Папай

Глава 1

Меня зовут Маи, и я из первых людей.

Говорят, мой предок Мауи принес людям огонь.

Так говорит мой дед; а дед знает всё, это уж точно. И про Нижнюю воду, и про Верхнюю, и про духов, что ходят между водами, посреди ночи. И про разных зверей, которые умерли. И даже про старых богов.

Правда, дед говорит, что боги нынче все передохли.

А я вот думаю, что Предок Мауи жив, потому что огонь до сих пор работает. Медведи, правда, совсем его не боялись… зато пингвинов огонь отпугивает отлично. Спасибо, Мауи!

Всякие другие боги – конечно, могли и поумирать. Потому что стало холодно. И все умирают.

Но Моряка Папай точно жив: он ведь такой сильный. (А если поест шпината, так вообще).

Про Папая мне рассказывал отец. Он, когда еще было тепло, плавал за море, и был у ненастоящих людей. И у них видел Моряку Папая в волшебном ящике.

Перед сном отец всегда рассказывал мне истории, про Папая и его волшебную силу, спрятанную в банке шпината. Это ничего, если Папая бьют. В конце он всегда съест шпинат, и тогда точно всех победит.

Я очень любил эти истории. Жаль, что отца больше нет.

Теперь только дед рассказывает: учит меня ремеслу. Но у него что за рассказы? Духи одни, да хитрости. "Как дух ящерицы явился морской черепахе, и оба вместе обманули духа акулы". Ага. И где теперь те черепахи? Ящерицы? Передохли все. Даже шкурки их – мужчины с голоду подъели.

Акулы, может, и живы еще, под нижней водой; только у нас лагуна давно замерзла. А вокруг лагуны – ночь и глубокие воды. И там, в темноте, рыщут злые пингвины.

Вот я и думаю иногда – может, я не из первых людей? Может быть, из последних? Потому что нас, людей, осталось всего трое. Я, мой дед, и сестра Лаи.

И еще русский – хотя он-то не из людей. Он на льдине приплыл.

***

Если вспоминать по порядку, беда началась с медведей.

До них все было нормально.

Племя держало собак, и свиней; шкур хватало на всех. Когда пришли холода – женщины научились делать подкладку из птичьего пуха, и стало вообще хорошо.

Пока с севера не принесло эту льдину, с двумя большими медведями. Самец и самка, очень голодные после путешествия.

Рыба в этих краях, наверное, плохо им подходила. Поэтому они пошли к людям.

На острове тогда оставалось десять мужчин.

Это были хорошие охотники. Только, как выяснилось, не на медведя. Легкие луки – медведей даже не поцарапали; и копья оказались слабоваты.

Но все-таки мужчины храбро сражались. Отец сумел даже ранить самца; и рана оказалась смертельной. Самка покрутилась, погрызла трупы мужчин, и ушла.

Потом возвращалась, пока не доела всех.

Потом принялась за собак.

Когда медведица пришла к Маи домой, в живых оставались только они трое, и последний пёс. Дед ничего не мог сделать, потому что духов медведица совсем не боялась. Наверное, не хватало воображения.

А дом был совсем непрочный.

Поэтому Лайа взяла копье и собаку, и вышла наружу. Она была гибкая, как пальмы до холодов; и двигалась очень быстро. Когда медведица отвлеклась, чтобы задрать пса, Лаи всадила копье прямо под ее белую лапу.

Медведица заревела, вскинулась на дыбы – и дед тоже закричал, потому что Лаи была его последняя внучка; а Маи был слишком маленький. Дед ударил себя костяным ножом в ногу, в самое нежное место, и умножил боль медведицы на свою боль.

Самка взвизгнула, рухнула на огромный зад, и, поджав лапу, захромала обратно в ночь.

Лайа долго выслеживала ее. А когда нашла – наблюдая с ледяного гребня – увидела пингвинов.

Это были странные звери, черно-белые, ловкие и абсолютно безжалостные. Двигаясь маленькой плотной стаей, они подбежали к медведице, окружили со всех сторон, и быстро, остервенело бросались, хватая ее за ляжки. Полетели клочья и кровь.

Лайа, похолодев, наблюдала за дракой. Она уже знала, что бегает быстрее медведицы. Но вот насчет этих тварей...

Закусив губу, девушка оттолкнулась от гребня и помчалась к дому.

Сзади донесся рев.

Потом перешел в визг.

***

Лайа неслась, не чувствуя ног. На охоте она всегда была чуть быстрее пингвинов; но каждый раз казалось, что они настигают. До ловчей ямы, присыпанной снегом, оставалось тридцать шагов – когда справа, с топотом и шумом, на гребень вырвалась темная, чужая фигура.

Лайа вскрикнула; не думая, метнулась влево – а чужак остановился, вскидывая руку.

БАХ! Ракетница плюнула дымом, пингвины удивленно притормозили – и ракета, полыхая, влетела в самую гущу стаи. Кто-то заверещал от ожога; остальные твари, шипя, бросились врассыпную.

Пашка согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Ошарашенно глядел, как пингвины улепетывают в темноту – резво изгибаясь и перебирая крыльями. Баттерфляем по снегу? Пингвины? С желтыми кривыми зубами?

- Ну вы, блин, даете! - выдавил Паша.

Девушка – высокая и раскосая, смуглое лицо под меховым капюшоном – смотрела на него без всякого одобрения.

Позади нее, на гребне, показались еще две фигуры. Старик, в такой же меховой парке, вел за руку мальчишку, лет, наверно, семи.

- Русский? - поинтересовался старик.

- Мичман Пепеляев, - подтянулся Паша, по привычке вскидывая руку к ушанке. - Павел Пепеляев, - уточнил он, покосившись на девушку.

- Паи Папаи? - тихо повторил мальчик. Дед поглядел на него и покачал головой.

- Оружие есть? - спросил старик.

Мичман поглядел на пустую ракетницу; вздохнув, засунул ее за пояс.

- Уже нет.

- Плохо, - сказал старик. - А водка есть?

- Пол-ящика, - смутился Паша.

- Хорошо, - сказал старик. - Пошли греться.

Повернувшись, он зашагал прочь, за гребень.

- Э-э, - не понял Пепеляев.

Старик обернулся. - Водка не замерзнет. И пингвины ее не выпьют. Охота сорвалась, а ты уже синий весь. Греться идем. Домой.

Паша развел руками, в недоумении глядя вниз, на свой прибитый к берегу плот: льдина, бочки из-под солярки, "гнездо" из брезента и перьев...

- Потом заберем, - сердито сказал старик. - Домой иди. В тепло.

Паша опустил плечи, наконец, расслабляясь. Успел подумать: тепло... и рухнул лицом в сугроб.

***

Следующие несколько дней Пашка помнил смутно.

Чьи-то объятия, влажные и горячие. Жар, свет, вонь собачьей шерсти. Заунывные песни старика. Обжигающий холод на коже – и резкий запах спирта.

Девушка подходила; морща носик, приподнимала шкуры.

Старик задавал вопросы. Он отвечал.

На метеостанцию их высадили год назад, как раз в канун Рождества. К празднику обещали забрать.

Ну, передатчик они починили, проверили. Подъели паек... Лодка в срок не пришла.

Птиц наверху, в центре острова, гнездилась целая туча. Ловить их поначалу можно было руками. Потом в ход пошли камни. Потом, разорив ближайшие кладки, Виктор полез за яйцами на утес.

Помочь ему Паша не смог; анальгин из аптечки – слабое средство при компрессионном переломе всего и сразу. Врубив на передатчике SOS, он прождал несколько дней. Потом похоронил Виктора.

Считая патроны и оставшуюся солярку, он складывал недели и месяцы. Но вместе с соляркой – вдруг закончились птицы.

Сколько-то еще возилось там, далеко вверху, на скале. Но Паша легко представил себе, чем это кончится. Внутри у него аж защемило.

Последние патроны он потратил на птиц, на бросок камня больше не подходивших. Пустые бочки от солярки – пристроил для надежности к льдине. Бережно уложил водку (хорошо, что это была русская метеостанция). Нацарапал на ржавой стене записку. Припоминая карту с синими стрелками течений, оттолкнулся от берега.

***

- Это не те пингвины, которых ты знаешь, - объяснил старик. - Они отрастили зубы. Научились бегать, не хуже собак. И нападают стаей. Видишь на берегу кости кита?

Кости белели на камнях, недалеко от замерзшего входа в лагуну.

- Они убили кита. Стаей загнали на мелководье, посадили брюхом на камни, и съели. Под конец их там копошилось не меньше сотни. А будет еще больше, - старик вздохнул. - Пока что они боятся духа акулы. Но акула ужасно злится, когда я зову ее здесь, на суше. Однажды она рассвирепеет совсем, и выест мне сердце. Тогда все умрем.

- Это же просто животные, - нахмурился мичман. - Они боятся огня, боятся дыма. Боятся человека вообще.

- Ни черта они не боятся, - вздохнул старик. - Огонь это огонь, да. Но насколько тебе хватит дров?

- У нас есть оружие! - Паша взмахнул рукой. Бутылки с "коктейлем Молотова", из водки с кокосовым маслом, стояли рядком у дальней стены. Десять штук.

Дальше, в углу, торчали три кривоватых копья.

Арсенал, блин.

Война папуасов с пингвинами...

Мичман скривился и посмотрел в окно, на мутно-серое море.

- Если б я мог вызвать лодку, - сказал он, больно сжимая кулаки. - Понимаешь, старик, передатчик работал год! SOS, на открытой волне. Флот своих не бросает; они пришли бы за мной, если б только могли. Может, их больше нет.

- Русских? - старик поднял брови. - Русские есть. Я слышу их иногда. Особенно когда выпьют, - старик усмехнулся. - Только они не слышат меня. Я долго звал мужчин. Нам нужны мужчины. Но приплыл ты один.

- Какой я сейчас мужчина, - вздохнул Пепеляев. Голова гудела, будто с похмелья. Мелькнуло неловкое воспоминание – горячее голое тело, рядом, под шкурами, а он не может даже пошевелиться...

- Какой приплыл, - улыбнулся старик. - Внучка вон тоже спрашивает, какая от тебя польза. А я говорю – раз приплыл, посмотрим, какая польза.

- Погоди, старик, - покраснев, перебил мичман. - Ты, значит, слышал русских? И что они говорят?

- Да Новый Год, говорят, скоро. А выпить на борту нечего. Вот ведь начальство, так его и так...

- То есть... они в море? Живые? Флот жив?

- Духам выпить не хочется, - серьезно сказал старик. - Точнее, хочется, но по-другому. И начальство им ни к чему... Так что да. Живые.

- Слушай, а можешь сделать, чтоб я их тоже услышал? Можешь меня научить?

Старик смерил его взглядом. - Староват ты для этого, русский. Его научу, - кивнул на внука. - Если доживет.

- Ладно, дед, - сердито перебил Паша. - А сам? Можешь им сам сказать? Просто передай слова, я подскажу. Это ж флот! Они через три дня здесь будут.

- Думаешь, я плохо звал? - взгляд старика потемнел. - Здесь мои внучка и внук. Это все. Это последние люди. Когда я уйду, кто их защитит? Я хорошо звал. Слаб я стал, вот что. И вы, русские, мне чужие. Я понимаю вас; я всех понимаю. Но я вам чужой. Я и тебя-то, может, не вызвал вовсе... а так, только подтолкнул.

- Старик, - взмолился Пашка. - Да помоги ты мне. Я-то пацанам не чужой! Что сделать, чтоб они меня услышали? Что для этого надо?

- Уметь летать, - пожал плечами старик.

***

Водка обожгла нёбо. Молотком ударила в голову.

- Вот так вы, русские, и привыкли летать, - сказал старик. - Как кирпич. Выпил, взлетел - и с размаху о камень: бам.

Легче, дурень! Расслабься, разожми зубы. Найди в душе теплое. Мягкое. Самое дорогое воспоминание. Коснись его краешком – и скользи...

А лучше вообще не думай. Говори, что чувствуешь, и лети.

- Ёлка, - глупо улыбаясь, сказал Пашка. - Под потолок. Со звездой. Запах мандаринов. И Новый Год. До войны еще. Все еще живы...

Мичман открыл глаза.

Старик смотрел на него, не мигая; змеиными косыми зрачками.

- Видел я твой новый год, русский. Молодой когда был, за морем еще. И людей ваших видел. Ходят вокруг пальмы, кричат "Не-гу-реч-ка". Водку пьют. А ведь тепло тогда было. Совсем тепло.

- Водка, - вздохнул Паша, - это ж не главное. Главное – Новый Год. Главное... сказка, что ли? Ёлочка. Зажгись.

- Строй свою сказку, русский, - пожал плечами старик. - Выстроишь - полетишь.

***

Ёлка срублена из десятка заледеневших пальм. Сверху прибита маленькая крона. Потом побольше. Еще побольше.

Вместо шариков – кокосы. Цвет у кокосов один – ледяной. Но поверх налеплены яркие, веселые перья.

Племени больше нет. Некому носить наряды из перьев – на голову, на плечи, на бедра. Пусть уж хотя бы ёлка.

В отблесках высоких костров – сегодня дрова не бережем! – гордо стоит Дед Мороз. В красном, перемазанном птичьей кровью, собачьем тулупе. С целым мешком подарков. Бусы и перья; камни с просверленной дыркой; раковины каури. Приданое Лаи. Приданое всего племени.

Маленький мальчик – это, наверное, "Молодой Год"? – стоит возле самой ёлки. Держит за руку Снегурку – красивую, ослепительную. В лучших цветастых перьях под меховой накидкой.

Снегурочка вопросительно смотрит на гостя.

Гость сегодня один.

Крепкий, сильно небритый. Во флотском черном бушлате. С початой бутылкой в руках, и смертной тоской во взгляде.

- Понимаешь, старик, - говорит гость. - Все здорово. Классно... Но что-то не то. Знаешь тот анекдот, про поддельные елочные игрушки? Которые не радуют?

- Ты не радуйся, русский, - мрачно говорит Дед Мороз. - Ты лети. Времени у тебя, знаешь, не так чтобы много.

В темноте, на самой границе освещенного кострами круга, что-то шевелится. Черное. Белое. Слишком четкие тени, на серой подкладке ночи.

Русский отводит взгляд. Смотрит в глаза Снегурке. Отчаянно накатывает из бутылки.

Кривится от злости.

- В рожу кому бы дать, а? Может, полегчает.

Словно отвечая, из темноты накатывается шипение. Крякание. И, кажется, скрежет.

- Прости, старик, - говорит русский. - Не могу я так. Прогони их, ну?

Дед Мороз кивает, делает глубокий вдох – и, скрючившись, падает боком на снег. Пальцы скребут меховой ворот. Все бросаются к нему, облепляют, кричат... потом медленно поднимаются.

Костры продолжают гореть. Но как-то уже не так высоко.

Снегурочка выпрямляется. Смотрит гостю в глаза. Сбрасывает парку; остается в одних цветных перьях.

- Давай, русский, - говорит по-своему Снегурка. Звучит как мяукание, но в принципе всё понятно. - Лети!

- Папай, - соглашается мальчик.

- А, да катись оно всё! Конём! - орёт русский. Хватает из-под ёлки бутылки, с размаху метает одну, другую, в хрустящую крону. - Ёлка! Гори!

- Жрите, гады! - бомбы летят в темноту, в шевелящуюся черную массу. - Похер! Пляшем!

- Эге-гей! Веселая, мать, карусель! Кара-вай! Кара-вай! - схватив за руки мальчика и Снегурочку, человек в черном бушлате яростно скачет вокруг разгорающегося в темноте дерева. – Наливай, капитан! За нас! За флот! С Новым Годом!

Когда костры гаснут, и пингвины подкатываются ближе, русский, наконец, бросает свой хоровод.

Засаживает из горла остаток, бьет бутылку об ствол – и, размахивая розочкой, с криком "в Бобруйск, животное!" бросается на вожака.

Пингвины облепляют его как маленькие летающие крокодильчики. Лаёа, голая и в разноцветных перьях, сшибает их рассыпающей искры головнёй.

Мальчик, в дымящейся парке, жмется к пылающему ёлочному стволу.

Красиво, думает Маи.

Хороший был праздник.

***

РЕВУН – раздается так громко, что остров слегка подбрасывает.

Даже пингвины, разинув саблезубые пасти, невольно поворачиваются в сторону моря. Над которым, шипя, взлетают одна за другой осветительные ракеты.

Железная рыба стоит у самого входа в лагуну. Совсем как акула-молот, думает Маи, только молот у нее почему-то сверху. А посреди молота – большой и блестящий глаз. Посмотрев на них, глаз вспыхивает лютым, ослепительным светом. Пингвины, вереща, бросаются от этого света прочь, взбегают на холм, занимают там оборону. Но свет настигает их, а следом за светом – несется что-то свистящее. Холм встает дыбом, рвется кусками в стороны.

Русский рычит непонятное, прыгает – и снег больно бьет Маи по лицу.

***

Меня зовут Маи, я все еще жив.

Я научился встречать Новый Год. Это странный обычай, но мне даже понравилось. Было красиво, и сестра осталась жива.

Русский Папай тоже жив (хотя пингвины здорово его покусали).

А дед – иногда приходит ко мне по ночам. Жаль, конечно, что у него не выдержало сердце. Но дед говорит, что выучит меня и так.

Значит, истории про ящериц и черепах – мне еще слушать и слушать... Но я не в обиде, честно. Во сне мне эти истории даже нравятся.

Живем мы сейчас хорошо, в месте для очень почетных гостей, самом чистом и светлом; называется "лазарет".

Сначала нас поселили там всех в разных комнатах. Но сестра поговорила с доктором, и теперь он ее немного боится.

Так что сестре разрешили жить в комнате вместе с русским, и он стал довольно часто смеяться. Наверное, раны у него почти совсем не болят.

Мы так и едем по морю в железной рыбе – в которой, оказывается, живут одни только русские. Все они мужчины, в черных одеждах, суровые как Папай. Шпината у них, правда, нет.

Зато, говорят, где-то за морем у них есть спрятанный остров. С женщинами, и даже детьми.

Хорошо бы с ними познакомиться. Может быть, я научу их встречать Новый Год.

Да! Чуть не забыл, самое главное.

Внутри у русской рыбы – тоже есть волшебный ящик!

Правда, в их ящике нет ни одной истории про Моряку Папая.

Зато есть другая история, про рыжего зверя – который долго плавал на маленькой льдине, как русский, и искал свою маму. У этого зверя большие глаза и забавный клюв; но главное – весь он покрыт толстой хорошей шерстью.

И я вот думаю – ему ведь сейчас не должно быть холодно.

Может быть, он еще жив?