Семь дней он не смотрел телевизор, не слушал радио, не читал газет и не желал никого видеть. И первый, кого он встретил в коридоре, выйдя из лифта, был Андрей Валерьевич. Хмурый, с фиолетовыми мешками под покрасневшими белками глаз, диктор нервно вышагивал у дверей студии, сжимая побелевшими пальцами стопку бумажных листов.

― А-а, Сеня, привет. Ты был прав. Как же ты был прав! А я, старый осёл – «пассиоанрность, величайшее событие» - вот оно, событие. Конец света - никак не иначе! Проклятые Майя не ошиблись в своём предсказании, а мы своими руками сделали апокалипсис реальным. И мне теперь приходится читать с экранов только плохие новости. С каждым днём, они всё ужасней, ― Андрей Валерьевич потряс над головой листами, усыпанными печатными буковками. Маленькими, как муравьи. Такими же с высоты установленной на вертолёте камеры выглядели те люди, что строили «Пирамиду Будущего» - маленькие, суетливые муравьи.

Перед глазами снова возникли кошмарные события недельной давности. Сеня не чувствовал жалости к измученному плохими новостями диктору, не испытывал он сочувствия и к несчастным, пострадавшим двадцать первого декабря в пустыне. Себе самому он мог честно в этом признаться. Но, вспоминая тот день, он ощущал неизбывную печаль да глупое желание закрыть глаза, и заткнуть уши.

Сеня, поняв, что и сегодня не сможет приступить к работе, спустился в холл телецентра. Висящая на стене плазменная панель скорбно тускнела измученным лицом Андрея Валерьевича. Из динамиков тяжёлой картечью выстреливали пугающие фразы:

― Крах практически всех экономик мира – дело нескольких недель, в лучшем случае месяцев. Самая работоспособная часть населения планеты погибла в тот страшный день, ещё большее число молодых людей стало инвалидами. Всё это непосильным грузом ложится на пенсионные системы всех стран. Медицинское страхование терпит крах. Больницы не справляются с нагрузкой, что ведёт к стремительному распространению гангрены, и, как следствие, к вторичным смертям. Будьте предельно осторожны – на улицах городов резко возросло число грабежей, убийств и насилия.

Некому работать, некому охранять улицы, тушить пожары и лечить людей. Пока правительства просят пожилых граждан вновь «встать в строй», вернуться с заслуженного отдыха. Однако, ходят слухи, что в скором времени высшие руководители большинства стран планируют сложить с себя всякую ответственность за судьбы граждан, и предоставить тем возможность самим заботиться о своем выживании. А сейчас – короткая реклама.

Сеню едва не вырвало, когда на экране появилась банка консервированных бобов в сопровождении весёленькой мелодии. Он схватил тяжёлый огнетушитель и, замахнувшись обеими руками, швырнул его в сторону большого глянцевого экрана. Ярко-красный снаряд угодил точно в цель. Громкий хлопок поставил жирную точку посреди рекламного ролика, и в холле, вместе с прозрачными клубами едкого дыма, повисла гнетущая тишина.

Сеня вышел на пустынную улицу. Никто не кричал ему разгневанно вслед. Никто не пытался его догнать.

Багровые всполохи

Его разбудили среди ночи громкие хлопки, сопровождаемые непрерывным гулом. Иван открыл глаза, и опустил ноги с дивана. «Опять фейерверки!» - решил он, глядя на красные тени, пляшущие на потолке.

Отодвинув штору на окне, он изумленно встряхнул головой, решив, что продолжает спать и видеть сны: по небу двигалась вереница самолетов. Чуть ниже летела многочисленная группа вертолетов. Они летели в сторону центра, как раз над проспектом. Сходство со сновидением усугублялось кроваво-красным заревом, разлившимся над горизонтом, в месте его слияния с проспектом.

Иван было, спросонья, подумал, что не стоило бы людям пускать фейерверки – можно же зацепить очень низко летевшие вертолеты. И еще он подумал: « Кризис, кризис! А на авиашоу средства нашлись». Однако, рассмотрев подвешенные под вертолеты бочки, понял – случилось что-то чрезвычайное.

На подоконник тихо вскочил огромный полосатый кот. В его больших круглых глазах мерцали, отражаясь, багряные всполохи. Кот зашипел. Иван положил ладонь ему на голову. Шипение стихло, но чувствовалось, что зверь напряжен и взволнован.

Вдруг головной самолет группы, кажущийся на расстоянии не больше мухи, закружил на месте, и, вспыхнув, стал падать за горизонт, как мотылек над костром. Ивану стало страшно.

Он включил телевизор. Диктор встревожено крутил головой:

― А сейчас нам удалось связаться с представителем экстренного совета ученых. И мы попытаемся выяснить причину происходящего.

Одну половину экрана заняло фото пожилого ученого. Послышался, сопровождаемый помехами голос:

― К сожалению, причина нами пока до конца не выяснена. К нам поступает информация со всех уголков земли. Практически везде одновременно стали возникать узлы глубочайших разломов земной коры, остроумно названные нашими коллегами, как «пауки». Сопровождается все это выбросами раскаленных газов и лавы, а в открытом океане – образованием разрушительных цунами.

― Скажите, а какая-то система в появлении этих «пауков» просматривается?

― Вот здесь-то и начинается самое непонятное. Разломы появляются в местах традиционного тектонического напряжения, в местах, подверженных сильному антропогенному воздействию – крупных мегаполисах. Но самое удивительное, что есть они и в местах малонаселенных, и с традиционно нулевой тектонической активностью.

― Так, что же вы нам посоветуете?

― Главное – не паниковать. Работы ведутся. Слушайте указания соответствующих служб. Ситуация будет взята под контроль в ближайшее время.

Иван, усмехнувшись, выключил телевизор: «Что ж вы, ученые старцы? Я хоть Иван, да не дурак!». Он любил читать популярные статьи в научных журналах, и знал, что так просто все не закончится. Подобные извержения чреваты выбросами огромных масс пепла и прочей грязи. А при таких масштабах, даже если в ближайшие дни все прекратится, нас неминуемо ждет беспросветная «ядерная зима» на несколько лет. Без света погибнут растения – основа пищевой пирамиды. Вслед за растениями погибнет все живое.

Конец света! Вот, каким он оказался – нежданным-негаданным. Множество фанатиков ждали конца света, предсказывая дни его прихода. Никто не угадал. Хотя нет! Может, кто и угадал. И если он еще жив – наверняка, скачет от лихой радости: «Я же вам говорил, я же вас предупреждал!»

Алое зарево разлилось уже на полнеба. Под ногами ощущалась вибрация. Вдали два вертолета, ярко вспыхнув, рухнули вниз, как скомканные газетные листки, брошенные в топку печи.

« Ничего, главное не психовать, тут профессор прав. Главное сейчас быстренько уехать из города, пока паника не началась. А там разберемся на месте», — Иван выдохнул, успокаиваясь, и пошел к дивану – будить жену. Удивительно, но она, несмотря на гул, хлопки и всполохи, продолжала спокойно спать.

Тихо скрипнули пружины, когда на диван запрыгнул кот. Он взглянул Ивану в глаза. Взгляд кота как бы говорил: «Все в порядке, хозяин! Там, на подоконнике был всего лишь небольшой срыв. Я снова, как обычно, абсолютно уверен в себе». Иван кивнул, и пощекотал полосатого спутника за ухом.

Свет, огибая поперечины оконных рам, кровавыми полосами ложился на потолок и стены, придавая комнате вид совершенно иррациональный. Иван дотронулся до плеча супруги. Та повела плечом , и пробормотала, не открывая глаз: «Вань, сделай телевизор потише – я посплю еще полчасика.»

Иван улыбнулся, и лег рядом. Пусть для нее еще полчаса не наступит конец света.

Мышъ №0

За окном расплескался топлёным молоком густой пятничный смог. Небо хмурилось бледной облачной пеленой и почти сливалось с едкой испариной большого города. Здания словно плыли куда-то в удушливой пене выхлопных газов и неясно было – останется ли что-то после того, как лихие ветра слижут ненадолго этот призрачный крем? Думалось, что вместе с этим липким туманом пропадут дома, дороги, столбы, рекламные щиты…, да и людей не станет. Пустота вернёт себе то, что принадлежит ей по праву первородства. Ну, а так всем и надо!

Мужчина задёрнул штору. Не было ни малейшего желания наблюдать привычный заоконный сумрак. Настроение и так не к чёрту! А что он хотел? Полный дом гостей? Он же решил для себя, что нет смысла праздновать день рождения. Да и кто его вообще празднует в его-то лета? Не ребёнок, поди. Это дети считают каждый год, в надежде поскорее стать взрослыми. А став таковыми, используют эту бессмысленную дату, как очередной повод для шумных встреч и новых знакомств. Но потом всегда наступает день, когда… Ну, а что за смысл отмечать годы, которые и так неотличимы один от другого?

Он это прекрасно понимал и принимал, но чувствовал себя в этот день неуютно и тоскливо. Более скверно, чем во все прочие дни. Грустно и душно, но не от смога – тоска залила его нутро липкой смолой, чтобы, застыв, в ней навечно осталась, словно в куске янтаря, его одинокая душа. Так ведь можно окочуриться внезапно, и не узнает никто, не вспомнит. Хоть бы один звонок от кого угодно! Сгодилось бы даже пустяшное, формальное пожелание успехов на поприщах личных и общественных.

Пойти, что-ли, напиться? Ухрюкаться в лоскуты, чтобы ни о чём не думать? Обнулиться до заводских настроек, до полного бессмыслия? Нет, он себя знал – будет только хуже. Настолько, что до следующего Дня рождения не разгребешь. Лучше плюнуть на все эти переживания и пойти ещё раз поискать ошибку в расчётах. А то он мышей не напасётся для своих экспериментов.

Он направился к рабочему столу, но в прихожей внезапно защебетал дверной звонок. Мужчина вздрогнул от неожиданности, но довольно бодрым шагом поспешил к двери. Его таки не забыли. За порогом стоял мужик с усталыми слезящимися глазами поверх медицинской маски. Он уже хотел, как обычно, пояснить незнакомцу, что маска эта – вещь совершенно бесполезная. Что если тот хочет защитить себя от вирусов и бактерий, то они настолько малы, что без задержек проникают сквозь огромные(по меркам вирусов и бактерий) прорехи между волокон ткани. Проскакивают со свистом. Это всем известно. А против смога эта тряпица вообще ничто – тут поможет только хороший респиратор, а ещё лучше – армейский противогаз. Он уже открыл было рот, но гость его опередил:

― Ну, привет! С днюхой тебя! Я ведь правильно попал – бёздник твой сегодня?

― Ну, да… Спасибо, конечно, но – с кем, простите, имею честь?

― Что – неужели не узнал?

Он напряг память, но впустую, ведь глаза мужиков он не склонен был рассматривать и тем более запоминать. И вообще – прямой взгляд глаза в глаза есть первобытный признак агрессии, а он человек сугубо мирный. Да, и маска, опять же.

― Нет, знаете, не припоминаю.

― Значит, сейчас удивлю. Я – это ты. То есть, скорее, наоборот – ты это я.

Он хотел отшутиться, но не мог сообразить – как. Если честно, то от наглости визитёра он слегка опешил. А разве так шутить над незнакомцами прилично? Да, это же хамство! Вопиющее неуважение. А кто-то, наверняка, скрытно на камеру всё снимает. Пранкеры сраные! Вот так прийти и нагадить в душу своими сомнительными розыгрышами. Я это ты, ты это я - головка ты от…, но вслух он это, конечно, не объявил, пусть и очень хотелось.

― Послушайте-ка, уважаемый…, ― он решил резко осадить наглеца, но из кухни раздался свист. Он разве ставил чайник? С такими остряками на пороге обо всём на свете забудешь.

― Я сейчас, ― зло прошипел он и побежал к плите. Однако, когда вернулся – никого уже не было. Пришлось даже осмотреть все углы в квартире, а то не ровен час, этот аферист прошмыгнул в дверь и спрятался, чтоб потом обокрасть жилище, а то и хозяина убить заодно. Но тот исчез без следа.

Прерывисто запищал зуммер. Значит, заряд на обмотках полный и можно начинать, то есть продолжать. Так, чай подождёт. Есть повод отвлечь себя от грустных самокопаний и бестолковых сожалений. Он сверился с расчётами, выставил рычажки и переключатели в нужное положение и сбегал в кладовую, на ходу натягивая перчатки. Вернулся с белой лабораторной мышью, зажав пальцами её бледно-розовый хвост. Мышь трепыхалась вниз головой и едва слышно пищала. Он посадил грызуна в цилиндр из прозрачного пластика и водрузил сверху массивную конструкцию из рамок, проводов, электрических катушек и прочих, жутко научных, штук. На расстоянии около метра располагался точно такой же цилиндр, но уже без мыши внутри.

Взведенный рубильник дал старт низкому гулу. Цилиндр с мышью заискрил. Писк стал громче и отчаянней. Зверёк задрожал, как картинка на испорченном мониторе, и растворился, пропал в искрах. Всё внимание переключилось на другой цилиндр, но тот оставался пустым. Раздался резкий хлопок и гудение прекратилось. Мышь вернулась на прежнее место, но вид её был ужасен – шерсть топорщилась клочьями промеж кровяных болячек.

― Это не мышь, а подмышка какая-то, ― грустно усмехнулся учёный, и с горестным вздохом добавил:

― М-дэ, а телепортация снова не удалась.

― Идиотище! Это не телепорт, а машина времени, ― голос прозвучал за спиной, как щелчок хлыста, и хозяин, втянув голову в плечи, опасливо обернулся. Обернулся и обомлел. Он словно смотрел в зеркало. Плохое, грязное, расцарапанное зеркало, в котором видел своё отражение, усталое и заметно постаревшее. Хотя, может, он так и выглядит со стороны, ведь известно, что перед зеркалом человеку свойственно собираться, втягивать щёки и живот, расправлять грудь. То есть, в отражении мы чаще видим не то, какие мы есть, а то, какими хотим казаться. А тут отражение с морщинками и мешками под глазами частит что-то о путешествиях во времени:

― Ты, то есть я, тупо ошибся в восемнадцатом уравнении и вместо перемещения в пространстве, мышей закидывает в прошлое. Для них, в масштабах мышиной продолжительности жизни, слишком далеко, потому и побочки такие. Надо частоту разогнать на полтора герца, мощность уравновесить, пару катушек добавить, и от «Пи» считать корень, а не степень. А и главное – эпсилон равно лямбде в ку-степени.

― Ну ка, подожди, я запишу, ― загорелся экспериментатор. Его двойник, похоже, дело говорит. Но тот резко осадил хозяина:

― Да, заткнись ты! Я сюда не за этим. Эффект очень нестабильный, так что времени нет – в любую секунду может обратно выкинуть. Туда, где по твоей вине, Мир уже не станет прежним. Нам в финале этих путешествий во времени жирная такая точка корячится. Конец всему! Отвечай, ты уже ходил сегодня?

― Куда?

Двойник раздражённо махнул рукой в направлении окна и пропал. Без малейшего шума растворился в воздухе. Мужчина принялся возбуждённо листать черновики с вычислениями. Про какое он уравнение говорил? Время, время, время… Точка, мгновение, квадриллионная доля секунды, в которую стекаются мечты и планы, чтобы превратится в воспоминания. Всё! В будущем мечты, идеи, прогнозы, в прошлом – воспоминания, а настоящего, как такового и не существует. Оно настолько мимолётно, что подобно озарению, вспышке. Узкое горлышко, сквозь которое грядущее вытекает в былое. Точка. И эту точку можно попробовать сдвинуть не только вперёд, но и в обратном направлении.

― Что там он, то есть я, говорил про эпсилон с лямбдой? ― прошептал учёный истово шевеля дрожащими губами.

― Так-так-так, ну там, у нас, ты, к счастью, научился носки на место складывать. То есть, я тебя приучила, ― голос имел приятный бархатный тембр, свойственный уверенным в себе замужним дамам.

За спиной в изящном прогибе заглянула под диван невысокая женщина.

― Эй, а Вы-то кто?

― Здрасссьте, я жена твоя… в будущем.

Он не представлял себе, какими путями эта особа в будущем станет его супругой, но про себя отметил, что корма у его избранницы очень даже зачётная. А что? Он же вот-вот станет изобретателем революционной технологии, а это, наверняка, принесёт ему славу, деньги, ну, и как следствие, благорасположение женского пола. Он даже приободрился слегка и певуче так пролепетал:

― Ну, и чем же обязан?

― Ты меня послал передать кое-что важное.

― А что же сам не явился?

― В больнице ты, то есть он, то есть вы… тьфу, я совсем запуталась. В общем, записка у меня от тебя, вот, ― женщина провела ладонью по правому боку и смущённо заулыбалась:

― Ой.

― Что?

― Я, кажется, сумочку перед зеркалом забыла.

― А записку-то читала?

― Ну, конечно, читала. Только можно я сначала в ванную заскочу? Очень надо.

― По коридору направо…

― Да, я знаю, дурачок.

До ванной она так и не добралась – перестук каблучков просыпался крупным бисером на пол коридора и стих где-то на полпути к заветной двери. Опять. Эффект нестабильный. Остается надеяться, что ей повезло больше, чем его мышам. Нужно вернуться к вычислениям, но теперь это оказалось, ох, как непросто – перед мысленным взором всё ещё плыла, соблазнительно покачивая «бортами», «корма» его суженой. Эх, а она права – жениться тебе, барин, пора. Давно пора.

Из коридора вышел он сам. Он будущий, и он был до крайности плох. Даже, как вышел – проковылял, пошатываясь и сопя, словно старый бульдог. Он с трудом узнавал себя. Это уже было не отражение в плохом зеркале, а скорее карикатура, только совсем не смешная. Кожа пошла пятнами, крупный пот заливал покрасневшие глаза. Лицо стало одутловатым и бледным до синюшности.

― Что с тобой, то есть, со мной?

― Ни слова больше! Отвечай только на мои вопросы, ― проталкивал гость слова сквозь шелест удушья.

― Ты уже ходил сегодня на рынок?

― Нет, и не собирался.

― А куда-то ходил?

― Нет, только мусор выбросил.

― А-а, не успел, ― стонал будущий он.

― Что не успел-то?

― Предупредить. Жечь их надо, жечь, а не выбрасывать. И уж точно не есть.

― Да, что жечь – черновики что-ли? А есть их зачем?

― Ах, идиотище! Мышей надо было сжечь. Летучих, с чердака. На рынок их не сдавал?

Грубость его самого из будущего раздражала неимоверно, но самому себе он готов был простить и такое, а потому спокойно, без пререканий, ответил:

― Нет, и не ел. Это хавка для нищебродов. Ты же знаешь, я, то есть ты, предпочитаю ароматные столетние яйца и земляных жаб, томлёных в пряном соусе из паучьих лап с жучиным салом, мм-м… А мышей этих я на помойку выкинул.

Последнее слово кивком подтвердил уже полупрозрачный призрак из будущего, который вновь исчез без малейшего шума, оставив на доли секунды после себя лишь горестную ухмылку. Она повисла в комнате сухим листом, но вскоре опала и рассыпалась искристым фейерверком из сотен тысяч мельчайших корпускул. Мужчина ждал, но больше так никто и не явился. Ого! А он ещё расстраивался, что День рождения скучный. Настоящая феерия. Мир полон чудес, оказывается. И чего эти разнылись: «Миру конец! Никогда не будет прежним. Род людской в опасности. Бе-бе-бе». Посмотрел бы на них, если над головой каждую ночь крылья трепыхаются. Задрали эти рукокрылые! Будто на весь многомиллионный Ухань только его чердак для их игрищ годится. С утра ловушки были полны этих тварей. Передушил и отнёс на мусорку. Хотел на рынок, но не решился, да и какой с них барыш? Только время зря потратил бы.

А так добро сделал – подарил связку мышиных тушек бродяге с помойки. Тот обещал из них суп сварганить и в честь Дня рождения благодетеля закатить пир для своих друзей.

А из крови, говорит, мышиной, бодрящий напиток состряпает. Э-эх, гуляй рванина!

А он, то есть тот он, который пока не он, но им станет, предлагал сжечь. Чудно! Видать, зачерствели сердцами мы там, в будущем, оттого и телесно страдаем. Все болячки от нервов, да от душевной глухоты и равнодушия. Ведь и сам он страдал сегодня и проклинал весь свет, а как сделал добро, да поделился с нуждающимся – сразу полегчало. Ну, не сразу, конечно, а после визитов гостей из будущего, но всё же… Сжечь. Ерунда какая! Мышь, пусть крылатая – не полено, а источник ценного белка. Сожги, говорит. А ведь кому-то и мышь – свинья. Или даже корова.

О людях тоже иногда надо думать, не только лишь о науке.

О людях! О человеках!

У всякого леса свои бесы

Так уж повелось, что человек вынужден хлеб свой в поте лица добывать, но сегодня этого пота было непривычно много даже для Олега, привыкшего к тяжёлой и монотонной работе в душном цеху. Даже за две смены возле станка, среди шуршания огромных приводных ремней, намотанных на валы главной паровой машины, он не выматывался так, как сегодня. Однако, голод, как известно, не тётка – пирогами не угостит. Заработанных денег едва хватало, чтобы заплатить за комнату, и обеспечить жене и дочери довольно скудное пропитание.

Вот и решил Олег посадить тайком картошку. В заводской библиотеке вычитал, что особого ухода этот «корнеплод» - да, понравилось ему это словечко из книжки - не требует, а урожай даёт неплохой. Полянку в лесу Олег присмотрел ещё осенью, когда за грибами ходил. Лужайка хорошая и светлая была плотно укрыта зарослями колючего кустарника и переплетением корявых валежин. И это давало Олегу некоторую уверенность, что случайный человек вряд ли наткнётся на его делянку.

Жители городов и сёл старались далеко в лес не заходить, и причин тому было немало. Однако, Олег был в таком положении, что нужды и голода боялся больше, чем волков и медведей. Его не пугал даже таинственный лесной народ, о котором ходило столько кошмарных легенд. А ведь страшными сказками о жителях сумрачной чащи матери издавна пугали непослушных детей. Да и взрослые нет-нет, а вздрагивали, слушая истории о похищении детей и молодых девушек, в неурочный час оказавшихся в лесу, или возле самой его кромки.

Олег в сказки не верил, и над глупыми байками лишь посмеивался. Его сейчас занимало лишь одно – вскопать небольшой участок, и вырастить на нём знатный урожай картошки. Во всяком случае, он на это очень рассчитывал.

Однако, чёрт возьми, до чего же это оказалось непросто! Подсохшая после снега трава спуталась в тугие бледно-жёлтые колтуны, и напоминала немытую, не ведавшую расчёски, голову его соседа-пьяницы. И ноги, и лопата путались в сухих стеблях, превращая несложную работу в невыносимое мучение. А многолетний дёрн, сотканный из тугих корешков, как бронёй сковал землю. Олегу приходилось с размаху всаживать стальной штык лопаты в грунт, но не всегда удавалось с первого удара разорвать цепкие щупальца корней.

Олег сбросил взмокшую от пота куртку, и посмотрел на свои ладони, обещавшие в скором времени приютить целую семью кровавых мозолей. Ломило поясницу, кололо в боку, а сердце готово было выскочить из груди, но хуже всего было разочарование – ведь, за три часа тяжелейшей работы, Олег вскопал лишь узенькую полоску земли. Такую узкую, что отойди он на два шага в сторону – не смог бы увидеть её среди блёклых пучков прошлогодней травы.

Олег смахнул с бровей крупные капли жгучего пота, и решил объявить самому себе небольшой перекур. Он размял кончиками пальцев туго набитую папироску, и ловким щелчком подбросив её, поймал губами. Пожалев, что никто не увидел такой удачный трюк, Олег чиркнул спичкой. Когда он, щуря глаза от едкого дымка, глянул на травяные космы сквозь маленький треугольник пламени, его аж тряхнуло – настолько замечательная идея внезапно родилась в голове. А что, если поручить расчистку участка огню? Мальчишкой Олег не раз с друзьями подпаливал сухую траву на пустыре за паровозным депо. Взрослые пугали их пожарами, но всегда удавалось затоптать огонь, если он начинал набирать ненужную силу.

Ну, что ж – по-другому ему эту делянку не вскопать. Олег свернул в жгут пучок сухой травы, и подпалил его спичкой. Неуверенный огонёк мелко задрожал среди серых соломин, будто яркий мотылёк, запутавшийся в паучьих тенетах. Однако, пару секунд спустя, ком огня раздулся подобно нарыву, и, мгновенно лопнув, растёкся по сухому бурьяну. С тихим треском пламя уничтожало мёртвые стебли, оставляя круг из чёрной, обугленной земли, припорошенной благородной сединой пепла.

Олег перешагнул через невысокий гребень огня и ступил в центр выжженного пятна, чтобы контролировать силу пламени, и, при случае, затоптать его сапогами. Кольцо стремительно расширялось, но причин для беспокойства Олег пока не видел – он знал, что успеет справиться с таким огнём. Внезапно, лёгкий ветерок утопил Олега в клубах едкого дыма, вынудив его зажмуриться и закрыть нос рукавом. А когда он снова смог видеть сквозь хлынувшие из глаз слёзы, то понял, что пламя стало слишком высоким и мощным, и пора с этим что-то делать.

Олег бросился топтать огонь сапогами, но сухая трава, стоило сбить с неё пламя, вспыхивала вновь, и едва ли не ярче прежнего. На мгновение Олегу показалось, что его топтание лишь помогает огню разгораться сильнее. Внезапно, он ощутил сквозь грубую ткань брюк небывалый жар, и в ужасе отскочил в сторону, хлопая себя по бёдрам. Ему казалось, что он горит, но это была всего лишь волна раскалённого воздуха. Однако, Олег понял, что так просто с огнём справиться не удастся, и ему стало страшно.

Схватив лопату, он попытался забросать пламя землёй, и ему это почти удалось, но кольцо огня стало слишком большим, а дёрн был слишком плотным, чтобы сделать возможной победу над всепожирающим пламенем. Языки огня колыхались в безумной пляске, расщепляя прошлогоднюю траву в прах. Клубы удушливого смрада вперемешку с волнами нестерпимого жара заставляли Олега метаться по выжженной земле, как обезумевшего зайца. Он пригибался к земле, чтобы не обжечь лицо потоками раскалённого воздуха, но чёрная пыль из-под ног тут же забивалась в нос, глаза и глотку, вызывая мучительные спазмы удушливой рвоты.

Иногда Олег, охваченный неистовой паникой, понимал, что в любое мгновение может превратиться в груду обугленных костей, если ещё и кости останутся. Огонь полыхал уже сплошным кольцом, стеной, нет, высоченным частоколом, и уверенно подбирался к кромке леса. Олег почти ничего не видел – мешали слёзы, ручьём текущие из опалённых жаром глаз. Он мог различить лишь огромное оранжево-жёлтое пятно, обрамлённое в рамку из дочерна выжженной земли, и не менее чёрного дыма.

Олег не знал, сколько прошло времени с того момента, как он решил поднести спичку к пучку сухой травы. Он не знал, сколько времени он скачет в кольце огня, как петух с отрубленной башкой. Он ничего уже не знал и не понимал, но когда земля внезапно ушла из-под ног, реальность тут же откликнулась привычным набором ощущений. Чувства вернулись, чтобы Олег в полной мере ощутил боль, когда его рёбра стали биться об угловатые камни, в то время как он кувырком скатывался в холодную яму.

В какой-то момент Олег ударился головой, и тьма, бывшая полновластной хозяйкой в глубокой яме, проникла в его разум. Без сознания Олег распластался на каменной плите в глубине провала.

Фиолетовый туман, подбитый суровыми нитями птичьих криков, клубился перед глазами Олега, и свистящим ветром вплетался в его волосы, расплёскиваясь чёрными каплями. Туман рассеялся, а Олег в блеске молний вырвался из грозовой тучи, и помчался навстречу земле. Под ним частой щёткой топорщился синевато-зелёный лес. Щетинки ёлок стремительно росли, угрожая сделать приземление Олега максимально жёстким. Вспышка молнии озарила мертвенно-бледным сиянием вершину вековой ели, указующим перстом грозящую Олегу. В последний момент он, как мог, сгруппировался, но с невероятной силой ударился грудью о дерево. Он застонал от боли, и, продолжив падение, рухнул на твёрдую плиту. Снова вспышка…

Олег открыл глаза, задыхаясь после сильного удара в грудь. Вокруг снова была полнейшая темнота, и Олег понял, что увиденное было лишь иллюзией – результатом отравления дымом и потери сознания после падения в яму. Но грудь сильно болела, и дыхание было напрочь сбито. Олег пытался стоном оживить дыхание, и это почти удалось, когда над самым ухом жутко прохрипело:

― Эй, ты кто такой? Извини, я тут в темноте на тебя наступил, кажись. Дык, ты сам виноват – чё разлёгся, как на матрасе. Нашёл, где спать.

Невидимый хрипун изрядно перепугал Олега. И не то, чтобы он был такой пугливый, а просто возымел действие эффект неожиданности. Ведь, самый отчаянный храбрец вздрогнет, если к нему подкрасться и прокричать над ухом. А тут ещё и тьма беспросветная, да и стресс, связанный с жутким пожаром. Однако, неожиданный испуг помог Олегу продышаться, и, громко прокашлявшись, он подал голос:

― Да, ладно – ты же не назло.

― Ну, да. А ты откуда здесь?

― Я то? Из Москвы.

― Ха, тут все из Москвы. С какой станции? ― незнакомец, помимо хрипотцы, обладал ещё непривычным набором интонаций. Олег, конечно, понимал сказанное, но не мог при этом избавиться от ощущения, что к нему обращается иностранец, наспех заучивший по словарю несколько русских фраз. Олег окончательно пришёл в себя после пережитого падения, обморока и удара под дых, но вопрос его слегка озадачил.

― Станция? А что мне станция – я живу в квартале от паровозного депо.

― Не слыхал про такое. Дык, я всей Москвы и не знаю. А говоришь ты немного не по-нашенски. Будто не местный. Чё там, наверху, творится, не знаешь?

― Похоже, пожар. Всё горит - страшное дело.

― Ясно. Надо сообщить в академию – будет работёнка для заклинателей дождя. Ч-чёрт, да загоришься ты сегодня, или нет, ― после этих слов подемелье озарилось тусклой вспышкой от снопа искр, потом ещё, и ещё, пока, наконец не затеплился слабый огонёк на комочке пакли. С помощью могучих лёгких незнакомец довольно быстро раздул огонёк, и запалил смоляной факел. Крепкого сложения парень, с косматой головой, толстой шеей и выпученными, как у стрекозы, глазами смотрел на Олега, как неуч из ремесленного училища на паровой экскаватор.

― Чё то, я тебя не видал на празднике умыкания девок у воды. А, впрочем, какая мне разница – ты же москвич. Значит, порядок. Иди за мной, а то в темноте ноги переломаешь. Заметь, я не спрашиваю, как ты здесь оказался, ― на этих словах парень остановился, обернулся и пристально посмотрел в глаза Олегу, давая понять, что на самом деле его очень интересует этот вопрос. Олег призадумался ненадолго, и, пожав плечами, сказал:

― Ловушки на зайцев проверяли, я от своих отбился, и забрёл, чёрт знает куда. А тут пожар. Хорошо, что в эту пещеру свалился, а то давно изжарился бы, как поросёнок с каштанами.

Собеседник Олега одобрительно кивнул и мечтательно закатил глаза.

― М-м-м, чё то я жрать захотел. Пошли скорее.

И Олег последовал за незнакомцем, гадая, за каким чёртом тому понадобилось из Москвы в эти пещеры переезжать. Или он не боится Лесного народа? Хотя, такого испугаешь…

Путь в мраке пещеры оказался неожиданно долгим. Для начала пришлось ещё больше углубиться в сырое нутро подземелья, а потом петлять по холодным тоннелям до изнеможения. Наконец, когда Олег, после перенесённых за день потрясений и усталости уже едва переставлял ноги, вдали показался бледный огонёк. Детина с факелом зашагал бодрей, и уцепившись за рукав, потянул за собой Олега. Вскоре они вошли в огромный зал, освещённый десятками масляных светильников.

В зале было много народа, и каждый был чем-то занят, потому никто даже бровью не повёл, когда в зал вошли двое мужчин с факелом. Здоровяк выловил какого-то юнца с беличьим хвостом на поясе, и повелительно прохрипел:

― Слышь, парень, сгоняй к старшему заклинателю, скажи: Николай из разведки вернулся. А мы здесь пока отдохнём.

Юноша молча кивнул и скрылся среди снующих туда-сюда обитателей пещеры. Однако, не успели Олег с Николаем присесть на лавку, чтобы дать отдых натруженным ногам, как появился встревоженный старик в мешковатом одеянии. Было заметно, с каким нетерпением он ожидал вестей с поверхности. Николай, кряхтя поднялся со скамьи.

― Ну чё, дед Аркадий - пожар в лесу полыхает. Сильный огонь, очень сильный. Вон, Олег, чуть не сгорел заживо.

Старик на воробьиный манер склонил голову, и с недоверием спросил:

― Олег? И откуда же ты будешь?

― Из Москвы. Я ему уже всё сказал – и откуда пришёл, и зачем, ― указал он на Николая. Тот кивнул.

― Точно. С какого-то паровозного депо, говорит. А правда, смешно он слова выговаривает? Я раньше таких не встречал, и разговоров таких не слушал.

Дед Аркадий ещё пристальней пригляделся к Олегу. Тому стало не по себе – казалось, старик прекрасно знал, кто повинен в лесном пожаре. Но дед отвёл глаза в сторону, и устало проворчал:

― С других постов докладают, что огонь вовсю продвигается. Ветер поднялся, как назло.

Николай вновь захрипел:

― Так, надо дождь вызывать, а то без леса останемся. Я слышал, нас лесными людьми называют. А как леса не станет, кто мы тогда будем – горелые люди?

Олег едва слышно ойкнул, про себя подумав: «Елки-моталки - лесные люди! Так вот куда я попал». Этого его «Ой» почти никто не услышал. Почти… Разве что дед Аркадий тут же повернулся, и стал буравить глазами переносицу Олега. При этом он не оставил без ответа и замечание Николая.

― Да, дождь нужен. Но на такой огонь нужен очень сильный дождь, а, значит, и обряд потребуется по высшей категории. Жертва нужна богатая: или тридцать зайцев, три кабана и лось, или… Вместо всего этого зверья можно человека в жертву принести. Так даже лучше будет. Я бы предложил кого не жалко – например, чужака с грязного города. Вот его, ― и старик заклинатель ткнул пальцем в сторону Олега. Тот попытался возразить, и попробовал встать с лавки, но дед Аркадий кивнул куда-то за спину Олега, и, в ту же секунду, сильнейший удар обрушился на затылок парня. Казалось, этот удар вышиб душу Олега из тела, и та, выскочив через глазницы, растеклась в чёрной луже беспамятства.

Очнулся Олег в тесной каморке, привязанный к широкому столу. Затылок жутко саднило, болела голова. Комната насквозь провоняла палёным волосом и свернувшейся кровью.

― Очухался? ― над Олегом стоял дед Аркадий с коптилкой в левой руке.

― Башку приподыми, «Москвич».

Олег, сам не понимая зачем, превозмогая боль, приподнял голову. Старик приложил к ране на затылке влажную тряпицу, сочащуюся приятной прохладой. Стало немного легче, и Олег, наконец, решил поговорить с заклинателем, полагая, что наедине тот сможет больше поведать интересных подробностей. Олег не желал становиться жертвой, пусть и был виноват в катастрофе, но ещё больше он не хотел оставаться в неведении. Стать бездумным жертвенным барашком совершенно не входило в его планы.

― Послушайте, как вас там, Аркадий. Я ничего не понимаю. Дождь, жертвоприношение, лесные люди… Я, вообще, здесь случайно оказался.

― Случайностей не бывает, поверь моему опыту, ― вздохнул старец, и добавил:

― А если и бывают, то ты оказался не в том месте, и не в то время.

― Но это невозможно. Я до сегодняшнего дня считал, что Лесные жители – это выдумка, детская страшилка. И почему меня – в жертву? Что я вам сделал?

― А почему нет? Жертва нужна, чтобы вызвать дождь и спасти лес от огня. Не знаю как, но это всегда помогает. А своих-то людей жалко – мы ведь все, так или иначе, родственники друг другу.

Олег попытался встать, но верёвки больно стянули запястья и щиколотки – привязали его на совесть. Поняв, что вырваться не получится, он решил прояснить ещё один запутанный вопрос:

― А вот ещё… Почему этот здоровяк, Николай, сказал, что он москвич? Его-то вы в жертву не приносите, хоть он и с моего города.

Старик неожиданно расхохотался, да так самозабвенно, что под конец зашёлся в приступе кашля. Отдышавшись и утерев выступившие на глаза слёзы, дед Аркадий вымолвил:

― У-у-х, рассмешил! Да я Кольку с пелёнок знаю, а москвич он, да и все мы, потому что вот это и есть Москва. Настоящая Москва, ― и заклинатель взмахнул руками, будто желая охватить ими все окрестные тоннели и залы.

― То есть, как это? А я тогда где живу? ― изумился коренной москвич Олег. Старик выразительно моргнул, давая понять, что удивление Олега принимает, как должное.

― Да, ты выслушай, парень – всё поймёшь. Давно, очень-очень давно в этих тоннелях было светло и многолюдно. Под землёй стремительно раскатывали поезда. И не те чудовища, что теперь, чадя чёрным дымом и утопая в клубах пара, едва волокут пару десятков вагонов, а чистые, мощные, быстрые. А на поверхности высились огромные дома, макушкой подпиравшие небо, в которых жили и работали люди, и количество их не поддавалось никакому разумному счёту. Город, а это была настоящая Москва, напоминал муравейник, где по дорогам бегали жуки-автомобили. Не в пример теперешним парокатам, те, прежние машины, были лёгкими и быстрыми.

Для этих машин требовалось много дорог, и, чтобы построить одну из них, однажды было решено срубить лес. В веках сохранилось его название – «Химкинский». Но у леса нашлись защитники. Эти люди пытались убедить власти города, что нельзя уничтожать лес – с лесом надо жить в мире. Но власти не желали прислушиваться к словам защитников Химкинского леса. Напротив, их избивали, подвергали гонениям, лишали свободы по ложным обвинениям. В итоге, люди ожесточились, отчаялись, и стали действовать решительнее. В день, когда в очередной раз нож бульдозера был занесён над сосновой порослью, боевые дружины защитников леса подорвали в разных частях города «грязные бомбы».

Вскоре смертоносная радиация насквозь пропитала город. Часть жителей погибла, часть покинула город, а кое-кто остался в обширных подземельях Москвы. Те, кто бежал из города, вскоре основали новый, сохранив прежнее название «Москва», но то не была Москва – получилась лишь жалкая подделка древней столицы. Настоящая Москва погибла, и лишь в её подземном чреве теплилась живая душа города, хранимая нашими предками.

Но и на поверхности смерть и безмолвие царили не так уж долго – спустя всего десять лет на безлюдных улицах шумела молодая лесная поросль. А по прошествии пятидесяти лет, уже вряд ли кто сказал бы, что там, где мохнатые облака ласкают макушки высоких сосен, полвека назад бурлил огромный мегаполис.

Настоящие москвичи не покинули руины города – они прятались под землёй, пока излучение не ослабло. Потом они научились жить в гармонии с лесом, и стали настоящими «людьми леса», как любят называть нас малохольные горожане. И жить в согласии с лесом они завещали своим детям и внукам. А те создали особый свод законов и ритуалов, который хранится кастой жрецов-заклинателей, к которым принадлежу и я, ― дед Аркадий прервал свой рассказ, чтобы перевести дух. Ничего не поделаешь – почтенный возраст, он и у парового котла дышать полной грудью мешает, и в лесу.

Олег не упустил случая вставить свои «пять копеек»:

― Красивая сказка, но не очень правдоподобная.

― Дурак ты, парень! Сказка – это история, которую вам в школах преподают. А то, что я рассказал – истина. Нельзя бороться с лесом – с ним надо ладить, и тогда тебе не страшен ни голод, ни холод, ни полицейские дирижабли. Лес – он всё помнит и понимает. За добро отблагодарит, и за зло строго спросит. Это, кстати, и ваши правители понимают, потому к нам особо не суются. А вот торговлю с нами ведут на нейтральной территории. Вымениваем дары леса, и удивительные материалы, оставшиеся от старой Москвы, на оружие, сахар, муку и прочие припасы. Дела эти ведутся, правда, в тайне от простых людей, вроде тебя. И правильно – надо ведь кем-то детей, да девок молодых пугать, чтобы вели себя пристойно, ― старик рассмеялся. А вот Олегу было не до смеха, и он, заметив, как развеселился заклинатель, вновь попытался уговорить его:

― Дед Аркадий, отпусти меня. Клянусь, тут же про вас забуду. Слова никому не скажу о лесных людях.

В ответ раздался притворно-горестный вздох:

― И рад бы, Олежка – парень-то ты неплохой. Но, увы, не могу. Наверху бушует страшный пожар, и надо что-то делать. Если мы принесём тебя в жертву, то вызовем дождь, который погасит огонь. Лес будет спасён, а значит, будет жить и старая, настоящая Москва.

― Но это же бред – как может вызвать дождь убийство человека?

Старец пожал плечами.

― Порой, я и сам сомневаюсь, что это действует. Но каждый раз я отбрасываю сомнения, и всегда убеждаюсь, что ритуальное убийство, в самом деле, помогает, да ещё как. И потом, не важно, верю я в силу жертвы, или не верю. Важно, что верят они, ― дед Аркадий распахнул дверь, за которой в нетерпении переминались с ноги на ногу несколько крепких мужчин.

― Всё, ребята, времени нет – тащите его наверх. Пора!

Олег плохо помнил, как его тащили по коридорам, тоннелям и галереям. Из ступора его вывел запах гари, яркий свет и крики десятков лесных жителей. Посреди небольшой лужайки пугающе изготовилась страшная конструкция: к вершинам двухмолодых сосен были привязаны верёвки. По шесть крепких мужчин тянули за каждую из верёвок, сгибая стволы деревьев.

Олег, хоть и не был специалистом в кровавом ремесле палача, сразу догадался, какая кошмарная участь его ожидает. И он совершенно не желал оказаться разодранным на куски, которые будут долго болтаться на соснах на потеху воронью и личинкам-трупоедам. Олег окинул взглядом конвоиров, за руки тянувших его в центр полянки. Крики сородичей, собравшихся на жертвоприношение, действовали на крепких, но неопытных парней, как сильнейшее дурное зелье. Их трясло от возбуждения и гордости за выпавшую честь вести жертву на заклание. Оказавшись в центре всеобщего внимания, парни, похоже, были на пике счастья.

По выражению их лиц и дрожи пальцев, Олег сделал вывод, что конвоиры находятся на грани исступления, и едва не парят над землёй от осознания собственной избранности и силы. Олег понял, что парни, тянущие его за рукава, абсолютно уверенны, что жертва находится в их абсолютной власти. Он решил воспользоваться этим, и, резко подтянув колено правой ноги к животу, ударил пяткой в свод стопы одного из конвойных, вложив в удар всю свою силу и ненависть.

Ступавший с задранным к небу носом стражник тут же скривился лицом, и заорал, заглушая собравшуюся публику. Олег вырвал свою руку из ослабшей ладони конвоира, и, крутанувшись на пятках, всем телом навалился на второго парня, и вместе с ним рухнул на землю. Так как противник Олега был не готов к такому повороту, его падение было сокрушительным, и заставило отпустить рукав жертвы.

Олег сам не ожидал от себя такой стремительности и ловкости, но теперь его тело работало подобно хорошо смазанному паровому двигателю. Поднявшись с земли, он одним прыжком преодолел расстояние до группы мужчин, занятых сгибанием дерева, и, кувырнувшись, подкатился им под ноги. Мужики повалились, как вымокшие под осенним дождём снопы. Из пятерых лишь один умудрился не разжать ладоней, плотно ухвативших натянутую, как струна, верёвку. И это стало его роковой ошибкой – ствол сосны, не удерживаемый более весом шести крупных мужиков, разогнулся калёной пружиной, и принялся бросать живой маятник из стороны в сторону. Стоявшие стеной лесные жители, с нетерпением ожидавшие кровавой жертвы лесу, бросились на землю, чтобы их не покалечило болтавшимся на верёвке, и отчаянно вопящим, телом.

Олег, пнув кого-то на прощание, пробежал по спинам «настоящих москвичей», и юркнул в густой кустарник. Защищая лицо от хлёстких веток, Олег бежал, не разбирая пути. Ему некогда было выбирать верное направление – он ведь не знал даже, в какой части леса его вытащили из подземного города. Единственным его желанием было убежать как можно дальше от жаждущих жертвенной крови лесных людей.

Кустарник сменился тёмным осинником, в котором глубокие сырые рвы сменялись буграми с почти отвесными склонами. Олег петлял по ложбинкам, взбирался на закоряженные горки, и скатывался в низинки, забыв об усталости, и думая лишь о том, как уйти от преследования. Когда сил уже почти не осталось, вдали, среди тёмной листвы мелькнул яркий свет. Это могло означать лишь одно - скоро Олег выйдет на открытое пространство. И, забыв о боли в измученных бегом ногах и резких уколах в боку, он прибавил шаг, желая поскорее узнать, что там, впереди – дорога, деревенская окраина, речной берег, или обычная лесная лужайка.

Выбравшись из густой лесной тени, Олег облегчённо выдохнул, заметив посреди широкой просеки высокую насыпь, увенчанную стальным хребтом железнодорожных рельс. Цивилизация где-то рядом, но где? Олег решил присесть на тёплую шпалу, и передохнуть несколько минут. И всё то недолгое время, что он пытался восстановить дыхание и выровнять бешеный ритм, повинуясь которому измученное сердце толкало кровь по жилам, его мучил один вопрос: в какую сторону ему следует идти, чтобы оказаться в Москве?

Отдохнув немного, Олег двинулся в выбранном наугад направлении, здраво рассудив, что рельсы рано или поздно выведут его, если не к Москве, то к другому городу точно. Неизвестно по какой причине, но после сумеречного леса, с его небольшими пятачками лужаек, открытое пространство железнодорожной просеки внушило Олегу чувство некоторой защищённости. Он уже не бежал по рельсам, да это было и довольно сложно, а просто шёл быстрым шагом.

По его подсчётам минуло около часа, как он вышел из леса, когда вдали послышался паровозный гудок. Олег ободрился, надеясь вскочить на подножку какого-нибудь вагона, и ускорить своё возвращение в привычный мир, который, невзирая на бедность, казался ему теперь воплощённым раем. Однако, в тот же миг его благостные мечтания были прерваны одним странным происшествием.

Он заметил, как из-за поворота показалась необычная кавалькада, состоящая из четырёх мужчин. Они бежали вдоль железнодорожной линии, приближаясь к Олегу. Один был далеко впереди остальных, которые бежали плотной группой. Олег решил уже, что бегут за ним, и прибавил шаг, но, присмотревшись, понял, что бегущие не обращают на него ни малейшего внимания. Трое незнакомцев настойчиво пытались догнать четвёртого, того, что уже приближался к Олегу.

Олег подумал, что надо бы помочь беглецу отбиться от преследователей – сам ведь только что был в подобной ситуации. Но червь трусости, сидящий глубоко в душе каждого человека, прошипел: «Не лезь, не твоё дело – сами разберутся. Ты ведь не знаешь, что сделал этот, четвёртый. Подумай о себе». Мужчина, который убегал, похоже, и не рассчитывал на чью-то помощь, и продолжил бег, даже не взглянув на Олега. Преследователи так же не удостоили его своим вниманием.

Но всё резко изменилось, стоило Олегу оказаться между убегавшим и догоняющими – всё их внимание резко переключилось на него. Все четверо устремились к Олегу, зажимая его, как в клещи, и он с опозданием понял, что весь этот спектакль был всего лишь отвлекающим маневром, целью которого была поимка сбежавшей ритуальной жертвы. Мгновение он растерянно стоял на месте – ему казалось, что он оказался в кошмарном сне, где весь мир жаждет его крови. Но эта растерянность быстро прошла. Не на шутку перепугавшись, Олег принялся метаться между полосками рельс, и, улучив момент, бросился по откосу прочь от преследователей. Едва не столкнувшись с тем, что минуту назад изображал беглеца, Олег быстро пригнулся, и ткнул врага головой в живот. Ойкнув, тот покатился с насыпи, хватаясь за живот. Однако, оставалось ещё трое, и они уже наступали на пятки Олегу.

Внезапно, раздался оглушительный рёв паровозного гудка, прозвучавший совсем рядом. Олег спрыгнул на склон насыпи, уступая дорогу тяжёлой машине. Сквозь грохот металла он едва расслышал крик:

― Давай руку, парень. Давай, быстро запрыгивай.

Олег с трудом рассмотрел в клубах плотного пара протянутую ему ладонь. Разбежавшись, он уцепился за руку, и вскочил на подножку паровоза. Мужчина в форме помощника машиниста крикнул в сторону кабины:

― Серёга, жми!

Со стороны кабины послышался лязг рычагов, и паровоз, пустив струю горячего пара в лица преследователям, стал стремительно набирать ход. Олег, не в силах сказать ни слова, с благодарностью кивнул и пожал руку своему спасителю. Тот, по-доброму ухмыльнулся, и похлопал Олега по плечу.

― Ещё чуть-чуть, и они бы тебя догнали. Ладно, ладно, не благодари – люди должны помогать друг другу. А иначе во что мы превратимся? Мы, кстати, товарняк в Москву гоним. Тебя как – Москва устроит?

Олег закивал с утроенной силой, давая понять, что лучше и быть не могло, и Москва в качестве конечного пункта поездки его устраивает идеально. Мужики, управлявшие паровозом, и бросавшие уголь в топку, не стали расспрашивать Олега о происшествии, за что он был им очень благодарен. Ведь вся ситуация давила на него, как мельничный жёрнов. С одной стороны, он чувствовал вину за невольный поджог леса, с другой же, истово ненавидел представителей лесного народа, кичащихся званием «настоящий москвич», и вознамерившихся лишить его жизни.

Ещё раз поблагодарив благодетелей с вымазанными угольной пылью лицами, Олег сошёл на платформе у самого паровозного депо – так ему было ближе до дома. Потолкавшись на перроне среди суетливых горожан, Олег добрался до ступеней, ведущих на площадь. Однако, после событий в лесу, он вздрагивал даже от собственной тени, а потому очень быстро заметил сутулого мужичка, в вытянутом свитере. Странный человек следовал за Олегом буквально по пятам, но, поймав прямой взгляд, начинал суетиться и делать вид, что внимательно читает старые афиши на стенах.

Олег уже стал подозревать, что человек следит за ним, но у самого выхода на площадь коротышка прибавил шаг, и скрылся за палаткой газетчика. Олег попытался выбросить из головы нелепые подозрения, но, видимо, поторопился. В центре площади он заметил двух полицейских, у одного из которых на рукаве повис сутулый человечек. Он что-то объяснял стражам порядка, тыча пальцем в сторону Олега.

Червь тревоги намертво присосался внутри, вытягивая остатки едва появившейся надежды на удачное завершение сегодняшнего дня. Помня, что полицейские, как звери, прекрасно чувствуют страх, Олег постарался напустить на себя вид расслабленный и уверенный. Так он и пошёл прочь с площади, стараясь поскорее добраться до тёмных подворотен родного района, где можно было уйти от любых преследователей. Однако…

― Эй, гражданин, остановитесь, пожалуйста. Стой, кому говорят!

Олег, напустив на себя вид искреннего недопонимания и невинной послушности закону, обернулся, и ровным голосом поинтересовался:

― Простите, это вы мне?

― Тебе, тебе. Нет, ребята, ну вы совсем охамели. Договорились же, мы к вам не лезем, вы – в город не суётесь. Знаешь, сколько стоит дрезину до леса гнать и обратно? ― широкоплечий полисмен ловко защёлкнул на руках Олега наручники. Тот, не успев даже среагировать, смог лишь невнятно пробормотать:

― За что? Что я сделал? Какой лес, зачем дрезина?

― Слышь, ты, хорош придуриваться. Думал, мы клеймо не заметим?

― Да, какое, к чертям, клеймо? ― взвился Олег, решив, что парни в форме над ним просто изощрённо издеваются, желая выколотить взятку. Однако, полисмен шлёпнул Олега по затылку широченной ладонью:

― А вот это - в виде всадника с копьём, протыкающим змея.

От шлепка голову Олега, будто судорогой свело от боли. В глазах потемнело, и он тут же вспомнил запах палёных волос и кожи, которые он ощутил, очнувшись в одной из комнат лесного подземелья. «Ай, дед Аркадий! Ну и сволочь. Пока я в отрубе был, мне клеймо поставили», ― Олегу всё стало предельно ясно. Лесные люди не желали терять такую замечательную жертву, как он, и отметили его затылок знаком, причислившим его к лесному народу. Таким образом, они отрезали ему путь домой, в город. Не имея возможности скрыться за городской стеной, он мог оказаться лишь в лесу. А это прямой путь к месту ритуальной казни.

― Господа полицейские, мужики, но это не настоящее клеймо. Мне его выжгли насильно, пока я без сознания был. Мне в лес нельзя – убьют меня там. Я свой, из города. Коренной москвич. Я тут с детства живу, на заводе работаю. Можете проверить.

― Все вы, лесные, так говорите. И проверять нам некогда. У нас прямое указание начальства: видишь человека с клеймом, выкидывай в лес. Увидишь ещё раз – стреляя на месте. Паспорта у тебя с собой нет, а у всех горожан он имеется.

― Украли у меня паспорт в лесу. Клянусь, ― Олег пытался использовать любые аргументы в свою защиту, но понимал, что звучат они не очень убедительно. Полицейские подтвердили его догадки, без лишних слов заломав повыше его скованные руки. Пока его тащили к железнодорожным путям, Олег сквозь стиснутые зубы продолжал без особого успеха убеждать полисменов в том, что не имеет отношения к лесным людям.

Когда его, словно куль с мукой, сгрузили на полицейскую дрезину, он замолчал. Что толку расточать своё красноречие, если клеймо на затылке в глазах служителей закона перевешивает самые убедительные доводы. Можно, конечно, попытаться подкупить людей в форме, но для этого надо иметь хоть какие-то деньги. А Олег, несмотря на то, что работал, как проклятый, так и не смог скопить каких-нибудь денег – всё уходило на еду и жильё.

Дым от лесного пожара уже вился едким туманом над железной дорогой, и двигался в сторону города, грозя заполнить улицы удушливым смрадом. Полицейские, чихая и кашляя, сыпали вычурными ругательствами, посылая проклятия на головы лесных жителей. Человек, управлявший дрезиной, взмахнул рукой, призывая полицейских посмотреть.

― Ну вот, чёрта вспомнишь – он и появится. Смотрите туда, в сторону леса.

Все, включая Олега, повернулись в указанном направлении – у кромки леса стояло пару десятков человек. Олег смог узнать деда Аркадия, и даже Николая – своего первого знакомого из лесных людей.

Дрезина остановилась. Полицейские сняли наручники с запястий Олега, и вытолкали его на обочину.

― Эй, лесные люди, забирайте своего. И вы в курсе, что у вас лес горит?

Дед Аркадий, сложив ладони рупором, прокричал:

― Знаем, знаем. Ну, теперь всё будет хорошо – скоро большой дождь прольётся, ― старик многозначительно посмотрел в сторону Олега. Лесные люди двинулись в его сторону. Олег размял затёкшие запястья, и осмотрелся. Заметив увесистую, сучковатую палку, Олег бросился к ней, и крепко ухватил обеими руками.

― Давай, подходи, лесной народ. Жертва вам нужна? Я вам сейчас устрою жертву! Вы, гады, сто раз пожалеете, что выбрали меня, а не зайцев, и лосей с кабанами, ― и Олег, поигрывая тяжёлой дубиной, впервые за день ощутил прилив сил и уверенности.

Сейчас всё в его руках, и он поднимет цену своей жизни до заоблачных высот. Как там говорил старый заклинатель, дед Аркадий? Лес всё помнит, и за всё воздаст? Так его, Олега, он запомнит надолго. Очень надолго.

― Ну, что встали? Подходи, кто смелый. Я готов!

Не глотайте кубики

Не глотайте кубики, фишки, фигурки во избежание

травматизма и прочих возможных негативных последствий.

(из инструкции к настольной игре)

Тихий бульвар жарко дышал ароматом недавно скошенных трав. В призрачных потоках знойного марева, повисшего над брусчаткой, лениво колыхались белые клочья тополиного пуха. Было предельно ясно, что с каждым часом этих невесомых, но навязчивых до чесотки, пушинок становится всё больше. Ох, только не сейчас! Пётр не выносил удушливых метелей, щедро насылаемых тополями. В такие дни чудовищно першило в горле, а ноздри буквально горели огнём.

А хуже всего было то, что до самого вечера он не мог уйти с улиц. Он готов был вытерпеть тополиные муки, лишь бы не расстраивать маму, которая верит, что сынок Петя нашёл, наконец, достойную работу. А он нашёл… и потерял, не выдержав и двух дней испытательного срока. Пять лет безделья после получения диплома не прошли даром. Он просто хотел отдохнуть немного после долгих лет натужного ученья. Школа, институт – Пётр считал, что мог позволить себе расслабиться,… пока родители давали денег. На пять лет их терпения хватило, но с каждым днём всё чаще в разговорах стали возникать настойчивые требования отыскать источник доходов, чтобы немного ослабить давление на родительские плечи.

Однако, теперь оказалось, что найти работу не так просто. Можно, конечно, временно устроиться курьером или продавцом, но высшее юридическое образование наделило Петра небывалой гордостью, которая не позволила ему опуститься до подобного уровня. Бывший одногруппник, Веня, обещал похлопотать за Петра в отделе кадров своей фирмы. Веня, с его слов, был там на хорошем счету. Однако, уже неделю тот не звонил старому приятелю и не отвечал на вызовы. Пётр вытащил телефон, чтобы ещё раз убедиться в отсутствии пропущенных звонков. Может, у него уже деньги на счету закончились? Надо будет у мамы попросить… в который раз.

Надоело! Пётр махнул рукой, отгоняя пух и тревожные мысли. Захотелось присесть. Из урны, что стояла возле скамейки, торчал уголок газеты. Понимая, что придётся себя чем-то занять, убивая время на бульваре, Пётр осмотрелся. Дорожки были пусты.

‒ Ка-анешна, все ра-аботают, ‒ завистливо пропел Пётр и вытянул газету из урны.

Внезапно, нечто удивительное привлекло его внимание. В чёрной утробе чугунной мусорки что-то маняще блеснуло. Неужели кто-то обронил золотое кольцо? Пётр клюнул, как окунь на мормышку. Убедившись, что на бульваре по-прежнему никого нет, он запустил руку в урну. Золота не было. Это был всего лишь кубик, но не простой кубик – предмет казался в высшей степени необычным. Он был прохладный на ощупь, тяжёлый и гладкий. Размером и формой он напоминал кубики, которые используют при игре в кости или кладут в коробки с настольными играми. Только этот кубик имел на каждой грани по шесть точек. Сплошные шестёрки. Брелок, талисман, безделушка, но самое интересное то, что сделан кубик был из прозрачного материала с изумительным сиреневым отливом. И он совсем не казался дешёвой поделкой – скорее необычным, но редким сувениром. Подобные вещи меньше всего ожидаешь увидеть в урне с мусором.

Петр вытер кубик носовым платком, и тот засиял на солнце фиолетовыми искрами. В глубине, в самом центре кубика, можно было увидеть причудливые трещинки, которые растопырились во все стороны тонкими лучиками-иглами, напоминая паучка в толще янтаря. Пётр улыбнулся. Впервые за этот день. Он решил, что такая вещица должна чего-то стоить. Пусть и не золото, но штучка явно редкая. Кто знает – может, ему отныне и работу искать не придётся.

Ох, что-то не очень в такое верится. Какова вероятность того, что диковинный и ценный предмет окажется в урне? Ну, разве что, если предположить существование человека ещё менее везучего, чем сам Петр. Поверить в такое было трудно, и забавная игрушка отправилась в карман.

Петр всё же дал себе обещание при случае показать кубик антиквару, после чего сел на скамейку. Вытянув ноги, он распахнул газету и углубился в чтение. Новости, сплетни, криминал, реклама. Террористы, политики, эстрадные звёзды, снова реклама. Пётр уже почти перелистнул очередную шуршащую страницу, как что-то привлекло его внимание самым магнетическим образом. Это была реклама, которая занимала половину газетной полосы. Точнее, интерес вызвала не сама реклама, и даже не девушка, что улыбалась с помятой страницы, а то, что находилось на раскрытой ладони у прекрасной модели. Это был тот самый кубик, что лежал в кармане Петра.

Реклама была странной. В ней не было ни слова о товарах или услугах – одни лишь обещания счастья, уверенности в будущем, успеха. Всё это сильно напоминало посулы мошенников или приглашение вступить в очередную секту. Впрочем, никакой разницы между первым и вторым Петр не видел. Но, кубик на ладони! Люди, оплатившие рекламу, могли разыскивать потерянную диковину. Не исключено, что Пётр мог рассчитывать на вознаграждение. Дрожащими пальцами он набрал на телефоне номер из рекламы.

Ответил приятный девичий голос, не усталый и механический, но полный тепла и участия:

‒ Здравствуйте. Я так рада, что вы позвонили. Как вы себя чувствуете?

‒ Спасибо, неплохо, ‒ Пётр был слегка удивлён подобным обращением, но про себя отметил, что собеседница ловко подловила его своим обезоруживающим радушием. Невольно хотелось во всём с ней согласиться или сделать что-то приятное.

Девица продолжала источать елей:

‒ Я так рада! Берегите себя. Меня зовут Мария и я готова внимательно вас выслушать.

Окутанный телефонной лаской, Пётр смущённо представился:

‒ П-петя. Я вашу рекламу в газете видел. Там девушка…

‒ Ах, вы баловник! Все мужчины видят в рекламе только девушку. Это наша модель, Магдалена Божечкова. Вы можете увидеть её на наших семинарах, ‒ Мария не умолкала, что начинало немного раздражать.

‒ Нет, я про то, что у неё на ладони. Безделушка в виде кубика, ‒ Пётр начал описывать свою находку, но Мария снова оборвала его на полуслове:

‒ Так, так, кубик – вы где-то видели такой? А мы его как раз ищем. Вы только не вздумайте его глотать. Ни в коем случае. Вы не могли бы подсказать, где вы сейчас находитесь?

‒ А зачем мне его глотать? ‒ удивился Пётр. Ещё больше его изумили перемены, которые произошли с голосом Марии. Теперь в нём появились приказные нотки, а интонации звенели, как лист закалённой стали.

‒ Не глотайте, и всё тут! Так, где вы сейчас, Пётр? А, впрочем, можете уже не отвечать, только никуда не уходите минут десять.

‒ Отстаньте от меня! Я просто позвонил по рекламе. Я лучше перезвоню в следующий раз, ‒ Пётр сбросил вызов. Он не мог признаться себе, но слова девушки напугали его. Почему он должен ждать? Они его отследили? Но как? Неужели по сигналу телефона? Что же это за реклама такая!

Кубик! Почему Мария запретила его глотать? У Петра и мыслей таких не было… до этого момента. А теперь он только об этом и думал. Вытащив из кармана сверкающую находку, Пётр понюхал и даже лизнул одну из граней – никакого вкуса, как, впрочем, и запаха не ощущалось. А что, если это какая-то секретная пилюля? Новое, дорогое и удивительное лекарство от всех болезней. Может, и нет, но кто-то очень сильно желает получить кубик в свои руки. И Пётр только теперь ощутил, что понимает стремление этих людей – меньше всего он хотел сейчас расстаться с новой игрушкой. Это было какое-то странное чувство, почти наваждение, но бороться с ним было невозможно.

Пётр понимал, что если не хочет лишиться кубика, то должен уходить с бульвара. Но для начала он решил сделать то, что запретила ему Мария – с помощью бутылки воды, прихваченной с утра из дому, он проглотил кубик. Тот немного поупирался в горле, но всё же проскочил в пищевод вместе с водой.

Странное ощущение – ноги едва чувствуются, словно долго просидел в неудобной позе. Надо присесть на скамью, пока координация не восстановится. Можно посмотреть, что пишут в газете. Странный язык, причудливые письмена. Чем-то похож на эллинский, но… А, впрочем, не важно, раз все знания принявшего мою волю человека становятся частью моей мудрости.

Так, и что же тут пишут? Земля дрожит, небо насылает губительные ветра, леса пылают и душат города в дыму, а где-то мор выкашивает целые деревни. Лицедеи в сверкающих одеждах с лощёными лицами швыряют золото, как сор и кичатся своими грехами. А где-то кровь льётся рекой, гром и стоны до самых небес. Человечество устало – не верит ни во что и никому. Похоже, вовремя я пришёл!

О, а вот и хорошие вести! Кто-то разрушил неприступную стену, которой великий воитель и царь, Александр-Искандер Македонский, запер в горах кровожадные племена Гог и Магог. И теперь их потомки выплеснулись на древние земли Сирии и Месопотамии, чтобы под чёрными знамёнами рушить великие святыни, топить в крови сотни ни в чём не повинных людей. Дикие орды жгут, режут, показывая всему миру ритуальные жертвоприношения. Самое время для меня!

А вот и он, помощничек – правитель самой сильной державы, которая диктует свою волю всему миру. Только в его тёмных глазах прячется страх. Нет, такой на роль Мессии никак не годится. Придётся всё начинать самому. Благо, если у людей нет Истинной Веры, то они примут за неё всё, что угодно, лишь бы заполнить пустоту в душе. А я умею строить из слов изумрудные башни. Я смогу оторвать людские взоры от серой пыли сущего. Я заставлю их желать невозможного и позабыть всё ради недостижимой цели. Это легко. Для меня легко. За мной пойдут тысячи, миллионы, все. Имя нам – легион.

А, впрочем, что-то я засиделся – меня же преследуют. Глупцы! Поколение за поколением рыщут по свету, исполненные желания не допустить моего пришествия. Страшатся конца света, но втайне ждут его, хотя до кровавого пота боятся в этом сознаться. Я пришёл, и отсчёт последних дней привычного мира наступил. За дверьми уже стоит чёрный Хаос и готовится войти без предупреждения. Страх, боль и разрушение!

Но, что случилось бы, явись первым Он вместо меня? Страшный суд, паника и тот же хаос. Всё то же самое, но будущее каждого уже зависело бы от того, как рьяно они выслуживались всю жизнь. Мой апокалипсис честнее и даёт больше надежд, невзирая на прошлые заслуги. А надежда – это последняя линия обороны в битве жизни со смертью.

Всё, пора уходить с бульвара. Силы вернулись ко мне, и я вполне привык к новому телу. Наивным преследователям придётся смириться с неудачей. Конец света неизбежен! Но это всего лишь гибель старого мира. На расчищенном поле неизбежно появятся новые всходы.

Из чужой посылки

Настойчивый звонок в дверь. Курьер. Странно, вроде ставил галочку напротив предложения самому забрать в ближайшем офисе. Ну, да, как говорят: «Дают – бери». Курьера он не оплачивал, а значит – халява. Родион расписался на месте проставленной курьером точки и довольный отправился в комнату, чтобы открыть, наконец, посылку. Для беспроводной зарядки коробка была великовата, но кто разберёт эти интернет-магазины. Может, другой тары у них не держат.

Надрезав скотч, Родион вдохнул волнующий аромат посылочного картона, и раскрыл коробку. Увидев содержимое, он машинально бросился к двери с возгласом: «Эй, обождите». Однако, уже на пороге понял, что посыльного не догнать. Как же такое могло случиться? Осмотрев коробку, Родион догадался, что бумажка с его адресом просто приклеилась к картону, видимо, оторвавшись от посылки с беспроводной зарядкой. Бумажка и правда расположилась на картонном боку коробки как-то криво и сморщенно.

Ну, ничего не поделаешь. Родион решил посмотреть содержимое. А вдруг внутри есть какое-нибудь указание на истинного получателя. Однако, в коробке оказался всего лишь планшет. Родион размотал пупырчатую плёнку, словно ребёнок, снимающий слои разноцветной бумаги с новогоднего подарка. Казалось, ангельский хор голосами, слышными только ему, распевает оду во славу халяве. Совесть при этом пыталась вести свою партию, но почти не слышную. И всё же, пришло время и ей исполнить свою коронную арию. Планшет оказался сильно не новым, с пятнами бурой грязи на корпусе и множеством мелких царапин на экране.

Родион понимал, что лазить в чужих вещах нехорошо, но тут же придумал себе оправдание. Ведь на планшете могли оказаться данные владельца или того, кому посылка была предназначена. Родион включил гаджет. К счастью, пароль не был запрошен. Только не удалось найти и нужной информации. Внимание привлекла единственная иконка – программа с необычным названием: «Каталог миров». Пальцы сами активировали иконку, не в силах сопротивляться приступу любопытства.

Заработала встроенная камера и на экране Родион увидел свою комнату. Ну и что? Он уже собрался разочарованно отключить планшет, когда заметил в нижнем углу экрана кнопку в виде стрелки над чередой мелких разноцветных карточек. Нетрудно было догадаться, что это и был тот самый каталог миров. По причине малого размера, рассмотреть какие-то детали на картинках не было никакой возможности и Родион вынужден был нажать на стрелку. Он даже вздрогнул от изумления – настолько преобразилась на экране его комната. Вычурная лепнина, гипсовые маскароны с лицами прекрасных дев – Родион будто очутился на вилле древнеримского патриция. Он ещё раз нажал на стрелку, потом ещё. Колонны сменялись драпировкой из шёлка и бархата, стильные обои уступали место отделке из ценных пород дерева.

Всё ясно – хозяин планшета, по всей видимости, дизайнер или архитектор. А эта прикольная программка с дополненной реальностью создана, чтоб наглядно показать клиентам, во что он мог бы превратить их жилище. Одна фишка показалась Родиону особенно интересной – вместе с интерьерами менялся и вид из окна. Пейзажи порой оказывались настолько фантастическими, что Родион искренне восхищался буйной фантазией программистов. Она его даже слегка пугала, как пугает все новое и необычное для понимания. Изумительные заоконные картины удивляли, волновали и лишь слегка тревожили своей фантастичностью, но ровно до того момента, как комната на экране погрузилась во мрак. Нет, экран не погас, просто мир за виртуальным окном почернел от пепла, пронизанного всполохами пожаров. Картинка была откровенно жуткая и пугающая. Особенно встревожила Родиона густая чёрная тень в углу. Это уплотнение мрака привлекло внимание.

Родион, скользя пальцами по экрану стал увеличивать изображение. Подходить ближе, приняв условности дополненной реальности, не хотелось – словно проснулось какое-то первобытное чутьё на опасность. И оно не обмануло. Из тени в углу отделилась фигура, отдалённо похожая на человеческую, но со слишком длинными руками. Существо смотрело сквозь экран прямо на Родиона. Неужели… да, оно видит его. Безволосая, сморщенная, как чернослив, голова дёрнулась и чудовище бросилось вперёд, разинув красную пасть. Родион от испуга и неожиданности выронил планшет. Потом, словно одумавшись, опустился на колени и отключил гаджет.

Он пытался понять, осознать случившееся, когда его напугал дверной звонок.

- Вам кого?

- Здравствуйте, вам по ошибке отдали мою посылку, а мне, похоже, вашу. Не могли бы мы прямо сейчас поменяться?

Родион кивнул, даже не подумав, что через дверь его жест не виден. Вошёл довольно обычный, слегка небритый мужичок в винтажном плаще и берете интеллигентского фасона. Заметив, что скотч на коробке надрезан, он насторожился.

- Я просто посмотрел, что внутри, - решил вдруг оправдаться Родион.

- Надеюсь, вы ничего не включали?

- Не-ет, пальцем не касался. Это же чужая вещь.

- Ах, да. Это, видимо, ваше, - гость вручил Родиону небольшой пакет, взял свою посылку и, поблагодарив, вышел. Странный человек. И как, интересно, он нашёл его, если бумажка с адресом прилепилась к коробке с планшетом? Впрочем, Родион был доволен, что всё разрешилось. Совесть, во всяком случае, больше не мучила.

Он долго размышлял о всей этой дополненной реальности на планшете. Ему казалось странным наличие в ряду интерьеров того сумрачного мира, населенного кошмарными тварями. С какой целью это было добавлено в каталог? Каталог миров…

Видимо, эти размышления и стали причиной ночных кошмаров. Родион дрожал на своём диване, оглядываясь в комнате с закопчёнными стенами и задыхаясь от гари, проникающей сквозь разбитые стёкла. В кровавых отсветах пожаров, уже несколько длинноруких тварей, плотоядно облизываясь, приближались к его постели. Родион, в ужасе от своей беззащитности, вздрагивал, кричал и просыпался… Но не в привычном мире – он снова оказывался в той мрачной реальности, пропитанной дымом пожарищ и населённой хищными чудовищами. И так раз за разом. Кошмар никак не кончался.

Наконец, когда пальцы одного из существ почти коснулись его горла, с треском распахнулась дверь. Яркая вспышка озарила комнату одновременно с грохотом выстрела. Тварь с визгом отскочила к окну и нырнула в проём. Ещё один выстрел заставил выскочить из комнаты остальных чудовищ. Едкий пороховой дым казался сейчас Родиону слаще мёда.

- А я ведь сразу понял, что ты мне врёшь, - клацнул затвором мужчина в плаще и берете.

- Не стоило тебе активировать Каталог миров. Будь проклята путаница с доставкой и твоё любопытство. А теперь иди за мной. Планшет заряжается, сейчас попробую всё исправить…

- …Если успею, - неуверенно добавил гость, наблюдая, как шевелится тьма на лестничной клетке, жадно протягивая к ним уродливые длинные пальцы.

Несчастный спаситель

Человек открыл слезящиеся глаза, чтобы прощупать мутным взглядом плотный, как пыльный бархат, сумрак. Опираясь на кусок трубы, он с трудом встал на ноги. Он уже устал от бесконечных и безрезультатных поисков, устал от унылого пейзажа, и, самое главное, от одиночества. Два, а может и три, месяца назад, он покинул убежище. Он просто потерял счет времени. Когда-то он верил, что найдет. Но теперь он уже не верил ни во что, да и не помнил, что хотел найти. А, нет, вспомнил – он искал других людей.

Человек при рождении, имевшем место, чуть ли не пять десятков лет тому назад, был назван Ильей. Мальчиком он рос впечатлительным и замкнутым. Его редко можно было заметить в компании сверстников. Любимым его развлечением было рассматривание картинок в журналах и рисование. То было время, названное «холодной войной». И вездесущая машина красной пропаганды тяжелыми траками прорыла в его сознании глубокие борозды.

В его душе прочно засел страх перед неминуемым ядерным столкновением, в горниле которого сгорит весь мир. Генералы «вероятного противника» злобно ухмылялись с черно-белых экранов. Хищно скалились, желая стереть с лица земли страны, в которых все делалось для счастья простого человека и мира во всем мире.

Потом, будучи учеником школы(очень посредственным учеником, стоит отметить), он после уроков допоздна засиживался в библиотеке, изучая специальную литературу. С одноклассниками он сходился тяжело. Ведь, если их интересовали футбол, рыбалка, «казаки-разбойники», а потом девчонки и дискотеки, то он говорил лишь о «ядерной ночи», «ядерной зиме», радиоактивных осадках и лучевых болезнях.

С трудом, окончив восемь классов, он нехотя поступил в профтехучилище, уступая просьбам родителей. После армии устроился токарем на завод. Происходящие в мире перемены не разубедили его в неизбежности ядерного апокалипсиса. Ведь, несмотря на внешние проявления доброжелательности у бывших противников, причины

противостояния не исчезли. И если сейчас рука протянута для дружеского рукопожатия, это не значит, что минуту спустя, эта же рука не нажмет Большую Красную Кнопку.

Он работал и откладывал деньги. По выходным нанимался разгружать вагоны. Ему были сильно нужны дополнительные средства. После смерти родителей ему остался домик в глухой деревеньке. Там он начал строить убежище по всем правилам. На это уходили все деньги и все свободное время. Но он очень хотел выжить в пламени предстоящего мирового пожара, и не жалел для этого ни сил, ни средств.

Его сверстники обзавелись семьями, некоторые разбогатели, другие обрели известность. Илья же не имел ничего, кроме убежища в деревенской глуши. Женщины не понимали его фанатизма, и быстро оставляли его, не пытаясь потом даже позвонить.

Илья привык к одиночеству, но все же понимал, что после войны возникнет необходимость возродить человечество. А для этого надо сберечь как можно больше людей. В грядущем новом мире он отводил себе роль этакого праотца, нового Адама.

Он посылал в газеты и журналы статьи с призывами готовиться к катастрофе и строить убежища. Обращался в различные организации. Но везде наталкивался на стену непонимания, а иногда и враждебности. В лучшем случае его принимали за безумца. А однажды его неделю продержали под арестом, неперывно ведя допросы. В конце-концов, поняв, что он безобидный чудак, отпустили, обязав раз в месяц посещать психиатра.

Психиатр, человек старой формации, любил поболтать с Ильей об ядерной угрозе. Он также не доверял всеобщему благодушию, но относился к возможному концу света с фатализмом человека, уже прожившего жизнь. Вроде, если что-то и случится, то не в наших силах это изменить. В конце-концов, он разрешил Илье не приходить на прием, а решать все вопросы с ним по телефону.

Но Илья не оставил попыток открыть людям глаза на неизбежность глобальной катастрофы. Он изложил на бумаге все, что узнал по вопросу эффективного сохранения жизни в условиях мирового ядерного конфликта.

Как правильно обустроить убежище, как спастись от радиации, какие продукты дольше сохраняют свои полезные свойства - все это и многое другое он изложил в форме практического руководства по выживанию.

Собрав все сбережения, он оплатил в типографии небольшой тираж своей книги «Илья Попов. Как пережить ядерный апокалипсис. Практическое руководство». Половина комнаты была плотно завалена пачками свеженьких книг, источавших аромат типографской краски.

Но продать свое творение в магазины ему не удалось, так как все считали книгу бредом сумасшедшего, и не желали платить за это. Это расстроило Илью, но не остановило. Он стал отдавать книги торговцам бесплатно, а часть тиража раздал прохожим около книжных магазинов. Главное – подготовить как можно больше людей к спасению. А деньги после катастрофы сгодятся разве что на растопку.

Время шло. Илья работал как проклятый, подчас на двух работах, но сбережений особых не делал – все деньги съедало убежище. Стройматериалы, электромоторы, генераторы стоили недешево. Да и огромный запас продовольствия требовал постоянного обновления, чтобы избежать порчи.

Порой Илью одолевали приступы отчаяния: а вдруг никакого конца света не будет? Вдруг искусство политического компромисса стало нормой навеки? Ведь тогда получается, что он зря потратил свою жизнь: семьи не создал, карьеры не сделал, славы не приобрел, богатства не заимел. Неужели он зря пожертвовал всем, ради спасения в горниле вероятной катастрофы? Зачем ему такое спасение?

Илья гнал эти мысли прочь, но с годами делать это было все сложнее. Он уже с нетерпением ждал конца света. Как ребенок, проснувшись, бросается к новогодней елке в надежде найти подарки, Илья каждое утро бежал к телевизору в ожидании очень плохих новостей.

Он уже свыкся с разочарованиями, когда один восточный тиран порадовал его, внезапно атаковав своих соседей. У крупных держав в этом регионе были свои интересы. Как всегда, одни посчитали, что все должны поступить, как им того хочется, и, с галантным поклоном, отойти в сторонку, другие же посчитали необходимым не согласиться с этим. Мир раскололся. Началось.

Илья бросил работу, и успел укрыться в убежище до начала активных боевых действий с применением ядерного оружия. Он улыбался! Нет, он впервые просто сиял от счастья.

Стены глубоко зарытого в землю бункера периодически вздрагивали, как живые. Все цели, которые должны быть поражены ракетами противника, находились на расстоянии десятков километров от убежища. Но удары были такой силы, что их отзвуки достигали бетонных стен, и глухим набатом провожали в небытие цивилизацию.

Радио работало плохо из-за мощных помех от электромагнитных импульсов, но Илья и так представлял, что творится в городах. Ослепительные вспышки, всесокрушающая взрывная волна, ударная доза радиации. Все что не уничтожат взрывы, сожрет огненный смерч, оставляющий после себя лишь золу и куски расплавленного металла.

Тех, кто был далеко от эпицентра бомбардировок, прикончат радиоактивные осадки и лучевая болезнь. Гарантированно выживут лишь те, кто внял предупреждениям Ильи, и успел подготовиться подобно ему.

Спустя неделю непрерывного гула далеких бомбардировок, наступила пугающая тишина. Около трех дней вещал по радио слабый голос диктора, призывая выживших собраться в определенных пунктах. Потом пропал и он. Илья тщетно крутил рукоятку настройки каналов – ничего, кроме щелчков и шипения помех, услышать не удавалось.

Илья стал ждать. Ждать, когда наверху выпадет большая часть радиоактивных осадков, и когда излучение ослабнет. Теория учила, что на это потребуется месяц. Что такое месяц, по сравнению с десятилетиями, которые Илья потратил на ожидание конца света?

Он ждал месяц, потом, побоявшись покинуть безопасные стены, ждал еще. Сначала кончилось горючее и встали генераторы. Потом сели все батареи и аккумуляторы. Просидев, как крыса, в кромешной тьме и с неработающей вентиляцией еще несколько дней, Илья решил, что уже пора выходить. Пора искать выживших, чтобы создать новое общество, пока для этого есть еще силы.

Собрав остатки съестного, он полез наверх, в неизвестность. Внешний мир встретил его сумраком, прохладой и пожелтевшей среди лета травой. Ядерная ночь – она добьет все живое. Илья поправил на лице защитную маску, и побрел в сторону своего города. То есть места, где некогда был город. Он решил, что те, кто еще жив, будут стремиться туда же.

Идти было невыразимо тяжело. За время долгой отсидки в замкнутом пространстве убежища, Илья отвык от долгих пеших прогулок. К тому же маска затрудняла и без того тяжелое дыхание. Эти несколько слоев марли должны были защитить его органы дыхания от радиоактивной пыли, но они не могли спасти от тягучего зловония разлагающейся плоти. А именно обезображенные тленом мертвые тела находил Илья в каждой деревне, в каждом, притулившемся у дороги доме.

Он осматривал дома, бани, сараи в надежде найти живых. Но жизнь была представлена лишь крысами, безобразно отожравшимися на мертвечине, которые, заметив Илью, лениво отбегали на пару метров, чтобы потом без помех возобновить трапезу.

На легковушке расстояние до города можно было преодолеть за два с лишним часа. Илья шел уже две недели. С каждым днем становилось все холоднее. Собирая в пустых домах одежду, он заворачивался в нее, уподобляясь кочану капусты. Марлевые маски истрепались одна за другой, но Илья уже не думал о защите органов дыхания.

Дважды ему встретилась стая одичавших собак с висящими на впалых голодных боках клочьями шерсти. Увидев его, они какое-то время рассматривали его диким, совсем не собачьим, взглядом, потом исчезали. Илье стало тревожно. Увидев в одном из сараев кусок железной трубы, он больше не выпускал его из рук даже во сне.

Этот инструмент был хорош и в деле добычи пропитания. Когда закончилась захваченная из убежища еда, Илья, помучившись пару дней голодом, открыл для себя пищевую ценность крысиного мяса. Он пришел к выводу, что, в сложившихся условиях, крысиная диета оптимальна для поддержания жизни.

Заслышав шорох за очередной дверью, он молниеносно вбегал в помещение размахивая трубой. Потом собирал убитых крыс, связывал хвостами и уносил, чтобы позже приготовить и съесть.

Крысы, потеряв почти всех естественных врагов, отъелись на брошенных запасах, и размягченных гниением трупах, стали крупнее и гораздо наглее, чем когда-то. Но теперь и охота на них была проще и результативней. Мерзкие твари жрали тела погибших, Илья ел их мясистые тушки, а когда он погибнет – будет съеден другими крысами. Справедливо!

Илья привык обходиться малым, но к чему он не мог привыкнуть, так это к полному отсутствию живых людей. Несмотря на свой достаточно нелюдимый характер, он привык, что его окружают люди, и не чурался общения. Потому теперь абсолютное одиночество угнетало его. Но он не сомневался, что должны быть люди, внявшие его предупреждениям, и он отыщет их. Непременно!

С каждым днем переходы становились все короче. Илья чувствовал себя заметно хуже: глаза слезились, одолевало удушье. Иногда нападала безумная жажда, настолько сильная, что он бросался к ближайшей луже, и жадно пил грязную воду, стоя на четвереньках, как пес. А через секунду во рту вновь было сухо, как в пустыне. Танталовы муки! Периодически Илью терзали приступы жесточайшей рвоты, а иногда и спазмы кишечника.

Холод, тьма, боль и отчаяние! Илья старался приободрить себя, распевая знакомые песни, читая самому себе стихи и рассказы, вспоминал анекдоты и фильмы. И продолжал искать.

Он шел, спал, снова шел. Сколько прошло времени, он уже не знал. Однажды, собираясь заснуть, он спиной почувствовал чье-то присутствие. Потом услышал шорох. «Собаки!» - насторожился Илья. И вдруг он услышал:

― Эй! Ты кто такой?

Илья не поверил своим ушам, и стал оборачиваться.

― Не поворачивайся. Я спросил – ты кто такой? Назовись!

― Я – ч-челов-век, - выдавил Илья, потрясенный и, одновременно обрадованный звуком человеческой речи.

― Не смешно, остряк. Имя! – голос обрел повелительные нотки.

― Илья. Попов Илья.

― Что? Илья Попов – я не ослышался? – в круг света, отбрасываемый маленьким костерком, разожженным Ильей, вышел мужчина средних лет в военном бушлате. Он пристально всматривался в лицо Ильи, а тот, в свою очередь, протерев слезящиеся глаза, рассматривал первого живого человека за последние месяцы.

― Оксана, зови остальных. И пусть захватят КНИГУ, - сказал в темноту человек в бушлате.

Послышались шаги. Один за другим подошли люди, мужчины и женщины, всего человек тридцать. Симпатичная темноволосая женщина протянула собеседнику Ильи потрепанную книжицу. Военный ткнул пальцем в заголовок:

― Это ты написал?

― Да, это моя книга. Откуда она у вас?

― Откуда? Да мы живы только благодаря тому, что поверили в написанное здесь, написанное тобой. Я не люблю громких слов, но я скажу за всех: мы рады, что ты пришел, Спаситель.

И тут все стали подходить к нему: расспрашивать, рассказывать, касаться его лица и рук. Он забыл про усталость и плохое самочувствие, он говорил и слушал, слушал и снова говорил. Он понимал, что ему суждено стать главой этой маленькой общины выживших, во многом благодаря ему, людей.

Женщины, встретившись с ним взглядами, кокетливо улыбались. И Илья понимал, что положит начало множеству новых жизней, которые начнут вновь населять землю. Он станет вождем, отцом, а, спустя несколько поколений, его, возможно, назовут Богом.

Руины, выжженная земля, спекшаяся до стеклоподобного состояния. Холодный ветер крутит вихри черной пыли. Среди этого унылого пейзажа, опершись на кусок железной трубы, одиноко стоит человек. Его состояние ужасно: кожа сплошь покрыта огромными волдырями и язвами, из глаз текут кровавые слезы, выпали ногти и волосы. Человек разговаривает с кем-то невидимым. Пожимает неосязаемые руки и кивает несуществующим собеседникам.

Человек улыбается. Жизнь вот-вот оставит его, но он, наконец, обрел счастье.

Из глубокого заложения

Где-то, похоже, что со стороны центра, гулко ухнуло. По застоявшейся атмосфере станции прокатилась волна серой, влажной взвеси, погасив дежурную коптилку. Крики, топот, стук дощатых лежаков, ругательства сталкивающихся в темноте жителей подземелья – Жорик, растирая опухшие веки, сообразил, что поспать ему теперь не дадут. Опять чрезвычайная ситуация, так её растак, «требующая максимального приложения сил всех членов комунны в едином порыве».

Трепещущий язычок масляной коптилки возродился совсем рядом, едва не опалив спутанный клок волос, козырьком прикрывший лоб Жорика. Лёха Лысый, старший их угла, громко и нецензурно чертыхнулся, поняв, что едва не наступил на своего заместителя. Лысый надавил Жорке на плечо.

― А ты далеко собрался? ― и отерев широкую ладонь о подкладку куртки, добавил:

― Блин, да ты ещё не просох. Ложись, отдыхай.

― Так, ведь, чрезвычайная…

― У нас теперь постойняк чрезвычайная ситуация – и чего? Без тебя управимся.

Жорик спорить не стал, и откинулся на лежаке. Дают – бери, как говорится. И то верно – уже неделю, как у них льёт со всех щелей. Видать, весна на поверхности. Катастрофа катастрофой, а весну и снеготаяние никто не отменял. «Савёловская» – станция глубокого заложения, это Жора ещё со школы помнил. Он не мог вспомнить почему и откуда, но помнил. Вот талая вода и прёт к ним сверху, подмывая грунт, и вышибая со своих мест бетонные тюбинги. А тут ещё и до «Цветного» рукой подать, над которым Неглинка несёт свои грязные воды.

Резервные генераторы благополучно сдохли ещё год назад, и насосы, два сезона исправно качавшие грунтовые воды, вмиг захлебнулись. Вот и приходилось «савёловцам» самим качать водицу вёдрами, совками, лопатами, и надеяться, что трубы не забьются, да неведомый коллектор не переполнится. Работёнка так себе – тяжёлая, изматывающая, и мокрая, в прямом смысле этого слова. После очередной смены с ведром в руках, промокший насквозь Жорик мечтал об отдыхе, но было ещё кое-что, о чём он грезил куда как сильнее.

И такой шанс он упускать не собирался. Чёртов председатель со своими архаровцами сейчас, наверняка, будет пинками подгонять старших углов и кубриков, чтобы те злее гоняли рядовых членов коммуны «Савёловская». Кому-как, а Жорику до седых чертей обрыдла тирания этого, неизвестно кем выбранного, председателя. То есть известно кем – кучкой истеричных слабаков, решивших, что этот напыщенный болтун знает, что делать.

Серёжа, Сеня, Сергуня – это в разговорах за стаканом кофейного напитка в компании не больше трёх человек. Если народу возле коптилки собиралось больше, то каждый предпочитал не поминать председателя всуе – что знают трое, знает и свинья. Или, там, в пословице двое? Не важно. Гораздо важнее, что последнее время председатель, желавший, чтобы к нему обращались, не иначе как по имени отчеству, совсем с катушек съехал.

В первые дни своего правления, Сергей Никанорович жёстко наводил порядок в подземном городке, переполненном спасающимися от радиации людьми. Однако, старался сдерживать рвение своих подручных дуболомов, и лишь самых буйных уводили в тоннель для «разговора». Теперь же, за малейшую провинность, да что там, за неосторожное слово, можно было зубов лишиться. А, когда несколько месяцев назад, их подземный лагерь погрузился во тьму, всё стало совсем плохо.

Люди боялись уснуть, так как знали, что их лежак спустя несколько часов может опустеть. Боялись не напрасно – видели, как исчезают соседи. Сергей Никанорович взирал на эти происшествия сквозь пальцы, и меж мраморных колонн станции глубокого заложения зашелестели шепотки, о том, что не без участия председателевых головорезов редеют ряды подземных жителей. Зачем ему, председателю, это могло понадобиться? Кто знает – может, убеждение, что страх делает народ послушней, а, возможно, желание добавить протеинов в свой скудный рацион. Да, да, о появившейся среди дюжих гвардейцев Сергея Никаноровича тяге к каннибализму, также шептались среди гладких стен подземного обиталища.

Жорик не желал пропасть, как домашняя скотина, и давно мечтал сбежать из этого убежища, ставшего больше похожим на ад. Однако, уже почти год минул, как истаяла последняя возможность по тоннелям добраться до селений на других станциях. Пусть и с риском для жизни, минуя посты, расставленные председателем, но такой шанс был. Теперь же, тоннели в нескольких местах обвалились, и остался единственный выход – на поверхность, на выжженную, и спёкшуюся от жёсткого излучения землю.

Большинство свыклось с мыслью о невозможности существования наверху, и, скрипя зубами, терпели председательский беспредел. Но только не Жорик – он давно решил сбежать наверх, пусть к смерти, но под открытым небом и без страха в сердце. Он уже стал забывать, как там, на поверхности – детали смазались, и память давала смутную картинку, будто сквозь дымчатое стекло. А вдруг, ему повезёт, и перед мучительной гибелью он успеет увидеть свет звёзд, или рыхлые, ватные бока облаков?

Жорик крался вдоль глянцевых изгибов колонн, в полнейшей тьме переступая через кучи тряпья и скрипучие лежаки. Он знал каждый скол на полу перрона, и не нуждался в освещении, хотя порой одолевал жуткий соблазн воспользоваться зажигалкой, что он выменял ещё в прошлом году на пару носков из крысиного меха. Источник света понадобится ему в эскалаторной зоне, а тут и так не заблудится.

Под сводами зала царила абсолютная тишина, и Жора старался не нарушить её ничем. Потому и снял промокшие насквозь обмотки, и ступал босиком по холодным плитам пола. Он не желал, чтобы хлюпанье мокрых тряпок привлекло чьё-либо внимание. Осторожность не помешает, несмотря на то, что станция была во власти тьмы и безмолвия – всё говорило о том, что общинники в полном составе работали в тоннеле, не забыв прихватить с собой светильники.

Откуда-то из глубин подземных рукавов, как со дна преисподней, доносились приглушённые всплески, ругательства и команды. Жорик добрался до массивных ворот, толщиной около метра, которые запечатали станцию, навсегда отделив её от внешнего мира. Гермозатвор, гермуха – надёжная преграда на пути внешних опасностей. Но, иногда эти врата всё же раздвигали немного свои мощные створки, под строжайшим присмотром охраны выпуская мусорщиков с очередной партией зловонных отходов. Мусор те сваливали прямо за воротами, тут же вбегая обратно, панически боясь получить пусть малую часть опасного излучения.

Жора не раз просился в мусорную команду, желая посмотреть, что же там – за воротами. Однако, председатель после очередной просьбы пришёл в невыразимую ярость, и буквально сломал любимую трость о спину парня, вопя, что только он может решать, кому и где работать. После того разговора Жора дней десять ходил с трудом, цепляясь за стенку – и дело тут не в трости, а в том, что гвардейцы председателя дружно попинали его после «патрона». Чтобы, как говорится, знал своё место.

К дьяволу! Радиация, ядовитый туман – что угодно, только не оставаться в этой затхлой норе под шершавой пятой обезумевшего от власти сморчка, Сергея Никаноровича, Сергуни, Сени. Жорик порой думал, что тоннели на пути к другим станциям обвалили по прямому указанию председателя, чтобы никто не сбежал из-под его владычества, от его цепких крысиных лап. Безумие предводителя постепенно заражало и рядовых общинников, и Жора понимал, что, вряд ли, комунна выдержит хотя бы ещё один год подобного кошмара. Либо Сергей Никанорович со своими отморозками всех изведёт, либо подземные жители сами по себе друг другу глотки перегрызут.

Ладонь уткнулась в ребристый металл облицовки ворот. Жора прислушался – возня в тоннеле продолжалась, но поблизости не было слышно ни единого звука. Он до мелочей знал, как пользоваться механизмом открывания гермозатвора – не раз наблюдал за действиями председателевых «опричников». Следуя вдоль массивной створки гермухи, Жорик добрался до рукояти ворота. Ухватив стальной стержень обеими ладонями, он, натужно выдохнув, привёл механизм в движение. Разумеется, эту работу быстрее и сподручнее делать вдвоём, но Жорик никому не доверял, и потому не пытался начинать разговор о побеге даже с ближайшими приятелями.

Снова вспомнилась поговорка про свинью, знающую то же, что ведомо двоим…или троим. Неважно. Сдвинуть ворот в одиночку оказалось непросто. Не успевшие просохнуть ладони скользили по гладкому металлу рукояти. Но Жорик не отступал, и, наконец, дело сдвинулось с мёртвой точки – створки ворота стали разъезжаться с низким урчанием, как пасть древнего хтонического чудовища, неосторожно разбуженного от многовекового сна. Сходство с чудищем дополнялось зловонием, волны которого хлынули из «пасти», вынудив Жорика прикрыть нос собственной обмоткой, которая, признаться, также не источала ароматов хвойного леса.

Жорик ругнулся, сплюнул под ноги, и бросил ворот – дальше крутить механизм смысла не было, так как в образовавшуюся прореху такой поджарый парень, как он, протиснется без особого труда. Отняв от лица скомканные обмотки, он принялся наматывать их обратно на ноги – соблюдать идеальную тишину во внешней части подземелья Жора не считал нужным, а ступать в неизвестность с голыми пятками было страшновато.

Почему он ходил в обмотках? Всё объясняется просто – последние «живые» кроссовки, верой и правдой служившие ему полтора года он загнал барыге из дальнего угла в обмен на складной ножик. Не охотничий инструмент, конечно, и даже не мясницкий тесак, но тоже кое-что – мало ли, какое зверьё встретит его снаружи. Мусорщики не раз, вытаращив глаза, и понизив голос до замогильного шёпота, рассказывали, что краем глаза видели огромных крыс возле кучи с отходами.

Жорик наощупь добрался до отворившегося прохода – узенькой щели между толстенными створками гермозатвора. Он постоял ещё минуту, пытаясь хоть немного притерпеться к ужасной вони, идущей из-за ворот. Кажется, получилось – не то, чтобы он мог дышать полной грудью, но жесточайшие позывы к рвоте перестали сотрясать его пустой желудок. Парень выдохнул, и решительно втиснулся в узкий проём.

Стараясь двигаться в одном ритме, и желая побороть страх пред ожидавшей его неизвестностью, Жорик принялся про себя вспоминать детскую считалочку про месяц, что вышел с ножиком из тумана. Помогло – он выскользнул с наружной стороны гермозатвора, как маринованный опёнок из-под вилки нетрезвого гурмана. Но рукав, всё-же, зацепился за какой-то штырь. Ткань, треснув, расползлась, вынудив Жору довольно громко выругаться:

― Да, чтоб тебя, сволочь…

― Эй, кто здесь, ― тут же прозвучал сонный бас. Потом шарканье шагов, вслед за которым прозвучал другой голос:

― Вот, чёрт - ворота открыты. Сука, Питон, я же тебя просил не спать.

― Да, пошёл ты, Ржавый, не спал я, ― огрызнулся Питон.

― Ладно, чего теперь бодаться – прозевали.

В щель пробился луч фонаря и принялся ощупывать бесформенные горы зловонного мусора. Жорик попятился и вжался спиной в склизкую стену. Кто-то, то ли Питон, то ли Ржавый, угрожающе выругался вслед лучу тусклого света, без особой пользы скачущего с гниющих отходов на перекрученные в неведомом катаклизме куски металла, пластика и обломки ступеней эскалатора. Жорик застыл, стараясь дышать через раз. Ему казалось, что эти двое, с фонарём, видят его сквозь толщу гермозатвора. Но…

― Ничего не видно. Чёрт, ну и вонища.

― Питон, так ты никого не увидишь – надо за ворота выйти.

― Да, ты гений, Ржавый, ― голос Питона сочился язвительнейшей иронией:

―А я не догадался бы без тебя. Только ни я, ни ты в эту щель не пролезем. Давай пошире распахнём.

Шаги, урчание механизма. Жорик, не желая встретиться с этими двумя охранками нос к носу, быстро зашагал прочь от ворот, продолжая плотно прижиматься к стене. Под ногами противно хлюпала и чавкала зловонная жижа. Она, будто пробовала на вкус беглеца, как кошмарная, бесформенная, но до невозможности навязчивая тварь. Створки гермозатвора, судя по звукам, прекратили своё движение, а это значит, что беглец вот-вот встретится с обозлёнными преследователями. Жорик знал, какие методы воспитания практиковали подручные Сергуни, и понимал, что его могут запросто закопать в вонючем мусоре или утопить в гнойной жиже, но только после того, как старательно отпинают.

А вот и сполохи фонарного света запрыгали в расширенном проёме ворот, сопровождаемые тяжёлым топотом. В панике, Жора всё сильнее вжимался спиной в стену. Он отчаянно желал вдавить своё тело в бетон так, чтобы слиться с ним, не привлекая враждебного внимания преследователей. В какой-то момент, после очередного шага, спина, вместо скользкой, будто вспотевшей, тверди, нащупала лишь пустоту. Жорик стал стремительно проваливаться в никуда, безуспешно скользя пальцами по склизкому бетону в попытке удержать равновесие. Он рухнул навзничь в какую-то нишу.

Спина встретила что-то мягкое, гостеприимно смягчившее падение человека. Лишь упругие вкрапления, хрустнув, неприятно царапнули через одежду кожу Георгия. Зловоние здесь было настолько плотным и нестерпимым, что Жорика скрутило в приступе рвоты, но пустой желудок исторг лишь порцию кислоты, только усилив мучения. Луч света мгновение спустя хищно нырнул в нишу, осветив довольно однообразное, но пугающее нутро тесного помещения. Едкая, плотная вонь выдавила из глаз слёзы, но, даже сквозь их пелену Жорик с ужасом увидел, что оказался в комнате, заваленной гниющими телами людей.

Целые трупы, и отдельные части мёртвых тел сочились, потели трупным ядом, тускло поблёскивали разбухшие внутренности. Тут и там торчали обломки костей, извивались кольчатыми червями позвоночные столбы, и зло скалились щербатые черепа, темнея глазницами, или, напротив, сверкая белками глазных яблок. Жорик едва сдержал крик отвращения и страха. Он уже собрался выскочить из кошмарной комнаты, но голоса, зазвучавшие, казалось, совсем близко, загнали его обратно.

― Питонище, давай сюда. В трупном доме что-то зашевелилось.

С тревогой прислушиваясь к тяжёлому топоту, Жорик принял отчаянное решение - сорвав куртку, он обмотал её вокруг лица и шеи, на манер медицинской маски, оставив лишь небольшую щель для глаз. И, мысленно застонав от отвращения, забрался в самую гущу, в самый центр клубка разлагающихся тел. Шаги остановились рядом с нишей.

― Фу-у, ну и вонища. Слышь, Ржавый, тут, по ходу, кроме трупаков нет ни черта.

― А ты проверь.

― Сам проверь, я туда не полезу. Я и так сейчас проблююсь.

― На, щупом повороши, придурок, ― после этих слов раздалось дребезжание, как от брошенного о стену стального штыря. Вновь зазвучал голос Ржавого:

― Ладно, сам проверю. Держи фонарь.

Металл с хрустом и хлюпаньем входил в мёртвую плоть. Раз за разом, и снова. Жора дышал мелко-мелко, через сжатые зубы, чтобы не чувствовать омерзительного запаха тлена, но трупная вонь, казалось, проникала сквозь кожу сразу в кровь. Жорик почти физически ощущал, как гной и смрад просачиваются в его ткани, и пребывал в состоянии, близком к предсмертному обмороку. Из ступора его вывел болезненный укол металлического щупа. Острая железка до крови оцарапала левый бок Жорика. Он с ужасом ощутил, как клок кожи, с сочным хлопком, оторвался с его тела, опалив мозг кипящей струёй нестерпимой боли.

Ему стоило неимоверных усилий, чтобы не выскочить из зловонного укрытия, неминуемо выдав себя охотникам. Штырь скользнул обратно, добавив очередную порцию жутких мучений, находящемуся на грани беспамятства Жорику. Но вдруг, случилось то, что окончательно вернуло ему сознание, будто охолонув ледяной водицей. Стальной щуп, пронизав слой мертвечины, уткнулся в грудь парня. Остриё остановила маленькая пластмассовая пуговичка с рубахи. Давление на щуп нарастало, и Жорик, в полушоковом состоянии, пытался решить, выскочить ли ему из укрытия сейчас, или дождаться быстрой смерти от укола в сердце, и остаться в этой смрадной куче трупов, став равноправным членов этого «клуба разлагающихся джентельменов».

Жорик уже приоткрыл рот, чтобы криком остановить движение рук недруга, как, внезапно, щуп медленно двинулся вспять.

― Нет тут ни черта, я всё истыкал. Если бы кто живой и был, уже выскочил бы.

― Я сам видел движение среди мертвяков.

― Да, может, это крыса бегала. Или, у-у-у, привидение. Да, не ссы, Питон, я шучу.

― Ага, типа я привидений испугался. Я думаю, что председателю скажем.

― А ничего не скажем. Может, и не было ничего? Может, кто хотел выйти, а мы его спугнули? Щель-то видал, какая узкая была. На всякий случай со старшими углов и кубриков побазарим, чтоб не вякали, если кого не досчитаются. Да, все и так к пропажам привыкли. Видал, какую комнату трупов насобирали, благодаря председателю. Если честно, я его уже сам боюсь: так отвернёшься, а он, как этих, по горлу – р-р-раз, и в бульон. А огрызки – сюда, в трупный дом, тьфу.

― Ну, да, с него, пожалуй, станется. Ладно, значит, на том и порешили – ничего не было. Айда обратно, Ржавый, ― шаги стали быстро удаляться. Жорик тут же выкарабкался из-под гнёта мёртвых, обезображенных рукой председателя и тленом, тел. Но, нишу, «трупный дом» он решился покинуть только после того, как стихло урчание механизма, плотно сомкнувшего створки гермозатвора.

Всё – обратной дороги нет. Теперь только вперёд, к поверхности. Возможно, там его ожидает скорая гибель, но оставаться в, насквозь пропитанном смрадом подземелье, Жора не желал минуты. Чиркая скользкими пальцами колёсико зажигалки, он пытался осмотреть путь, по которому мог бы выбраться из этой ямы глубокого заложения. Однако, вместо чудо-лестницы из благополучного прошлого, в неверном свете зажигалки, Жорик смог увидеть лишь неровный, крутой склон, изуродованный хаотичным сплетением металлических конструкций.

Склон казался почти неприступным, но Жорик отбросил сомнения, и пополз вверх. Он лез настойчиво, как паук из канализационной трубы, время от времени чиркая зажигалкой, чтобы рассмотреть дорогу. Дважды он срывался, и кубарем скатывался вниз, больно ударяясь о ржавые рёбра исковерканных кусков металла. И каждый раз, отдышавшись и стиснув зубы, продолжал по-новой карабкаться вверх.

Жорик, признаться, плохо представлял себе, что будет делать, когда и если выберется на поверхность. Ведь, кроме хлипкого ножичка, и зажигалки, которая вот-вот исчерпает запас газа, у него ничего не было. Однако, чёрные мысли он гнал прочь, и настраивался на преодоление склона. Сколько прошло времени, он не мог даже предположить – несколько часов, день, а, может, и два – неизвестно. Он часто останавливался перевести дух. Несколько раз он умудрился поспать, примотав себя найденным куском проволоки к куску арматуры, или обломку бетонного столбика.

Стоило глинистой землице оттереть немного смрадную грязь с одежды и тела Жорика, как он стал ощущать жесточайший голод. Теперь, когда вонь не заставляла время от времени содрогаться от рвотных позывов, со страшной силой захотелось есть. Жорик даже попытался добыть одну из многочисленного поголовья крыс. Для этого он решил использовать складной ножик, и даже изловчился попасть в зверька с первого выпада. Однако, раненная крыса, выскользнула, как большой комок ртути, и, пронзительно визжа, скрылась во тьме.

Голод, усталость, кровоточащая рана на боку – все эти беды не могли заслонить главного желания Жоры – попасть на поверхность. И он продолжал ползти вверх по склону, срывая в кровь ногти и раздирая об острые осколки кожу на руках. И его упорство было с лихвой оплачено ощущением неистового ликования, когда склон перешёл, наконец, в ровную плоскость. Это означало, что он добрался до бывшего кассового зала метро «Савёловская». Жорик чиркнул зажигалкой. Так и есть: вот жалкие останки раскуроченных турникетов, вот зияетчернотой бывшая милицейская дежурка, а здесь некогда продавали магнитные карты и проездные.

Жора миновал турникет, пытаясь представить суетливых горожан-пассажиров, и деловитых кимряков, прибывавших в столицу на заработки через ворота Савёловского вокзала. Он пытался восстановить в памяти всё, что было здесь до великой катастрофы, вплоть до симпатичных сотрудниц милиции и строгих бабушек-контролёров в тёмно-синей форме. Но картинки, которые он пытался выудить из памяти, будто призрачные клубы майского тумана под лучами утреннего солнца, быстро таяли без следа.

Под ногами хрустнуло. Жорик посветил зажигалкой, и заметил разбитое стекло с остатками надписи «выход». «Хорошо, что «выход», а не «выхода нет»», ― усмехнулся про себя Жорик, и неожиданно стал оседать, не в силах держаться на внезапно ослабших ногах. Он ещё успел подумать, что усталость и истощение решили сыграть с ним в «вышибалы», прежде чем его сознание растворилось в чёрном тумане беспамятства.

Когда Жора пришёл в себя, что-то смутило его в окружающей темноте. Он долго не мог сообразить, что же его тревожит, пока, наконец, не понял, что это странный, тонкий звук, непрерывно дребезжавший где-то впереди. Жорик запалил огонёк зажигалки, и увидел перед собой проём дверей, которые вели некогда в подземный переход под вокзальной площадью. Он поднялся, и, нетвёрдо ступая, пошёл на звук. Так и есть – журчала вода. Похоже, какой-то маленький ручеёк тоненькой струйкой сумел проторить себе путь с поверхности.

Жора прислушался – звук шёл слева, как раз оттуда, где, как подсказывала память, был ближайший выход наружу. Жорик, как зачарованный брёл на звук, и, когда ноги насквозь промокли в холодной воде, его глаза различили тоненький лучик света. Жорик протёр глаза ладонью, но свет не исчез – это, и в самом деле, была маленькая щель в толще обвалившегося грунта, в массиве земляной пробки, сквозь которую лилась тонкая струйка воды.

В душе Жорика, будто лопнула какая-то истёртая струна, и он, рыдая от счастья, бросился к маленькому отверстию. Своими, покрытыми узором ссадин, руками, он, как крот, принялся разгребать землю, жадно вдыхая чистый воздух, проникавший снаружи. Спустя полчаса непрерывного рытья, Жорик уже смог бы просунуть в дыру голову вместе с плечами, что он и не замедлил сделать. Небо было укрыто слоем облаков, но отвыкший от дневного света Жорик, невольно зажмурился, чтобы не мучить глаза. Это длилось лишь пару секунд, но, когда он осторожно приподнял веки, то успел заметить лишь летящий в него предмет сферической формы.

Футбольный мяч пребольно ударил Жорика в переносицу. Кожу на лбу неприятно защипало, из носа хлынула кровь, а из глаз – слёзы бурным потоком. Сквозь мутную пелену, Жора сумел различить небольшие силуэты убегающих людей. Судя по тембру испуганных голосов, это были дети. Дети? Здесь? На поверхности? Жорик был полон изумления – ведь он не ожидал встретить здесь даже более-менее крупных животных, не то, что людей.

Он выбрался из своей норы, и утёр кровь под разбитым носом. Несмотря на столь грубую встречу, он был счастлив, что смог достичь своей цели, и выбраться из подземелья. А теперь он был готов ко всему, даже к мучительной смерти от лучевой болезни. Сколько, интересно, у него времени: неделя, месяц, год? От раздумий его отвлекли мальчишки. Они вели с собой высокого мужчину с крупным носом. Тот жестом велел детям остановиться, а сам приблизился вплотную к Жорику.

― Привет! Ты как, говорить-то можешь?

Жорик кивнул. Мужик, внимательно рассмотрев собеседника, продолжил:

― Пацаны прибежали, кричат, что сам чёрт из земли вылез. Думал, сочиняют, теперь вижу, что не совсем. То есть, вижу, что ты человек, а не чёрт, но, судя по виду, ты и впрямь из земли вылез. Так ты что, с Савёловской?

― Да, ― коротко ответил Жорик, удивляясь собственному голосу – здесь он звучал совершенно иначе, нежели под землёй. Лицо незнакомца отразило целую гамму эмоций, от глубочайшего удивления, до абсолютного неверия.

― Но как такое возможно? Ведь во всей подземке знали, что Савёловская сгинула под обвалом вместе с общиной. Какие-то карстовые провалы, или ещё что.

― А как случилось, что вы на поверхности?

― Так мы уже год здесь обживаемся. Природа смогла нейтрализовать большую часть фатальных последствий Великой катастрофы за несколько лет. Теперь жить можно. Мы и живём. Скрывались раньше поблизости - в «Марьиной роще». Теперь у нас тут целый посёлок, и народ прибывает и прибывает из разных мест. Жизнь налаживается потихоньку. Ну, а там-то что сейчас, в подземелье? ― и незнакомец ткнул указательным пальцем в сторону норы, из которой выбрался Жорик. Тот, ненадолго задумавшись, ответил:

― Там? Только то, что и должно быть под землёй, на уровне глубокого заложения - … настоящий Ад.

День осеннего равновесия

Это было похоже на внезапное озарение. Словно в толпе окликнули по имени, и среди сотни незнакомых лиц нежданным сюрпризом явилась улыбка старого друга. Или, обернувшись вслед красивой девушке, ты с волнением замечаешь, что она также обернулась и с интересом разглядывает тебя. Вот и теперь Ник ощутил нечто подобное, проходя вдоль лотков «блошиного» рынка, на которых, как всегда, царил полнейший хаос из разного замечательного старья. Он сначала почувствовал это щекотание в нервах, а потом только заметил его причину.

Массивный короб из морёного дерева с двумя застеклёнными оконцами на крышке. В одно, квадратное окошко, на мир смотрел чёрный циферблат с желтыми римскими цифрами. «Совсем, как кремлёвские куранты», ― мелькнула мысль, не раз посещавшая Ника в детстве. А в нижнем прямоугольном окошке чего-то явно не хватало…

― А где же маятник?

Старичок в смешном вязаном берете возник рядом совершенно по-мефистофельски, будто из-под земли.

― Всё есть, не извольте сомневаться, ― продавец вытащил из огромного портфеля с обвисшими и затёртыми кожаными боками сверкающий диск на изящной деревянной палочке.

― Вот, эта петелька цепляется за…

― Ну, это я разберусь, не маленький.

― Подождите, юноша, это ещё не всё. Вы такие часики в полном комплекте нигде не найдёте. Вот эти штучки всегда в первую очередь теряются, ― старичок отковырнул пожелтевшим ногтем два аккуратных крючочка и, распахнув крышку, указал на два заводных ключа, закреплённые на внутренней стенке.

― И всё, между прочим, работает. Один ключ от часов, а второй – для боя, который, к вашему сведению, очень похож…

― Совсем, как кремлёвские куранты, ― блаженно улыбаясь, выдохнул Ник. Старичок тоже довольно растянул губы, поняв, что нашёл покупателя, который вряд ли станет торговаться. Воспоминания – штука дорогая. И для сердца, и для кошелька.

Ник сразу вспомнил дом своей бабушки, и уютное тиканье, которое, словно тихое, но уверенное сердцебиение старого жилища, внушало ощущение покоя. Мелодичный перезвон, случавшийся в определенное время и хруст пружин, рождённый поворотом ключа – эти волшебные звуки также вернулись из далёкого детства. Маятник качался без устали, играя бликами на обоях, и поражал маленького Никифора этим ритмичным движением. Оно завораживало, манило. Нестерпимо хотелось испытать эту нескончаемую силу, попробовать, что станет, если остановить маятник. Странное желание, но взрослым многое непонятно в поведении детей. Вот и Никифор теперешний не мог понять и вспомнить, зачем он хотел прекратить качание маятника. Но он прекрасно помнил, что случилось потом…

В тот памятный день маленький Никифор решил-таки добраться до маятника. Часы висели достаточно высоко, и пришлось соорудить целую пирамиду из стула, табуретки, кипы журналов и нескольких книг. С трудом вскарабкавшись на эту хлипкую конструкцию, Ник сумел дотянуться до крючков и открыть крышку часов. С близкого расстояния клацанье часовых шестерёнок казалось оглушительным, но пульсирующий шум в ушах, сравнимый с маршем войск на параде, почти заглушал громкое тиканье. Ник протянул дрожащую руку к диску маятника, дождался, когда он качнётся вправо и подставил ладонь. Маятник остановился и в тот же миг грохнул часовой бой. Ник вздрогнул и на короткое мгновение всё застыло… А потом мир перевернулся. Всё, что было вокруг, заплясало, запрыгало в пугающе-буйной пляске. Закрутилось, задребезжало и накатило волной боли. Ник закричал и растворился в спасительной тьме.

Очнулся мальчик уже в больнице. Его башня из стульев и книг рухнула, не выдержав веса юного создателя. Ник сломал руку. Это была уже отдельная эпоха его детских воспоминаний, с гипсом и уважительными взглядами приятелей, не ведавших о причине его «ранения». Однако, часов он больше не видел. Лишь светлый прямоугольник на обоях напоминал о красивом механизме.

Теперь же Ник словно опять окунулся в детство. На стене старые часы смотрелись очень неплохо. Комната даже обрела некий лоск, которого ей прежде недоставало. Пружина натужно кряхтела, когда Ник поворачивал ключ. Маятник он устанавливал с небывалым волнением – на ощущения покоя и уюта неизбежно накладывались тяжёлые воспоминания, связанные с давней попыткой коснуться маятника, остановить его. Теперь Ник, напротив, хотел придать маятнику движение, поражавшее своей нескончаемостью. Он осторожно толкнул сверкающий диск, маятник качнулся и послышалось знакомое с детства тиканье.

Довольный Никифор хотел уже закрыть крышку часов и спуститься с табурета, когда случилось нечто странное и пугающе неожиданное. В очередной раз качнувшись вправо, маятник вдруг застыл в этом неестественно-взведённом положении. Это выглядело жутко и непонятно. Но это было лишь начало… Когда Ник попытался столкнуть маятник вновь, снаружи разом взвыли сирены, и окружающий мир пришёл в движение. Точнее, всё затряслось, пол вскинулся необъезженным буйволом и Ник упал, совсем как много лет назад. Но теперь он не чувствовал той боли – лишь необъяснимую тревогу, стремящуюся к полноценному ужасу. Ник подошёл к окну, чтобы увидеть кошмар, прорвавшийся из тумана грёз в реальность.

Несмотря на светлый день, небо усеяли звёзды, но не обычные, а невероятно крупные и какие-то выпуклые – они плескались в алых всполохах, будто комья манной каши в земляничном сиропе. Промеж них ошпаренными мышами метались планеты. А под всем этим небесным безумием грохотали взрывы и от самого горизонта стремительно приближался огромный вал из пламени, обломков и камней. Привычный пейзаж перемалывался жерновами необъяснимых и сокрушительных стихий. Дыхание перехватило от дикого ужаса, но теперь к нему добавилась боль. Тело Ника рвало на части, на мельчайшие, микроскопические куски. Его живьём раздирали неведомые силы. Ошпаренный кипящей кислотой боли, он распадался на атомы и элементарные частицы.

Ник вздрогнул, вынудив диван легонько скрипнуть. Кажется, он уснул и даже опять видел какой-то сон, жуткий и неприятный, который никак не мог вспомнить. А может, оно и к лучшему, что не помнил. И немудрено ведь, что задремал. Выбрал же передачу по ящику. Нечто научно-популярное, с престарелыми учёными, которые обсуждали что-то скучными, блёклыми голосами.

― То есть, коллеги, вы согласны, что Вселенная циклична и гибель всегда сменяется возрождением. Возможно, Вселенная, в которой мы живём уже не единожды существовала прежде, но потом гибла в сингулярности, обращаясь в точку, в ничто, чтобы заново вернуться большим взрывом и начать новый цикл расширения.

― Совершенно верно, как маятник – раскачивается от большого сжатия к большому взрыву через точку сингулярности. И в какой-то момент времени могли существовать такие же учёные, как мы с вами, которые бы также выступали перед многочисленными зрителями. Этакое дежа-вю. А как вы считаете, могли они, например, предвидеть гибель своей Вселенной?

― Очень сомнительно. Событие большого сжатия отличается огромными выбросами энергий и скорость протекания катастрофы колоссальна. А электромагнитные волны и свет идут к нам на протяжении веков. Скажем так, само гибельное событие по пятам следует за информацией о себе. Например, сумели некие учёные зафиксировать признаки большого сжатия, а оно само уже вот тут – сминает всё и вся до размеров протонной пыли. Полагаю всё же, что есть некие общие предвестники катастрофы – это, к примеру, явные нарушения привычных законов физики…, ― учёные ещё долго продолжали бормотать что-то заумное, но Ник уже перестал их слушать. На стене, возле часов с маятником полз огромный жук с мохнатыми лапами. Ник медленно приоткрыл рот, и его длинный язык, щёлкнув, как хлыст, безошибочно достиг цели. И вот уже сочная плоть насекомого аппетитно хрустит на зубах. Из соседней комнаты тут же донёсся властный голос:

― Никифор, я всё слышала. Прекрати кусочничать – обед почти готов.

― Хорошо, ба, ― Ник отрыгнул несъедобные мохнатые лапки и встал с дивана, заметив, что несколько крупных чешуек осталось на ткани. Похоже, скоро его ждёт очередная линька. Ему теперь следует хорошо питаться. Ник щёлкнул хвостом, и пошёл на манящий запах, доносящийся с бабушкиной кухни.

Но, что-то странное привлекло вдруг его внимание. Что-то….

А, вот – маятник часов, минуту назад мерно качавшийся, теперь вдруг застыл в крайнем левом положении.

Это поразило и встревожило Ника, но сейчас он больше всего на свете хотел есть. Мгновенно позабыв про маятник и всякие сингулярности, он прыгнул в нору, ведущую на кухню.

Ловкому плуту и смерть - удача

Тёмный двор устало дышал холодной изморосью и сонно моргал вслед ночному прохожему. Олег вздрагивал всякий раз, как тускло вспыхивала лампочка дворового освещения, чтобы тут же погаснуть снова. Он знал, что у многих домов теперь, в целях экономии, устанавливают датчики движения, которые включают свет, только если кто-то идёт вдоль подъездов. Олег уже привык к этим внезапным вспышкам и давно перестал вздрагивать от неожиданности, но сейчас… Возможно, это предчувствие, вызванное тенью, мелькнувшей по краю дорожки в те скользкие мгновения, когда едва вспыхнувший свет начал угасать. Или зябкая дрожь - всего лишь реакция на влажный холод ноябрьской ночи после тёплой постели… тёплой постели и жарких объятий Танюхи.

Да, именно так – не Татьяна, Таня или Танечка, а Танюха. Классная девчонка, хотя Олег встречал и получше. А уж если брать во внимание красоту внешнюю – глаза, губы, грудь и общая стать фигуры, то Танюха была далеко не в первых шеренгах многочисленного строя любовниц Олега. Она, конечно, молода… при некотором приближении в подсчётах, Олег мог бы даже признать, что по годам Танюха ему в дочери годится. Однако, о таких мелочах думать совсем не хотелось, и Олег не думал. Даже сейчас, когда память язвительно напомнила о разнице в возрасте, Олег попытался солгать себе, что не думает о подобной ерунде.

Хотя, это даже мило – смаковать все те щепотки эмоциональных специй, что в изобилии присущи девушке, едва сбежавшей из-под многолетнего гнёта школьной парты. Это не книга в красочной обложке, а рекламный листок, где на одной страничке умещается целая радуга пёстрых соцветий, пляшущих вокруг одной-двух строчек смысла. Олег сразу понял, что в школе девчонка была заучкой-отличницей, не избалованной вниманием одноклассников. Самоотречение принесло плоды, и Танюха стала студенткой в желанном институте.

Теперь она, преданная выбранной специальности, любила блеснуть своей учёностью, постоянно переходя в разговоре на птичий язык со всеми этими «лоубаджетами», «краудфандингами» и «брэйнстормами». А в постели стонала фразами на школьном французском, пытаясь удивить взрослого дядю своей вымышленной опытностью в плотских играх. Но Олег легко добивался того, чтобы вымученный французский исчезал под натиском нечленораздельной искренности.

Ах, Танюха, Танюха! Такая вся незаметная, тихая, плавная и гладкая, словно камушек на солнечном морском берегу. Конечно, не яркий цветок, как большинство женщин, в жизни которых Олег остался вспышкой необузданной страсти, но этот «камушек» станет достойным украшением в его «цветнике». Олег был благодарным слушателем лепета, понадёрганного Танюхой из учебников и справочников, а она в ответ умела быть искренней, когда они оставались наедине.

Встречались в гостиницах, потому что Олег придерживался твёрдого правила, предписывающего не водить любовниц домой. Ведь, несмотря на тягу к разнообразию в любви, Олег понимал, что со временем придёт к решению остепениться. Поэтому, для всех в его квартире шёл непрекращающийся ремонт с непременной грязью и удушливым запахом краски. Разумеется, Олег не смог отказать, когда Танюха пригласила его к себе, убедив, что родители вернутся только под утро. Кто же знал, что в ночи этот район настолько мрачен и неприветлив.

Вспыхнула очередная лампочка, выхватив из непроглядной темени угол дома и, не успев толком разгореться, погасла. Олег повернул за угол, ступая осторожно, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте. Наткнулся. Тяжёлый удар пришёлся в самый центр груди, выбив воздух из лёгких и вынудив Олега корчится в удушье, пока его ударами теснили к стене. Его прижали к мокрому бетону, растянув руки в стороны, будто готовя, далеко не святого Олега, к сакральному распятию на кресте.

Нападавших было, по меньшей мере, трое – двое тянули жертву за руки, прижимая их к стене дома, а третий чиркал зажигалкой перед лицом Олега. Безуспешно пытаясь глотнуть холодного воздуха, Олег видел лишь оранжевый огонёк, дразнивший ярким язычком. И казалось, само пламя сдавленно прохрипело:

‒ Этот?

‒ Он. С твоей Танькой в обнимку шатался. У подъезда с ней обжимался, гад. Я бы тебе зря звонить не стал, ‒ тяжело дыша, ответили руки слева. Одна из них на секунду отпустила локоть Олега, ткнув его с размаху по носу:

‒ Что, на молоденьких потянуло? А ничего, что у неё жених имеется? Она его из армии дожидается, а ты куда лезешь?

От болезненного удара у Олега помимо воли брызнули из глаз слёзы, а верхнюю губу согрели солёные ручейки крови.

Тот, что заговорил первым, жёстко осадил приятеля:

‒ Хватит! Он мой.

Огонёк погас, и во тьме, ставшей ещё более плотной, коротко лязгнула сталь. В грудь Олегу ткнулось холодное остриё ножа.

‒ Думаешь, я этого не сделаю? Да, запросто! Меня здесь никто не видел – для всех я лежу и сплю под синим одеялом с тремя чёрными полосками, в военной части, что в пяти километрах от города. У пацанов тоже есть, кому подтвердить, что они не при делах. А ты меня, урод, сильно разозлил. С Танькой я потом разберусь, а вот ты уже покойник.

Олег едва сумел продышаться после удара в грудь. Ах, Танюха! Олега друзья не раз в шутку предупреждали, что однажды он будет убит за своё оголтелое женолюбие, но чтоб споткнуться о такой «камушек»…

‒ Парни, я всё понял. Больше здесь не появлюсь, о Тане забуду. Да, у нас и не было ничего – просто беседовали, ну и чай с тортиком пили. Хотите, заберите кошелёк, часы, только не убивайте, ‒ голос Олега предательски дрожал и срывался до неприятного, не свойственного ему писклявого причитания. Каждый звук отдавался болезненной вибрацией в кончик ножа.

Зажигалка вспыхнула возле левого запястья. Раздался изумлённый возглас:

‒ Ого, а часики и, впрямь, богатые. Я слышал, такие несколько тысяч зелёных стоить могут.

Олег про себя отметил, что «ролекс», купленный в переходе за полторы сотни рублей, продолжает оправдывать своё «честное» имя. Не раз Олег замечал, как теплеют взгляды самых неприступных красоток, стоит невзначай продемонстрировать запястье с жёлтым браслетом и тяжёлым циферблатом. Никому не придёт в голову требовать квитанцию и сертификат подлинности. Сложно представить, будто взрослый мужчина станет носить дешёвую фальшивку, и потому этот маленький обман всегда приводил к успеху. Вот и теперь, Олег буквально кожей ощутил замешательство дерзких отморозков. Минуту каждый из них раздумывал, на что сможет потратить свалившееся на голову богатство. Олег уже хотел собраться с духом и криком позвать на помощь, как голос справа, до того не звучавший ни разу, неуверенно пробубнил:

‒ А может, отпустим его? Часы возьмём, и пусть валит.

Последовали ещё несколько долгих секунд безмолвных раздумий, которые окончились роковым вердиктом хозяина ножа:

‒ Нет. Часы снимем с покойника.

Олег с ужасом ощутил, как сталь медленно входит в его грудь. Он слышал, как с треском лопнула кожа, как рвались мышечные волокна и соединительная ткань. Он дико перепугался и хотел закричать, но, добравшись до горла, крик превратился в едва слышный хрип, а возможности сделать ещё один вдох уже не было – нож добрался до сердца. Олега колотило, размазывая по стене в агонии. Словно огромный каменный жёрнов накатил на него, прижимая снизу вверх, и выдавливая из его тела жизнь вместе с последним хрипом. Финальным проблеском сознания Олег надеялся увидеть, обещанную многовековым опытом умирания героев в книгах, подборку из лучших моментов своей жизни. Однако, вместо этого, он лишь успел подумать, как сильно хочет посмотреть на рожи этих мерзавцев, когда они узнают, что часы не стоят и гроша.

Тьма, свет, тьма, свет – причём, свет ярко-оранжевый с примесью фиолетовых нитей. Он моргнул ещё раз, отгородившись тьмой от едких красок, а когда вновь открыл глаза, увидел незнакомое существо, пристально рассматривающее его из оранжевого тумана.

‒ Привет, ‒ радостно воскликнуло существо. Он понимал его, а спустя мгновение понял и то, что существо - такой же человек, как и он сам. А кто, кстати, он сам?

‒ Привет. Мне снилось, что я умер, но как – не помню.

Тот, из тумана, присел рядом на массивный валун синего цвета.

‒ А что помнишь?

‒ Ничего. Только что-то там… Олег.

‒ Олег? Похоже, что это твоё имя. Я тоже первое и, пожалуй, единственное, что вспомнил, так это своё имя, ‒ незнакомец протянул ладонь:

‒ Хэнк.

Олег пожал руку, и попытался встать. Ноги предательски подгибались и дрожали. Олег присел на валун возле Хэнка.

‒ Так я живой?

‒ Я бы так не сказал.

Олег разочарованно хлопнул себя ладонями по бёдрам. Кожу ног ожгло раскалённым воздухом даже сквозь грубую холстину широких штанов. Олег поморщился, и простонал:

‒ Значит, я всё-таки умер и попал в преисподнюю?

‒ Ну, это уже теплее, даже горячее, ‒ невозмутимый Хэнк осмотрелся в раскалённом оранжевом тумане, и, поцокав языком, продолжил:

‒ Ты умер, причём очень давно, а, может и не очень – это не важно. Важно, что ты не мёртвый, а воскрешённый. И это не преисподняя, а какая-то поганая планета, которую мы будем обживать, если к нам можно применить такое слово.

‒ Это как такое случилось? А, ты ведь тоже ни черта не помнишь…

Хэнк обиженно нахмурился.

‒ Не помню, но знаю. Меня воскресили ещё на базе до посадки на корабль, а не как вас, остальных, в корабельных автоматических цехах воскрешения. У меня для долгого перелёта была припасена читалка, под завязку загруженная книгами. А главная книга – «Философия общего дела» великого светоча древних веков, Николая Фёдоровича Фёдорова, вообще на каждом космолёте имеется в виде голограммы с картинками, анимацией и комментариями. Сейчас попробую вспомнить, что же там было в учебнике истории, ‒ Хэнк задумчиво почесал в затылке и неспеша начал рассказывать:

‒ Вот, значит, как всё было. В глубокой древности люди устали от постоянных войн, кризисов и болезней, и так случилось, что группа учёных вспомнила об учении Фёдорова. Они, а вслед за ними и правительства большинства государств признали его идеи единственным выходом из нескончаемой спирали человеческих бед и пороков, которая уже превратилась к тому времени в тугую пружину, готовую разорвать цивилизацию, созидаемую многие тысячи лет. Следуя заветам Николая Фёдорова и его духовных сподвижников, люди объединились, и Земля стала единой федерацией. Забыв об угрозе войн, человечество смогло обратить всё своё внимание и силы на развитие науки. Спустя годы и столетия благоденствия человечество создало общий язык, благодаря которому теперь и воскрешённые понимают друг друга.

Прогресс был стремителен и неостановим, как и предсказывал Фёдоров - были побеждены тяжёлые болезни, продлена жизнь. В конце концов, учёные сумели воплотить главную мечту Фёдорова – воскрешение умерших. Вроде как, в благодарность за вклад в многовековую сокровищницу человеческого опыта.

На протяжении всей истории человечества люди гибли, разлагались телами, насыщая почву своими соками. Мёртвой плотью питались черви, бактерии, кости омывались водными струями, останками насыщались корни растений. На месте старых кладбищ разбивали парки и сады. Поля великих битв распахивали под пашни. Принимая во внимание круговорот материи, можно сказать, что мы уже давно ели и пили своих предков, так как частицы их, а потом и нас с тобой, распространились по всей земле. Учёные нашли способ восстанавливать человека из любой, самой малой частицы его организма. Даже если осталась всего лишь молекула. Невероятно, но в книгах это так и описано. Человек воскрешается таким, каким был в момент своей гибели. Однако, если он был слишком стар или немощен, то после воскрешения его подвергают исправлению и оптимизации. Уже научились делать всё как надо. Ведь, по новому летоисчислению уже шестнадцатый век от первого воскрешения.

‒ Интересно. Так, получается, что раз меня посчитали достойным воскрешения, то при жизни я был кем-то невероятно важным? Интересно кем: великим правителем, непобедимым полководцем или знаменитым учёным? ‒ Олег принялся мечтательно перечислять заманчивые варианты своей прошлой жизни. Однако, Хэнк, звонко расхохотался и вернул мечтателя с небес на раскалённый грунт кричаще-ярких расцветок.

‒ Напрасно размечтался, приятель. «Философия общего дела» предписывает воскрешать всех подряд, потому что копилку всечеловеческого опыта пополнял каждый – и малый и великий.

Олег недоверчиво хмыкнул:

‒ Какая польза человечеству от какого-нибудь пропойцы-попрошайки?

‒ Ну, например, некий юноша увидит, насколько отвратителен этот опустившийся пьяница и не станет смотреть в сторону витрин с алкоголем, а с умноженным рвением примется за учёбу и впоследствии совершит великое открытие.

Олег согласно кивнул, признавая правоту Хэнка и Николая Фёдорова. Вместе с тем, он ощутил горечь от осознания того, что мог прожить свой век в грязи и нищете. Хотя, какая теперь разница. Тем более, здесь.

‒ А, кстати, что это за странное место? Я, конечно, ни черта не помню, но это ни на что, вообще, не похоже. Как далеко эта планетка от Земли?

‒ Без понятия. Наш корабль стартовал с внешней перевалочной базы, которых в галактике без счёта. Какая разница – на Землю всё равно пути нет. Ведь основоположник космонавтики, Константин Циолковский, будучи одним из соратников Фёдорова, как раз, и задумался о необходимости освоения Космоса, понимая, что воскрешённых людей придётся куда-то расселять. Земли на всех не хватит – остаются только другие планеты. К тому же, воскрешённые организмы получали удивительную способность адаптироваться к любым, даже самым враждебным условиям. Как вот здесь, например, ‒ Хэнк зло сплюнул, оставив на пологе оранжевого тумана зеленоватый, искрящийся след.

Олег перечеркнул плевок Хэнка своей зелёной дугой, и, утерев губы, зло процедил:

‒ Хороша благодарность за взнос в «копилку общечеловеческого опыта» - забросили, чёрт знает куда. А Землю, значит, для живых оставили.

Хэнк сжал плечо Олега и негромко сказал:

‒ Я почему-то уверен, что Земля, как планета, по естественным причинам стала не лучше этой. Не знаю, изменения на Солнце, поток астероидов или ещё чего – нет больше той Земли, на которой нас хоронили. Так что, может и живых больше нет – только воскрешённые. Ну, или остались небольшие колонии настоящих людей, которые прячутся в подземных резервуарах или капсулах с искусственным климатом. Однако, вряд ли их надолго хватит. Так что, человечество теперь всё сплошь из мертвецов состоит.

Немного помолчали, взгрустнув по-поводу зловещих умозаключений Хэнка. Он что-то ещё проворчал, и поднялся с камня, всколыхнув оранжевые нити горячего пара.

‒ Ну, что, Олег, посидели, поболтали, пойдём других искать.

‒ Других?

‒ Ну, да. Нас в спускаемой капсуле сотни три воскрешённых было. Атмосфера тут жуткая. Спускались, как по стиральной доске - вот капсула и развалилась при посадке. Нас двоих сюда закинуло. Надо других найти.

Олег привстал, привыкая бороться со слабостью в ногах. Немного пошагал на месте, подпрыгнул и кивнул Хэнку.

‒ Пошли. Знать бы ещё куда.

‒А, всё-равно. Планета, наверняка, круглая, а времени у нас в запасе немеряно. Воскрешённый – это не живой и не мёртвый. Мы не разлагаемся, не болеем и не умираем.

Какое-то время шагали молча, рассматривая скудный и жутковатый пейзаж, проступающий сквозь полог цветистого тумана. Потом Олег решил поделиться с приятелем некоторыми сомнениями:

‒ Слушай, Хэнк, а вот интересно, как мы будем действовать дальше. Я хочу сказать, что есть же какие-то правила, законы, которым все должны следовать. Ты же много читал, всё знаешь.

Хэнк с готовностью поддержал разговор:

‒ Вообще-то, всё человечество следует законам, основанным на «Философии общего дела». Однако, мне очень понравились книжки, в которых человек, называемый Королём, правил простыми людьми, обязанными исполнять его указы. Эти истории гораздо интересней «общего дела». А учитывая тот факт, что кроме меня никто ничего не читал и памяти не имеет, то…

Олег застыл на месте, с лицом, просиявшим от внезапного озарения. С дрожью в голосе он воскликнул:

‒ Точно! Я буду королём этой планеты. Уверен, что в прошлой жизни я именно королём и был.

Хэнк недовольно поджал губы:

‒ А чего это ты? Я лучше на роль короля подхожу – я книг много прочитал, и больше других знаю обо всём.

Олег снисходительно, почти по-королевски, покачал головой:

‒ Хэнк, Хэнк. Если ты много знаешь, то, как мог забыть, что король может быть только один. Так ведь? А я первый вызвался. И, потом – кем ты был при жизни?

‒ Пёс его знает – не помню, ‒ расстроено пробормотал Хэнк. Олег сделал шаг ему навстречу.

‒ Брось, приятель. Я без тебя всё равно никуда. Ты так много всего знаешь – будешь мне советами помогать.

Хэнк подумал немного, и просиял улыбкой:

‒ Точно! И называть меня будут Первым министром.

Двое воскрешённых продолжили рассекать оранжевые пласты ядовитых газов. Спустя какое-то время, Олегу показалось, что в памяти промелькнули какие-то размытые образы: плавные изгибы, ниспадающие волосы, ложбинка между упругих ягодиц. Вспомнились фразы на незнакомом языке: «Уи, уи, шарман, ма шери»! От этих смутных воспоминаний на душе стало неожиданно тепло. И это приятное ощущение не шло ни в какое сравнение с болезненным жаром, которым дышал враждебный мир. Сам не понимая почему, Олег спросил:

‒ А что «общее дело» говорит насчёт баб?

Хэнк усмехнулся:

‒ Как ни странно, я понял, что ты имеешь в виду – было в моей читалке несколько старинных романов фривольного содержания. Увы, но уже очень давно забыта прежняя формула общения мужчин и женщин, как «женихов» и «невест», основанная на жажде любви и плотских удовольствий. Теперь признаётся лишь общение, основанное на взаимном уважении, как между «братьями» и «сёстрами». Тем более, что повальные воскрешения давно стали грозить перенаселением, несмотря даже на массовые высылки «мёртвых» колонистов в дальний космос.

Олег поцокал языком, будто пробуя на вкус полученную информацию, потом сплюнул едкой, искрящейся зеленью, и заявил:

‒ Запоминай, министр. Своим первым королевским указом я называю «Философию общего дела» беззаконной, еретической книгой. Чтоб я об этом «деле» больше не слышал.

‒ Поддерживаю! ‒ едва сдерживая хохот ответил Хэнк.

Спустя ещё какое-то время, путники заметили впереди, за стеной тумана, человеческие фигуры, снующие между обломками огромных размеров. Хэнк, склонился в шутовском поклоне, широким жестом указав на людей, и торжественно объявил:

‒ Твой народ, Король!

Олег охотно принял его игру, и, задрав нос к небу, пестреющему удивительными узорами ярчайших оттенков, пророкотал густым басом:

‒ Вперёд, Первый министр. Приведём моих подданных к процветанию.

Сыпучее тело

Чёрные дымы хлестали дрожащее небо. Чёрные той жирной, лоснящейся чернотой, которой славны крылья ворона, привычно сидящего на краю крыши. Ворон мотнул стальным клювом и учтиво крукнул.

― Кррук, дррук, друг… Эй, друг. Как думаешь – что так мощно горит?

Антон тряхнул головой. Не помогло – картинка по-прежнему дрожала и плыла, а глаза слипались. Антон повернулся к собеседнику и пожал плечами:

― В той стороне, помнится, старые гаражи. Выходит, гаражи и горят.

― Гаражи не горят – они сырые, ― собеседник щёлкнул жёлтыми пальцами, вздыбив облачко пыли. Рябое лицо рассыпалось широкой ухмылкой.

― Это драконы территорию делят. Очень склочные твари, особенно в период брачного гона.

Антон кивнул. Теперь он тоже видел драконов. На пятый день вынужденной бессонницы он понял, что мир населяет великое множество самых престранных существ. Да и привычные вещи стали выглядеть иначе. Это уже не удивляло Антона. По настоящему его волновало только одно – дикое желание уснуть. Он хотел спать, но не мог. Уже много дней подряд.

Антон вытер рукавом липкую испарину со лба:

― Эх, дождичка бы сейчас. Вон, высох весь.

Он ухватил всей пятернёй бок своего собеседника и вырвал солидный кусок его тела. Сухой песок раскрошился и частью просыпался сквозь дрожащие пальцы.

― Эй, больше так не делай, ― строго прошелестел человек из песка.

― Извини, ― Антон несколько раз плюнул в пригоршни, скатал аккуратный ком и с размаху припечатал его на грудь Песочного. Отшлифовав ладонью получившийся бугорок, он выщипнул в центре аккуратный пупырышек.

― Красотища! Теперь у тебя есть одна сиська. Трёшка, кажется, но утверждать не стану – глазомер у меня теперь не к чёрту.

Антон не был озабоченным. Только не сейчас. Спать он хотел в прямом, а не в переносном смысле. И думать мог только об этом и о той боли, которая жгла каждую клеточку его тела, истерзанного бессонницей. А сделал, что сделал… Просто его раздражала нарочитая бесполость песочного человека. Однако, злить его он точно не хотел.

― Ладно, прости. Слушай, но ты же можешь. Ну, это – посыпать в глаза волшебный песок, чтобы я уснул.

― Не-ет. Это всё сказки. На самом деле я сыплю в глаза целыми горстями, стирая роговицу в кровь. Люди после таких процедур сами себе буркалы выцарапывают. А глазные яблоки идут на корм нашим детям, как конфеты или виноград. М-м, вкус детства. Не зли меня, короче.

― Обиделся, ― со вздохом констатировал Антон.

― Не в обидах дело. Ты больше не уснёшь. И не только ты – все. Все, кто ещё не подох от несчастных случаев по причине жестокого недосыпа. Пойми, ваше время вышло. Возможно, планета всё это время спала и видела сон о людях. Сон обернулся кошмаром и она пробудилась. Ядро начало вращаться быстрее, магнитные поля стали жёстче, настройки таламуса и других частей ваших мозгов сбились, и… А впрочем всё, что я сейчас говорю – полная чушь. Причины всеобщей бессонницы разгадать невозможно. Не в тот срок, что остался. Сколько дней уже прошло? Всё – необратимые изменения. Ещё день-два и реальность наследуем мы, или они, или эти, а, может, те ― Песочный тыкал пальцем в драконов, рогатых великанов и других чудищ, которым не нашлось места даже в богатом людском воображении.

― Раньше твой мозг прятал их, выдёргивал из картинки, предоставленной линзами глаз, чтобы надёжно утаить в темнице подсознания. Они для тебя были иллюзией, мифом. А теперь вы, люди, станете чьим-то мифом, легендой, фантазией или… кошмаром.

― А если я смогу уснуть?

― Поздно. Я же сказал – изменения необратимы. Вас почти не осталось. А, впрочем, песка мне не жалко, ― Песочный ослепил Антона пригоршней колких песчинок. Антон тёр глаза и плевался, осознав вдруг, что лежит лицом в куче песка. Упал. Но не уснул. Он осмотрелся. Разбитые машины, огонь и дым разрушения, множество трупов и совсем немного живых, точнее, едва живых людей. Таких же как он.

А над всем этим дышали огнём драконы, ревели рогатые великаны и сновали повсюду твари, которым даже имен не успели придумать.

Кому из них теперь будут сниться люди?

Желтые камни

Да, что же это – и здесь достали. В электричке какой-то седой старикан слюной брызгал, проклятьями сыпал, грозил страшным судом всем неверущим. Пересел в автобус, и тут… Сидела себе бабка тихо, а потом, будто ужаленная завопила и туда же – страшный суд, кары небесные, покайтесь грешники и всё такое. И все молчат, отвернувшись к пыльным автобусным окнам. Ну, как же – человек пожилой, неудобно одёргивать, хоть и страсть, как хочется.

Только Гошка уж очень устал, чтобы второй раз эти старческие религиозные истерики терпеть. Рявкнул на весь салон:

― Бабка, заткнись уже!

Как ни странно, старушка умолкла, но ненадолго. Тяжело привстав со своего места, она исподлобья осмотрела Гошку, тем же пустым взглядом фанатички оглядела пассажиров и зло так прошипела:

― Нет в вас веры, не спастись вам. Думаете, брешет бабка. Смотрите, я сейчас выйду на остановке, а на следующей войдет солдат и сядет на мое место. А через полторы недели миру конец. Смерть от желтых камней. Тьма, смрад, мор и голод. Покайтесь, пока не поздно.

Старушка, наконец, вышла. Салон ощутимо выдохнул. Напряжение спало. И совсем легко стало на душе, когда на обещанной остановке вошёл и сел на бабкино место обычный мужик, на вид слесарь или водила.

― Ха, промахнулась ведьма – ни разу не солдат туда сел.

Однако, Гошкин сосед по автобусному салону, мужичок, остро пахнущий водкой и табачным пеплом, вдруг подал голос:

― Ик, по любасу, ик, воин запаса.

Гошка о таком ракурсе и не подумал.

― Эй, друг, а ты служил?

― А то как же! Погранцом. Даже сверчком* после дембеля оставался.

Гошка нахмурился. Он во всю эту болтовню не верил, но всё равно как-то неприятно.

― Э-э, но это ведь не считается. Сейчас он же не служит, ― Гошка обращался к пассажирам, в расчете, что они поддержат его здравомыслие. Однако, люди неуверенно отводили глаза. Видать, бабкины вопли звучали убедительней. Гошка махнул рукой и до своей остановки не проронил ни звука.

Дома, следуя старой привычке, он первым делом включил телевизор. Попал на новости. Взволнованная девица, непростительно запинаясь, щебетала потревоженной пташкой:

― …из Соединенных Штатов Америки. Сообщают, что в Йелоустоунском национальном парке отмечаются сильные толчки, гейзеры хлещут непрерывно, а из-под земли слышен устрашающий гул. Люди в панике покидают одно из самых популярных туристических мест Америки. Напомню, что Йелоустоун – это самый большой спящий вулкан на планете. На ленты приходят сообщения экспертов, которые заявляют, что перспективы самые нехорошие. Если…

Гоша переключил канал, но везде натыкался на экстренные выпуски новостей. Он выключил ящик. И собрался уже прилечь отдохнуть, когда вспомнил почти позабытые школьные уроки английского.

Он вспомнил, что значит Йеллоустоун, и ему стало не по себе.

Вот, значит, о каких желтых камнях твердила старушка в автобусе.

* Сверчок(жарг.) – сверхсрочник, военнослужащий, по истечении срока службы по призыву, продливший срок службы на добровольной основе.