Откровение

Глава 1

Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром.

Откровение Святого Иоанна Богослова

Вступление

Патмос - небольшой островок в Эгейском море. Сегодня суббота, славный солнечный день. Легкий, приправленный солью воздух приятно щекочет ноздри одному молодому лентяю, запрятавшему свою рано обозначившуюся лысину под огромные края соломенной шляпы. Ему немного душно, но его широкий, купленный еще в Москве галстук продолжает давить на промокающие потом складки дорогой сорочки. Впрочем, не такой уж он и лентяй: просто он очень спокоен, и ему некуда спешить. Он - не обыкновенный турист, приехавший сюда поглазеть на иноземные чудеса, оставив дома надоевшую за целую зиму жену. Нет, на зависть многим, сегодня, этот человек, не сходя с места, обстряпает одно небольшое торговое дельце - тысяч на пятьсот, и никаких - то там рублей или гривен, а настоящих американских долларов. Вы согласитесь, такая сумма способна вселить спокойствие в знающего себе цену человека.

Человек этот, как вы уже догадались, это - я. И если честно, меня все - таки колотит небольшой мандраж. Вот уже полчаса мне приходится сидеть здесь: за столиком кафе, под редкой тенью смотрящего в море и сомлевшего от времени какого - то баобаба, в ожидании, когда меня, наконец, позовут к стойке бара к телефону. Я пытаюсь собраться с мыслями, оглядываюсь вокруг, и заказываю себе охлажденный джин с тоником. Замечаю, что из расположенного напротив отеля меня рассматривают две чрезвычайно эффектные девицы. Что ж, я был бы не прочь предложить им компанию, но... этот решающий разговор с моим компаньоном, который я заказал час назад. Судя по всему эти бабочки то же из России и приехали сюда уж конечно же не любоваться древнегреческими красотами. Так всегда бывает - как только наткнешься на одно стоящее дело, лукавая судьба тут же уведет у тебя из-под носа другое. Готов поспорить: когда затрещит телефон, эти ягодки исчезнут как забытый в гостинице кошелек.

А вот и звонок!!!

- Алло! Это - Турция, Измир. Господин Денкташ? Кто говорит? Я. А.., да, 33 номер. Да. Отель Палац. Жду... Что? Не слышу. Громче же, громче...

Послышались короткие гудки.

- Черт. Две соседние страны, а нормальную связь наладить не могут. Наверное, их телефонисты, как и их политики, недолюбливают друг друга. Но мне - то какое дело. Ничего подожду еще. Кажется, та брюнеточка довольно явственно мне сейчас подмигнула. Но блондинка все - таки лучше. Тонкая талия, едва прикрытая майкой мраморная грудь, ниспадающая на тонкую шею прядь длинных волос, тонкий, чуть с горбинкой нос и полные, зовущие к себе губы. Эх, есть чем заняться...

Снова звонок!!!

- Господин Денкташ, это Вы? - С надеждой произнес я.

- Да, здравствуйте.

- Добрый день, господин Денкташ.

- В нашем деле появились небольшие проблемы. Срочно требуется Ваше присутствие в Турции. Вы меня слышите?

- Не понимаю, что могло случиться?

- Это - не телефонный разговор. Я могу лишь сказать, что есть вероятность того, что Ваш аккредитив мог пойти на оплату фальшивой сделки. Так что, сейчас же берите катер и плывите в Измир. Въездную визу для Вас я оставлю у начальника порта. Постарайтесь поспешить.

- Что за черт. Эй, господин Денкташ, ответьте...

Трубка молчала. Я положил ее на телефон и вернулся за свой столик. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Обвели, обыграли как мальчишку, и это после того, как я вложил в это дело все мои деньги. Денкташ хочет, чтобы я приехал к нему. Зачем? Если это дело прогорело, то он уже потерял свой капитал. Чем я ему помогу? Так. Думай же, думай. Товар нами оплачен. Аккредитив - безотзывный. Деньги я смогу вернуть только, если наш груз не может быть погружен на корабль по независящим от меня причинам. Форс - мажорные обстоятельства или полиция? Если это полиция, только тогда понятно, почему Денкташ мне ничего, по сути, не сказал. Так. Корабль называется - Керчь. Сегодня утром он должен был отплыть на Мальту.

Я возвращаюсь в бар, беру телефон и набираю номер дежурного по порту города Измира. Надеюсь, там поверят даже в мой плохой английский.

- Алло. С Вами говорят из афинского отделения компании Ллойда. Разрешите уточнить у Вас один вопрос?

- Да, сэр.

- Прекрасно. Владельцы украинского теплохода Керчь собираются вручить нам страховой иск в связи с задержкой этого теплохода в вашем порту и нанесении материального ущерба перевозимому им грузу.

- Все в порядке, сэр. Ваш хозяин может спать спокойно. Ха! Вряд ли такая компания станет страховать незаконную перевозку наркотиков.

- Что за чушь! У нас безупречная деловая репутация.

- Это была шутка, сэр.

- Что ж, тогда примите наши поздравления по поводу столь успешной операции.

- Спасибо, сэр.

- Владельцы груза, надеюсь, арестованы?

- Кажется, на их след уже напали.

- Спасибо за предоставленную Вами ценную информацию. Всего наилучшего.

- До свидания, сэр.

Теперь все стало ясно: эта жирная скотина Денкташ в мою шерсть умудрился засунуть наркотики. Все правильно. Он согласился перекупить весь мой товар за такую цену, что я чуть не выпрыгнул из штанов, когда он мне назвал ее. После этого мне не показалось даже странным, что безотзывный аккредитив, который хотя и был составлен из двух равных паев, весь целиком был оформлен на мое имя. Впрочем, как мне тогда казалось, какое это могло иметь значение: товар был фактически мною продан, деньги уже лежали на мое имя в Стамбульском банке, и я их мог получить сразу по прибытии судна на Мальту. Конечно же, этот турок все наркотики запихал в мой товар, а свой, наверняка, оттащил как можно дальше. Его расчет был на том, что я не поеду наблюдать за погрузкой судна. Действительно, зачем? Теперь же он станет говорить о том, что стал жертвой моего обмана. И те мои пятьсот тысяч, хранящиеся в банке, станут гораздо красноречивее его слов.

Хорошо, что у меня в запасе есть время. Греческая полиция не станет сломя голову искать преступника, требуемого турецким правосудием. Когда же это произойдет, этот остров будет единственным, где меня не станут выискивать, если будут уверены, что я с него отбыл. Поступим так: я выписываюсь из гостиницы, покупаю билет на быстроходный катер до Афин, отправляющийся сегодня вечером, регистрируюсь на его борту, а сам, незаметно, перед отплытием схожу на берег.

Уплатив по счетам, я по длинной белой лестнице стал быстро спускаться в сторону порта. Я был взбешен и поэтому даже не смотрел по сторонам, но, пробежав немного, все же успокоился. Виной тому стали кипарисы: они источали такой терпкий запах и скрывали от меня это злое палящее солнце, что я невольно перешел на шаг, а затем и вовсе остановился. Действительно, чего спешить - время еще есть. Я немного постоял возле невысокой мраморной колонны, вместе с двумя другими, поддерживающими свод небольшой беседки, затем присел на одиноко стоявшую мраморную глыбу, служившей когда - то ступенью и задумался. Мне, вдруг, вспомнилась старинная арабская сказка, в которой один купец вместе с сыном, собираясь в дальний путь, сказал ему: «Послушай, сынок, двадцать лет я, волей Аллаха, водил караваны по горящим пескам и бесконечным пыльным дорогам, и все эти годы мне сопутствовала только удача. Теперь я - самый богатый купец в Багдаде, мои суда бороздят моря, омывающие земли правоверных мусульман, и везут товары: пряности, лошадей, невольников в порты Поднебесной Империи, индусам, нечестивым византийцам и венецианцам. С каждым годом все больше золота пополняет мои сундуки, но сегодня я понял вдруг, что мое везение ушло от меня. Так что, ты - мой сын, остаешься здесь, дома. В путь пойду один я, и тогда моя злая судьба коснется лишь меня». Купец отправился в путь, и там его ограбили разбойники, продали в рабство, и только через двадцать лет он голодный, в изодранной одежде притащился в свой дом, где о нем все уже забыли и даже родной сын не узнал его.

А ведь нечто похожее могло произойти и со мной. Чем я хуже арабского купца? В самом деле, тридцать лет я вкусно ел, сладко спал. Обо мне всегда кто - то заботился, а уж последние десять лет я мог, вообще, купить любое свое желание. Меня ничто никогда по-настоящему не тревожило. Я знал, что могу выпутаться из любой маломальской неприятности. И вот тебе, здрасьте, - потерял все свои деньги и остался без чьей - либо помощи. Ничего, выкручусь. Да ерунда все это. В Москве у меня еще кое - что осталось: квартира, машина, немного долларов. До Москвы, правда, надо суметь еще добраться, а человеку, находящемуся в розыске это не так уж просто сделать. Но ничего - прорвемся. А что же касается того купца, то он - слишком рано опустил ремни, которыми взнуздывал свою удачу. Поделом ему.

Часть 1

В маленьком пустом уютном кафе, где работал кондиционер, (что, впрочем, большая редкость на этом острове), я просидел от силы минут десять - двенадцать. Заказал пива, пересчитал, оставшиеся у меня после покупки билета на афинский катер деньги - всего 430 долларов и несколько центов, подвинул к себе пепельницу и закурил тонкую сигару. Тонкие сигары мне нравятся значительно больше толстых: их пепел кончается быстрее, и за это время в голове можно прокрутить множество решений важных для тебя вопросов. Чтобы делать дела быстро и правильно, нужно всегда курить только тонкие сигары.

- Это, когда дельце - маленькое. Когда же речь идет о миллиардах - курят толстые, величиной с паровозную трубу, - вдруг произнес чей - то голос.

Передо мной сидел старик с тонкой черной курчавой бородой, глядя прямо на меня огромными серыми глазами, которые, казалось с трудом, раздвигали морщинистые складки его худого смуглого лица.

- Кто Вы? - произнес я голосом, которого сам не узнал.

- Иоанн.

Иоанн! Задумавшись, я не заметил прихода этого человека, а судя по всему, он появился здесь сразу после меня. Перед ним стояла уже опорожненная на половину бутылка вина, которое некоторые греки (чаще всего из стариков) разбавляют холодной водой, в левой руке он держал стакан, который был наполнен жидкостью, едва темневшей в его нижней части. Отодвинув пластиковую бутылку с водой в сторону, старик длинной ложечкой не спеша размешивал, приготавливаемый напиток.

Я уже собрался задать ему вопрос о том: как он мог прочитать мои мысли, но, подумав, не стал этого делать. В конце концов, я мог начать говорить вслух, не замечая этого. Эта привычка у меня еще с детства. Так, однажды, сильно волнуясь, я рассказал о полученных в школе двух двойках своему отцу, забыв, что тот находился рядом со мной.

Стоп! А вот это уже совсем никуда не лезет. Мы оба: и я, и этот старик говорили по-русски. Хотя, впрочем, почему бы ему не оказаться эмигрантом еще так называемой ²первой волны², оказавшимся за рубежом после революции. А, в общем-то, какое мне дело, кто он - деникинский офицер или сам, как его, - Папа Римский?

- Ты хочешь сказать - наместник Христа в стольном граде, - произнес старик, протягивая мне второй стакан, который только что поставил перед ним громадного роста официант. – Как имя того, кто занял место самого Святого Петра?

- Франциск, - ответил я, уже окончательно спутавшись в собственных мыслях.

- Никогда не слышал о нем, - задумчиво проговорил старик. – Какое странное имя и без порядкового номера. Чудеса.

Затем он отпил четверть бокала и снова задал мне вопрос.

– Рьяно ли он борется с ересью николаитов?

- Не знаю. Я в этом мало разбираюсь.

- Но ведь ты - христианин?

- Да, я православный.

- Православный? Что за чушь. Разве можно быть не православным христианином?

«Чудён человек», - подумал я, отхлебнув предложенного мне вина и немного придя в себя. Я вспомнил, как кто-то рассказывал, что здесь в Греции есть монастырь, называемый «Новый Афон», где живут особо состоятельные и влиятельные послушники. Этот старец, верно, один из них. Только уж больно странный. Так, не спеши, подумай: если он говорит по-русски, то может быть он поможет мне и вернуться в Россию. Вот она - удача. С их связями и возможностями, наверное, это не так трудно сделать. Под рясой - то меня никто не станет искать. Я затушил в пепельнице почти истлевшую в моих руках сигару и, нагнув голову, попросил благословения у моего собеседника.

Тот улыбнулся и сказал: «Сегодня ты не попадешь домой, а завтра уже не захочешь туда вернуться. Благословение мое слишком дорого для тебя. Вместо этого я дам тебе возможность прожить только один день в мире, к которому ты привык, но которого совсем не знаешь. Ты увидишь многое».

Затем старик встал и сказал: «Ночью иди на запад, к берегу моря и дождись там утренней зари».

Уже совсем собравшись уйти, он, дойдя до двери,вдруг обернулся, улыбнулся и спросил: «Православный, ты не знаешь, что сейчас происходит в Эфесе?».

- Где? - удивился я.

- В Эфесе.

- Эфес? Да, конечно, Эфес, как и Смирна, когда - то давно были греческими портовыми городами, но сейчас в них живут турецкие рыбаки и судовладельцы - и те, и другие промышляют контрабандой.

- Чтят ли Господа нашего там? Много ли храмов стоит на той земле? Жива ли церковь?

- Я точно не знаю, но когда туда пришли турки, вместо церквей они наставили мечетей.

- А в Пергаме, Фиатире, Сардисе, Филадельфии и Лаодикии?

- О таких городах я и не слышал. Но если они все там - в Малой Азии, то там везде турки.

- Верно. Тогда ангел так и сказал: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся». - Прощай!

Старик вышел и затворил за собою дверь. Стало темно, и я зажег, стоявшую в углублении стола свечу. Подошел официант, собрал бокалы и бутылку в охапку, вытряхнул содержимое пепельницы в пластиковый мешок, и влажной тряпкой вытер стол. Затем он сунул своей волосатой лапищей мне под нос счет, пересчитал мои деньги, и собрался было уйти, но я остановил его.

- Скажи, уважаемый, кто был этот человек?

- Да это старикашка Киренас. Ему, наверное, лет сто, а то и больше. Совсем из ума выжил, но деньжата у него водятся. В молодости, говорят, был самым отчаянным контрабандистом на всем Эгейском море, да и в Турции его хорошо помнят. Только давно это было. Сейчас он совсем одряхлел и ни с кем не разговаривает. Я даже удивился, когда он начал с тобой молоть языком.

- А где он живет?

- Там, в своей хибаре возле небольшой бухточки на западе острова. Только смотри, он не большой охотник до гостей, и рука у него все еще твердая, и глаз верен.

- А сюда он часто приходит?

- Да нет, года три его не видел.

- Что ж, прощай.

- Да помогут тебе боги.

Я вышел из кафе и оказался на небольшой площади, выложенной выпеченными солнцем мраморными плитами. Вокруг никого не было. Время сиесты - неукоснительно соблюдалось всеми жителями острова, без исключения. Разве что какой - нибудь турист, стараясь не терять понапрасну короткого и дорогого для него времени, под ленивый хохот местных мальчишек, рыскал в эти часы в поисках местных достопримечательностей. Стояла такая жара, что, находившаяся неподалеку будка мороженщика, казалось, лишь каким - то чудом не растаяла. Подойдя к ней и, не удивившись, что там никого не было, я взял с прилавка мороженное, выложил деньги и здесь же в дырявой тени каких - то скрюченныхдеревьев с удовольствием съел это холодно - сладкое месиво. Пора было идти на пристань, и уже через минуту я бодро шагал вниз по дорожке, усыпанной белыми песчаными крошками, занесенными с моря ветром.

Вскоре послышался шум многих голосов. Удивившись непонятному для этого времени суток скоплению людей, я прошел еще два десятка метров и наткнулся на толпу, которая стояла, окружила большой деревянный помост. Подняв голову вверх, я увидел высокую виселицу: длинную канатную веревку, которая спускалась с перекладины, лежавшей на двух толстых столбах. Под ней в красном с прорезями для глаз колпаке стоял палач и ногой пробовал на прочность, только что завязанный им на конце веревки узел. Осужденный сидел на верхней ступеньке лестницы, ведущей к помосту виселицы, и жевал жаренные арахисовые орехи, сплевывая шелуху вниз. Никого наверху больше не было. Толпа не переступала, очерченного вокруг виселицы светлой краской круга и жевала тот же арахис, почти не выдавая своего интереса к происходящему.

Раздался гром пушки. Люди заметно оживились, и внутрь круга прошел человек в черной мантии и огромным чемоданом в правой руке. Он остановился у нижней ступени лестницы и призвал всех к тишине. Затем, коротко, он зачитал проект смертного приговора осужденному, отпустил ему все грехи и обратился к толпе с одним единственным вопросом: «Согласны ли Вы?». После утвердительного ответа, каждый, включая палача и осужденного, по очереди подошли к этому человеку и получили от него бумагу, издали похожую на деньги. После этого осужденный поставил себе под ноги табурет, продел голову в петлю, палач выбил из-под него табуретку ногой, и все, выполнив свой гражданский долг, стали быстро расходиться. Многие из людей, видимо очень богатых или считавших полученную сумму слишком малой платой за выполнение судебных обязанностей, бросали деньги на землю. Никто не подбирал их, и лишь я собрал несколько зеленых продолговатых бумажек. Внимательно рассмотрев их, я понял, что вижу перед собой настоящие сто долларовые банкноты.

Площадь почти моментально опустела, лишь осужденный висел как гвоздь, указывая своими ногами на центр земли. Мимо меня быстрым шагом шла женщина в короткой голубой юбке, в которой я узнал ту самую блондинку, улыбавшуюся мне из окна отеля.

- Послушайте, девушка, подождите. Куда Вы так несетесь? Ну, стойте же. Вы что не узнаете меня?

Она на миг остановилась, схватила меня за руку и закричала громким, показавшимся мне безумным голосом: «Бежим». Так мы промчались около километра вверх по извилистой дороге и очутились перед огромным длинным рвом.

- Что здесь происходит...? - начал я, но тут же остановился, увидев открывшуюся передо мной картину.

Во рву в боевой порядок выстраивалась военная техника. Восемь тяжелых танков советского производства стояли в авангарде колонны. Вслед за ними к бою изготавливались одиннадцать бронетранспортеров с задраенными верхними люками и выставленными вперед пушками. Слева и справа к колонне пытались протиснуться мощные тягачи, волочащие за собой артиллеристские орудия. В самом конце колонны стояли ²КАМАЗы², как закрытые, так и с открытыми бортами, предназначенные для перевозки людей. Под ними в спешном порядке в армейский камуфляж переодевались люди, вне зависимости от пола и возраста. Это были те же самые люди, которые часом ранее осудили к смерти преступника. Одежду им раздавал все тот же, руководивший казнью человек, но одетый уже в яркую генеральскую форму, с лампасами вдоль внешнего шва брюк и огромным количеством орденов на груди.

Генерал нервно поглядывал на часы, когда мы подошли к нему. Он бросил нам кипу одежды и отвернулся. Ничего не понимая, я повернулся к девушке, но та уже стояла почти раздетая, немного нервничая из-за не расстегивающейся на юбке молнии. Наконец юбка слетела, и она оказалась в костюме Евы. Нимало этим не смущаясь, она стала натягивать на себя камуфляж, и закончив это переодевание, посмотрела на меня.

- Ты еще не одет? - Закричала она. Ведь сейчас же начнется война.

Подчиняясь ее голосу, я торопливо разделся и стал натягивать на себя пахнущие брезентом брюки. Едва успев накинуть на себя пятнистую куртку, я услышал шум заводимых моторов: колонна начинала свой марш. Я и девушка залезли на борт последнего грузовика, и держась за поручни стали смотреть как боевая техника зеленой змеёй вытягивалась на спуск к песчаной прибрежной равнине...

Через минуту послышалась команда: «Воздух», - и мы попрыгали из машины вниз, стараясь втиснуться между камнями, наваленными по краям обочины. Раздалась череда мощных взрывов, а со стороны головы колонны послышались громкие крики. Грохот на секунду стих, но вскоре начался артиллерийский обстрел, и падающие откуда-то сверху снаряды стали разрываться посреди нас. Когда колонна вся покрылась черным дымом, обстрел прекратился. Разжав сжимавшие мои уши руки, я повернул голову и посмотрел на неподвижно лежавшую рядом со мной девушку: она была бледна, но когда я дотронулся до нее, она очнулась и вскрикнула. Подняв голову, и посмотрев куда - то вниз, она снова взяла меня за руку, и потянула вверх к каменному гребню, нависавшему над дорогой. В том же направлении, как я успел заметить, двигались и остальные уцелевшие солдаты. По пути нам попадались тяжело раненные, с разорванными животами и оторванными кусками кровоточащих тел. Многие были ранены легко, но уже не могли передвигаться из-за потери крови. Те из них, которые еще были способны передвигаться, шли вместе с нами. Им никто не помогал.

Наконец мы добрались до гребня и скрылись за ним. Девушка взглянула на часы и покачала головой. Выглянув за камень, я увидел, что вверх по направлению к разбитой колонне двигались солдаты, также как и мы, одетые в камуфляж, но несколько темнее нашего.

- Осталось еще пятнадцать минут, - сказала девушка, посмотрев на меня.

- До чего? - спросил я.

- До конца войны. - удивилась она.

Где - то невдалеке раздался громкий протяжный стон. Вытянув голову, я увидел уже знакомого мне толстого официанта, только что штыком автомата пронзившего грудь раненого солдата. Я указал на него девушке и сказал, что знаю его.

- Вон там, смотри, это - Наташа, - вдруг испуганно проговорила девушка.

Действительно, когда дым чуть отполз в сторону, я увидел ту самую брюнетку, которая так явственно подмигнула мне утром. Она стояла в окружении солдат, которые торопливо срывали с нее одежду.

Но тут раздался гром пушки, и солдаты тут же прекратили свое дело. Вместе с уцелевшими противниками они стали снимать с себя военную форму и переодеваться. Наша с Оксаной одежда, (а именно так звали мою новую знакомую), по-видимому, сгорела, но с помощью Наташи, которую мы быстро привели в чувство, нам удалось подобрать более приличные костюмы. Причем, мне достался смокинг, а Оксане с Наташей - короткие бальные юбки и верхние части цветных купальников. Вокруг нас стали собираться люди, двое из них приволокли огромный черный мешок и расположились возле меня.

- Президент погиб на войне, - сказала Оксана. Теперь твоя очередь им стать. Но до свободных выборов ты можешь называться лишь исполняющим обязанности Президента.

- Но почему именно я?

- Каждый может быть президентом, но не более двух сроков подряд, и если ему больше 35 лет и меньше 65. Все из нас уже были Президентами - теперь твоя очередь.

К тому времени я уже решил для себя ничему больше не удивляться и поэтому сразу согласился. А почему бы, в самом деле, не стать Президентом?

- Что я должен сейчас сделать? - обратился я к Оксане.

- Раздать народу деньги, - сказала она. – И объяснить, на что они могут их потратить.

- А что, они сами не знают?

- Так надо. Повторяй: «Хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай». (Откровение Святого Иоанна Богослова 6, 5-6).

Громко повторив это, я все же спросил Оксану: «Что означают эти слова?». Но она ничего не ответила, так как с помощью Наташи и двух, притащивших огромный мешок людей, стала раздавать купюры достоинством в сто евро. Получив деньги, люди быстро убегали.

- Куда они спешат? - спросил я.

Оксана снова проигнорировала мой вопрос, и отвечать пришлось Наташе.

- Закупать продукты. После войны всегда наступает голод и мор.

- Почему же не бежите вы.

- Потому что мы входим в команду президента, и для нас заготовлен отдельный продовольственный запас.

- И что это за команда?

- Вот эти двое - твои главные помощники и охранники. Они достали денег, чтобы раздать их народу, а, следовательно, ты обязан поделиться с ними своей властью.

- Это понятно. А вы тут причем?

- У Президента, как и у каждого гражданина, должна быть жена. В этот час, как и всем остальным, необходимо сделать свой выбор.

- Понятно. А как же вторая?

- Вторая станет твоей любовницей.

- Зачем?

- Что бы придать тебе интерес со стороны людей. Ну что решил: кто есть кто?

- Чушь, какая. Неужели все это всерьез? Скажи, Наташа, а те люди, ну которые воевали на войне, они, в самом деле, погибли?

После этих слов Оксана, Наташа и те двое переглянулись между собой.

- Короче, - громким голосом сказал я. – Моей женой будет Оксана, любовницей - Наташа, а вы двое - вице-премьерами моего правительства.

Раздались аплодисменты.

Резиденция Президента находилась на месте бывшего дворца местного древнегреческого «тирана». От прежней обстановки здесь остались чудесные мраморные колонны с коринфским ордером, некогда открывавшие вход в святилище Артемиды, а теперь украшавшие центральную приемную залу, и две бронзовые статуи, изображавших двух красивых юношей, стоявших сейчас у входа в личные покои Президента. Мрамор на полу и потолочная роспись, по видимому, относились к более поздней эпохе, и мне они не понравились. Но сами покои были великолепны. Здесь во всем чувствовалось влияние Востока. Как раз перед моим приходом закончили обивку мягкой мебели, изрядно попорченную моим предшественником, укравшим с нее почти всю позолоту. В мои глаза, прежде всего, бросились огромные, ореховые, с прорисованными резцом художника завитками диваны, которые стояли полукругом, обращенные к крохотному фонтанчику, который изливался из мраморного факела богини свободы. Весь пол был покрыт белым, притягивающим к себе ноги длинноворсным ковром. Весь посторонний шум гасился в тяжелых расписных занавесях и гобеленах, подобранных, следует признать, с большим вкусом. Вон тот, например, с ромбовидными фигурами ковер явно туркменской работы и относится, по крайней мере, к 18 веку. А шерстяные ворсинки вот этого «перса», которые так приятно покалывают пальцы, сотканы не позднее пятнадцатого. Огромная и, наверное, чертовски тяжелая византийская люстра, висела посредине комнаты. Я не успел разглядеть ее, потому что в дверь постучали, и в комнату вошла Оксана.

Чуть прикрыв за собой дверь, она трижды поклонилась мне в ноги.

- Приветствую тебя, мой муж и Президент! - громко сказала она.

Дверь снова отворилась, и сквозь нее протиснулся человечек в темном помятом сюртуке, шляпе и бородой. Оксана взяла его за руку и подвела ко мне.

- Глава телерадиокомпании, - представила она его мне.

Я широко улыбнулся и протянул ему руку, которую тот почтительно пожал. Краем глаза я увидел, что мое поведение Оксане понравилось.

- Разрешите взять у Вас видео интервью, - робко произнес человечек.

- Валяй, - ответил я, и увидел нахмуренные Оксанины брови.

Человечек негромко кашлянул, и в комнате появился еще один персонаж с довольно поношенным лицом и телекамерой на плече.

Я жестом пригласил их сесть.

- Скажите, пожалуйста, - начал интервью человечек, - в эти ответственные для всех граждан республики минуты Вы также делаете свой выбор?

- Вы имеете в виду выбор жены? Да. Он уже сделан. Я прошу показать всем телезрителям мою Оксану. Я официально могу заявить, что Указ о ее назначении моей законной женой уже подписан.

- Разрешите также, пользуясь случаем, задать Вам один деликатный вопрос.

- У меня нет секретов от моих соотечественников.

- Тогда я спрошу прямо: «У Вас есть любовница?».

- Конечно, нет. Президент страны не может не быть добропорядочным семьянином.

- Но ходят слухи, что некая гражданка Наташа не отрицает своей недавней интимной связи с Вами.

- Я видел фотографию этой женщины. И должен заметить, что, как и любой мужчина острова, я могу только позавидовать ее избраннику.

- Хорошо. Давайте сменим тему. Что Вы думаете о предстоящих президентских выборах. Видите ли Вы сильные стороны своего соперника?

Я уже было собирался спросить: «А кто он такой?». Но тут вмешалась Оксана и попросила сделать паузу. Приблизившись ко мне, она тихо проговорила: - «Соперник - это бывший Президент. И хотя он погиб, мы продолжаем считать, его твоим противником на выборах. Ведь выборы, как ты знаешь, есть свободное тайное равное и всеобщее волеизъявление граждан. Для них это - перепутье между оставляемым прошлым и новым будущем. Будущее - это движение вперед. Будущее - это ты. Но само право выбора - есть непременный атрибут нашей демократии. Теперь ясно? Тогда отвечай».

- Я не вижу никаких сильных сторон у моего противника. Я его в упор не вижу. Ха - ха - ха!

Оксана просто очаровала меня своей одобрительной улыбкой.

- Тогда позвольте еще один вопрос, проговорил человечек. - Мне не хочется задавать его в этот торжественный час, но все же Вы, конечно, знаете - люди умирают от голода, эпидемии смертельных болезней обрушились на наш остров...

- Да, я скорблю о погибших. И в данную минуту мой министр, отвечающий, за продовольствие и здравоохранение проводит в жизнь мою большую комплексную программу по улучшению сферы жизни сограждан. О ее выполнении он обязан доложить мне в ближайшие минуты, и если меры им предпринятые окажутся неэффективными, он будет наказан мною по всей строгости закона.

- О, это - слова настоящего Президента. Позвольте также задать ряд уточняющих вопросов об этих мерах.

- Этому будет посвящена отдельная пресс - конференция.

- И в заключении личный вопрос: «Как Вы назвали своего ребенка?».

- Како..., - поперхнулся я, увидев предостерегающий жест Оксаны.

- Снова пауза, - громко произнесла она.

Подойдя ко мне, она с сочувственным и вкрадчивым взглядом, с каким разговаривают только с больными людьми, стала объяснять: - «Жизнь человека, какой бы она не была - длинной или короткой, должна включать в себя некоторые, хотя и не жестко, но все же взаимообусловленные этапы. Ну, например, брак и рождение ребенка. Ведь так? Или же военная служба и гибель на поле брани. Преступление и наказание. Любовь и разлука. Власть и предательство. Ну, это - то ты усвоил?».

- Подожди. А как же рождение и смерть. В общем - длина событий, длина человеческой жизни? Разве все это не абсурд то, что здесь происходит?

- Да, ты прав. Жизнь - абсурдна, потому что мы - смертны. Но ведь все притворяются, что не знают этого. Отсюда следует, что жизнь - также реальна в своей абсурдности, как и абсурдность, есть объективная реалия нашей жизни. Существует лишь два ориентира, позволяющие человеку встать над всем этим: это - его рождение и смерть. Но как раз над этим мы и не властны. Может, ты этого и не поймешь сейчас, но уж потом - то разберешься обязательно. А теперь соберись и скажи репортеру, что мы собираемся назвать дочь Марией, в честь Марии Магдалены.

- Конец паузы, - объявила Оксана. – И не забудьте там вырезать начало его ответа. Вопрос был задан, отвечай, - обратилась она уже ко мне.

- Девочку назовем Марией, в честь Марии Магдалены, - проговорил я.

- Спасибо Вам за Ваши полные и искренние ответы, и желаем Вам и Вашему противнику достойного сражения за голоса избирателей, - закончил интервью глава телерадиокомпании.

- Спасибо всем, - подытожил я.

- Неужели встреча с избирателями так необходима, - ворчал я на Оксану, которая только что отказалась выполнить свой супружеский долг и почти насильно затягивала пятнистую бабочку на вороте моей кружевной рубахи. Рядом на стуле лежал вычищенный и отутюженный Наташей смокинг, и если бы и она оказалась такой же упрямой как моя собственная жена, я бы ни за что его не одел. - Послушайте, - убеждал я их, - народ мрёт от голода и болезней, а я появлюсь перед ним в смокинге?

- Так надо, - ответила Оксана. Наташа лишь пожала плечами.

Мы прошли в приемный зал. Но, вопреки моему ожиданию, он был почти не освещен. Лишь два или три светильника выкрещивали серыми тенями колонн тусклый мраморный пол. Всмотревшись в темноту, я удивился еще больше: не было ни людей, ни журналистов, ни кинокамер. В испуге я сделал шаг назад и почувствовал, как женские руки сжали мои локти. Я обернулся: глаза женщин также были полны страха. Мы были одни (вице - премьеров рядом со мной в тот момент не оказалось), когда раздался голос, от которого мы все похолодели.

«…Доколе Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?».(Откр. 6, 10).

- Что это? Где? Откуда? - зашептал я, в страхе опустившись на пол, и держась за ноги женщин.

На нас стали надвигаться тени. Их было много, и они были черны.

- Пойдем, пойдем отсюда, - в один голос заговорили женщины, и попытались вместе вытащить меня прочь.

- Отпустите, сейчас же. Я хочу говорить с ними, ведь это мой народ, - закричал я, отталкивая женщин. Затем я поднялся, сделал шаг вперед и увидел глаза человека. Это были страшные и глубокие глаза.

- Кто ты? - спросил я.

- «…Души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели». (Откр. 6, 9).

- Вы видели Его? - закричал я. – Где Он, пусть Он выведет меня отсюда.

- Ты хочешь?

- Да.

- Тогда моли, моли Господа о смерти. И ты будешь вместе с нами.

- Нет, я не хочу, - упавшим голосом проговорил я. В глазах моих потемнело, и я рухнул на пол.

Светильники погасли, и души убиенных обрели белые одежды. Все было так.

И раздался гром пушки. Знамение.

«…и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь».(Откр.6, 12).

Стены дворца заходили ходуном, грозя рухнуть в любое мгновение и погрести нас под своими обломками. Очнувшись, я вместе с женщинами выбежал наружу в тот момент, когда под тяжестью кровли рухнули, простоявшие две тысячи лет колонны. Их осколки исцарапали нам лица. Весь остров ходил ходуном; вырванные с корнем деревья летали по воздуху словно спички, вонзаясь в дома, убивая и калеча людей. С гор на нас сыпались огромные камни, оставлявшие за собой пустоту. Глубокие трещины изрезали остров вдоль и поперек, поглотив многое и многих. Солнце померкло над нами.

Спасение было только там наверху, в горных пещерах, которые стояли незыблемы, и, казалось, одни были готовы принять в себя беглецов. Мы, все трое, невредимы, достигли одной из них, и нашли там множество народу, который с упреками бросился к нам, обвиняя меня во всем произошедшем. Неизвестно откуда появились оба моих вице - премьера. К ним подошла Оксана и долго о чем - то с ними говорила. Затем она повернулась к толпе и обратилась к ней с речью.

- Граждане нашего несчастного острова, беда обрушилась на наши головы. Мы теряем своих близких, наши дома рушатся, гибнет наш скот. Бушует море, дрожит земля, погасли солнце, луна и звезды. И все мы спрашиваем самих себя. За что, о Господи, все эти муки? Разве мы виноваты во всем этом? Да, мы грешили. Но разве не были отпущены грехи наши при исповеди. Разве дела наши, слова, само дыхание наше не славило Господа? Все было так, пока не появился он - тот, которого мы по слепоте нашей хотели выбрать своим Президентом. Велики его преступления перед Господом, велик и гнев Его, касающийся нас - невинных рабов. Так изгоним же этого изверга, и сбудутся слова писания, и возложит Агнец Божий печати спасения на чела наши. Я оказалась самой слепой из вас, став его женой. Простите меня, граждане. Но разве не я первая подняла голос против этого человека? Так доверите ли вы изгнать мне его и повести за собой в светлое наше будущее?

Она сделала знак рукой, и два моих, теперь уже бывших вице - премьера, стали раздавать народу деньги: кажется, это были сто фунтовые купюры. По мере раздачи денег пещера стала наполняться криками: ²Долой его, пусть убирается от нас².

Тогда встал я и поднял руку в знак молчания.

- Граждане, ответьте мне лишь на один вопрос: «Живы вы еще или нет? Что же вы молчите? Тогда за вас отвечу я. И вы, и я - все мы живы, и гнев Господень не бесконечен. Стоит ли пенять на стихию и отказываться от радостей реальной нашей жизни. Вы спросите чему же тут радоваться? А я вам отвечу - радоваться надо той минуте, которая есть у вас пусть даже вопреки всему происходящему вокруг. Сегодня мы вспомнили о смертном нашем часе, мы испугались. Но ведь он не наступил! Так почему же мы мрачны, не пьем вино и не любим женщин? Кто мне ответит? Может быть она - эта грязная потаскуха, которая только что пугала вас смертью. Или эти ее прихлебатели, мои бывшие вице - премьеры, пытавшиеся деньгами подкупить свободных и гордых граждан великого острова. В этой пещере хранятся запасы вина и хлеба, здесь есть красивые женщины - берите все это. Я, ваш Президент, дарю это вам. Ну что, согласны?».

- Да, да, да! - раздались по всей пещере радостные крики народа.

- Тогда свяжите этих двух холуев и выбросите их из пещеры вон. А эту женщину, бывшую мою жену, возьмите себе на потеху. Я кончил.

«Да здравствует наш Президент!» - кричали люди. Вице - премьеры были тут же связаны, побиты камнями и брошены в пропасть. Оксану подвели ко мне.

- Ты неплохо усвоил мои уроки, - едва сдерживая свой гнев, сказала она.

- Ты не оправдала моего высокого доверия, - ответил я, – а за урок, что ж, спасибо. Теперь моей женой станет Наташа, а тебя я отдаю в руки людей.

- Прости меня!

- Я тебя прощаю!

Стоявшие позади мужчины схватили ее и потащили в угол пещеры, туда, где возле найденного вина веселилась толпа...

Стихия вскоре утихла, и наступило безмолвие. Я взял Наташу за руку, и мы вышли из пещеры.

Народ готовился к государственному празднику: выборам Президента и его инаугурации. По этому случаю, перед расчищенной от деревьев площадью, нам с Наташей построили временный дворец, в который поместили чудом сохранившуюся обстановку нашей старой резиденции. В отличие от своего прежнего, конструктивно несовершенного дворца, в новых апартаментах я приказал не выстраивать парадного зала и ограничился лишь небольшой прихожей. Кроме того, в целях безопасности, дверь в личные покои стала открываться лишь с моей стороны. Со стороны же прихожей перед ней стояло двое часовых с автоматами. Десять охранников стояли вокруг дворца и двое прятались в кустах позади его.

Я страшился новой измены, и поэтому заново переформировал свое правительство. Теперь его главным свойством стала придуманная мною система «сдержек и противовесов». Она заключалась в том, что в структуру исполнительной власти были введены две полностью нейтрализующие активность друг друга политические силы так, что ни одна из этих сил самостоятельно не могла что - либо предпринять. На каждую министерскую должность, в ранге министра, я назначил двух ненавидящих друг друга людей: самого министра и его первого заместителя, которые должны были отправлять эту должность поочередно. Естественно новый шеф, придя к управлению, сразу же отменял все распоряжения предыдущего, что как раз и гарантировало мой покой.

Сложнее обстояло дело с придворными интригами. В лояльность Наташи я верил: она не столь умна как Оксана, и к тому же была лишена всякого честолюбия. Вместе с тем мои планы требовали приближения ко мне многих других людей, нахождение которых возле меня отвечало бы духу моего нового президентства. И поэтому, я решил дать народу новую конституцию. Для чего? Во-первых, - нужно было создать аппарат Президента, где бы работали лично преданные мне люди и исполнявшие все мои приказания. (Правительство действовало бы только для того, чтобы списывать на него мои неудачи). Во - вторых, - важно было создать команду личных советников, которые бы доносили мне обо всей проявлениях недовольства во властной структуре. В - третьих, - это военная реформа. Оружие не должно находиться в руках народа. Оно также не должно концентрироваться и в руках одной силовой структуры. Следовательно, армия должна стать профессиональной и воевать в отведенные ей часы друг с другом мелкими подразделениями. Их начальникам я определил одинаковые высшие воинские звания, так что они будут лучше ненавидеть друг друга. В - четвертых, - это парламентская реформа. Президентский избирательный закон мне нравился, но то как решает важнейшие государственные вопросы народ, решительно не соответствовало цивилизованным нормам. Отныне, воля граждан должна формулироваться избираемым народом парламентом, чьи решения предлагались бы мне на рассмотрение. В - пятых, - конечно же, созрела реформа президентской формы правления в стране. Президентство, по моему мнению, должно стать пожизненным и наследуемым, но народ, к сожалению, еще к этому не был готов. Все эти вопросы, за исключением последнего, я собирался провести через референдум, который пройдет одновременно с моим вступлением в должность.

Своим главным препятствием я видел деятельность оппозиции. Моя бывшая жена объединила вокруг себя всех недовольных мною отщепенцев и объявила о создании партии Начала и Конца, программной целью которой значилось: спасение души каждого члена партии. В целях противодействия этой разлагающей реальную жизнь пропаганде, мне пришлось самому возглавить партию Развития и Прогресса, которая обещала своим членам богатство и здоровье. После создания моей партии влияние оппозиции резко снизилось, и Оксанина группировка погрузилась в пучину бесконечных разборок и склок.

Завершенность новой форме моего президентства могло придать ее освещение религией. Конечно, было бы неплохо найти того старика из Нового Афона. Но мои советники искали его, а тот как в воду канул. Так что пришлось довольствоваться помощью настоятеля единственного, к тому же и разрушенного, храма в стране. Тот оказался сговорчивым малым, и после того как мы в сжатые сроки заново отстроили собор, он согласился благословить меня на президентство...

Инаугурация должна была начаться через несколько минут. Белый конь, на котором я собирался выехать на площадь, уже бил от нетерпения копытами. Я сел в седло и кивнул головой Наташе. ²Вперед²,- скомандовал я самому себе. Конь рванул и вынес меня к толпе. Когда народ увидел меня - раздался шквал аплодисментов. Он долго не стихал, и мне пришлось поднятыми вверх руками просить у людей тишины.

- Дорогие соотечественники, - начал я. – В час горьких испытаний и невзгод вы выбираете меня своим Президентом. И я с гордостью и честью пронесу это звание через часы наших надежд, святых мгновений веры и любви. Я всегда и везде был с вами: мы вместе терпели от обрушившихся на наш остров стихий, вместе боролись с тянувшими нас в прошлое силами, вместе начали строить новую радостную жизнь. И во всем нам сопутствовала удача.

Сегодня, дорогие мои соотечественники, мы собрались на этой площади, чтобы сказать наше твердое Да! - всему, что было сделано раньше. Да! - сегодняшнему порядку и стабильности. Да! - нашей уверенности в завтрашнем дне.

Я!... Я, здесь, перед вами, клянусь, что не пожалею всех моих сил на благо моего народа. Я клянусь, до последней капли крови защищать новую Конституцию. Клянусь быть несгибаемым борцом за моральные устои нашего народа. Клянусь, клянусь, клянусь!

Знайте же, что пока мы вместе, ничто не угрожает порядку и стабильности в этой стране. Я - ваш Президент!

Согласны ли вы со мной?

- Да-а-а-а-а-а еще долго громыхало по площади до тех пор, пока, где - то вдалеке, не послышался звук трубы...

Сначала это был тонкий, даже немного жалобный звук, который я, поначалу, принял за пастушечью свирель. Но затем звук стал разрастаться, сопровождаясь далекими зарницами и отголосками грома. Небо заволокло тучами, и начался град. К нему прибавился дождь, сопровождаемый уже близкими разрывами молний и сильным ветром. На секунду мне показалось, что качнулась земля. «Черт знает что, - подумал я. – Испортили такой праздник». Народ стал расходиться и я, расстроенный, вернулся во дворец. Отдав лошадь караульному, я подошел к двери, ведущей в мои личные покои, отослал стражу, осмотрелся кругом и постучал условленным стуком. Наташа тут же открыла мне и, впустив, закрыла дверь на ключ. Она была явно напугана.

- Не волнуйся, моя девочка, - сказал я, сам не очень - то веря своим словам. – Все образуется, вот увидишь.

- Послушай, - обратилась она ко мне. – Давай уедем отсюда, насовсем. Пожалуйста, давай. Ты слышишь?

- Куда?

- Куда - нибудь.

- Глупая, мы никуда не сможем уехать.

- Почему?

- Да потому, что из этого мира, вообще, нет никакого выхода. Да и нас самих как будто бы и нет вовсе.

- И что же со всеми нами теперь будет?

- С каждым по-разному. Кому - то Бог даст шанс пребывать у ног своих, а кто - то примет страшные мучения. Помнишь, еще в том дворце Он дал нам возможность пойти за ним? А я не пошел - испугался смерти. Знаешь почему? Потому что мы все видим этот мир наизнанку. Мы считаем, что живем в этом мире, а на самом деле - он живет в нас. В любой миг он может покинуть и тебя, и меня. И кто знает, кого, когда и каким миром Бог наполнит вновь. То, что станет с этой землей - более менее известно всем, но что будет здесь с каждым из нас - известно лишь Ему одному.

- Зачем же тогда весь этот спектакль?

- Спектакль? Как ты это удачно сказала - спектакль, шоу. Шоу должно продолжаться.

- Почему?

- Потому что оно никогда не может закончиться, пока есть хотя бы один зритель.

- Что же будет дальше?

- Пойдем, посмотрим.

И мы вышли на площадь. На площади кипела кровь. Ее волнами заносило с моря на берег. Длинные огненные языки выползали из темных глубин и вжигались в прибрежный песок. Горели камни, и горела трава. Крошечные факелы вспыхивали и тут же гасли в наступившей тьме: так сгорали люди. Безумные, они бежали к воде, ища в ней спасение, и пили ее, и умирали от нее, как от отравы. И казалось, что не может больше быть спасения на этой земле ни для одной из живущих на ней тварей. Но из дыма, вдруг, появилась саранча, которая жалила только людей, причиняя им невыносимые страдания, и мучившиеся тогда возопили о смерти. Но смерть не пришла к ним тогда. Она появилась позже, в виде коней, из пастей которых выходил огонь, дым и сера. Среди живущих они уничтожили треть людей...

Но, наконец, на небе воссияла радуга, и занавес небесный, сжалившись, закрыл перед нами это действие. Дворец наш остался нетронут, лишь многие трупы людей, искавших спасение, остались в нем, производя невыносимый смрад. Лишь к вечеру мы с Наташей перетаскали их в овраг и засыпали землей. Всю ночь затем мы мыли и чистили наше жилище, и только перед утренней зарей я и Наташа дали себе отдых.

- Я должен идти, - сказал я потом Наташе.

- Куда? - спросила она.

- К тому, кто мне скажет, что я должен буду делать дальше.

- Я пойду с тобой.

- Нет.

- Почему?

- Мне ты больше не нужна. Твоя роль закончилась.

- Тогда я убью себя.

- Делай, как знаешь. Прощай.

Часть 2

Я шел на запад острова, спеша до утренней зари достичь берега моря. За этот день я, как и обещал тот старик, увидел многое, может быть даже слишком многое. Но я хотел увидеть все до конца, и чувствовал, что смогу это сделать.

Иоанн сидел на большом сером камне у самой воды и смотрел вдаль, кутаясь в вылинявший шерстяной плащ.

- Здравствуй, старик, - сказал я, подойдя к камню и дотронувшись до ноги Иоанна. – О чем ты думаешь?

- Сначала я думал о тебе, - ответил старик, - но сейчас мне вспомнился волхв Кинопс, когда - то похвалявшийся довести меня до гибели.

- Ты уготовил и мне его судьбу?

- Все происходит только по воле Божией.

- И жизнь, и смерть также в Его руках?

- Конечно. Однажды Он сказал мне, чтобы я находился здесь, пока Он не придет, и вот ты видишь меня здесь после стольких лет.

- И когда же Он придет?

- Тогда, когда ты сможешь понять, какой Он.

- Я уже многое понял.

- Понял? Что ж, посмотрим, что ты мне скажешь... Ну, например, ответь: «Думал ли ты, что живешь на самом деле, до того как встретил меня вчера утром?».

- Да.

- Согласен ли ты, что жил в казавшемся тебе реальном мире, где все было связано между собой законом необходимости?

- Да.

- Ты верил, что родился тридцать лет назад; ты верил, что еще за тридцать лет до этого случилась самая страшная на земле война; ты верил, что на свете существуют горы и моря, реки и пустыни?

- Я и сейчас в это верю, ведь наука свидетельствует о том, что так оно и есть на самом деле.

- Ты веришь в Бога?

- Да, верю. Но...

- Ты, действительно, веришь в Бога - творца всего сущего на земле, создавшего раз и навсегда этот понятный для тебя мир, где все, что существует - истинно и необходимо. Ведь верно? Тогда ответь, почему ты веришь во все это?

- Потому что так считают все. И то, что я вижу вокруг, убеждает меня в этом.

- А разве твой опыт не убеждал тебя ни раз, что Земля покоится на месте, а Солнце вращается вокруг нее.

- Я же говорил - человеческий разум доказал обратное.

- Значит ли это, что именно разумом мы постигаем мир.

- Да, конечно.

- Но думал ли ты о том, почему Бог скрыл от тебя многие свои тайны. Почему ученые потратили столько сил, чтобы раскрыть их малую часть?

- Нет.

- Думал ли ты когда - нибудь о несправедливости Божьей, о миллионах замученных и погибших от войн и болезней?

- Да.

- Было ли это, по-твоему, необходимым?

- Нет, не было.

- Значит ли все это, что Бог создал несовершенный и худший из миров, и сам не в силах больше ничего изменить в нем?

- Ему мешает Дьявол.

- Дьявол. Хорошо. И чтобы провести его, Бог послал сюда к нам своего сына в образе человеческом, который обманул Дьявола и вырвал нас из-под его власти. Так?

- Да.

- Но ведь все, что создано в мире - создано самим Богом. Зачем Ему было бороться с самим собой? Разве воля Его не безгранична?

- Может быть, Он сам ограничивает свою волю?

- Зачем?

- Я не знаю.

- Тогда, может быть, ты согласишься с тем, что существуют законы, в соответствии с которыми Бог может управлять этим миром?

- Пожалуй.

- Из этого следует, что все то, что произошло с тобой сегодня обусловлено этой закономерной необходимостью. Ты и с этим согласен?

- Получается, что так.

- Значит, когда ты пережил этот день и пришел к мысли об абсурдности этого мира, ты был не прав?

- Я не могу поверить в то, что должен согласиться с тобою. Покажи, в чем моя ошибка.

- Хорошо. Слушай. Помнишь, ты начал этот день спокойным и уверенным в себе: то, что тебе нужно было получить от этого мира, ты всегда надеялся получить, и ты почти не сомневался, что и в этот раз все будет именно так. Но твои надежды рассыпались, и в тебе родились тревога, страх. Твоя уверенность в привычном порядке вещей стала исчезать. И тогда, хоть ты этого и не заметил, Им тебе были даны новые глаза, которыми ты стал смотреть на этот мир. Что же ты увидел? А увидел ты события, которые действительно происходили или могли произойти, но только в чуть ином отрезке времени, чем в том, к которому ты привык. Ты стал свидетелем некоторых странностей, невероятных, с твоей точки зрения, но могущих быть в другие эпохи и в других землях. И это был уже новый для тебя мир, но с теми же знакомыми тебе людьми, природой и небом. Ты согласился жить в этом мире, потому что он был похож на твой прежний. Более того, ты достиг в нем гораздо большего, чем мог надеяться достичь ранее. Ты получил власть, волю управлять, и тебе очень захотелось ею воспользоваться. Ответь же мне: «Ты смог это сделать?».

- Нет.

- А знаешь, почему?

- То же, нет.

- Потому лишь, что твои новые глаза отринули от тебя всякую реальность, которая не могла жить и никогда не жила в абсурдной красоте привычного мира. В этом настоящем мире, который открылся тебе на самом деле, все происходит помимо простой воли и не имеет ни начала, ни конца, и следовательно, как бы, не существует. Тебе дано было понять это. Не знаю только, понял ли ты? Но если же ты все - таки захочешь меня спросить, что означает этот мир? Я тебе отвечу так: «Мир - это Бог».

- Прости, я не понимаю. Разве абсурдность мира говорит о неистинности, слагающих его вещей и событий.

- Любое событие - истинно, если мы допускаем, что оно происходит по произволу Божьему, помимо которого ничто не может происходить. Да, к примеру, Вторая Мировая война произошла в свое время, но этот факт не возвращает нас снова в абсурдный мир. Так, если Бог захочет вернуть нам ту эпоху, то мы увидим, что Он может все сделать иначе.

- Зачем же Ему миллионы жертв той войны?

- Для того, чтобы избавить нас от кошмара «вечных истин», показать абсурдность виденного нами, дать нам веру в то, что всё может быть изменено в любое время.

- Прости, я все еще не понимаю тебя. Но все же чувствую, что страшно будет находиться в том мире, переставшим быть абсурдным. Верни меня назад... Подожди...Нет, не надо. Я уже не смогу продолжать жить так, как жил раньше. Но я боюсь твоего Бога, и если я отдам себя в его руки, что же станет со мной?

- А вот это и есть - главный твой вопрос. Хорошо ли ты помнишь все то, что происходило с тобой?

- Да. И чтобы ни случилось потом, если ты сейчас спросишь меня: «Счастлив ли я был?» - я тебе отвечу: - «Без сомнения».

- А как бы ты ответил, если бы я спросил: «Был ли ты счастлив раньше?».

- Я бы ответил: «Нет».

- Ты знаешь, почему?

- Потому что я стал другим человеком.

- Нет, не человеком.

- Тогда, кем же?

- Зверем.

- Не понимаю, каким зверем?

- Тем, каким сделал тебя Бог - алчущим духовной пищи и не знающим, что такое смерть и время.

- Я не хочу быть зверем.

- Ты можешь стать Богом, после того как побудешь зверем, но после этого ты погибнешь.

- Неправда. Бог - всегда бессмертен.

- Не забывай, что Бог может сделать любого смертным. Ему достаточно возвратить тебя в твой мир, и тогда ты потеряешь возможность находиться у Его ног.

- Какова же будет Его воля в отношении меня?

- Я не знаю.

- Смогу ли я это узнать?

- Да, но только после уготованной тебе пытки. Если ты выдержишь ее, тебе - зверю, Всевышний даст заслуженный тобою корм - Истину, Настоящую Истину.

- Что же это за пытка?

- Тебе предстоит исполнить одну единственную заповедь Бога - возлюбить ближнего своего как самого себя.

- В чем же здесь пытка для меня?

- А в том, что сердце твое будет разрываться от горя, когда ты станешь убивать людей во имя их же блага.

- В чем вина этих людей?

- Настоящей вины на них нет, есть просто мелкие грехи. Но это все неважно. В твоих руках будет Меч, который тебе поручено принести в их Мир. Этим Мечом, приведя в исполнение волю Господа, и совершив свое дело, ты затем поймешь - какова эта воля. А теперь ступай, мне нужно побыть одному.

Подобрав спустившуюся с камня полу своего плаща, Иоанн поднялся и протянул свою руку к небу.

- Прощай, старик! - сказал ему я.

Он не ответил мне.

Я возвращался в город по берегу моря, тяжело ступая по мокрому, покрытому белой солью песку. Навстречу мне медленно разгоралось желтое спавшее в море солнце. Тучи исчезали под его парящими лучами и мелкими каплями опускались на озябшую за ночь землю. Ветра почти не было, лишь верхушки сосен едва колыхались высоко в небе. Начинался новый день. Я прибавил шаг, и чтобы согреться, пробежал те несколько метров, которые отделяли прибрежную полосу от уходившей вверх в кустарниковую чащу лестницы. Солнце еще не добралось туда, и очутившись в темноте, я сбавил шаг.

Наташу я увидел только тогда, когда она была уже передо мной. Казалось, она спала: ее веки были прикрыты, а на кончиках ресниц висели жемчужные капельки. С влажных волос под блузку стекала вода, которая, омыв тело девушки, собиралась под ее ногами. Она стояла неподвижно, похожая на античную статую, строгую и безжизненную, хранившую в своих чертах упрямую женскую красоту. Я положил на ее голову правую руку, и она открыла глаза.

- Пойдем со мной, - сказал я ей, бережно обняв ее мокрые плечи.

- Зачем ты вытащил меня оттуда? - Спросила она, рукой показывая в сторону моря.

- Ты нужна мне.

- Но, кто ты?

- Твой спаситель.

Она положила ладони мне на лицо, а затем опустила голову на грудь...

Мы завтракали в кафе, расположенном на центральной площади города под тенью широких пальмовых листьев, и в тот момент ожидали заказанную кока - колу со льдом, когда неожиданно появилась Оксана. Она села за наш столик, и по её не накрашенным глазам было видно, что она только что проснулась.

- Где ты была? - набросилась та на Наташу.

- Я не помню, - ответила она. - Знаю лишь, что этот человек вытащил меня из моря.

- Я всегда говорила, что твои ночные купания до добра не доведут, - с видимым раздражением фыркнула Оксана. – Не забудь, сегодня днем нам нужно выступать, а вечером у тебя клиент.

- Я помню, - проговорила Наташа.

- Весь этот день она будет со мной, - как бы, между прочим, сказал я.

Оксана удивленно пожала плечами, поднялась и ушла.

- Сейчас она позовет двух вышибал из варьете Мистакоса, так что тебе не сдобровать, - равнодушно заметила Наташа.

Действительно, уже через минуту за моей спиной встали два амбала, которые предложили мне подняться и пройти вслед за ними. Я вышел из-за стола и повернулся к своим противникам лицом: к своему удивлению я узнал в них моих бывших вице - премьеров, тех же - лощеных и уверенных в себе подонков.

- Пройдемте с нами, - проговорил один из них и указал пальцем куда - то в сторону.

- Что ж, я не против, - ответил я и обернулся к Наташе с тем, чтобы попросить ее подождать меня за столиком.

Но в этот момент в меня вонзился прекрасно тренированный кулак, который провернувшись во мне, вызвал сильнейшую боль в области почек. Наташа закричала, а я упал на стол и стал медленно сваливаться с него, увлекая за собой неубранные тарелки. Лишь там под столом, и то только через несколько минут мне, наконец, удалось прийти в себя. Когда я поднялся, эти двое вместе с Наташей спускались вниз по лесенке, ведущей из кафе на площадь.

- Стойте, - закричал я, и, видя, что они не обращают на меня никакого внимания, заорал еще громче. – Стоять! Что б вам провалиться на этом месте.

- Ты это кому сказал, сволочь? – вежливо поинтересовался один из амбалов.

- Вам обоим, - заметил я, и в ту же секунду увидел, что их не стало: Наташа стояла одна и удивленно озиралась кругом.

Я протер глаза, положил на столик деньги и поспешил к ней.

- Куда они пропали? - испуганно спросила Наташа.

- Если бы я знал, - ответил я, все еще не веря в происходящее, и продолжая внимательно осматривать площадь. Но на ней никого не было: так что, ни на появление этих двух людей, ни на их исчезновение никто не обратил ни малейшего внимания.

- Пойдем отсюда, - наконец, промолвил я, и взяв Наташу за руку, повел ее в сторону пристани.

- Куда мы идем? - Через несколько минут спросила она.

- Тебе нужно уехать с этого острова.

- Но у меня нет ни денег, ни документов.

- Где же они?

- У моего хозяина, Мистакоса. Он сказал, что вернет их, если я в течение месяца буду жить в его доме, выполняя обязанности служанки и наложницы.

- А чем ты занималась раньше?

- Это долгая история.

- Ничего, давай, я послушаю.

- Ну, в общем, мы с Оксаной приехали сюда работать танцовщицами в варьете этого слюнявого нахала. Оговоренные в контракте деньги он платил нам исправно, но вскоре обнаружилось, что на жизнь их попросту не хватает. И вот однажды он пришел к нам и предложил провести вечер с его друзьями. Мы согласились, а на следующий день Мистакос выдал нам по пять долларов и сказал, что мы станем получать в десять раз больше, если не будем ни в чем отказывать, ни ему, ни его товарищам. Оксана согласилась, а я нет. И тогда он украл у меня деньги и документы, а потом сказал, что не выпустит меня с острова, до тех пор, пока я не соглашусь.

- Почему же ты не обратилась в полицию?

- В полицию? Да там бы меня заставили делать то же самое, но уже совершенно бесплатно.

- Ну, это мы еще посмотрим.

Свернув с дороги на пристань, мы шагнули на проложенную под сенью разлапистых елей бетонную дорожку и прошли по ней по направлению к белому, как впрочем, и все дома на этом острове, зданию муниципальной полиции. Возле входа, подпирая обшарпанную колонну, стоял огромный, заросший черной бородой детина, который курил толстую длинную сигару и смачно сплевывал себе под ноги. За исключением форменной фуражки, кажется, более ничего не выдавало в нем принадлежности к органам правопорядка. Узкая майка и завернутые почти до колен хлопчатобумажные штаны доблестного стража, по идее, должны были озадачивать посетителей этого учреждения, однако этого не происходило, и на наших глазах, не обращая никакого внимания на полицейского, в здание прошел православный священник довольно преклонных лет. Мы вошли вслед за ним, поднялись на второй этаж и одновременно оказались возле кабинета начальника местной полиции. Вскоре дверь распахнулась перед какой - то заплаканной девушкой, и выпустив ее, мы втроем прошли в приемную. Секретарь - грузная пожилая женщина, опросила нас о цели визита (священник - настоятель монастыря Святого Иоанна оказывается пришел поблагодарить за деньги переданные ему на отделку часовни, которые полиция получила после продажи на черном рынке конфискованной ею контрабанды). Затем она прошла в кабинет и через несколько минут вышла оттуда, пригласив нас войти.

К моему безмерному удивлению начальник полиции был как две капли воды похож на стоявшего у входа в здание урода. Конечно же, он был одет по всей соответствующей форме - красивой и яркой, но что-то медведе подобное было в них обоих: грузность, волосатость и какое - то косолапое достоинство: «Может быть, эта профессия так подчас физически роднит людей?» - подумал я. Мистика какая-то. Может быть родственные связи?

Но мои размышления оборвал, обращенный к нам вопрос начальника полиции. Если опустить несколько оскорбительных для нас замечаний, то он звучал примерно так: «Какого черта вам здесь нужно?».

Я довольно бессвязно, удивляясь напавшей на меня робости, стал излагать суть Наташиного дела, но не успел добраться и до середины, как полицейский остановил меня.

- Короче, ты хочешь, чтобы я поверил тебе и этой шлюхе и бросил тень на гражданина нашего острова. Ведь так?

Не дожидаясь ответа, он приказал мне предъявить документы. Внимательно изучив их, начальник местной полиции с удивлением посмотрел на меня.

- Надо же, всего полчаса назад, сюда, через Интерпол, ко мне пришел запрос о твоей выдаче туркам, и вот ты уже здесь. Чудеса. Послушай, тебе ведь совсем не хочется сидеть в турецкой тюрьме, так? Я не люблю турок, и может быть и не стану выписывать ордер на твой арест, но тогда ты должен оказать мне небольшую услугу.

- Какую же? - поинтересовался я.

- Так, ерунда. Пусть твоя девочка обслужит меня по высшему разряду, и ты свободен.

Я довольно долго ковырялся с ответом, пока смог подобрать соответствующую греческую фразу, тонко передающую все оттенки русского выражения: «А пошел ты...». Его реакция была незамедлительной, и явившийся на крик полицейский выслушал лишь две незамысловатые фразы: «Этого в карцер, а ту тварь - выкинуть к чертям собачим». Приказы на этом острове исполнялись быстро, и все сделалось, так как он сказал уже через полторы минуты.

Помещение, в котором я очутился, представляло собой пустую клетку небольших размеров и с большим глиняным горшком в углу для отправления естественных надобностей. Часов пять я просидел на бетонном полу, упершись руками в боковые каменные стены. Наконец послышался шум, окно в решетке скрипнуло, и мне на длинной лопате протянули миску с какой - то бурдой. На вопрос о том, когда меня отсюда выпустят, я ответа не получил.

Мне стало страшно: я всегда избегал замкнутых пространств, но это был первый случай, когда я почувствовал, что могу сойти с ума от ужаса. Раньше, где - нибудь в переполненном метро или магазине, я мог убедить себя в том, что мой страх пройдет, когда откроют двери и схлынет толпа. Но сейчас безысходность буквально схватила меня за горло, и я, теряя сознание, закричал.

Очнулся я на том же бетонном полу, в той же клетке, но что мне нужно делать, я уже знал.

«Да разрушаться эти стены», - сказал я и закрыл глаза.

Сколько прошло времени после этого, я не знаю. Помню лишь, что под каплями дождя шуршала пыль, и я с нетерпением ждал, когда она, наконец, вся осядет. Затем, я почувствовал, что нахожусь на вершине пирамиды, форму которой странным образам приняли обломки здания. Вокруг меня собирался народ, привлеченный грохотом рухнувшей тюрьмы. Люди молча подходили и останавливались невдалеке, напряженно всматриваясь в открывавшуюся перед ними картину. Вскинув вверх руки, я остановил падающий на землю дождь и начал говорить.

- Я пришел к вам, чтобы подарить Царство Божие. Да, Царство Божие. Сегодня. Сейчас. Царство Божие не ждут - для него нет ни вчерашнего, ни завтрашнего дня, и через тысячу лет оно не грянет, ибо оно есть опыт вашего сердца: оно повсюду, оно нигде. Для видящего сердца не существует смерти, потому что она принадлежит лишь кажущемуся миру, от которого только та польза, что в нем вы сможете отыскать свою веру. Вера - вот, что принес в наш мир Христос, но много ль стало таких, кто понял смысл этой веры и стал истинным христианином. Я утверждаю, что Христос до сего дня есть единственный христианин, вопиющий нам о царстве Божием и подаривший нам истинную веру, веру в то, что каждый наш миг мы должны ощущать себя живущими на небесах и в вечности.

Кто скажет мне, что он принял этот дар божий, а не отверг его в слепоте своей, не выбросил как камень на пыльную дорогу. Кто, скажите, из вас по-настоящему любит свою веру и не боится, втайне, того что она бесплодна и не спасет его? Я отвечу вам: «Никто». Почему? Да потому, что вы опутаны сетями, которые накинули на вас ничтожные священнослужители, находящие пищу в грехах ваших. Покажите мне в Святом Писании слово грех. Кто мне укажет на понятия вины и наказания. Кто докажет мне, что Царство Божие есть награда: не греши и будет оно тебе. Я говорю вам - все это ложь, ложь и еще раз ложь. Райское блаженство не обещают и не связывают с выполнением условий: блаженство это - единственная реальность, открытая вам Иисусом Христом. Скажите же мне тогда, жители этого острова, зачем вы отдали себя под власть жрецам, которые поработили вас жестокими орудиями «страшного суда», «бессмертия души», «спасением безгрешной жизни?».

Ваша вера и только она откроет дверь в Царство Божие, та вера, путь к которой был дарован нам сыном Божиим. Он жил, и он умер, и он жил и умер так, как он учил: не ради искупления грехов людских, а для того чтобы показать нам то, как надо жить. Пройдя через наш мир, он остался чистым. Так останемся чистыми и мы. Не будем противиться, гневаться, будем любить ненавидящих нас и вознесемся на небо на третий день после конца своего земного пути. Рабство, в котором вы все пребываете, есть не только духовное, но и телесное. Скажите мне: «Почему вы отдали себя под власть правителей, бесстыдно называющих себя христианами, принуждающих вас к тому, что им угодно?». Вы жалкие налогоплательщики в мирное время и пушечное мясо - в военное. Вы - рабочий скот для своих хозяев и рабы ваших жен и прихотей. Вы - жалкие завистники и трусливые крысы, надеющиеся отсидеться за толстыми стенами ваших убогих хижин. Вы - безумные накопители мирских благ и жалкие их растратчики. Пройдет быть может один день, и вы лишитесь всего этого. Так почему же вы живете так, как будто ничего этого не знаете. Почему никто из вас не видит всего безумия такой жизни? Очнитесь. Станьте свободными и сильными, ибо скоро наступит час ваш.

Я пришел, чтобы указать вам Путь. Данной мне волей - видеть судьбу каждого из вас, я помогу вступить на него каждому. Но не всем будет суждено пройти по нему, так как сделал это Иисус: кому - то предопределено стать великой жертвой гнева Божьего, ибо и в гневе и любви - Слава Его. Я, и только я, буду страдать за этих людей, и сердце мое будет разрываться от горя. Но помните: данный мне меч всегда будет остр и тверд. Теперь и всегда здесь будет жить только одна моя воля. Аминь.

По твердеющим под моими ногами обломкам тюрьмы я спустился вниз, сделал несколько шагов в сторону моря и затем опустился на пахнущую можжевеловыми шишками землю. Было очень хорошо: и прежде всего на душе. Я слышал пение птиц, и все, казалось, было уже в прошлом. Поверьте, я сказал все что хотел и больше ни слова не мог прибавить к уже сказанному, но несмотря ни на что, сейчас, мне становились почти безразличными все те люди, которым я обещал спасение. Радовало лишь то, что тело мое снова подчиняется мне: я отдыхаю, и зной перестает докучать, сменяясь зябкой прохладой, окутывающей меня в этой пахучей смолистой тени.

Подошла Наташа. Она опустилась на колени, разбросав свои пышные темные волосы по моим босым ногам.

- Я люблю тебя, Наташа, - сказал я.

- Я тебя тоже, - ответила она.

- Я поделюсь с тобой своею силой, иначе мне будет очень трудно одному.

- Поступай со мной так, как считаешь нужным.

- Я люблю тебя.

Вскоре к нам подошла толпа людей. В их руках были камни и увесистые дубины, и они явно намеревались расправиться с нами. «Господи, какие они дураки, - подумал я. – Ведь ни они были мне нужны, а те, кто стоял за их спинами. Но чтобы проложить к ним дорогу, мне придется уничтожить этих несчастных». К слову сказать, они очень быстро вспыхнули и сгорели как свечи, так что не отняли у меня слишком много времени. Затем я встал и сказал, чтобы те, кто меня слышит, следовали за мной.

Через час мы с Наташей стояли у подножия, возвышавшейся над островом горы. Наступила тишина, и я, обращаясь в окружающую меня пустоту, сказал: «Те, кто слышат меня - появитесь пред очами моими». В ответ ко мне шагнули триста юношей и девушек, которые остановились и преклонили колени.

- Мы приветствуем вас - сыновья и дочери наши, - сказал я, протягивая к ним руки. – Радуйтесь, ибо вам надлежит творить историю своего народа. Вы поверили мне и стали избранными мною. Пусть каждый из вас приведет ко мне еще двух человек, и на них также опуститься благодать моя. Все вы станете кастой «избранных», людьми, которым будет суждено разделить с нами Царство Божие. Ступайте, я буду ждать вас в час, когда из этой горы выльется огонь, который пожрет многих обреченных на гибель. Так что поторопитесь. А теперь оставьте нас, мы хотим побыть одни.

Нам не пришлось слишком долго наслаждаться одиночеством. Вулкан, как я и предсказывал, испепелил поселок Скала на западе острова, и вскоре передо мной стояли губернатор и руководители двух самых влиятельных политических партий Патмоса.

- Садитесь, - сказал я им. – Все ли из вас имеют поручительства от последователей моих?

- Да, - ответили они.

- Хорошо. Назовите тогда ваши имена.

Вперед вышел грузный мужчина в черной тройке и важно произнес: Андреас Спитакос, губернатор Патмоса, член парламента Греции.

- Ты не нужен мне, Андреас Спитакос, член парламента Греции, - ответил я, после чего тот исчез, растворившись в неподвижном от изнуряющего зноя воздухе. – Теперь говорите вы, - обратился я к онемевшим от ужаса представителям местных политических сил.

- Мирдотакис - председатель местного отделения партии «Всегреческого социалистического возрождения», - не без труда выговорил один.

- Сармадис - партия «Новая демократия», - представился второй.

- Прекрасно, - заметил я. – Надеюсь, вы оба любите свой родной остров - Патмос.

- Конечно, безусловно, - в один голос закричали они.

- Согласны ли вы с моим предназначением здесь? - спросил я.

- У нас нет никаких сомнений в этом, - подтвердили партийные деятели.

- Тогда выслушайте внимательно и точно исполните все то, что я вам скажу. Итак, остров Патмос с этой минуты объявляется независимой страной. Впервые со времен Великого Рима мы вместе с вами здесь обустроим государство, которое станет прямым наследником славы Римской Империи и продолжателем дела Святого Петра. Знайте, Богу стало угодно так, что в то время, когда Ватикан погряз в ереси и заблуждениях, Константинополь стонет под властью турок, а Москва - унижена и беззащитна перед свалившимися на нее несчастиями, только нам теперь надлежит нести в руках великое знамя Христа. Так будем же достойны нашей великой миссии. Сейчас, ты - Сармадис, и ты - Мирдотакис соберете на свое первое заседание Сенат Нового Рима, куда войдут избранные мною триста юношей и девушек, которым я вверяю всю заботу о новом государстве. Вас же - я назначаю консулами - верховными правителями нашей страны с правами всей полноты, возлагаемой на вас власти, в соответствии с волей Сената и моими ордонансами. Кроме того на вас, а также ваших помощников - преторов будет распространено право именоваться членами Сената.

Запоминайте. Первое, что вам надлежит сделать - это объявить всему миру, и прежде всего Греции о нашей независимости. Второе, - организовать перепись населения с целью выявить среди свободных граждан тех, кто склонен: к военному делу, строительству, наукам и искусствам. Третье, - назначить преторов, ответственных за каждый участок управления государством, главными из которых я считаю: строительство храмов, оборона, воспитание и управление хозяйством. Четвертое, - обратиться к народам и парламентам стран мира, и прежде всего Греции и Турции с просьбой о признании нашего государства. И в-пятых, - принять сенатский указ о предоставлении мне «диктаторских» прав на то время, когда я сам объявлю о том, что хочу ими воспользоваться. Итак, на этом все. Ступайте с миром. Да, чуть не забыл, - не позднее чем через час приготовьте для нас с Наташей губернаторский дворец в Хире. Именно туда вам надлежит в скором времени явиться с докладом о проделанной работе. Вот теперь действительно все. Прощайте. Да хранит вас Господь.

Новоиспеченные консулы ушли, и мы остались одни.

- Послушай, - сказала Наташа, - ты не боишься того, что может вслед за этим произойти?

- Понимаешь, - ответил я, - это, в принципе, неважно. Главное - же то, что все события, которые произойдут сейчас, окажутся возможными.

Губернаторский дворец в Хире был великолепен. Он стоял на небольшой возвышенности, чуть к востоку от самого города и своими южными окнами смотрел на море. Монастырь Святого Иоанна находился неподалеку в соседней бухте, и оттуда к нам вела, выложенная щебнем дорога. С самим городом дворец связывало бетонное шоссе, проходившее по красивейшим в мире местам. Внутреннее убранство дворца было строго выдержано в соответствии со стандартами европейской деловой моды, вошедшей в употребление после приема Греции в Европейский Союз. Было очевидно, что на отделку резиденции губернатора пошла значительная доля доходов острова. Личные апартаменты не были столь великолепны, но это объяснялось лишь свойственной грекам неряшливостью. Многие, по-настоящему, ценные предметы, в большинстве своем взятые, по-видимому, в местном музее были расположены крайне неинтересно и производили впечатление дешевых подделок. Так, в центре буквально всех предназначенных для личных покоев губернатора комнат почему - то стояли аляповатые турецкие диваны, которые начисто скрывали от искушенного зрителя древнегреческий мрамор и бронзу - истинные шедевры моего нового жилища. Отдав необходимые в этой связи распоряжения, мы с Наташей объявили о времени начала в резиденции первого официального государственного приема.

В указанный час делегация Сената в полном составе находилась в зале для приемов. Вначале выступили оба консула, которые рассказали о тех первоочередных мерах, которые ими были приняты с наступлением новой эры в жизни острова. Из числа одобренных нами реформ можно выделить следующие: введение формы государственного устройства по образцу древнего республиканского Рима с предоставлением мне отсроченных диктаторских прав и должности цензора; указ о слиянии христианской церкви и государства; указ об отнесении граждан острова к четырем разрядам: воинов, строителей, ученых и философов с определением круга их прав и обязанностей; текст обращения к парламентам и народам мира с просьбой о признании и поддержке. Мною также были одобрены четыре кандидатуры на должности преторов для каждого разряда. Единственное наложенное мною «вето» приходилось на указ о введении гражданства острова. Так, согласно проекту, оно давалось лишь жителям острова, находящимся на нем в день провозглашения независимости. Я же предложил считать гражданами Нового Рима всех людей, живущих или прибывших на остров, когда - либо и прошедших испытательный период - сорок два месяца, во время которого их жизнь и имущество поступали в мое полное распоряжение. Данная мера, впрочем, не касалась - членов Сената и их помощников. (Сенаторы единогласно одобрили мой проект указа).

Затем состоялись выступления преторов.

Первым выступил претор гражданского разряда философов, в руки которого я намеревался передать все текущие вопросы управления государством. Вначале претор рассказал о реакции мирового сообщества на появление нового государства. Как я и ожидал, первым откликнулось греческое правительство, которое заклеймило меня в качестве опасного бунтовщика и обещало прислать вооруженный отряд для восстановления «законного порядка на острове». Затем было зачитано заявление турецкого правительства о нашей полной поддержке и признании. Другие государства предпочли для себя тактику выжидательного молчания.

Что же касается простых людей, то в сердцах тысяч мое Слово зажгло пламя Веры, которое подвигло их принять личное участие в оказании нам помощи. В этой связи, дабы оградить нас от перенаселенности, претор предложил ввести абсорбционные квоты для каждого разряда, с чем я, конечно же, согласился.

В выступлении военного претора особое внимание было обращено на предлагаемые им меры по отражению возможной греческой агрессии против острова. Они включали в себя: зачисление в военный разряд две трети граждан, проходящих испытательный срок, расширение за счет других разрядов квоты на абсорбцию, ускоренное обучение новобранцев военной подготовке, планы по развитию военной инфраструктуры острова. В этой связи претор предложил согласиться принять предложение турок о направлении на остров их военных инструкторов и взятие нами в аренду значительного количества турецкой военной техники. Переговоры с турками по данному вопросу я предложил возложить на обоих консулов.

Выступление претора разряда строителей было посвящено планам создания памятников архитектуры, призванных возвеличить новое государство. По заявлению оратора, из-за огромного объема земляных работ и многочисленных случаев отказа граждан от их добровольного выполнения, воплощение в жизнь большинства проектов грозило затянуться. Особое раздражение во мне вызывал срыв сроков строительства Собора Святого Иоанна, призванного стать самым большим христианским храмом в мире. Для решения данной проблемы, а также в целях создания на острове необходимого запаса рабочей силы, я предложил передать в подчинение разряда философов, создаваемую новую категорию граждан из числа лиц бессрочно лишенных своих гражданских прав. Данное лишение прав должно, по моему мнению, должно оформляться в каждом конкретном случае сенатским указом на основании применения к отдельным лицам перечня государственных преступлений. В целях выполнения данного указа военному претору было предложено создать корпус стражей христианской революции.

Претор разряда ученых в своем выступлении обратил особое внимание на реформу системы образования на острове, в связи с выполнением указа о слиянии церкви и государства. Сославшись на нехватку квалифицированных кадров, оратор предложил использовать в качестве учителей богословия, монахов монастыря Святого Иоанна. Предложение было принято, а самому претору было предложено провести переговоры с монахами.

В своем заключительном слове я указал на важность проведения воспитательной работы среди граждан острова и акцентировал внимание слушателей на необходимости неукоснительного выполнения всеми десяти божественных заповедей. В этой связи я предложил дополнить соответствующим образом перечень государственных преступлений и обратился к сенаторам с просьбой: вместе со своими помощниками обойти всех жителей острова и объяснить каждому всю важность проводимых нами мероприятий.

После этого прием был объявлен завершенным.

Мы с Наташей стояли на балконе и смотрели на расстилающееся перед нами огромное голубое море. Сегодня оно было спокойно: ласково набегали на прибрежные камни небольшие волны, опутывая остров мелкой серебристой пеной, кружили чайки, пронзительно крича друг на друга, растаскивая остатки рыб, брошенных рыбаками, жгучее солнце и капризный ветер золотили плывущие по небу ватные комочки облаков...

В балконную дверь постучали, и она открылась. Вошла Оксана, которая, как было видно, собиралась что - то сказать. Но затем она, очевидно, смутилась и поэтому осталась стоять молча.

- Зачем ты пришла? - спросил ее я.

- Я думала, что могу быть вам полезной, - ответила она.

- К какому разряду граждан ты приписана?

- Я - раба у философов.

- Чего же ты хочешь?

- Вести ваше домашнее хозяйство, поддерживать порядок и покой во дворце, выполнять все твои желания.

- Хорошо, я беру тебя. Теперь же ступай с богом.

Оксана низко поклонилась и ушла.

- Скажи, - начала говорить Наташа, - почему ты требуешь от людей выполнять то, что ты задумал? Разве твоей силы недостаточно, чтобы все разом стало так, как хочешь ты?

- Моим силам существует предел. Я могу лишь делать то, что причинит мне страдания, которые не могут быть беспредельны. И поэтому, сил моих должно хватить на все время моей миссии.

- Теперь я поняла. Разреши мне задать тебе еще один вопрос.

- Да.

- Скажи, эти люди, они понимают то, что они делают?

- Конечно. Раз я с ними - их мир реален. Они не страшатся смерти, их не пугает жизнь. Пока живет их вера, и они чувствуют на себе мою волю Царство Божие живет в их сердцах.

- Но что будет с ними потом?

- Каждый получит то, что ему предопределено.

- Кем же?

- Мною, до тех пор, пока я здесь.

Я, Наташа и Оксана - в одной машине и десять охранников из корпуса стражей христианской революции - в двух других, ехали в монастырь Святого Иоанна. Причиной поездки послужило то, что претору разряда ученых так и не удалось договориться с монахами об их преподавании в школах, так как, по заявлению претора, они обиделись на слова, сказанные мною в адрес всех священнослужителей в памятной речи на развалинах тюрьмы.

Мы въехали во двор монастыря и остановились в центре небольшого дворика, окруженного со всех сторон каменной стеной. Вскоре к нам подошел настоятель монастыря, который спросил о цели нашего визита.

- Мы прибыли для того, - начал я, - чтобы выяснить причину невыполнения вами сенатского указа.

- Ни твои ордонансы, ни сенатские указы мы не считаем обязательными для себя, - ответил настоятель и затем продолжил. – Мы подчиняемся более высокой власти.

- Той, пустоту веры в которую вы тщетно пытаетесь заполнить размышлениями о ней, умерщвляя никому ненужной плоти. Ведь так? - зло заметил я.

- Я не стану спорить с тобой, - с ненавистью в голосе сказал настоятель. – Ты - еретик. И слова твои, и дела - суть ересь.

- Досадно, что это все, что ты можешь мне сказать, - с горечью заметил я. –- Мне очень жаль тебя старик, также как и всех других обитателей монастыря, но вы обидели нас, встали на пути моей воли, и поэтому должны будете разделить судьбу того человека, который еще недавно был вашим настоятелем и погиб, как вы знаете, под обломками, освященной вами же тюрьмы.

Всего монахов было двадцать шесть человек. Всех их стражи сковали одной цепью и образовали из них круг, в середине которого я распорядился поставить дубовый столб и вбить в него на разной высоте двадцать шесть железных скоб. От них к каждому из монахов шла отдельная цепочка, удерживающая его в пределах круга. Затем пространство вокруг столба быстро наполнили сухими ветками, а самих монахов облили из канистр бензином.

- Почему ты просто не уничтожишь их? - спросила меня Наташа.

- Они назвали меня еретиком, - ответил я. – Так пусть же теперь сами побудут в шкуре тех, кого они раньше уничтожали с гораздо большей жестокостью.

Я сделал взмах рукой, и костер запылал.

Вернувшись в резиденцию, я своим ордонансом сместил с должности претора по науке и назначил на его место вновь пребывшего из России богослова, который привез с собой тысячу готовых к преподаванию учителей и в короткое время представил мне на утверждение план реформы всей системы образования. Сенат одобрил его, но как мне потом сказала Оксана, некоторые из местных сенаторов выказали неудовольствие назначением на столь высокий пост чужеземца. Но все это пока мало беспокоило меня - гораздо более тревожные вести поступали от претора обороны. Так, в нашем распоряжении имелись вполне достоверные сведения о готовящейся атаке греческих войск на остров. Сенат в этой связи объявил частичную мобилизацию, коснувшуюся пока только граждан разряда воинов и лиц, лишенных бессрочно своих гражданских прав. Несмотря на то, что турки вначале действительно оказали нам военно-техническую помощь, затем она была фактически свернута. Инструкторы покинули остров и попытались также вывести часть военной техники. Мы не дали им этого сделать, и как потом узнали консулы: турецкие военные были страшно огорчены этим фактом, поскольку уже пообещали вернуть это оружие некоторым могущественным странам. Тем не менее, даже в этих условиях, при поддержке наших друзей, прибывавших из-за рубежа, нам удалось в короткие сроки создать вполне боеспособную армию, а также развернуть широкую сеть заградительных инженерных сооружений. Кроме того, мы успели обучить солдат владению современным оружием, развернуть систему ПВО и закончить строительство аэродрома и военно-морской базы...

Мы с Наташей наблюдали за строительством на месте поселка Скала моей новой летней резиденции, а также грандиозного храма Святого Апостола Павла, когда со мной по телефону связался консул Мирдотакис и сообщил о высадке греческого морского десанта в Хире и воздушного - в районе моей старой резиденции. Поручив ему командование над всей армией, а консулу Сармадису порекомендовав сосредоточиться на техническом обеспечении наших легионов, я по местному телевидению объявил о всеобщей мобилизации населения и создании нового совещательного органа Высшего Совета Обороны, куда вошли лишь консулы, преторы и несколько влиятельных сенаторов. Взяв на себя диктаторские полномочия, я в качестве первоочередных мер объявил об роспуске Сената и введении всеобщей воинской и трудовой повинности. После чего я и Наташа укрылись в летней резиденции.

Вести с фронта приходили неутешительные: введя в бой чуть ли не всю национальную армию, враг сумел занять нашу столицу, блокировал бывший губернаторский дворец, и развивая достигнутый успех вышел к узкому перешейку, отделяющему центр острова от южной его части. Но самым неприятным стало известие о том, что консул Сармадис оказался изменником, который перешел на сторону врага и принялся формировать в помощь захватчикам ополчение из местных граждан. Положение становилось критическим, и тогда я собрал Высший Совет Обороны.

Совет собрался в алтарной части недостроенного Собора Святого Апостола Павла. И хотя на него расходовалось меньше сил и средств, чем на строительство Собора Святого Иоанна, высота храмовых перекрытий уже сегодня превосходила размеры всем известной Эйфелевой Башни. Для его отделки использовали, привозимый с Крита голубой мрамор, и поэтому издали Собор казался, взметнувшейся вверх огромной волной. Через пустые окна до нас доносились возбужденные голоса граждан, вооруженных и готовых пойти в бой по моему приказу. Казалось, что эти голоса медленно втекали в храм, и заполняя его, устремлялись вверх, унося туда боль и надежду самых счастливых на свете людей.

Мы долго не открывали заседание Совета, находясь в странном оцепенении. Все понимали, что нам нужно будет пойти на жертвы, великие жертвы, и мы были уверены в правильности избранного пути, но что - то продолжало удерживать нас. Шагая в раздумьях по мраморному мозаичному полу, я подошел к окну, и стараясь, чтобы меня не заметили снаружи, тихонько выглянул. Там я увидел лица людей, людей поверивших мне и готовых пойти на смерть во имя понятных им идеалов. И я восхитился их верой и вновь почувствовал в себе силу, воплощавшуюся во власти над этими людьми.

Заседание началось выступлением Мирдотакиса, который на большой топографической карте показал расположение войск противника, а также линию нашей обороны. Из его объяснений выходило следующее: если в ближайшие часы враг успеет нанести лобовой удар по перешейку между югом и центром острова, он вслед за этим сможет разорвать всю нашу оборонительную систему. Помешать этому, по его мнению, может только скорейшее создание глубоко эшелонированной обороны на указанном участке с тем, чтобы на условиях встречного боя, координируя свои действия с находящимся в окружении в районе моей резиденции легионом стражей революции, осуществить затем прорыв через перешеек с последующим выходом на столицу.

По моему мнению, этот план означал затяжную войну, что в условиях блокады острова было равносильно поражению. Когда я высказал мои сомнения присутствующим, то наступила тишина: возражать мне никто не решился, и поэтому члены Совета стали ждать моего выступления. Но все, что хотел сказать я, за меня неожиданно сказала Наташа. Попросив слова, она начала говорить тихим голосом:

- Братья! Да, это - правда: наш враг очень силен. Но он не там, где мы его ищем. Наш настоящий враг - неверие и страх. Мы расцениваем наши шансы на весах удачи, в то время, когда сегодня мы, и только мы, можем направлять судьбу туда, куда хотим сами. Нам предлагают принять правила игры наших врагов, но не безумство ли это? Уподобить нас - бессмертных этому живому тлену, дерзнувшему стать нашим противником. Разве их участь нам не ясна? Необходимо лишь слово, одно лишь слово, чтобы герои, стоящие за этими стенами, двинулись вперед и обратили в прах этих ничтожных червей. Так дайте же его людям!

Затем вновь наступила тишина, продлившаяся, впрочем, недолго: за стенами Собора стал нарастать шум, который отдавался внутри гулким эхом.

- Что ж сказано вполне достаточно, - подытожил я. Предстоит славная и великая битва. И с именем Божием мы все пойдем в этот бой. В войска сейчас же отправьте мой приказ:

«Нанести артиллеристский удар по перешейку. Всю боевую мощь направить на врага в лоб. Легиону стражей ударить с тыла. Авиации атаковать транспорта, зажечь в море танкеры противника и разбомбить порт Хиры. Диверсантным группам за линией фронта применить все запасы химического и бактериологического оружия. Пленных не брать. Изменников сжигать. Вперед. С Богом!».

Ровно через час началась эта красивая и славная битва. Длилась она восемь часов. Мы потеряли три четверти своих воинов и победили.

В столицу наши части вступили уже за полночь. Мы очень спешили: в порту все еще грузились в транспорта деморализованные части противника. Кроме того, нужно было успеть локализовать источники эпидемии сибирской язвы и сжечь все живое, оказавшееся в районе применения бактериологического оружия. В отличие от него, химоружие показало большую эффективность из-за своего быстрого воздействия на солдат противника. (Их трупы буквально покрывали окрестности Хиры). Именно с его помощью три легиона стражников христианской революции смогли пройти через вражеские порядки как горячий нож сквозь масло и подавили у противника своим бесстрашием всякую волю к сопротивлению, что в конечном итоге и стало причиной нашей победы. В городе, от моего имени, им была объявлена благодарность и предоставлен отдых. Остальным войскам была поручена задача скорейшего завершения операции по изгнанию с нашей земли захватчиков.

Около трех земных лет нам понадобилось, чтобы оправиться от последствий той ужасной войны. Мирную жизнь пришлось начинать в условиях блокады со стороны Греции, не рисковавшей более нападать, но и не потерявшей надежду, в конце концов, сломить нас. Медленно, шаг за шагом нам удалось поднять экономику, основными отраслями которой стали рыболовство и производство строительных материалов. Вскоре, через территорию Турции был налажен воздушный мост, соединивший нас со сторонниками в остальном мире. Их бескорыстная материальная помощь оказала решающее значение в осуществлении всех задуманных нами планов. За несколько лет наш остров стал благоухающим садом; его жители стали жить в отдельных уютных домах и пользоваться всеми необходимыми жизненными благами. Два огромных храмовых комплекса - Святых Иоанна и Павла, а также столичный центр, выполненный как восстановленная копия Афинского Акрополя, вызывали восхищение всего мира и привлекли сотни тысяч туристов.

Прошедшая война показала несовершенство структуры управления государством, и нам пришлось внести в нее ряд изменений. В частности, была упразднена власть Сената и консулов: я считал, что воля к власти и вера - несовместимы между собой. Преторов разрядов теперь выбирал каждый год сам народ по моему представлению. В особых случаях собирались комиции - собрание всех свободных граждан. Вся же реальная власть была сосредоточена в моих руках.

Следует также сказать, что, несмотря на то, что обучение, воспитание и сама жизнь населения острова была полностью подчинена христианским канонам, продолжали находиться люди, проявлявшие волю к непослушанию. Упорные в сомнении и пороке бессрочно лишались гражданских прав. Им выдавалась особая одежда, и они использовались на тяжелых и вредных работах. (Было их - не более трети всех жителей острова). Некоторые из них, несмотря на запрет, покидали пределы нашего Нового Рима. Самые властолюбивые - создали в Греции что-то вроде правительства в изгнании во главе с обвиненным в трусости во время войны Мирдотакисом.

Их деятельность, в общем – то, меня не волновала, наоборот, отъезд этих людей сделал возможным прибытие к нам из-за рубежа многих последователей моих идей, поскольку число постоянно проживающих на острове жителей не должно было превышать установленные нами экологические нормы. Эти истинные патриоты постепенно составили костяк разряда воинов, и мы начали готовиться к распространению нашей христианской революции на другие страны.

Шел сорок второй месяц нашей жизни на острове. И самым моим счастливым стал тот день, когда Наташа сообщила мне о своей беременности. В честь этого события я объявил государственный праздник, и народ радовался вместе со мной.

Если бы я мог знать, что последует вслед за этим...

Случилось же вот что: наиболее авторитетные члены разряда философов возмутились тем, что мы с Наташей не были обвенчаны, и потребовали от нас покаяния с последующим временным лишением нас гражданских прав. Естественно, проявившие злую волю философы были казнены, но это оставило неприятный осадок в душах граждан, посеяло в их умах семена сомнения. Многие стали полагать мое пророчество законченным и требовать возвращения конституции республиканского Рима. Несмотря на ширящиеся репрессии, это движение не стихало, и я был вынужден согласиться с требованиями мятежников.

Мирдотакис вернулся на остров в качестве консула, и несмотря на то, что на второй консульский пост я провел своего человека, оказать сколь - нибудь серьезного сопротивления Мирдотакису он не смог. В стране начиналась смута: погребенные под верой властные инстинкты людей стали прорываться наружу. Государственный механизм разлаживался, контроль над населением был потерян, и в мой адрес открыто посыпались обвинения в том, что я изолировал страну от внешнего мира, в результате чего она осталась в стороне от мирового экономического и научно - технического прогресса. Созванные Мирдотакисом комиции, предложили мне отказаться от моих полномочий и провозгласили его самого Императором, временно передав ему все исполнительные и законодательные функции. Первым его шагом на новом посту стало обращение к греческому правительству за военной помощью и предложение о начале переговоров о воссоединении острова с Грецией. Мне дали один день за размышление, за время которого я мог свободно покинуть остров. По прошествии этого дня, как мне было объявлено, будет выдан ордер на мой арест.

В этот день, в точной копии храма, возведенного в древних Афинах великим Фидием (названного в честь Посейдона) и освященного мною во имя и славу Непорочной Девы Марии, я служил ежегодный заупокойный молебен в память павших в войне за независимость острова. Если раньше на этом молебне присутствовали тысячи скорбящих, то сегодня нас было только двое - я и Наташа. Голос мой странно звучал среди высоких колонн, которые вторили мне многоголосым эхом. Сердце мое разрывалось.

«Господи, - кричал я. – Что же мне теперь делать? Почему люди наказали меня? Я же сделал их сильными и бессмертными. Верой я сломил абсурдность их мира. Я дал им счастье... Господи, да, я был жесток с ними. Но это было в их мире, с его законами и порядками. Их собственными порядками? Значит ли это...? Нет, постой. Выходит, что я напрасно считал, что властен над ними. А моя сила? Так вот в чем дело - она больше неугодна Тебе. Хорошо. Раз так, то возьми меня к Себе, приблизи, обласкай, дай отдых измученной моей душе. Ты отдал мне власть, и ты же отнял ее у меня. Кем же я теперь стал? Богом? Зверем? Что делать мне в мире этом?».

Я лежал перед алтарем и плакал, Наташа стояла в дверях и, опустившись на колени, молилась. Оксана вошла в храм и сказала, что претор разряда воинов хочет видеть меня.

- Пусть подождет, - ответил я. Молебен еще не закончился. Я сам выйду к нему, потом.

Оксана ушла, и я сказал Наташе, что мне очень больно.

- Потерпи, все обязательно скоро кончится, - ответила она.

На дороге, ведущей в храм, были выстроены два, сохранивших мне верность легиона. Их командир, претор разряда воинов приветствовал меня поднятой вверх рукой, когда я спускался вниз по длинной лестнице. Одетые в зеленый камуфляж люди, вооруженные автоматами и гранатометами, огласили Акрополь стройными криками: Ура. Вглядываясь в их лица, в большинстве своем - со светлыми волосами и голубыми глазами, я вдруг отчетливо стал понимать, что передо мной стоят мои соотечественники - до конца преданные мне и продолжающие в меня верить: «Нет, это - не конец», - подумал я, - «а только начало всего. Не среди местных жителей мне суждено обрести поддержку, моя миссия - гораздо шире - она охватит весь мир».

- Готовы ли пойти на смерть за меня? - закричал я, обращаясь к солдатам.

Но мне никто не ответил. Наступила длинная пауза, во время которой ко мне подошел претор.

- Не волнуйся, - сказал он. Они умрут за тебя. Но об этом не надо кричать.

Я повернулся к ним спиной, медленно поднялся вверх по лестнице и закрыл за собой двери храма.

Навстречу мне вышла Наташа и сказала мне, что я очень устал, и мне необходимо отдохнуть. Затем, вместе с Оксаной, они отвели меня на нижний этаж, где размещались мои покои, молча раздели и уложили спать.

Проснулся я по вечер. Снаружи, в темноте шел дождь, стуча крупными каплями в выходившие на уровень земли оконные стекла. Я встал и по винтовой лестнице поднялся в купольное помещение храма. Кажется, собиралась гроза: было видно, как на западе острова и его юге разгоралось красное зарево. Но, вглядевшись, я вдруг понял, что не стихия была тому виной, просто с моря на берег вылетали длинные светящиеся полосы, взрывавшиеся затем с оглушительным треском, и эхом отдававшие в черном воздухе, наполняя землю огнем и страшным ядовитым газом. Вскоре смерть с моря была перенесена вглубь острова, и, судя по долетавшим до меня отзвукам, сосредоточилась вокруг позиций верных мне легионов.

Стрельба стихла через полчаса. Я спустился вниз, вышел на улицу и сел на ступеньки храма, прислонясь головой к перилам.

- Все кончено, они погибли, как ты хотел, - раздался Наташин голос.

- Это хорошо, - ответил я, - где Оксана?

- Не знаю.

- Пойдем, мы должны до рассвета успеть на западную оконечность острова.

- Мне тяжело идти.

- Я помогу тебе, пойдем, спустимся к морю - там должна быть лодка.

Не зажигая огня, на ощупь, ежеминутно спотыкаясь о наваленные друг на друга камни, и минуя тропы, где нас могла поджидать засада, мы, наконец, добрались до берега. С крохотной площадки, нависавшей над небольшой бухтой, внизу, в темноте, мы смогли разглядеть лодку, которая, раскачиваясь на волнах, царапала цепью избитую водой мелкую гальку. Усадив Наташу и отстегнув якорную цепь, я сел за весла, но не успел сделать и двух взмахов, как лодку с берега осветили два прожектора. В их ярком свете я смог разглядеть вооруженных солдат, среди которых находилась Оксана и Мирдотакис. В последнего я успел сделать несколько точных выстрелов из пистолета, перед тем как на нас обрушился целый шквал огня...

Как прекрасно раннее утро. Но знаете ли вы насколько оно прекрасно? Кто из вас смог хотя бы раз уловить тот короткий миг, когда первый луч света будит спящее в ночи дерево? Посмотрите: вот сонная березка со спутанными во сне волосами начинает прихорашивать себя, едва высмотрев свое отражение в лужице, собранной из росы ночной прохладой. А вот - высокие деловитые ели со светящимися макушками, которые снисходительно улыбаются этой заспавшейся неряхе, воспоминая свое детство - трудное и темное, когда они из последних сил тянулись вверх, сюда, вот за этим первым солнечным лучом. Не рад своему пробуждению только кряжистый дуб, разлапистый, старый, давно переживший своих сверстников и одиноко стоящий посреди большой поляны: в его жизни наступило такое время, когда сны становятся и слаще, и милее самой жизни.

Кто из вас видел горы, умытые ночной грозой, гордо подставившие свои могучие плечи под потоки холодного воздуха? Смотрели ли вы когда - нибудь на их увенчанные снежными шапками головы - седые и непокорные? Но знаете ли вы, что в глубинах этих громадин бьются сердца, и кровь из них способна испепелить землю и все живое на ней? Смотрели ли вы когда - нибудь на море, согревающее вас в предрассветный холод? Взгляните, туда, вдаль. Там в наш мир вплывает нагая богиня - огромное красное солнце, и смущаясь, заставляет нас почтительно закрывать перед нею глаза. Но упаси вас бог, испытать гнев этой богини: страшная сила испарит воды небесные и земные, и ничто тогда не сможет укрыть вас от ее все сжигающего взора. Верный ее слуга - ветер растопчет вас, начнет бросать на землю огромные волны, которые, кажется, навсегда, смоют с нее все живое и неживое.

Если вы это видели, тогда ответьте мне: «Почему же все то, что дает нам жизнь, приносит нам смерть?». «Отбирает тот, кто дает», - скажите вы мне и будете правы. Правы. Но не до конца. Вы верите тому, что видите, но не понимаете того, чего видеть не можете. Знайте же, что умирает только то, что не живет! Спросите себя: «Если на свете такая сила, чтобы не росла эта встречающая новый день березка? Чтобы не случилось, она все равно будет жить - здесь ли или где - нибудь еще. Зло, смерть, стихия может разрушить дерево, погубить так называемое живое существо, но природа, человек, чьи образы - это лишь хранящееся здесь на земле отражения, разве они - не вечны? Мир идей бессмертен, и человек проживает свою жизнь именно в этом мире. Бессмертие - удел истинно живущего. Конечно, человек - небездушная тварь, он умеет страдать, он, вроде бы, зависим от окружающих его реалий. Но разве увидев перед собой пугающие взор картины разложения, он с отвращением не отвернется от них, и не будет продолжать наслаждаться лучами восходящего солнца. Истинно живущий человек не смог бы жить в таком мире, где есть смерть. Его настоящее жилище - мир идей, который так красив, и подсознательно это чувствует каждый из нас. Кто способен оценить красоту кроме человека? И кто кроме человека может увидеть в этом мире свое, непонятное никому другому совершенство. Может быть, оно и существует только потому, что мы видим его. А это значит, что истинный мир, мир идей творим мы сами. Красота не спасет мир. Нет! Она его создаст».

Знаете ли вы как прекрасно раннее утро? Нет, вы не можете знать, насколько оно прекрасно, потому что оно больше, чем прекрасно. Пение птиц, роса, шорохи листьев, извержение Везувия, беспощадное цунами, всеобщий хаос и конец мира - разве это все не наслаждение? Разве все это не завораживает наш взор, и разве все эти сменяющие друг друга картины не стоят того, чтобы быть среди них? Не знаю как вы, но я - счастлив, наблюдая это.

Часть 3

Жизнь на острове текла также как и тогда, когда я впервые появился на нем. Это важно было для того, чтобы я мог воочию увидеть то, что на этот раз станет с жителями этой крошечной «планеты». Правда, должен сознаться, в начало своего рассказа я внес небольшое изменение: теперь мы с Наташей живем в маленькой хибарке на берегу моря, и поэтому, вся цепь событий берет свое начало именно от этого места...

Я проснулся в крошечной, выходящей окнами на море комнате: точнее, никаких собственно окон не было - в стене были пробиты два квадратных отверстия, через которые ко мне входила утренняя свежесть, и доносился шум волн. Несмотря на приток воздуха в комнате пахло краской: ею были выбелены стены и низкий потолок. На светлом фоне стены довольно странно смотрелась черная дверь. На самом деле она выглядела просто зловеще, и я вздрогнул, когда дверь внезапно отворилась, и в комнату вошла Наташа.

Она позвала меня на пляж. Я быстро собрался, и мы пошли к морю, на берегу которого затем долго лежали, вжавшись в горячий песок. Я снова стал погружаться в сон, как, вдруг, Наташа обвила своими тонкими красивыми руками мою шею, и громко фыркнула мне в ухо. От неожиданности я откинул голову назад, и Наташа весело рассмеялась.

- Ты сошла с ума, - затем недовольно пробурчал я. – Скажи лучше, как поживает наш малыш, что - то он давно не давал о себе знать.

- Сегодня он ведет себя хорошо. Мне кажется, он уже узнал час своего рождения, и поэтому перестал суетиться, ожидая его.

- Я так рад, что он будет у нас, - сказал я, гладя рукой ее длинные темные волосы. – Даруя жизнь новой душе, мы, быть может, сохраним живыми свои собственные.

- Не знаю, но кажется сейчас самые счастливые люди на свете - это мы, - засмеялась Наташа. - Ты подарил мне это счастье. Спа-си-бо!

Она проговорила это слово по складам, и затем взяла мою руку и поцеловала...

- Зачем ты обманул меня, старик? - спросил я Иоанна.

- Прости, но я действительно не знал, что с тобою произойдет. Видишь ли, я не принадлежу миру, в котором ты только что побывал. Я не могу отвечать за все.

- Значит, существует еще один мир, и я о нем ничего не знаю?

- Ты еще многого не знаешь.

- Подожди, старик. Вначале ты доказал мне абсурдность нашего мира, затем...

- Я ничего тебе не доказывал, - перебил меня Иоанн. – Ты сам решил создать этот новый мир, и когда ты начал свой рассказ о нем, тебе было дано право воплотить его в пространстве и времени.

- Выходит, что это - лишь выдуманная мною для самого себя история?

- Нет, ты ошибаешься. Ты создал кажущийся, но вместе с тем вполне реальный мир, в котором все из вас начинают жить, но многие, к сожалению, так навсегда в нем и остаются.

- Разве этот мир не был создан до меня?

- Нет, каждый человек живет в своем мире. Он создает его здесь, и он исчезает вместе с ним.

- А не могло случиться так, что я сам жил в созданном кем - то другим мире?

- Нет, иначе бы тебя просто не было.

- Хорошо, давай начнем сначала, - появился тот первый - абсурдный мир, кажущийся всем, кроме меня, конечно, вполне реальным. В нем, действительно, поступают, так как хотят, или признают над собой высшую волю, или - нет. Там верят во что угодно, потому что все знают, что существуют законы природы и общества, которые могут объяснить практически все. Единственная настоящая загадка - это смерть, но люди о ней не думают и живут, так как будто ее не существует. Ведь так?

- Продолжай, - произнес Иоанн.

- Да, загадка смерти. В том мире еще никто не дал четкого свидетельства о ней, которое бы могло полностью убедить кого - либо.

- А как же Божественное Откровение?

- Да потому - то тот мир и абсурден, что его в нем просто не может существовать. Христа же ведь распяли, и сейчас мы распинаем его, сомневаясь в нем. Но дело, в конечном итоге состоит в том, что в мире абсурда мы не можем поступать иначе. Нам необходимо точное знание.

- Расскажи, что ты стал делать потом, когда понял это? - спросил Иоанн.

- И снова было Слово, и им я создал новый второй мир. Меня стала окружать не абсурдная, но просто нереальная реальность. Это был - ненастоящий, неживой мир, но это был мир для меня, и я властвовал в нем. В нем, в отличие от своей прошлой жизни, я был уверен, что надо мной не было ничьей воли. Более того я считал, что обладал не просто высшей волей, а именно абсолютной волей, и это было правдой, потому что ничто на первых порах не могло противиться мне. Весь мир представлял собой воплощение идей, только моих идей, о которых лишь мне дано было знать. Там я создал людей, поверивших в меня и ставших частью моей новой истории. Да, в том мире люди умирали, любили, страдали, но делали это они - красиво и легко. Те, кто поверил моему Слову и прошел по моим стопам - как и я, обрели бессмертие, те, кто нет - просто возвращались в царство теней, из которого я их вывел, не принеся с собой никакого знания. Да, именно, знания, потому что в «мире теней» только оно могло реально существовать. Чувства же: боль, страдания... были ничтожны, потому что они принадлежали более низкому, абсурдному миру. Настоящие страдания жили в моем сердце, они жили лишь в нем, и мне было очень больно поэтому. И тогда я вспомнил твои слова о том, что стану зверем, тем самым зверем - чувствующим боль, но не понимающим, откуда она исходит.

- Ты все правильно понял, - кивнул мне головой Иоанн.

- Скажи тогда, старик, - медленно подбирая слова, начал я. - Значит, и Христос также страдал в своем мире, и также был равнодушен к абсурдному миру простых людей?

- Ты опять понял правильно, - ответил мне Иоанн. – В низший, абсурдный он принес свой меч, до сих пор карающий и виновного, и невинного.

- Разве острие его направлено в нас, а не на наши грехи?

- Конечно же, на грехи, но не в том смысле, в котором ты это понимаешь. Грехи, принадлежащие абсурдному миру - ничтожны, но они заполняют время и пространство человека и не дают ему из-за этой тесноты начать говорить свое собственное Слово о том реальном мире, в котором - единственном существует спасение от смерти. Меч Христа воюет и убивает в абсурдном мире, его кара заставляет людей задуматься о смерти, как он однажды заставил задуматься и тебя.

- Скажи, старик, ведь Иисус Христос - не зверь, о котором ты говорил, он - Сын Божий?

- Да.

- Где же искать Его? В том ли новом третьем мире?

- Ты не встретишь Его там: Он гораздо выше, и этот Высший Мир закрыт для тебя. Из третьего мира, как ты узнаешь, к тебе, во всей силе своей, придет некто, который завладеет мечём Христа и станет властвовать на земле.

- Но кто он, этот некто?

- Скоро ты все поймешь. А сейчас я оставлю тебе вот эту книгу: «Она сладка как мед, в ней записаны имена людей, которым ты помог обрести знания. Храни их в крови, и теле своем».

- Я не понимаю тебя! Скажи мне ещё что-нибудь. Скажи, хотя бы, каким я стану.

- Все зависит от тебя, ведь это - твое Слово и твой мир. Я знаю лишь только то, что скоро ты познаешь цену Страсти, ты увидишь Дьявола и станешь жить в мире свободным от сущности вещей.

Старик встал с кровати, положил на нее книгу и направился к двери. Закрывая ее за собой, он чуть замедлил свой шаг, обернулся, и как тогда при нашей первой встрече в кафе, снова мне улыбнулся...

«Этот новый мир - истинен как вызов всему живому и разумному» - так начал я свой новый рассказ. Этот мир - страшен, безобразно страшен в своей безысходности. От него невозможно отгородиться ни слепотой абсурда, ни разумом «мира теней». Это смертный мир, и здесь никто не знает об идее бессмертия. Это - мир совершенно реальный, реальный до конца, до своей неизбежной гибели. Это - мир, убивающий сам себя. И власть над ним принадлежит Изгнанному Дьяволу.

Впрочем, это - вполне обыкновенный мир. И необходимо очень внимательно вглядываться в него, чтобы отгадать в нем образ зверя. Но не того зверя, который страдал, видя исчезновение, окружавшей его вселенной, а зверягубящего всех и вся, «с семью головами и десятью рогами.., получившего власть от дракона.., и которому была дана власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. В этом мире вочеловечился он - Изгнанный Дьявол, и дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы и говорил и действовал так, чтоб убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».

Вы спросите, кто этот зверь?

«Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». (Откр. 16, 18).

Тьма людей (²тьмы темь и тысячи тысяч²) жила в абсурдном мире, и тьма людей смотрелась в отражение мира. Да, их всегда тьма, то есть - тысяча.

«…и третья часть дерев сгорела.., и третья часть моря сделалась кровью.., и третья часть судов погибла.., и третья часть вод сделалась полынью.., и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была – так, как к ночи...».(Откр. Глава 8).

Кто имеет ум, тот сочти число зверя и пойми - кто Он?

Наташа родила в тот день, когда над островом сияла красная комета с уходившим к далеким звездам хвостом. На свет появился мальчик, здоровый крепыш, молчун с ясными серыми глазами. Он поселил в моем сердце доселе незнакомое мне чувство бескорыстной любви.

Вскоре после рождения, мы принесли нашего малыша в монастырь Святого Иоанна, и попросили его окрестить, но нам отказали, сославшись на то, что мы с Наташей не имели права жительства на острове. Мы не стали спорить и начали готовиться к возвращению в Москву. Нашей попутчицей, отправлявшейся, впрочем, неделей раньше нас, неожиданно оказалась Наташина знакомая - Оксана, работавшая здесь на острове, в каком - то баре. (Ее контракт заканчивался, и продлевать его она не собиралась, потому что, как она по секрету поделилась с Наташей, хозяин бара просто замучил ее своими домогательствами). Оксана оказалась хорошей помощницей в уходе за нашим ребенком, и мы были очень благодарны ей за проявленную заботу. Постепенно эта благодарность переросла во взаимную симпатию, и за неделю, проведенную до отъезда вместе, мы так сдружились, что практически знали друг о друге всё.

Однажды Оксана пришла в наш дом и сказала, что хочет о чем - то поговорить с нами. Тогда это не показалось нам странным, и ничего не подозревая, я пригласил ее войти в нашу комнату. Первую минуту Оксана молчала, нервно стискивая свои руки, но потом, видимо совладав с собой, принялась говорить.

- Мне очень жаль, - начала она. – Но, как я сегодня узнала, согласно законам этого острова, вы не можете взять с собой на родину малыша, поскольку, с точки зрения властей, ваши родительские права ничем не подкреплены. Отсюда следует, что ехать вы можете только одни, ребенок же останется на попечении правительства острова.

- Чушь, какая - то, - сказал я. - Почему мы должны доказывать, что это - наш ребенок?

- Видишь ли, Наташа пробыла на острове довольно долго, но по приезде сюда не заявила иммиграционному чиновнику о своей беременности.

- Ну и что?

- А то, что в течение сорока двух месяцев этот ребенок, в данной ситуации, должен находиться на острове в ожидании того момента, когда кто - нибудь из местных жителей, возможно, не признает его своим.

- Но отец ребенка - я!

- Согласно их законам, это нужно еще доказать. Впрочем, в течение этого времени, и ты можешь предъявить свои права.

- Но у меня нет средств, чтобы жить здесь так долго.

- Очень жаль. Но как мне сказали в мэрии, в случае если на содержание младенца не будут предоставлены частные средства, то заботу о нем возьмет на себя государство. Это означает, что его отнимут у вас.

- Что же нам делать? - В один голос закричали мы.

- Выход только один, - сказала Оксана. – Когда я собиралась сюда, то вписала в свой паспорт своего сына. И хотя он остался дома, с бабушкой, иммиграционные чиновники соответствующей отметки в моих документах так и не удосужились сделать. Поэтому, я смогу взять мальчика с собой, если вы того захотите.

- А как же мы? - удивился я. – Ведь нас тогда просто не выпустят с острова.

- Отчего же? - ответила Оксана. – В ваших въездных документах никакого упоминания о ребенке нет. Его рождение здесь нигде не зафиксировано, так что вы можете отправляться куда угодно безо всяких проблем.

К сожалению, все что она говорила, было правдой. И мы были вынуждены согласиться с ее предложением. Она улетела на следующий день с нашим мальчиком, договорившись, что мы заберем его через неделю, когда ближайшим рейсом прилетим в Москву.

Но на следующий день к нам нагрянула полиция. Рослый, с отвисшими усами, импозантный и, видимо, очень довольный собой представитель местной власти объявил нам о том, что мы, согласно постановлению муниципалитета, подвергаемся аресту на основании статьи закона, предусматривающей уголовную ответственность за торговлю детьми. Информировав нас о том, что мы можем воспользоваться услугами адвоката во время всего срока нашего сорока двух месячного содержания под стражей, чиновник приказал, сопровождавшим его карабинерам арестовать нас. На мой вопрос о судьбе ребенка я ответа не получил.

Всего их было пятеро: тот чиновник и четверо полицейских. В моем пистолете, который, живя на острове, я по обыкновению носил с собой, было шесть патронов. После того как я закончил стрелять - остался лишь один: все остальные легли точно в цель. Я не знал, почему мне пришлось это сделать. Я действовал словно по наитию, но никак иначе поступить не мог. Передо мной была мишень, и я должен был в нее попасть. И я стрелял, пока все пятеро не упали, и мне было больше некого убивать. Странно, что при этом я ничего не чувствовал: ни страха, ни волнения. Просто я делал свою работу и, как оказалось, проделал ее хорошо.

Собрав необходимые вещи, мы с Наташей бежали в горы. Там, в густо поросших кустарником каменных щелях мы скрывались несколько дней, до тех пор, пока ливший все это время на наше счастье ливень не закончился, и вода не впиталась в сухую землю. То, что нас ищут - мы знали. Мы знали также, что сегодня, когда просохнут дороги, участвующие в этой облаве люди двинутся в горы и непременно через день, два найдут нас, если мы не подыщем себе другого прибежища. Но его-то как раз у нас и не было. И тогда я решил оставить Наташу в лесу, а самому спуститься к морю и найти жилище Иоанна.

Я прошел, наверное, не менее километра вверх по тянувшейся через перевал к морю звериной тропе, когда услышал громкий женский крик. Кричала Наташа. Я сразу узнал ее голос и поспешил обратно. Но пришел я слишком поздно: на том месте, откуда я вышел полчаса назад, уже никого не было: лишь сломанные ветки кустарника и пролитые в одном месте капли крови рассказали мне о том, что здесь произошло. Теперь я точно знал, что мне предстоит не прятаться от властей и живущего на этом острове сброда, а бить его всеми доступными способами. И я был к этому готов.

Моей первой удачей стал захват оружия на складе боеприпасов местного отделения греческой полиции. Я подкрался незаметно и убил, охранявшего склад часового, уверенным ударом ножа в шею. Это было днем, во время сиесты. Никто не пришел этому несчастному на помощь, поскольку его предсмертный вскрик не потревожил ни чьи уши. Склад никем больше не охранялся, и я стал обладателем автомата «Калашникова», в его десантном варианте, пяти рожков к нему, а также гранатомета, прозванного «Мухой» за его компактный вид. Заряды к нему, а также кассеты с патронами для пистолета мне пришлось рассовать по карманам, обвивавшего меня пояса, под низ которого, чтобы он не тер тело, я пустил свою рубаху.

Я был готов к борьбе, и вскоре мне пришлось сражаться. Моей новой жертвой стал владелец «мерседеса», припаркованного возле оружейного склада. Его мне пришлось убить в упор пистолетным выстрелом, и оттащив тело в ближайшие кусты, я сел за руль автомобиля. Улицы Хиры были практически пусты, и никого из возможных охотников за мной я не встретил. Вполне благополучно добравшись до единственной на острове тюрьмы, я остановил машину у ее ворот и громко просигналив, привлек к себе внимание охранников. Их было трое: офицер и два сержанта. Последние вскоре подошли ко мне и не вызывающим возражений голосом, каким умеют говорить только служители порядка, потребовали у меня документы.

Я вышел из машины и выпустил в них короткую автоматную очередь. Оба полицейских, обливаясь кровью, рухнули на каменную брусчатку. Я перешагнул через них и, направив ствол оружия на неподвижно стоявшего от страха офицера, стал медленно приближаться к нему.

- Стой, - негромко сказал он и тут же рухнул, подкошенный моею пулей.

Открыв ворота тюрьмы и снова сев за руль, я въехал на окруженную служебными постройками небольшую площадку. Я не знал, где могла находиться Наташа, и поэтому мне пришлось начать обход здания с его центрального подъезда. Пройдя через высокие деревянные двери, я внимательно огляделся по сторонам, и лишь однажды выстрелил в дежурного капрала - почти мальчишку, к своему несчастию, выбежавшему мне навстречу.

Прильнув к окошку «дежурки», я наблюдал за тем, как тюремная площадь стала наполняться охранниками, напуганными слышанными ими выстрелами. Когда двое или трое из них, наконец, направились в мою сторону, я выстрелил по этой толпе из гранатомета, с удовлетворением отметив, что выстрел оказался в высшей степени удачным: на площади дымилась кровавая куча тел. Затем, обезоружив одного из охранников, я заставил его вскрыть комнату, где хранились ключи от камер. Вместе с ним мы обошли тюрьму, выпуская из камер всех заключенных без разбора, но Наташи так и не нашли. (Впрочем, я и не надеялся ее отыскать). Охранник не знал, где она могла находиться, и мне пришлось пристрелить его. Я вернулся к машине и под радостный вой бывших заключенных выехал за пределы тюрьмы. Затем я остановился, вновь вышел из автомобиля, зарядил гранатомет и выстрелил в эту ликующую толпу.

День катился к полудню, и мне ужасно хотелось есть. Я подъехал к бару самой фешенебельной гостиницы и, оставив машину с набитым оружием багажником возле тротуара, поднялся на небольшую террасу, где за красными пластмассовыми столами стояли стульчики, сделанные из плетеных веток какого - то дерева. Я спросил у подошедшего ко мне официанта бифштекс и бутылку кипрского муската.

Время моего завтрака, по всей видимости, как раз совпало с тем моментом, когда слухи о произошедшем стали распространяться среди жителей острова. Я видел, как они собирались небольшими группами и озабоченно шептались между собой. Наконец, появился мальчишка - газетчик, неся в руках кипу отпечатанных листков, которые были раскуплены буквально в один миг. Я попросил официанта достать для меня один экземпляр. Он сказал мне, что это, по всей видимости, невозможно, но я дал ему пять долларов и через минуту держал в руках отпечатанную на скверной бумаге местную газету.

Камень, запущенный мною в этот тихий омут, произвел самые неожиданные последствия. Так, сторонники партии «Новая Демократия» выгнали из мэрии, возглавлявших правительство острова социалистов, обвинив их в неспособности справиться с разгулом насилия. Несколько находящихся на севере острова деревень, где большинство населения составляли турки, объявили о своем неподчинении центральным властям. Газета также сообщала о начавшихся перестрелках между ними и местной полицией. Но что меня удивило больше всего - это полное отсутствие сведений обо мне. Оказалось, что ответственность за терракты в тюрьме и оружейном складе взяла на себя местная левацкая организация ²Красная Армия², ведущая, как сказано в газете, беспощадную борьбу за свободу народа. Прочитав все это, я спустился в отель, где заказал себе одноместный номер. Затем я отогнал автомобиль в подземный гараж гостиницы, снова поднялся в холл, взял ключ и попросил слугу проводить меня. Зайдя в комнату, я дал мальчику несколько монет и заказал ему все местные газеты и листовки, которые будут сегодня выходить на острове. После этого я запер дверь, задернул шторы и повалился на кровать. Мне жутко хотелось спать.

Проснулся я уже под вечер от стрельбы, которая происходила где - то неподалеку. Приоткрыв дверь номера, я забрал пачку газетной бумаги, накиданной гостиничным слугой, и вновь заперся. Как явствовало из прессы, ситуация на острове резко ухудшилась. Газеты сообщали о резне, устроенной греками в турецкой больнице на севере острова. Все больные, включая женщин и детей, и весь персонал были зверски убиты. Женщины перед смертью были изнасилованы, многим жертвам убийцы выкалывали глаза и отрезали уши. Пользуясь всеобщим хаосом, широким фронтом развернула свою борьбу ²Красная Армия². Её бойцами были захвачены аэропорт и морской порт Хиры, взорваны электростанция и несколько мостов. Удачной атакой с воздуха ими был потоплены два транспорта с греческими солдатами, шедшие из Афин на помощь местным грекам. Последним было сообщение о высадке турецких войск на населенной турками части острова и о мобилизации греческого населения на борьбу с турецкой агрессией.

Ужин я заказал в номер, и сидя на балконе, долго смотрел, как черное ночное небо прорезали красные полосы зенитных ракет. Я позвонил в бар, попросил еще две бутылки моего любимого «муската» и стал ждать конца.

«И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громовым голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы: ибо жатва на земле созрела». (Откр. 14, 15).

Я вспомнил о семи чашах гнева Божия, готовых пролиться на эту землю, и я захотел, чтобы это было так, потому что не было больше сил терпеть все происходящее здесь. Единственное, что я хотел, это - сохранить пока саму столицу - Хиру, где находился я сам.

И все было так, как говорил Иоанн:

«...и сделались жестокие и отвратительные раны на людях,...и сделалась кровь как - бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море,...и сделалась кровь в реки и источники вод,...и сжег людей сильный зной,...и сделалось царство зверя мрачно,...и высохла вода,...и из храма небесного от престола раздался громкий голос, говорящий: совершилось!». (Откр. Глава 16).

- Знамение, знамение, знамение! - закричал я.

«И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Так великое!». (Откр. 16, 18).

Последнее, что я представил - это Наташины глаза, нежные и печальные, и полные слез.

«И всякий остров убежал, и гор не стало». (Откр. 16, 20).

Часть 4

Старик, называвший себя Иоанном, умирал, лежа в гамаке в комнате, где вместо окон были пробиты два квадратных отверстия. Отворив черную дверь, я вошел к нему.

- Ты принес книгу, которую я велел тебе хранить? - спросил он, едва шевеля губами.

- Да, но в ней только два имени - Наташи и моего сына, - ответил я.

- Так я и думал, - упавшим голосом проговорил старик. – Ты не спасешь меня от второй смерти, и время Царства Агнца Божьего еще не настало.

- Второй смерти? - удивился я.

- Первую приняли невинные души, и теперь они пребывают в вечном блаженстве.

- Ты не можешь умереть, - возразил я. – Ведь Иисус хотел, чтобы ты жизнью, а не смертью прославлял Бога. Сказал же он Петру, указывая на тебя, что:

«если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? ты иди за Мною». (Евангелие от Иоанна. 21, 22).

- Как и ты, я тоже знал эти слова и воспользовался ими, чтобы приблизить пришествие Христа на нашу землю. Вот так, я - простой рыбак стал Святым Иоанном Богословом, принявшим его образ и представшим в нем перед тобой.

- Но зачем? Зачем ты сделал это?

- Понимаешь, я не мог больше жить без Него.

- Без кого, несчастный ты старик?

- Без Иисуса. Мир так пуст без него. Посмотри внимательно: в мире этом очень страшно жить одному.

- Одному? Но ведь у тебя, наверное, были: жена, дети, друзья.

- Да, конечно, я жил как все, радовался, страдал, и только к концу жизни понял - как я одинок. Мне предстоит умереть, и никто не разделит со мной мою смерть. Вот и получается, что жизнь - простая иллюзия, если ты не знаешь, что этот мир - мир одиночества. Мы всегда одни. Нам могут посочувствовать, в чем - то помочь, в конце концов - похоронить. Но приходим мы в этот мир, находимся в нем и покидаем его всегда одни. А одинокому человеку нельзя без Бога.

- И тогда ты захотел, почему - то, чтобы я, через тебя, стал понимать смысл этого мира, его абсурдность, нереальность... Его безбожие, наконец?

- Да.

- И ты дал мне силу увидеть это все как на сцене. Увидеть сразу то, что когда - либо происходило, происходит или еще произойдет на этой земле?

- Да, это так.

- Тогда ответь мне, зачем тебе это было нужно?

- Хорошо, я скажу, - слегка улыбнувшись, произнес старик. – Теперь нет уже смысла скрывать. Помнишь, я говорил тебе, что ты станешь зверем? Знай, что ты действительно стал им - почти тем, что описан в Откровении. Я хотел, чтобы вопль твоих грехов был услышан Им, и тогда, как я думал, Он еще до моей смерти вернется на землю покарать тебя. Но вот я умираю, ты жив, а Его нет. Смешно.

- Ты - просто безумный старик, - с жалостью сказал ему я. – Великий смешной старик. Безрассудно смелый. Ты не побоялся стать лжепророком, не испугался уготованной тебе участи. Я понимаю тебя - ты так хотел видеть Бога! Жаль, что я не смогу назвать тебя своим другом - ведь ты хотел моей гибели.

- Твоей или чьей - либо другой, разве это так важно?

- Это очень важно, потому что я есть тот, кого ты ждал!

- Нет, этого не может быть, - громко закричал старик, из последних сил пытаясь загородиться от меня руками.

- Да, - продолжал я. - Ты ждал именно меня, имеющего божественный образ и подобие, и сына моего от девы рожденного.

- Нет, ты меня не обманешь. Ты - зверь, и тебе уготовано озеро огненное, горящее серой.

- Может быть и так. Но помнишь, как сказано в Откровении:

«И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует.

Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого.

Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие». (Откр. 19, 11-13).

А теперь, взгляни на небо, старик!

- Я ничего не вижу, - простонал Иоанн. – Ничего!

Минуту спустя он скончался.

После встречи с моим партнером Денкташем и разговора с турецкой полицией мне все же удалось доказать свою непричастность к перевозке наркотиков, и я был отпущен на свободу. На следующий же день я распорядился перевести гроб с телом Иоанна в Турцию, и мне оставалось лишь найти место для его упокоения.

Я долго бродил в окрестностях города, называвшегося когда - то Эфесом. Поднимался на холмы и дышал напоенном запахом трав воздухом. Наконец, на одной из вершин, я увидел крестообразное углубление в земле. Двое рабочих лопатами немного расширили его и уже собирались предать тело земле, но я остановил их. Вместе мы приподняли крышку гроба и в ужасе отпрянули назад.

Там не было никого!

В Москву я вернулся на следующий день. Оксана и мой сын встречали меня в аэропорту.

1. В оформлении обложки использована фотография с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

2. Все иллюстрации повести взяты с сайтов https://www.shutterstock.com. и https://pixabay.com по лицензии CC0.

Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром.

Откровение Святого Иоанна Богослова

Вступление

Патмос - небольшой островок в Эгейском море. Сегодня суббота, славный солнечный день. Легкий, приправленный солью воздух приятно щекочет ноздри одному молодому лентяю, запрятавшему свою рано обозначившуюся лысину под огромные края соломенной шляпы. Ему немного душно, но его широкий, купленный еще в Москве галстук продолжает давить на промокающие потом складки дорогой сорочки. Впрочем, не такой уж он и лентяй: просто он очень спокоен, и ему некуда спешить. Он - не обыкновенный турист, приехавший сюда поглазеть на иноземные чудеса, оставив дома надоевшую за целую зиму жену. Нет, на зависть многим, сегодня, этот человек, не сходя с места, обстряпает одно небольшое торговое дельце - тысяч на пятьсот, и никаких - то там рублей или гривен, а настоящих американских долларов. Вы согласитесь, такая сумма способна вселить спокойствие в знающего себе цену человека.

Человек этот, как вы уже догадались, это - я. И если честно, меня все - таки колотит небольшой мандраж. Вот уже полчаса мне приходится сидеть здесь: за столиком кафе, под редкой тенью смотрящего в море и сомлевшего от времени какого - то баобаба, в ожидании, когда меня, наконец, позовут к стойке бара к телефону. Я пытаюсь собраться с мыслями, оглядываюсь вокруг, и заказываю себе охлажденный джин с тоником. Замечаю, что из расположенного напротив отеля меня рассматривают две чрезвычайно эффектные девицы. Что ж, я был бы не прочь предложить им компанию, но... этот решающий разговор с моим компаньоном, который я заказал час назад. Судя по всему эти бабочки то же из России и приехали сюда уж конечно же не любоваться древнегреческими красотами. Так всегда бывает - как только наткнешься на одно стоящее дело, лукавая судьба тут же уведет у тебя из-под носа другое. Готов поспорить: когда затрещит телефон, эти ягодки исчезнут как забытый в гостинице кошелек.

А вот и звонок!!!

- Алло! Это - Турция, Измир. Господин Денкташ? Кто говорит? Я. А.., да, 33 номер. Да. Отель Палац. Жду... Что? Не слышу. Громче же, громче...

Послышались короткие гудки.

- Черт. Две соседние страны, а нормальную связь наладить не могут. Наверное, их телефонисты, как и их политики, недолюбливают друг друга. Но мне - то какое дело. Ничего подожду еще. Кажется, та брюнеточка довольно явственно мне сейчас подмигнула. Но блондинка все - таки лучше. Тонкая талия, едва прикрытая майкой мраморная грудь, ниспадающая на тонкую шею прядь длинных волос, тонкий, чуть с горбинкой нос и полные, зовущие к себе губы. Эх, есть чем заняться...

Снова звонок!!!

- Господин Денкташ, это Вы? - С надеждой произнес я.

- Да, здравствуйте.

- Добрый день, господин Денкташ.

- В нашем деле появились небольшие проблемы. Срочно требуется Ваше присутствие в Турции. Вы меня слышите?

- Не понимаю, что могло случиться?

- Это - не телефонный разговор. Я могу лишь сказать, что есть вероятность того, что Ваш аккредитив мог пойти на оплату фальшивой сделки. Так что, сейчас же берите катер и плывите в Измир. Въездную визу для Вас я оставлю у начальника порта. Постарайтесь поспешить.

- Что за черт. Эй, господин Денкташ, ответьте...

Трубка молчала. Я положил ее на телефон и вернулся за свой столик. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Обвели, обыграли как мальчишку, и это после того, как я вложил в это дело все мои деньги. Денкташ хочет, чтобы я приехал к нему. Зачем? Если это дело прогорело, то он уже потерял свой капитал. Чем я ему помогу? Так. Думай же, думай. Товар нами оплачен. Аккредитив - безотзывный. Деньги я смогу вернуть только, если наш груз не может быть погружен на корабль по независящим от меня причинам. Форс - мажорные обстоятельства или полиция? Если это полиция, только тогда понятно, почему Денкташ мне ничего, по сути, не сказал. Так. Корабль называется - Керчь. Сегодня утром он должен был отплыть на Мальту.

Я возвращаюсь в бар, беру телефон и набираю номер дежурного по порту города Измира. Надеюсь, там поверят даже в мой плохой английский.

- Алло. С Вами говорят из афинского отделения компании Ллойда. Разрешите уточнить у Вас один вопрос?

- Да, сэр.

- Прекрасно. Владельцы украинского теплохода Керчь собираются вручить нам страховой иск в связи с задержкой этого теплохода в вашем порту и нанесении материального ущерба перевозимому им грузу.

- Все в порядке, сэр. Ваш хозяин может спать спокойно. Ха! Вряд ли такая компания станет страховать незаконную перевозку наркотиков.

- Что за чушь! У нас безупречная деловая репутация.

- Это была шутка, сэр.

- Что ж, тогда примите наши поздравления по поводу столь успешной операции.

- Спасибо, сэр.

- Владельцы груза, надеюсь, арестованы?

- Кажется, на их след уже напали.

- Спасибо за предоставленную Вами ценную информацию. Всего наилучшего.

- До свидания, сэр.

Теперь все стало ясно: эта жирная скотина Денкташ в мою шерсть умудрился засунуть наркотики. Все правильно. Он согласился перекупить весь мой товар за такую цену, что я чуть не выпрыгнул из штанов, когда он мне назвал ее. После этого мне не показалось даже странным, что безотзывный аккредитив, который хотя и был составлен из двух равных паев, весь целиком был оформлен на мое имя. Впрочем, как мне тогда казалось, какое это могло иметь значение: товар был фактически мною продан, деньги уже лежали на мое имя в Стамбульском банке, и я их мог получить сразу по прибытии судна на Мальту. Конечно же, этот турок все наркотики запихал в мой товар, а свой, наверняка, оттащил как можно дальше. Его расчет был на том, что я не поеду наблюдать за погрузкой судна. Действительно, зачем? Теперь же он станет говорить о том, что стал жертвой моего обмана. И те мои пятьсот тысяч, хранящиеся в банке, станут гораздо красноречивее его слов.

Хорошо, что у меня в запасе есть время. Греческая полиция не станет сломя голову искать преступника, требуемого турецким правосудием. Когда же это произойдет, этот остров будет единственным, где меня не станут выискивать, если будут уверены, что я с него отбыл. Поступим так: я выписываюсь из гостиницы, покупаю билет на быстроходный катер до Афин, отправляющийся сегодня вечером, регистрируюсь на его борту, а сам, незаметно, перед отплытием схожу на берег.

Уплатив по счетам, я по длинной белой лестнице стал быстро спускаться в сторону порта. Я был взбешен и поэтому даже не смотрел по сторонам, но, пробежав немного, все же успокоился. Виной тому стали кипарисы: они источали такой терпкий запах и скрывали от меня это злое палящее солнце, что я невольно перешел на шаг, а затем и вовсе остановился. Действительно, чего спешить - время еще есть. Я немного постоял возле невысокой мраморной колонны, вместе с двумя другими, поддерживающими свод небольшой беседки, затем присел на одиноко стоявшую мраморную глыбу, служившей когда - то ступенью и задумался. Мне, вдруг, вспомнилась старинная арабская сказка, в которой один купец вместе с сыном, собираясь в дальний путь, сказал ему: «Послушай, сынок, двадцать лет я, волей Аллаха, водил караваны по горящим пескам и бесконечным пыльным дорогам, и все эти годы мне сопутствовала только удача. Теперь я - самый богатый купец в Багдаде, мои суда бороздят моря, омывающие земли правоверных мусульман, и везут товары: пряности, лошадей, невольников в порты Поднебесной Империи, индусам, нечестивым византийцам и венецианцам. С каждым годом все больше золота пополняет мои сундуки, но сегодня я понял вдруг, что мое везение ушло от меня. Так что, ты - мой сын, остаешься здесь, дома. В путь пойду один я, и тогда моя злая судьба коснется лишь меня». Купец отправился в путь, и там его ограбили разбойники, продали в рабство, и только через двадцать лет он голодный, в изодранной одежде притащился в свой дом, где о нем все уже забыли и даже родной сын не узнал его.

А ведь нечто похожее могло произойти и со мной. Чем я хуже арабского купца? В самом деле, тридцать лет я вкусно ел, сладко спал. Обо мне всегда кто - то заботился, а уж последние десять лет я мог, вообще, купить любое свое желание. Меня ничто никогда по-настоящему не тревожило. Я знал, что могу выпутаться из любой маломальской неприятности. И вот тебе, здрасьте, - потерял все свои деньги и остался без чьей - либо помощи. Ничего, выкручусь. Да ерунда все это. В Москве у меня еще кое - что осталось: квартира, машина, немного долларов. До Москвы, правда, надо суметь еще добраться, а человеку, находящемуся в розыске это не так уж просто сделать. Но ничего - прорвемся. А что же касается того купца, то он - слишком рано опустил ремни, которыми взнуздывал свою удачу. Поделом ему.

Часть 1

В маленьком пустом уютном кафе, где работал кондиционер, (что, впрочем, большая редкость на этом острове), я просидел от силы минут десять - двенадцать. Заказал пива, пересчитал, оставшиеся у меня после покупки билета на афинский катер деньги - всего 430 долларов и несколько центов, подвинул к себе пепельницу и закурил тонкую сигару. Тонкие сигары мне нравятся значительно больше толстых: их пепел кончается быстрее, и за это время в голове можно прокрутить множество решений важных для тебя вопросов. Чтобы делать дела быстро и правильно, нужно всегда курить только тонкие сигары.

- Это, когда дельце - маленькое. Когда же речь идет о миллиардах - курят толстые, величиной с паровозную трубу, - вдруг произнес чей - то голос.

Передо мной сидел старик с тонкой черной курчавой бородой, глядя прямо на меня огромными серыми глазами, которые, казалось с трудом, раздвигали морщинистые складки его худого смуглого лица.

- Кто Вы? - произнес я голосом, которого сам не узнал.

- Иоанн.

Иоанн! Задумавшись, я не заметил прихода этого человека, а судя по всему, он появился здесь сразу после меня. Перед ним стояла уже опорожненная на половину бутылка вина, которое некоторые греки (чаще всего из стариков) разбавляют холодной водой, в левой руке он держал стакан, который был наполнен жидкостью, едва темневшей в его нижней части. Отодвинув пластиковую бутылку с водой в сторону, старик длинной ложечкой не спеша размешивал, приготавливаемый напиток.

Я уже собрался задать ему вопрос о том: как он мог прочитать мои мысли, но, подумав, не стал этого делать. В конце концов, я мог начать говорить вслух, не замечая этого. Эта привычка у меня еще с детства. Так, однажды, сильно волнуясь, я рассказал о полученных в школе двух двойках своему отцу, забыв, что тот находился рядом со мной.

Стоп! А вот это уже совсем никуда не лезет. Мы оба: и я, и этот старик говорили по-русски. Хотя, впрочем, почему бы ему не оказаться эмигрантом еще так называемой ²первой волны², оказавшимся за рубежом после революции. А, в общем-то, какое мне дело, кто он - деникинский офицер или сам, как его, - Папа Римский?

- Ты хочешь сказать - наместник Христа в стольном граде, - произнес старик, протягивая мне второй стакан, который только что поставил перед ним громадного роста официант. – Как имя того, кто занял место самого Святого Петра?

- Франциск, - ответил я, уже окончательно спутавшись в собственных мыслях.

- Никогда не слышал о нем, - задумчиво проговорил старик. – Какое странное имя и без порядкового номера. Чудеса.

Затем он отпил четверть бокала и снова задал мне вопрос.

– Рьяно ли он борется с ересью николаитов?

- Не знаю. Я в этом мало разбираюсь.

- Но ведь ты - христианин?

- Да, я православный.

- Православный? Что за чушь. Разве можно быть не православным христианином?

«Чудён человек», - подумал я, отхлебнув предложенного мне вина и немного придя в себя. Я вспомнил, как кто-то рассказывал, что здесь в Греции есть монастырь, называемый «Новый Афон», где живут особо состоятельные и влиятельные послушники. Этот старец, верно, один из них. Только уж больно странный. Так, не спеши, подумай: если он говорит по-русски, то может быть он поможет мне и вернуться в Россию. Вот она - удача. С их связями и возможностями, наверное, это не так трудно сделать. Под рясой - то меня никто не станет искать. Я затушил в пепельнице почти истлевшую в моих руках сигару и, нагнув голову, попросил благословения у моего собеседника.

Тот улыбнулся и сказал: «Сегодня ты не попадешь домой, а завтра уже не захочешь туда вернуться. Благословение мое слишком дорого для тебя. Вместо этого я дам тебе возможность прожить только один день в мире, к которому ты привык, но которого совсем не знаешь. Ты увидишь многое».

Затем старик встал и сказал: «Ночью иди на запад, к берегу моря и дождись там утренней зари».

Уже совсем собравшись уйти, он, дойдя до двери,вдруг обернулся, улыбнулся и спросил: «Православный, ты не знаешь, что сейчас происходит в Эфесе?».

- Где? - удивился я.

- В Эфесе.

- Эфес? Да, конечно, Эфес, как и Смирна, когда - то давно были греческими портовыми городами, но сейчас в них живут турецкие рыбаки и судовладельцы - и те, и другие промышляют контрабандой.

- Чтят ли Господа нашего там? Много ли храмов стоит на той земле? Жива ли церковь?

- Я точно не знаю, но когда туда пришли турки, вместо церквей они наставили мечетей.

- А в Пергаме, Фиатире, Сардисе, Филадельфии и Лаодикии?

- О таких городах я и не слышал. Но если они все там - в Малой Азии, то там везде турки.

- Верно. Тогда ангел так и сказал: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся». - Прощай!

Старик вышел и затворил за собою дверь. Стало темно, и я зажег, стоявшую в углублении стола свечу. Подошел официант, собрал бокалы и бутылку в охапку, вытряхнул содержимое пепельницы в пластиковый мешок, и влажной тряпкой вытер стол. Затем он сунул своей волосатой лапищей мне под нос счет, пересчитал мои деньги, и собрался было уйти, но я остановил его.

- Скажи, уважаемый, кто был этот человек?

- Да это старикашка Киренас. Ему, наверное, лет сто, а то и больше. Совсем из ума выжил, но деньжата у него водятся. В молодости, говорят, был самым отчаянным контрабандистом на всем Эгейском море, да и в Турции его хорошо помнят. Только давно это было. Сейчас он совсем одряхлел и ни с кем не разговаривает. Я даже удивился, когда он начал с тобой молоть языком.

- А где он живет?

- Там, в своей хибаре возле небольшой бухточки на западе острова. Только смотри, он не большой охотник до гостей, и рука у него все еще твердая, и глаз верен.

- А сюда он часто приходит?

- Да нет, года три его не видел.

- Что ж, прощай.

- Да помогут тебе боги.

Я вышел из кафе и оказался на небольшой площади, выложенной выпеченными солнцем мраморными плитами. Вокруг никого не было. Время сиесты - неукоснительно соблюдалось всеми жителями острова, без исключения. Разве что какой - нибудь турист, стараясь не терять понапрасну короткого и дорогого для него времени, под ленивый хохот местных мальчишек, рыскал в эти часы в поисках местных достопримечательностей. Стояла такая жара, что, находившаяся неподалеку будка мороженщика, казалось, лишь каким - то чудом не растаяла. Подойдя к ней и, не удивившись, что там никого не было, я взял с прилавка мороженное, выложил деньги и здесь же в дырявой тени каких - то скрюченныхдеревьев с удовольствием съел это холодно - сладкое месиво. Пора было идти на пристань, и уже через минуту я бодро шагал вниз по дорожке, усыпанной белыми песчаными крошками, занесенными с моря ветром.

Вскоре послышался шум многих голосов. Удивившись непонятному для этого времени суток скоплению людей, я прошел еще два десятка метров и наткнулся на толпу, которая стояла, окружила большой деревянный помост. Подняв голову вверх, я увидел высокую виселицу: длинную канатную веревку, которая спускалась с перекладины, лежавшей на двух толстых столбах. Под ней в красном с прорезями для глаз колпаке стоял палач и ногой пробовал на прочность, только что завязанный им на конце веревки узел. Осужденный сидел на верхней ступеньке лестницы, ведущей к помосту виселицы, и жевал жаренные арахисовые орехи, сплевывая шелуху вниз. Никого наверху больше не было. Толпа не переступала, очерченного вокруг виселицы светлой краской круга и жевала тот же арахис, почти не выдавая своего интереса к происходящему.

Раздался гром пушки. Люди заметно оживились, и внутрь круга прошел человек в черной мантии и огромным чемоданом в правой руке. Он остановился у нижней ступени лестницы и призвал всех к тишине. Затем, коротко, он зачитал проект смертного приговора осужденному, отпустил ему все грехи и обратился к толпе с одним единственным вопросом: «Согласны ли Вы?». После утвердительного ответа, каждый, включая палача и осужденного, по очереди подошли к этому человеку и получили от него бумагу, издали похожую на деньги. После этого осужденный поставил себе под ноги табурет, продел голову в петлю, палач выбил из-под него табуретку ногой, и все, выполнив свой гражданский долг, стали быстро расходиться. Многие из людей, видимо очень богатых или считавших полученную сумму слишком малой платой за выполнение судебных обязанностей, бросали деньги на землю. Никто не подбирал их, и лишь я собрал несколько зеленых продолговатых бумажек. Внимательно рассмотрев их, я понял, что вижу перед собой настоящие сто долларовые банкноты.

Площадь почти моментально опустела, лишь осужденный висел как гвоздь, указывая своими ногами на центр земли. Мимо меня быстрым шагом шла женщина в короткой голубой юбке, в которой я узнал ту самую блондинку, улыбавшуюся мне из окна отеля.

- Послушайте, девушка, подождите. Куда Вы так несетесь? Ну, стойте же. Вы что не узнаете меня?

Она на миг остановилась, схватила меня за руку и закричала громким, показавшимся мне безумным голосом: «Бежим». Так мы промчались около километра вверх по извилистой дороге и очутились перед огромным длинным рвом.

- Что здесь происходит...? - начал я, но тут же остановился, увидев открывшуюся передо мной картину.

Во рву в боевой порядок выстраивалась военная техника. Восемь тяжелых танков советского производства стояли в авангарде колонны. Вслед за ними к бою изготавливались одиннадцать бронетранспортеров с задраенными верхними люками и выставленными вперед пушками. Слева и справа к колонне пытались протиснуться мощные тягачи, волочащие за собой артиллеристские орудия. В самом конце колонны стояли ²КАМАЗы², как закрытые, так и с открытыми бортами, предназначенные для перевозки людей. Под ними в спешном порядке в армейский камуфляж переодевались люди, вне зависимости от пола и возраста. Это были те же самые люди, которые часом ранее осудили к смерти преступника. Одежду им раздавал все тот же, руководивший казнью человек, но одетый уже в яркую генеральскую форму, с лампасами вдоль внешнего шва брюк и огромным количеством орденов на груди.

Генерал нервно поглядывал на часы, когда мы подошли к нему. Он бросил нам кипу одежды и отвернулся. Ничего не понимая, я повернулся к девушке, но та уже стояла почти раздетая, немного нервничая из-за не расстегивающейся на юбке молнии. Наконец юбка слетела, и она оказалась в костюме Евы. Нимало этим не смущаясь, она стала натягивать на себя камуфляж, и закончив это переодевание, посмотрела на меня.

- Ты еще не одет? - Закричала она. Ведь сейчас же начнется война.

Подчиняясь ее голосу, я торопливо разделся и стал натягивать на себя пахнущие брезентом брюки. Едва успев накинуть на себя пятнистую куртку, я услышал шум заводимых моторов: колонна начинала свой марш. Я и девушка залезли на борт последнего грузовика, и держась за поручни стали смотреть как боевая техника зеленой змеёй вытягивалась на спуск к песчаной прибрежной равнине...

Через минуту послышалась команда: «Воздух», - и мы попрыгали из машины вниз, стараясь втиснуться между камнями, наваленными по краям обочины. Раздалась череда мощных взрывов, а со стороны головы колонны послышались громкие крики. Грохот на секунду стих, но вскоре начался артиллерийский обстрел, и падающие откуда-то сверху снаряды стали разрываться посреди нас. Когда колонна вся покрылась черным дымом, обстрел прекратился. Разжав сжимавшие мои уши руки, я повернул голову и посмотрел на неподвижно лежавшую рядом со мной девушку: она была бледна, но когда я дотронулся до нее, она очнулась и вскрикнула. Подняв голову, и посмотрев куда - то вниз, она снова взяла меня за руку, и потянула вверх к каменному гребню, нависавшему над дорогой. В том же направлении, как я успел заметить, двигались и остальные уцелевшие солдаты. По пути нам попадались тяжело раненные, с разорванными животами и оторванными кусками кровоточащих тел. Многие были ранены легко, но уже не могли передвигаться из-за потери крови. Те из них, которые еще были способны передвигаться, шли вместе с нами. Им никто не помогал.

Наконец мы добрались до гребня и скрылись за ним. Девушка взглянула на часы и покачала головой. Выглянув за камень, я увидел, что вверх по направлению к разбитой колонне двигались солдаты, также как и мы, одетые в камуфляж, но несколько темнее нашего.

- Осталось еще пятнадцать минут, - сказала девушка, посмотрев на меня.

- До чего? - спросил я.

- До конца войны. - удивилась она.

Где - то невдалеке раздался громкий протяжный стон. Вытянув голову, я увидел уже знакомого мне толстого официанта, только что штыком автомата пронзившего грудь раненого солдата. Я указал на него девушке и сказал, что знаю его.

- Вон там, смотри, это - Наташа, - вдруг испуганно проговорила девушка.

Действительно, когда дым чуть отполз в сторону, я увидел ту самую брюнетку, которая так явственно подмигнула мне утром. Она стояла в окружении солдат, которые торопливо срывали с нее одежду.

Но тут раздался гром пушки, и солдаты тут же прекратили свое дело. Вместе с уцелевшими противниками они стали снимать с себя военную форму и переодеваться. Наша с Оксаной одежда, (а именно так звали мою новую знакомую), по-видимому, сгорела, но с помощью Наташи, которую мы быстро привели в чувство, нам удалось подобрать более приличные костюмы. Причем, мне достался смокинг, а Оксане с Наташей - короткие бальные юбки и верхние части цветных купальников. Вокруг нас стали собираться люди, двое из них приволокли огромный черный мешок и расположились возле меня.

- Президент погиб на войне, - сказала Оксана. Теперь твоя очередь им стать. Но до свободных выборов ты можешь называться лишь исполняющим обязанности Президента.

- Но почему именно я?

- Каждый может быть президентом, но не более двух сроков подряд, и если ему больше 35 лет и меньше 65. Все из нас уже были Президентами - теперь твоя очередь.

К тому времени я уже решил для себя ничему больше не удивляться и поэтому сразу согласился. А почему бы, в самом деле, не стать Президентом?

- Что я должен сейчас сделать? - обратился я к Оксане.

- Раздать народу деньги, - сказала она. – И объяснить, на что они могут их потратить.

- А что, они сами не знают?

- Так надо. Повторяй: «Хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай». (Откровение Святого Иоанна Богослова 6, 5-6).

Громко повторив это, я все же спросил Оксану: «Что означают эти слова?». Но она ничего не ответила, так как с помощью Наташи и двух, притащивших огромный мешок людей, стала раздавать купюры достоинством в сто евро. Получив деньги, люди быстро убегали.

- Куда они спешат? - спросил я.

Оксана снова проигнорировала мой вопрос, и отвечать пришлось Наташе.

- Закупать продукты. После войны всегда наступает голод и мор.

- Почему же не бежите вы.

- Потому что мы входим в команду президента, и для нас заготовлен отдельный продовольственный запас.

- И что это за команда?

- Вот эти двое - твои главные помощники и охранники. Они достали денег, чтобы раздать их народу, а, следовательно, ты обязан поделиться с ними своей властью.

- Это понятно. А вы тут причем?

- У Президента, как и у каждого гражданина, должна быть жена. В этот час, как и всем остальным, необходимо сделать свой выбор.

- Понятно. А как же вторая?

- Вторая станет твоей любовницей.

- Зачем?

- Что бы придать тебе интерес со стороны людей. Ну что решил: кто есть кто?

- Чушь, какая. Неужели все это всерьез? Скажи, Наташа, а те люди, ну которые воевали на войне, они, в самом деле, погибли?

После этих слов Оксана, Наташа и те двое переглянулись между собой.

- Короче, - громким голосом сказал я. – Моей женой будет Оксана, любовницей - Наташа, а вы двое - вице-премьерами моего правительства.

Раздались аплодисменты.

Резиденция Президента находилась на месте бывшего дворца местного древнегреческого «тирана». От прежней обстановки здесь остались чудесные мраморные колонны с коринфским ордером, некогда открывавшие вход в святилище Артемиды, а теперь украшавшие центральную приемную залу, и две бронзовые статуи, изображавших двух красивых юношей, стоявших сейчас у входа в личные покои Президента. Мрамор на полу и потолочная роспись, по видимому, относились к более поздней эпохе, и мне они не понравились. Но сами покои были великолепны. Здесь во всем чувствовалось влияние Востока. Как раз перед моим приходом закончили обивку мягкой мебели, изрядно попорченную моим предшественником, укравшим с нее почти всю позолоту. В мои глаза, прежде всего, бросились огромные, ореховые, с прорисованными резцом художника завитками диваны, которые стояли полукругом, обращенные к крохотному фонтанчику, который изливался из мраморного факела богини свободы. Весь пол был покрыт белым, притягивающим к себе ноги длинноворсным ковром. Весь посторонний шум гасился в тяжелых расписных занавесях и гобеленах, подобранных, следует признать, с большим вкусом. Вон тот, например, с ромбовидными фигурами ковер явно туркменской работы и относится, по крайней мере, к 18 веку. А шерстяные ворсинки вот этого «перса», которые так приятно покалывают пальцы, сотканы не позднее пятнадцатого. Огромная и, наверное, чертовски тяжелая византийская люстра, висела посредине комнаты. Я не успел разглядеть ее, потому что в дверь постучали, и в комнату вошла Оксана.

Чуть прикрыв за собой дверь, она трижды поклонилась мне в ноги.

- Приветствую тебя, мой муж и Президент! - громко сказала она.

Дверь снова отворилась, и сквозь нее протиснулся человечек в темном помятом сюртуке, шляпе и бородой. Оксана взяла его за руку и подвела ко мне.

- Глава телерадиокомпании, - представила она его мне.

Я широко улыбнулся и протянул ему руку, которую тот почтительно пожал. Краем глаза я увидел, что мое поведение Оксане понравилось.

- Разрешите взять у Вас видео интервью, - робко произнес человечек.

- Валяй, - ответил я, и увидел нахмуренные Оксанины брови.

Человечек негромко кашлянул, и в комнате появился еще один персонаж с довольно поношенным лицом и телекамерой на плече.

Я жестом пригласил их сесть.

- Скажите, пожалуйста, - начал интервью человечек, - в эти ответственные для всех граждан республики минуты Вы также делаете свой выбор?

- Вы имеете в виду выбор жены? Да. Он уже сделан. Я прошу показать всем телезрителям мою Оксану. Я официально могу заявить, что Указ о ее назначении моей законной женой уже подписан.

- Разрешите также, пользуясь случаем, задать Вам один деликатный вопрос.

- У меня нет секретов от моих соотечественников.

- Тогда я спрошу прямо: «У Вас есть любовница?».

- Конечно, нет. Президент страны не может не быть добропорядочным семьянином.

- Но ходят слухи, что некая гражданка Наташа не отрицает своей недавней интимной связи с Вами.

- Я видел фотографию этой женщины. И должен заметить, что, как и любой мужчина острова, я могу только позавидовать ее избраннику.

- Хорошо. Давайте сменим тему. Что Вы думаете о предстоящих президентских выборах. Видите ли Вы сильные стороны своего соперника?

Я уже было собирался спросить: «А кто он такой?». Но тут вмешалась Оксана и попросила сделать паузу. Приблизившись ко мне, она тихо проговорила: - «Соперник - это бывший Президент. И хотя он погиб, мы продолжаем считать, его твоим противником на выборах. Ведь выборы, как ты знаешь, есть свободное тайное равное и всеобщее волеизъявление граждан. Для них это - перепутье между оставляемым прошлым и новым будущем. Будущее - это движение вперед. Будущее - это ты. Но само право выбора - есть непременный атрибут нашей демократии. Теперь ясно? Тогда отвечай».

- Я не вижу никаких сильных сторон у моего противника. Я его в упор не вижу. Ха - ха - ха!

Оксана просто очаровала меня своей одобрительной улыбкой.

- Тогда позвольте еще один вопрос, проговорил человечек. - Мне не хочется задавать его в этот торжественный час, но все же Вы, конечно, знаете - люди умирают от голода, эпидемии смертельных болезней обрушились на наш остров...

- Да, я скорблю о погибших. И в данную минуту мой министр, отвечающий, за продовольствие и здравоохранение проводит в жизнь мою большую комплексную программу по улучшению сферы жизни сограждан. О ее выполнении он обязан доложить мне в ближайшие минуты, и если меры им предпринятые окажутся неэффективными, он будет наказан мною по всей строгости закона.

- О, это - слова настоящего Президента. Позвольте также задать ряд уточняющих вопросов об этих мерах.

- Этому будет посвящена отдельная пресс - конференция.

- И в заключении личный вопрос: «Как Вы назвали своего ребенка?».

- Како..., - поперхнулся я, увидев предостерегающий жест Оксаны.

- Снова пауза, - громко произнесла она.

Подойдя ко мне, она с сочувственным и вкрадчивым взглядом, с каким разговаривают только с больными людьми, стала объяснять: - «Жизнь человека, какой бы она не была - длинной или короткой, должна включать в себя некоторые, хотя и не жестко, но все же взаимообусловленные этапы. Ну, например, брак и рождение ребенка. Ведь так? Или же военная служба и гибель на поле брани. Преступление и наказание. Любовь и разлука. Власть и предательство. Ну, это - то ты усвоил?».

- Подожди. А как же рождение и смерть. В общем - длина событий, длина человеческой жизни? Разве все это не абсурд то, что здесь происходит?

- Да, ты прав. Жизнь - абсурдна, потому что мы - смертны. Но ведь все притворяются, что не знают этого. Отсюда следует, что жизнь - также реальна в своей абсурдности, как и абсурдность, есть объективная реалия нашей жизни. Существует лишь два ориентира, позволяющие человеку встать над всем этим: это - его рождение и смерть. Но как раз над этим мы и не властны. Может, ты этого и не поймешь сейчас, но уж потом - то разберешься обязательно. А теперь соберись и скажи репортеру, что мы собираемся назвать дочь Марией, в честь Марии Магдалены.

- Конец паузы, - объявила Оксана. – И не забудьте там вырезать начало его ответа. Вопрос был задан, отвечай, - обратилась она уже ко мне.

- Девочку назовем Марией, в честь Марии Магдалены, - проговорил я.

- Спасибо Вам за Ваши полные и искренние ответы, и желаем Вам и Вашему противнику достойного сражения за голоса избирателей, - закончил интервью глава телерадиокомпании.

- Спасибо всем, - подытожил я.

- Неужели встреча с избирателями так необходима, - ворчал я на Оксану, которая только что отказалась выполнить свой супружеский долг и почти насильно затягивала пятнистую бабочку на вороте моей кружевной рубахи. Рядом на стуле лежал вычищенный и отутюженный Наташей смокинг, и если бы и она оказалась такой же упрямой как моя собственная жена, я бы ни за что его не одел. - Послушайте, - убеждал я их, - народ мрёт от голода и болезней, а я появлюсь перед ним в смокинге?

- Так надо, - ответила Оксана. Наташа лишь пожала плечами.

Мы прошли в приемный зал. Но, вопреки моему ожиданию, он был почти не освещен. Лишь два или три светильника выкрещивали серыми тенями колонн тусклый мраморный пол. Всмотревшись в темноту, я удивился еще больше: не было ни людей, ни журналистов, ни кинокамер. В испуге я сделал шаг назад и почувствовал, как женские руки сжали мои локти. Я обернулся: глаза женщин также были полны страха. Мы были одни (вице - премьеров рядом со мной в тот момент не оказалось), когда раздался голос, от которого мы все похолодели.

«…Доколе Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?».(Откр. 6, 10).

- Что это? Где? Откуда? - зашептал я, в страхе опустившись на пол, и держась за ноги женщин.

На нас стали надвигаться тени. Их было много, и они были черны.

- Пойдем, пойдем отсюда, - в один голос заговорили женщины, и попытались вместе вытащить меня прочь.

- Отпустите, сейчас же. Я хочу говорить с ними, ведь это мой народ, - закричал я, отталкивая женщин. Затем я поднялся, сделал шаг вперед и увидел глаза человека. Это были страшные и глубокие глаза.

- Кто ты? - спросил я.

- «…Души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели». (Откр. 6, 9).

- Вы видели Его? - закричал я. – Где Он, пусть Он выведет меня отсюда.

- Ты хочешь?

- Да.

- Тогда моли, моли Господа о смерти. И ты будешь вместе с нами.

- Нет, я не хочу, - упавшим голосом проговорил я. В глазах моих потемнело, и я рухнул на пол.

Светильники погасли, и души убиенных обрели белые одежды. Все было так.

И раздался гром пушки. Знамение.

«…и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь».(Откр.6, 12).

Стены дворца заходили ходуном, грозя рухнуть в любое мгновение и погрести нас под своими обломками. Очнувшись, я вместе с женщинами выбежал наружу в тот момент, когда под тяжестью кровли рухнули, простоявшие две тысячи лет колонны. Их осколки исцарапали нам лица. Весь остров ходил ходуном; вырванные с корнем деревья летали по воздуху словно спички, вонзаясь в дома, убивая и калеча людей. С гор на нас сыпались огромные камни, оставлявшие за собой пустоту. Глубокие трещины изрезали остров вдоль и поперек, поглотив многое и многих. Солнце померкло над нами.

Спасение было только там наверху, в горных пещерах, которые стояли незыблемы, и, казалось, одни были готовы принять в себя беглецов. Мы, все трое, невредимы, достигли одной из них, и нашли там множество народу, который с упреками бросился к нам, обвиняя меня во всем произошедшем. Неизвестно откуда появились оба моих вице - премьера. К ним подошла Оксана и долго о чем - то с ними говорила. Затем она повернулась к толпе и обратилась к ней с речью.

- Граждане нашего несчастного острова, беда обрушилась на наши головы. Мы теряем своих близких, наши дома рушатся, гибнет наш скот. Бушует море, дрожит земля, погасли солнце, луна и звезды. И все мы спрашиваем самих себя. За что, о Господи, все эти муки? Разве мы виноваты во всем этом? Да, мы грешили. Но разве не были отпущены грехи наши при исповеди. Разве дела наши, слова, само дыхание наше не славило Господа? Все было так, пока не появился он - тот, которого мы по слепоте нашей хотели выбрать своим Президентом. Велики его преступления перед Господом, велик и гнев Его, касающийся нас - невинных рабов. Так изгоним же этого изверга, и сбудутся слова писания, и возложит Агнец Божий печати спасения на чела наши. Я оказалась самой слепой из вас, став его женой. Простите меня, граждане. Но разве не я первая подняла голос против этого человека? Так доверите ли вы изгнать мне его и повести за собой в светлое наше будущее?

Она сделала знак рукой, и два моих, теперь уже бывших вице - премьера, стали раздавать народу деньги: кажется, это были сто фунтовые купюры. По мере раздачи денег пещера стала наполняться криками: ²Долой его, пусть убирается от нас².

Тогда встал я и поднял руку в знак молчания.

- Граждане, ответьте мне лишь на один вопрос: «Живы вы еще или нет? Что же вы молчите? Тогда за вас отвечу я. И вы, и я - все мы живы, и гнев Господень не бесконечен. Стоит ли пенять на стихию и отказываться от радостей реальной нашей жизни. Вы спросите чему же тут радоваться? А я вам отвечу - радоваться надо той минуте, которая есть у вас пусть даже вопреки всему происходящему вокруг. Сегодня мы вспомнили о смертном нашем часе, мы испугались. Но ведь он не наступил! Так почему же мы мрачны, не пьем вино и не любим женщин? Кто мне ответит? Может быть она - эта грязная потаскуха, которая только что пугала вас смертью. Или эти ее прихлебатели, мои бывшие вице - премьеры, пытавшиеся деньгами подкупить свободных и гордых граждан великого острова. В этой пещере хранятся запасы вина и хлеба, здесь есть красивые женщины - берите все это. Я, ваш Президент, дарю это вам. Ну что, согласны?».

- Да, да, да! - раздались по всей пещере радостные крики народа.

- Тогда свяжите этих двух холуев и выбросите их из пещеры вон. А эту женщину, бывшую мою жену, возьмите себе на потеху. Я кончил.

«Да здравствует наш Президент!» - кричали люди. Вице - премьеры были тут же связаны, побиты камнями и брошены в пропасть. Оксану подвели ко мне.

- Ты неплохо усвоил мои уроки, - едва сдерживая свой гнев, сказала она.

- Ты не оправдала моего высокого доверия, - ответил я, – а за урок, что ж, спасибо. Теперь моей женой станет Наташа, а тебя я отдаю в руки людей.

- Прости меня!

- Я тебя прощаю!

Стоявшие позади мужчины схватили ее и потащили в угол пещеры, туда, где возле найденного вина веселилась толпа...

Стихия вскоре утихла, и наступило безмолвие. Я взял Наташу за руку, и мы вышли из пещеры.

Народ готовился к государственному празднику: выборам Президента и его инаугурации. По этому случаю, перед расчищенной от деревьев площадью, нам с Наташей построили временный дворец, в который поместили чудом сохранившуюся обстановку нашей старой резиденции. В отличие от своего прежнего, конструктивно несовершенного дворца, в новых апартаментах я приказал не выстраивать парадного зала и ограничился лишь небольшой прихожей. Кроме того, в целях безопасности, дверь в личные покои стала открываться лишь с моей стороны. Со стороны же прихожей перед ней стояло двое часовых с автоматами. Десять охранников стояли вокруг дворца и двое прятались в кустах позади его.

Я страшился новой измены, и поэтому заново переформировал свое правительство. Теперь его главным свойством стала придуманная мною система «сдержек и противовесов». Она заключалась в том, что в структуру исполнительной власти были введены две полностью нейтрализующие активность друг друга политические силы так, что ни одна из этих сил самостоятельно не могла что - либо предпринять. На каждую министерскую должность, в ранге министра, я назначил двух ненавидящих друг друга людей: самого министра и его первого заместителя, которые должны были отправлять эту должность поочередно. Естественно новый шеф, придя к управлению, сразу же отменял все распоряжения предыдущего, что как раз и гарантировало мой покой.

Сложнее обстояло дело с придворными интригами. В лояльность Наташи я верил: она не столь умна как Оксана, и к тому же была лишена всякого честолюбия. Вместе с тем мои планы требовали приближения ко мне многих других людей, нахождение которых возле меня отвечало бы духу моего нового президентства. И поэтому, я решил дать народу новую конституцию. Для чего? Во-первых, - нужно было создать аппарат Президента, где бы работали лично преданные мне люди и исполнявшие все мои приказания. (Правительство действовало бы только для того, чтобы списывать на него мои неудачи). Во - вторых, - важно было создать команду личных советников, которые бы доносили мне обо всей проявлениях недовольства во властной структуре. В - третьих, - это военная реформа. Оружие не должно находиться в руках народа. Оно также не должно концентрироваться и в руках одной силовой структуры. Следовательно, армия должна стать профессиональной и воевать в отведенные ей часы друг с другом мелкими подразделениями. Их начальникам я определил одинаковые высшие воинские звания, так что они будут лучше ненавидеть друг друга. В - четвертых, - это парламентская реформа. Президентский избирательный закон мне нравился, но то как решает важнейшие государственные вопросы народ, решительно не соответствовало цивилизованным нормам. Отныне, воля граждан должна формулироваться избираемым народом парламентом, чьи решения предлагались бы мне на рассмотрение. В - пятых, - конечно же, созрела реформа президентской формы правления в стране. Президентство, по моему мнению, должно стать пожизненным и наследуемым, но народ, к сожалению, еще к этому не был готов. Все эти вопросы, за исключением последнего, я собирался провести через референдум, который пройдет одновременно с моим вступлением в должность.

Своим главным препятствием я видел деятельность оппозиции. Моя бывшая жена объединила вокруг себя всех недовольных мною отщепенцев и объявила о создании партии Начала и Конца, программной целью которой значилось: спасение души каждого члена партии. В целях противодействия этой разлагающей реальную жизнь пропаганде, мне пришлось самому возглавить партию Развития и Прогресса, которая обещала своим членам богатство и здоровье. После создания моей партии влияние оппозиции резко снизилось, и Оксанина группировка погрузилась в пучину бесконечных разборок и склок.

Завершенность новой форме моего президентства могло придать ее освещение религией. Конечно, было бы неплохо найти того старика из Нового Афона. Но мои советники искали его, а тот как в воду канул. Так что пришлось довольствоваться помощью настоятеля единственного, к тому же и разрушенного, храма в стране. Тот оказался сговорчивым малым, и после того как мы в сжатые сроки заново отстроили собор, он согласился благословить меня на президентство...

Инаугурация должна была начаться через несколько минут. Белый конь, на котором я собирался выехать на площадь, уже бил от нетерпения копытами. Я сел в седло и кивнул головой Наташе. ²Вперед²,- скомандовал я самому себе. Конь рванул и вынес меня к толпе. Когда народ увидел меня - раздался шквал аплодисментов. Он долго не стихал, и мне пришлось поднятыми вверх руками просить у людей тишины.

- Дорогие соотечественники, - начал я. – В час горьких испытаний и невзгод вы выбираете меня своим Президентом. И я с гордостью и честью пронесу это звание через часы наших надежд, святых мгновений веры и любви. Я всегда и везде был с вами: мы вместе терпели от обрушившихся на наш остров стихий, вместе боролись с тянувшими нас в прошлое силами, вместе начали строить новую радостную жизнь. И во всем нам сопутствовала удача.

Сегодня, дорогие мои соотечественники, мы собрались на этой площади, чтобы сказать наше твердое Да! - всему, что было сделано раньше. Да! - сегодняшнему порядку и стабильности. Да! - нашей уверенности в завтрашнем дне.

Я!... Я, здесь, перед вами, клянусь, что не пожалею всех моих сил на благо моего народа. Я клянусь, до последней капли крови защищать новую Конституцию. Клянусь быть несгибаемым борцом за моральные устои нашего народа. Клянусь, клянусь, клянусь!

Знайте же, что пока мы вместе, ничто не угрожает порядку и стабильности в этой стране. Я - ваш Президент!

Согласны ли вы со мной?

- Да-а-а-а-а-а еще долго громыхало по площади до тех пор, пока, где - то вдалеке, не послышался звук трубы...

Сначала это был тонкий, даже немного жалобный звук, который я, поначалу, принял за пастушечью свирель. Но затем звук стал разрастаться, сопровождаясь далекими зарницами и отголосками грома. Небо заволокло тучами, и начался град. К нему прибавился дождь, сопровождаемый уже близкими разрывами молний и сильным ветром. На секунду мне показалось, что качнулась земля. «Черт знает что, - подумал я. – Испортили такой праздник». Народ стал расходиться и я, расстроенный, вернулся во дворец. Отдав лошадь караульному, я подошел к двери, ведущей в мои личные покои, отослал стражу, осмотрелся кругом и постучал условленным стуком. Наташа тут же открыла мне и, впустив, закрыла дверь на ключ. Она была явно напугана.

- Не волнуйся, моя девочка, - сказал я, сам не очень - то веря своим словам. – Все образуется, вот увидишь.

- Послушай, - обратилась она ко мне. – Давай уедем отсюда, насовсем. Пожалуйста, давай. Ты слышишь?

- Куда?

- Куда - нибудь.

- Глупая, мы никуда не сможем уехать.

- Почему?

- Да потому, что из этого мира, вообще, нет никакого выхода. Да и нас самих как будто бы и нет вовсе.

- И что же со всеми нами теперь будет?

- С каждым по-разному. Кому - то Бог даст шанс пребывать у ног своих, а кто - то примет страшные мучения. Помнишь, еще в том дворце Он дал нам возможность пойти за ним? А я не пошел - испугался смерти. Знаешь почему? Потому что мы все видим этот мир наизнанку. Мы считаем, что живем в этом мире, а на самом деле - он живет в нас. В любой миг он может покинуть и тебя, и меня. И кто знает, кого, когда и каким миром Бог наполнит вновь. То, что станет с этой землей - более менее известно всем, но что будет здесь с каждым из нас - известно лишь Ему одному.

- Зачем же тогда весь этот спектакль?

- Спектакль? Как ты это удачно сказала - спектакль, шоу. Шоу должно продолжаться.

- Почему?

- Потому что оно никогда не может закончиться, пока есть хотя бы один зритель.

- Что же будет дальше?

- Пойдем, посмотрим.

И мы вышли на площадь. На площади кипела кровь. Ее волнами заносило с моря на берег. Длинные огненные языки выползали из темных глубин и вжигались в прибрежный песок. Горели камни, и горела трава. Крошечные факелы вспыхивали и тут же гасли в наступившей тьме: так сгорали люди. Безумные, они бежали к воде, ища в ней спасение, и пили ее, и умирали от нее, как от отравы. И казалось, что не может больше быть спасения на этой земле ни для одной из живущих на ней тварей. Но из дыма, вдруг, появилась саранча, которая жалила только людей, причиняя им невыносимые страдания, и мучившиеся тогда возопили о смерти. Но смерть не пришла к ним тогда. Она появилась позже, в виде коней, из пастей которых выходил огонь, дым и сера. Среди живущих они уничтожили треть людей...

Но, наконец, на небе воссияла радуга, и занавес небесный, сжалившись, закрыл перед нами это действие. Дворец наш остался нетронут, лишь многие трупы людей, искавших спасение, остались в нем, производя невыносимый смрад. Лишь к вечеру мы с Наташей перетаскали их в овраг и засыпали землей. Всю ночь затем мы мыли и чистили наше жилище, и только перед утренней зарей я и Наташа дали себе отдых.

- Я должен идти, - сказал я потом Наташе.

- Куда? - спросила она.

- К тому, кто мне скажет, что я должен буду делать дальше.

- Я пойду с тобой.

- Нет.

- Почему?

- Мне ты больше не нужна. Твоя роль закончилась.

- Тогда я убью себя.

- Делай, как знаешь. Прощай.

Часть 2

Я шел на запад острова, спеша до утренней зари достичь берега моря. За этот день я, как и обещал тот старик, увидел многое, может быть даже слишком многое. Но я хотел увидеть все до конца, и чувствовал, что смогу это сделать.

Иоанн сидел на большом сером камне у самой воды и смотрел вдаль, кутаясь в вылинявший шерстяной плащ.

- Здравствуй, старик, - сказал я, подойдя к камню и дотронувшись до ноги Иоанна. – О чем ты думаешь?

- Сначала я думал о тебе, - ответил старик, - но сейчас мне вспомнился волхв Кинопс, когда - то похвалявшийся довести меня до гибели.

- Ты уготовил и мне его судьбу?

- Все происходит только по воле Божией.

- И жизнь, и смерть также в Его руках?

- Конечно. Однажды Он сказал мне, чтобы я находился здесь, пока Он не придет, и вот ты видишь меня здесь после стольких лет.

- И когда же Он придет?

- Тогда, когда ты сможешь понять, какой Он.

- Я уже многое понял.

- Понял? Что ж, посмотрим, что ты мне скажешь... Ну, например, ответь: «Думал ли ты, что живешь на самом деле, до того как встретил меня вчера утром?».

- Да.

- Согласен ли ты, что жил в казавшемся тебе реальном мире, где все было связано между собой законом необходимости?

- Да.

- Ты верил, что родился тридцать лет назад; ты верил, что еще за тридцать лет до этого случилась самая страшная на земле война; ты верил, что на свете существуют горы и моря, реки и пустыни?

- Я и сейчас в это верю, ведь наука свидетельствует о том, что так оно и есть на самом деле.

- Ты веришь в Бога?

- Да, верю. Но...

- Ты, действительно, веришь в Бога - творца всего сущего на земле, создавшего раз и навсегда этот понятный для тебя мир, где все, что существует - истинно и необходимо. Ведь верно? Тогда ответь, почему ты веришь во все это?

- Потому что так считают все. И то, что я вижу вокруг, убеждает меня в этом.

- А разве твой опыт не убеждал тебя ни раз, что Земля покоится на месте, а Солнце вращается вокруг нее.

- Я же говорил - человеческий разум доказал обратное.

- Значит ли это, что именно разумом мы постигаем мир.

- Да, конечно.

- Но думал ли ты о том, почему Бог скрыл от тебя многие свои тайны. Почему ученые потратили столько сил, чтобы раскрыть их малую часть?

- Нет.

- Думал ли ты когда - нибудь о несправедливости Божьей, о миллионах замученных и погибших от войн и болезней?

- Да.

- Было ли это, по-твоему, необходимым?

- Нет, не было.

- Значит ли все это, что Бог создал несовершенный и худший из миров, и сам не в силах больше ничего изменить в нем?

- Ему мешает Дьявол.

- Дьявол. Хорошо. И чтобы провести его, Бог послал сюда к нам своего сына в образе человеческом, который обманул Дьявола и вырвал нас из-под его власти. Так?

- Да.

- Но ведь все, что создано в мире - создано самим Богом. Зачем Ему было бороться с самим собой? Разве воля Его не безгранична?

- Может быть, Он сам ограничивает свою волю?

- Зачем?

- Я не знаю.

- Тогда, может быть, ты согласишься с тем, что существуют законы, в соответствии с которыми Бог может управлять этим миром?

- Пожалуй.

- Из этого следует, что все то, что произошло с тобой сегодня обусловлено этой закономерной необходимостью. Ты и с этим согласен?

- Получается, что так.

- Значит, когда ты пережил этот день и пришел к мысли об абсурдности этого мира, ты был не прав?

- Я не могу поверить в то, что должен согласиться с тобою. Покажи, в чем моя ошибка.

- Хорошо. Слушай. Помнишь, ты начал этот день спокойным и уверенным в себе: то, что тебе нужно было получить от этого мира, ты всегда надеялся получить, и ты почти не сомневался, что и в этот раз все будет именно так. Но твои надежды рассыпались, и в тебе родились тревога, страх. Твоя уверенность в привычном порядке вещей стала исчезать. И тогда, хоть ты этого и не заметил, Им тебе были даны новые глаза, которыми ты стал смотреть на этот мир. Что же ты увидел? А увидел ты события, которые действительно происходили или могли произойти, но только в чуть ином отрезке времени, чем в том, к которому ты привык. Ты стал свидетелем некоторых странностей, невероятных, с твоей точки зрения, но могущих быть в другие эпохи и в других землях. И это был уже новый для тебя мир, но с теми же знакомыми тебе людьми, природой и небом. Ты согласился жить в этом мире, потому что он был похож на твой прежний. Более того, ты достиг в нем гораздо большего, чем мог надеяться достичь ранее. Ты получил власть, волю управлять, и тебе очень захотелось ею воспользоваться. Ответь же мне: «Ты смог это сделать?».

- Нет.

- А знаешь, почему?

- То же, нет.

- Потому лишь, что твои новые глаза отринули от тебя всякую реальность, которая не могла жить и никогда не жила в абсурдной красоте привычного мира. В этом настоящем мире, который открылся тебе на самом деле, все происходит помимо простой воли и не имеет ни начала, ни конца, и следовательно, как бы, не существует. Тебе дано было понять это. Не знаю только, понял ли ты? Но если же ты все - таки захочешь меня спросить, что означает этот мир? Я тебе отвечу так: «Мир - это Бог».

- Прости, я не понимаю. Разве абсурдность мира говорит о неистинности, слагающих его вещей и событий.

- Любое событие - истинно, если мы допускаем, что оно происходит по произволу Божьему, помимо которого ничто не может происходить. Да, к примеру, Вторая Мировая война произошла в свое время, но этот факт не возвращает нас снова в абсурдный мир. Так, если Бог захочет вернуть нам ту эпоху, то мы увидим, что Он может все сделать иначе.

- Зачем же Ему миллионы жертв той войны?

- Для того, чтобы избавить нас от кошмара «вечных истин», показать абсурдность виденного нами, дать нам веру в то, что всё может быть изменено в любое время.

- Прости, я все еще не понимаю тебя. Но все же чувствую, что страшно будет находиться в том мире, переставшим быть абсурдным. Верни меня назад... Подожди...Нет, не надо. Я уже не смогу продолжать жить так, как жил раньше. Но я боюсь твоего Бога, и если я отдам себя в его руки, что же станет со мной?

- А вот это и есть - главный твой вопрос. Хорошо ли ты помнишь все то, что происходило с тобой?

- Да. И чтобы ни случилось потом, если ты сейчас спросишь меня: «Счастлив ли я был?» - я тебе отвечу: - «Без сомнения».

- А как бы ты ответил, если бы я спросил: «Был ли ты счастлив раньше?».

- Я бы ответил: «Нет».

- Ты знаешь, почему?

- Потому что я стал другим человеком.

- Нет, не человеком.

- Тогда, кем же?

- Зверем.

- Не понимаю, каким зверем?

- Тем, каким сделал тебя Бог - алчущим духовной пищи и не знающим, что такое смерть и время.

- Я не хочу быть зверем.

- Ты можешь стать Богом, после того как побудешь зверем, но после этого ты погибнешь.

- Неправда. Бог - всегда бессмертен.

- Не забывай, что Бог может сделать любого смертным. Ему достаточно возвратить тебя в твой мир, и тогда ты потеряешь возможность находиться у Его ног.

- Какова же будет Его воля в отношении меня?

- Я не знаю.

- Смогу ли я это узнать?

- Да, но только после уготованной тебе пытки. Если ты выдержишь ее, тебе - зверю, Всевышний даст заслуженный тобою корм - Истину, Настоящую Истину.

- Что же это за пытка?

- Тебе предстоит исполнить одну единственную заповедь Бога - возлюбить ближнего своего как самого себя.

- В чем же здесь пытка для меня?

- А в том, что сердце твое будет разрываться от горя, когда ты станешь убивать людей во имя их же блага.

- В чем вина этих людей?

- Настоящей вины на них нет, есть просто мелкие грехи. Но это все неважно. В твоих руках будет Меч, который тебе поручено принести в их Мир. Этим Мечом, приведя в исполнение волю Господа, и совершив свое дело, ты затем поймешь - какова эта воля. А теперь ступай, мне нужно побыть одному.

Подобрав спустившуюся с камня полу своего плаща, Иоанн поднялся и протянул свою руку к небу.

- Прощай, старик! - сказал ему я.

Он не ответил мне.

Я возвращался в город по берегу моря, тяжело ступая по мокрому, покрытому белой солью песку. Навстречу мне медленно разгоралось желтое спавшее в море солнце. Тучи исчезали под его парящими лучами и мелкими каплями опускались на озябшую за ночь землю. Ветра почти не было, лишь верхушки сосен едва колыхались высоко в небе. Начинался новый день. Я прибавил шаг, и чтобы согреться, пробежал те несколько метров, которые отделяли прибрежную полосу от уходившей вверх в кустарниковую чащу лестницы. Солнце еще не добралось туда, и очутившись в темноте, я сбавил шаг.

Наташу я увидел только тогда, когда она была уже передо мной. Казалось, она спала: ее веки были прикрыты, а на кончиках ресниц висели жемчужные капельки. С влажных волос под блузку стекала вода, которая, омыв тело девушки, собиралась под ее ногами. Она стояла неподвижно, похожая на античную статую, строгую и безжизненную, хранившую в своих чертах упрямую женскую красоту. Я положил на ее голову правую руку, и она открыла глаза.

- Пойдем со мной, - сказал я ей, бережно обняв ее мокрые плечи.

- Зачем ты вытащил меня оттуда? - Спросила она, рукой показывая в сторону моря.

- Ты нужна мне.

- Но, кто ты?

- Твой спаситель.

Она положила ладони мне на лицо, а затем опустила голову на грудь...

Мы завтракали в кафе, расположенном на центральной площади города под тенью широких пальмовых листьев, и в тот момент ожидали заказанную кока - колу со льдом, когда неожиданно появилась Оксана. Она села за наш столик, и по её не накрашенным глазам было видно, что она только что проснулась.

- Где ты была? - набросилась та на Наташу.

- Я не помню, - ответила она. - Знаю лишь, что этот человек вытащил меня из моря.

- Я всегда говорила, что твои ночные купания до добра не доведут, - с видимым раздражением фыркнула Оксана. – Не забудь, сегодня днем нам нужно выступать, а вечером у тебя клиент.

- Я помню, - проговорила Наташа.

- Весь этот день она будет со мной, - как бы, между прочим, сказал я.

Оксана удивленно пожала плечами, поднялась и ушла.

- Сейчас она позовет двух вышибал из варьете Мистакоса, так что тебе не сдобровать, - равнодушно заметила Наташа.

Действительно, уже через минуту за моей спиной встали два амбала, которые предложили мне подняться и пройти вслед за ними. Я вышел из-за стола и повернулся к своим противникам лицом: к своему удивлению я узнал в них моих бывших вице - премьеров, тех же - лощеных и уверенных в себе подонков.

- Пройдемте с нами, - проговорил один из них и указал пальцем куда - то в сторону.

- Что ж, я не против, - ответил я и обернулся к Наташе с тем, чтобы попросить ее подождать меня за столиком.

Но в этот момент в меня вонзился прекрасно тренированный кулак, который провернувшись во мне, вызвал сильнейшую боль в области почек. Наташа закричала, а я упал на стол и стал медленно сваливаться с него, увлекая за собой неубранные тарелки. Лишь там под столом, и то только через несколько минут мне, наконец, удалось прийти в себя. Когда я поднялся, эти двое вместе с Наташей спускались вниз по лесенке, ведущей из кафе на площадь.

- Стойте, - закричал я, и, видя, что они не обращают на меня никакого внимания, заорал еще громче. – Стоять! Что б вам провалиться на этом месте.

- Ты это кому сказал, сволочь? – вежливо поинтересовался один из амбалов.

- Вам обоим, - заметил я, и в ту же секунду увидел, что их не стало: Наташа стояла одна и удивленно озиралась кругом.

Я протер глаза, положил на столик деньги и поспешил к ней.

- Куда они пропали? - испуганно спросила Наташа.

- Если бы я знал, - ответил я, все еще не веря в происходящее, и продолжая внимательно осматривать площадь. Но на ней никого не было: так что, ни на появление этих двух людей, ни на их исчезновение никто не обратил ни малейшего внимания.

- Пойдем отсюда, - наконец, промолвил я, и взяв Наташу за руку, повел ее в сторону пристани.

- Куда мы идем? - Через несколько минут спросила она.

- Тебе нужно уехать с этого острова.

- Но у меня нет ни денег, ни документов.

- Где же они?

- У моего хозяина, Мистакоса. Он сказал, что вернет их, если я в течение месяца буду жить в его доме, выполняя обязанности служанки и наложницы.

- А чем ты занималась раньше?

- Это долгая история.

- Ничего, давай, я послушаю.

- Ну, в общем, мы с Оксаной приехали сюда работать танцовщицами в варьете этого слюнявого нахала. Оговоренные в контракте деньги он платил нам исправно, но вскоре обнаружилось, что на жизнь их попросту не хватает. И вот однажды он пришел к нам и предложил провести вечер с его друзьями. Мы согласились, а на следующий день Мистакос выдал нам по пять долларов и сказал, что мы станем получать в десять раз больше, если не будем ни в чем отказывать, ни ему, ни его товарищам. Оксана согласилась, а я нет. И тогда он украл у меня деньги и документы, а потом сказал, что не выпустит меня с острова, до тех пор, пока я не соглашусь.

- Почему же ты не обратилась в полицию?

- В полицию? Да там бы меня заставили делать то же самое, но уже совершенно бесплатно.

- Ну, это мы еще посмотрим.

Свернув с дороги на пристань, мы шагнули на проложенную под сенью разлапистых елей бетонную дорожку и прошли по ней по направлению к белому, как впрочем, и все дома на этом острове, зданию муниципальной полиции. Возле входа, подпирая обшарпанную колонну, стоял огромный, заросший черной бородой детина, который курил толстую длинную сигару и смачно сплевывал себе под ноги. За исключением форменной фуражки, кажется, более ничего не выдавало в нем принадлежности к органам правопорядка. Узкая майка и завернутые почти до колен хлопчатобумажные штаны доблестного стража, по идее, должны были озадачивать посетителей этого учреждения, однако этого не происходило, и на наших глазах, не обращая никакого внимания на полицейского, в здание прошел православный священник довольно преклонных лет. Мы вошли вслед за ним, поднялись на второй этаж и одновременно оказались возле кабинета начальника местной полиции. Вскоре дверь распахнулась перед какой - то заплаканной девушкой, и выпустив ее, мы втроем прошли в приемную. Секретарь - грузная пожилая женщина, опросила нас о цели визита (священник - настоятель монастыря Святого Иоанна оказывается пришел поблагодарить за деньги переданные ему на отделку часовни, которые полиция получила после продажи на черном рынке конфискованной ею контрабанды). Затем она прошла в кабинет и через несколько минут вышла оттуда, пригласив нас войти.

К моему безмерному удивлению начальник полиции был как две капли воды похож на стоявшего у входа в здание урода. Конечно же, он был одет по всей соответствующей форме - красивой и яркой, но что-то медведе подобное было в них обоих: грузность, волосатость и какое - то косолапое достоинство: «Может быть, эта профессия так подчас физически роднит людей?» - подумал я. Мистика какая-то. Может быть родственные связи?

Но мои размышления оборвал, обращенный к нам вопрос начальника полиции. Если опустить несколько оскорбительных для нас замечаний, то он звучал примерно так: «Какого черта вам здесь нужно?».

Я довольно бессвязно, удивляясь напавшей на меня робости, стал излагать суть Наташиного дела, но не успел добраться и до середины, как полицейский остановил меня.

- Короче, ты хочешь, чтобы я поверил тебе и этой шлюхе и бросил тень на гражданина нашего острова. Ведь так?

Не дожидаясь ответа, он приказал мне предъявить документы. Внимательно изучив их, начальник местной полиции с удивлением посмотрел на меня.

- Надо же, всего полчаса назад, сюда, через Интерпол, ко мне пришел запрос о твоей выдаче туркам, и вот ты уже здесь. Чудеса. Послушай, тебе ведь совсем не хочется сидеть в турецкой тюрьме, так? Я не люблю турок, и может быть и не стану выписывать ордер на твой арест, но тогда ты должен оказать мне небольшую услугу.

- Какую же? - поинтересовался я.

- Так, ерунда. Пусть твоя девочка обслужит меня по высшему разряду, и ты свободен.

Я довольно долго ковырялся с ответом, пока смог подобрать соответствующую греческую фразу, тонко передающую все оттенки русского выражения: «А пошел ты...». Его реакция была незамедлительной, и явившийся на крик полицейский выслушал лишь две незамысловатые фразы: «Этого в карцер, а ту тварь - выкинуть к чертям собачим». Приказы на этом острове исполнялись быстро, и все сделалось, так как он сказал уже через полторы минуты.

Помещение, в котором я очутился, представляло собой пустую клетку небольших размеров и с большим глиняным горшком в углу для отправления естественных надобностей. Часов пять я просидел на бетонном полу, упершись руками в боковые каменные стены. Наконец послышался шум, окно в решетке скрипнуло, и мне на длинной лопате протянули миску с какой - то бурдой. На вопрос о том, когда меня отсюда выпустят, я ответа не получил.

Мне стало страшно: я всегда избегал замкнутых пространств, но это был первый случай, когда я почувствовал, что могу сойти с ума от ужаса. Раньше, где - нибудь в переполненном метро или магазине, я мог убедить себя в том, что мой страх пройдет, когда откроют двери и схлынет толпа. Но сейчас безысходность буквально схватила меня за горло, и я, теряя сознание, закричал.

Очнулся я на том же бетонном полу, в той же клетке, но что мне нужно делать, я уже знал.

«Да разрушаться эти стены», - сказал я и закрыл глаза.

Сколько прошло времени после этого, я не знаю. Помню лишь, что под каплями дождя шуршала пыль, и я с нетерпением ждал, когда она, наконец, вся осядет. Затем, я почувствовал, что нахожусь на вершине пирамиды, форму которой странным образам приняли обломки здания. Вокруг меня собирался народ, привлеченный грохотом рухнувшей тюрьмы. Люди молча подходили и останавливались невдалеке, напряженно всматриваясь в открывавшуюся перед ними картину. Вскинув вверх руки, я остановил падающий на землю дождь и начал говорить.

- Я пришел к вам, чтобы подарить Царство Божие. Да, Царство Божие. Сегодня. Сейчас. Царство Божие не ждут - для него нет ни вчерашнего, ни завтрашнего дня, и через тысячу лет оно не грянет, ибо оно есть опыт вашего сердца: оно повсюду, оно нигде. Для видящего сердца не существует смерти, потому что она принадлежит лишь кажущемуся миру, от которого только та польза, что в нем вы сможете отыскать свою веру. Вера - вот, что принес в наш мир Христос, но много ль стало таких, кто понял смысл этой веры и стал истинным христианином. Я утверждаю, что Христос до сего дня есть единственный христианин, вопиющий нам о царстве Божием и подаривший нам истинную веру, веру в то, что каждый наш миг мы должны ощущать себя живущими на небесах и в вечности.

Кто скажет мне, что он принял этот дар божий, а не отверг его в слепоте своей, не выбросил как камень на пыльную дорогу. Кто, скажите, из вас по-настоящему любит свою веру и не боится, втайне, того что она бесплодна и не спасет его? Я отвечу вам: «Никто». Почему? Да потому, что вы опутаны сетями, которые накинули на вас ничтожные священнослужители, находящие пищу в грехах ваших. Покажите мне в Святом Писании слово грех. Кто мне укажет на понятия вины и наказания. Кто докажет мне, что Царство Божие есть награда: не греши и будет оно тебе. Я говорю вам - все это ложь, ложь и еще раз ложь. Райское блаженство не обещают и не связывают с выполнением условий: блаженство это - единственная реальность, открытая вам Иисусом Христом. Скажите же мне тогда, жители этого острова, зачем вы отдали себя под власть жрецам, которые поработили вас жестокими орудиями «страшного суда», «бессмертия души», «спасением безгрешной жизни?».

Ваша вера и только она откроет дверь в Царство Божие, та вера, путь к которой был дарован нам сыном Божиим. Он жил, и он умер, и он жил и умер так, как он учил: не ради искупления грехов людских, а для того чтобы показать нам то, как надо жить. Пройдя через наш мир, он остался чистым. Так останемся чистыми и мы. Не будем противиться, гневаться, будем любить ненавидящих нас и вознесемся на небо на третий день после конца своего земного пути. Рабство, в котором вы все пребываете, есть не только духовное, но и телесное. Скажите мне: «Почему вы отдали себя под власть правителей, бесстыдно называющих себя христианами, принуждающих вас к тому, что им угодно?». Вы жалкие налогоплательщики в мирное время и пушечное мясо - в военное. Вы - рабочий скот для своих хозяев и рабы ваших жен и прихотей. Вы - жалкие завистники и трусливые крысы, надеющиеся отсидеться за толстыми стенами ваших убогих хижин. Вы - безумные накопители мирских благ и жалкие их растратчики. Пройдет быть может один день, и вы лишитесь всего этого. Так почему же вы живете так, как будто ничего этого не знаете. Почему никто из вас не видит всего безумия такой жизни? Очнитесь. Станьте свободными и сильными, ибо скоро наступит час ваш.

Я пришел, чтобы указать вам Путь. Данной мне волей - видеть судьбу каждого из вас, я помогу вступить на него каждому. Но не всем будет суждено пройти по нему, так как сделал это Иисус: кому - то предопределено стать великой жертвой гнева Божьего, ибо и в гневе и любви - Слава Его. Я, и только я, буду страдать за этих людей, и сердце мое будет разрываться от горя. Но помните: данный мне меч всегда будет остр и тверд. Теперь и всегда здесь будет жить только одна моя воля. Аминь.

По твердеющим под моими ногами обломкам тюрьмы я спустился вниз, сделал несколько шагов в сторону моря и затем опустился на пахнущую можжевеловыми шишками землю. Было очень хорошо: и прежде всего на душе. Я слышал пение птиц, и все, казалось, было уже в прошлом. Поверьте, я сказал все что хотел и больше ни слова не мог прибавить к уже сказанному, но несмотря ни на что, сейчас, мне становились почти безразличными все те люди, которым я обещал спасение. Радовало лишь то, что тело мое снова подчиняется мне: я отдыхаю, и зной перестает докучать, сменяясь зябкой прохладой, окутывающей меня в этой пахучей смолистой тени.

Подошла Наташа. Она опустилась на колени, разбросав свои пышные темные волосы по моим босым ногам.

- Я люблю тебя, Наташа, - сказал я.

- Я тебя тоже, - ответила она.

- Я поделюсь с тобой своею силой, иначе мне будет очень трудно одному.

- Поступай со мной так, как считаешь нужным.

- Я люблю тебя.

Вскоре к нам подошла толпа людей. В их руках были камни и увесистые дубины, и они явно намеревались расправиться с нами. «Господи, какие они дураки, - подумал я. – Ведь ни они были мне нужны, а те, кто стоял за их спинами. Но чтобы проложить к ним дорогу, мне придется уничтожить этих несчастных». К слову сказать, они очень быстро вспыхнули и сгорели как свечи, так что не отняли у меня слишком много времени. Затем я встал и сказал, чтобы те, кто меня слышит, следовали за мной.

Через час мы с Наташей стояли у подножия, возвышавшейся над островом горы. Наступила тишина, и я, обращаясь в окружающую меня пустоту, сказал: «Те, кто слышат меня - появитесь пред очами моими». В ответ ко мне шагнули триста юношей и девушек, которые остановились и преклонили колени.

- Мы приветствуем вас - сыновья и дочери наши, - сказал я, протягивая к ним руки. – Радуйтесь, ибо вам надлежит творить историю своего народа. Вы поверили мне и стали избранными мною. Пусть каждый из вас приведет ко мне еще двух человек, и на них также опуститься благодать моя. Все вы станете кастой «избранных», людьми, которым будет суждено разделить с нами Царство Божие. Ступайте, я буду ждать вас в час, когда из этой горы выльется огонь, который пожрет многих обреченных на гибель. Так что поторопитесь. А теперь оставьте нас, мы хотим побыть одни.

Нам не пришлось слишком долго наслаждаться одиночеством. Вулкан, как я и предсказывал, испепелил поселок Скала на западе острова, и вскоре передо мной стояли губернатор и руководители двух самых влиятельных политических партий Патмоса.

- Садитесь, - сказал я им. – Все ли из вас имеют поручительства от последователей моих?

- Да, - ответили они.

- Хорошо. Назовите тогда ваши имена.

Вперед вышел грузный мужчина в черной тройке и важно произнес: Андреас Спитакос, губернатор Патмоса, член парламента Греции.

- Ты не нужен мне, Андреас Спитакос, член парламента Греции, - ответил я, после чего тот исчез, растворившись в неподвижном от изнуряющего зноя воздухе. – Теперь говорите вы, - обратился я к онемевшим от ужаса представителям местных политических сил.

- Мирдотакис - председатель местного отделения партии «Всегреческого социалистического возрождения», - не без труда выговорил один.

- Сармадис - партия «Новая демократия», - представился второй.

- Прекрасно, - заметил я. – Надеюсь, вы оба любите свой родной остров - Патмос.

- Конечно, безусловно, - в один голос закричали они.

- Согласны ли вы с моим предназначением здесь? - спросил я.

- У нас нет никаких сомнений в этом, - подтвердили партийные деятели.

- Тогда выслушайте внимательно и точно исполните все то, что я вам скажу. Итак, остров Патмос с этой минуты объявляется независимой страной. Впервые со времен Великого Рима мы вместе с вами здесь обустроим государство, которое станет прямым наследником славы Римской Империи и продолжателем дела Святого Петра. Знайте, Богу стало угодно так, что в то время, когда Ватикан погряз в ереси и заблуждениях, Константинополь стонет под властью турок, а Москва - унижена и беззащитна перед свалившимися на нее несчастиями, только нам теперь надлежит нести в руках великое знамя Христа. Так будем же достойны нашей великой миссии. Сейчас, ты - Сармадис, и ты - Мирдотакис соберете на свое первое заседание Сенат Нового Рима, куда войдут избранные мною триста юношей и девушек, которым я вверяю всю заботу о новом государстве. Вас же - я назначаю консулами - верховными правителями нашей страны с правами всей полноты, возлагаемой на вас власти, в соответствии с волей Сената и моими ордонансами. Кроме того на вас, а также ваших помощников - преторов будет распространено право именоваться членами Сената.

Запоминайте. Первое, что вам надлежит сделать - это объявить всему миру, и прежде всего Греции о нашей независимости. Второе, - организовать перепись населения с целью выявить среди свободных граждан тех, кто склонен: к военному делу, строительству, наукам и искусствам. Третье, - назначить преторов, ответственных за каждый участок управления государством, главными из которых я считаю: строительство храмов, оборона, воспитание и управление хозяйством. Четвертое, - обратиться к народам и парламентам стран мира, и прежде всего Греции и Турции с просьбой о признании нашего государства. И в-пятых, - принять сенатский указ о предоставлении мне «диктаторских» прав на то время, когда я сам объявлю о том, что хочу ими воспользоваться. Итак, на этом все. Ступайте с миром. Да, чуть не забыл, - не позднее чем через час приготовьте для нас с Наташей губернаторский дворец в Хире. Именно туда вам надлежит в скором времени явиться с докладом о проделанной работе. Вот теперь действительно все. Прощайте. Да хранит вас Господь.

Новоиспеченные консулы ушли, и мы остались одни.

- Послушай, - сказала Наташа, - ты не боишься того, что может вслед за этим произойти?

- Понимаешь, - ответил я, - это, в принципе, неважно. Главное - же то, что все события, которые произойдут сейчас, окажутся возможными.

Губернаторский дворец в Хире был великолепен. Он стоял на небольшой возвышенности, чуть к востоку от самого города и своими южными окнами смотрел на море. Монастырь Святого Иоанна находился неподалеку в соседней бухте, и оттуда к нам вела, выложенная щебнем дорога. С самим городом дворец связывало бетонное шоссе, проходившее по красивейшим в мире местам. Внутреннее убранство дворца было строго выдержано в соответствии со стандартами европейской деловой моды, вошедшей в употребление после приема Греции в Европейский Союз. Было очевидно, что на отделку резиденции губернатора пошла значительная доля доходов острова. Личные апартаменты не были столь великолепны, но это объяснялось лишь свойственной грекам неряшливостью. Многие, по-настоящему, ценные предметы, в большинстве своем взятые, по-видимому, в местном музее были расположены крайне неинтересно и производили впечатление дешевых подделок. Так, в центре буквально всех предназначенных для личных покоев губернатора комнат почему - то стояли аляповатые турецкие диваны, которые начисто скрывали от искушенного зрителя древнегреческий мрамор и бронзу - истинные шедевры моего нового жилища. Отдав необходимые в этой связи распоряжения, мы с Наташей объявили о времени начала в резиденции первого официального государственного приема.

В указанный час делегация Сената в полном составе находилась в зале для приемов. Вначале выступили оба консула, которые рассказали о тех первоочередных мерах, которые ими были приняты с наступлением новой эры в жизни острова. Из числа одобренных нами реформ можно выделить следующие: введение формы государственного устройства по образцу древнего республиканского Рима с предоставлением мне отсроченных диктаторских прав и должности цензора; указ о слиянии христианской церкви и государства; указ об отнесении граждан острова к четырем разрядам: воинов, строителей, ученых и философов с определением круга их прав и обязанностей; текст обращения к парламентам и народам мира с просьбой о признании и поддержке. Мною также были одобрены четыре кандидатуры на должности преторов для каждого разряда. Единственное наложенное мною «вето» приходилось на указ о введении гражданства острова. Так, согласно проекту, оно давалось лишь жителям острова, находящимся на нем в день провозглашения независимости. Я же предложил считать гражданами Нового Рима всех людей, живущих или прибывших на остров, когда - либо и прошедших испытательный период - сорок два месяца, во время которого их жизнь и имущество поступали в мое полное распоряжение. Данная мера, впрочем, не касалась - членов Сената и их помощников. (Сенаторы единогласно одобрили мой проект указа).

Затем состоялись выступления преторов.

Первым выступил претор гражданского разряда философов, в руки которого я намеревался передать все текущие вопросы управления государством. Вначале претор рассказал о реакции мирового сообщества на появление нового государства. Как я и ожидал, первым откликнулось греческое правительство, которое заклеймило меня в качестве опасного бунтовщика и обещало прислать вооруженный отряд для восстановления «законного порядка на острове». Затем было зачитано заявление турецкого правительства о нашей полной поддержке и признании. Другие государства предпочли для себя тактику выжидательного молчания.

Что же касается простых людей, то в сердцах тысяч мое Слово зажгло пламя Веры, которое подвигло их принять личное участие в оказании нам помощи. В этой связи, дабы оградить нас от перенаселенности, претор предложил ввести абсорбционные квоты для каждого разряда, с чем я, конечно же, согласился.

В выступлении военного претора особое внимание было обращено на предлагаемые им меры по отражению возможной греческой агрессии против острова. Они включали в себя: зачисление в военный разряд две трети граждан, проходящих испытательный срок, расширение за счет других разрядов квоты на абсорбцию, ускоренное обучение новобранцев военной подготовке, планы по развитию военной инфраструктуры острова. В этой связи претор предложил согласиться принять предложение турок о направлении на остров их военных инструкторов и взятие нами в аренду значительного количества турецкой военной техники. Переговоры с турками по данному вопросу я предложил возложить на обоих консулов.

Выступление претора разряда строителей было посвящено планам создания памятников архитектуры, призванных возвеличить новое государство. По заявлению оратора, из-за огромного объема земляных работ и многочисленных случаев отказа граждан от их добровольного выполнения, воплощение в жизнь большинства проектов грозило затянуться. Особое раздражение во мне вызывал срыв сроков строительства Собора Святого Иоанна, призванного стать самым большим христианским храмом в мире. Для решения данной проблемы, а также в целях создания на острове необходимого запаса рабочей силы, я предложил передать в подчинение разряда философов, создаваемую новую категорию граждан из числа лиц бессрочно лишенных своих гражданских прав. Данное лишение прав должно, по моему мнению, должно оформляться в каждом конкретном случае сенатским указом на основании применения к отдельным лицам перечня государственных преступлений. В целях выполнения данного указа военному претору было предложено создать корпус стражей христианской революции.

Претор разряда ученых в своем выступлении обратил особое внимание на реформу системы образования на острове, в связи с выполнением указа о слиянии церкви и государства. Сославшись на нехватку квалифицированных кадров, оратор предложил использовать в качестве учителей богословия, монахов монастыря Святого Иоанна. Предложение было принято, а самому претору было предложено провести переговоры с монахами.

В своем заключительном слове я указал на важность проведения воспитательной работы среди граждан острова и акцентировал внимание слушателей на необходимости неукоснительного выполнения всеми десяти божественных заповедей. В этой связи я предложил дополнить соответствующим образом перечень государственных преступлений и обратился к сенаторам с просьбой: вместе со своими помощниками обойти всех жителей острова и объяснить каждому всю важность проводимых нами мероприятий.

После этого прием был объявлен завершенным.

Мы с Наташей стояли на балконе и смотрели на расстилающееся перед нами огромное голубое море. Сегодня оно было спокойно: ласково набегали на прибрежные камни небольшие волны, опутывая остров мелкой серебристой пеной, кружили чайки, пронзительно крича друг на друга, растаскивая остатки рыб, брошенных рыбаками, жгучее солнце и капризный ветер золотили плывущие по небу ватные комочки облаков...

В балконную дверь постучали, и она открылась. Вошла Оксана, которая, как было видно, собиралась что - то сказать. Но затем она, очевидно, смутилась и поэтому осталась стоять молча.

- Зачем ты пришла? - спросил ее я.

- Я думала, что могу быть вам полезной, - ответила она.

- К какому разряду граждан ты приписана?

- Я - раба у философов.

- Чего же ты хочешь?

- Вести ваше домашнее хозяйство, поддерживать порядок и покой во дворце, выполнять все твои желания.

- Хорошо, я беру тебя. Теперь же ступай с богом.

Оксана низко поклонилась и ушла.

- Скажи, - начала говорить Наташа, - почему ты требуешь от людей выполнять то, что ты задумал? Разве твоей силы недостаточно, чтобы все разом стало так, как хочешь ты?

- Моим силам существует предел. Я могу лишь делать то, что причинит мне страдания, которые не могут быть беспредельны. И поэтому, сил моих должно хватить на все время моей миссии.

- Теперь я поняла. Разреши мне задать тебе еще один вопрос.

- Да.

- Скажи, эти люди, они понимают то, что они делают?

- Конечно. Раз я с ними - их мир реален. Они не страшатся смерти, их не пугает жизнь. Пока живет их вера, и они чувствуют на себе мою волю Царство Божие живет в их сердцах.

- Но что будет с ними потом?

- Каждый получит то, что ему предопределено.

- Кем же?

- Мною, до тех пор, пока я здесь.

Я, Наташа и Оксана - в одной машине и десять охранников из корпуса стражей христианской революции - в двух других, ехали в монастырь Святого Иоанна. Причиной поездки послужило то, что претору разряда ученых так и не удалось договориться с монахами об их преподавании в школах, так как, по заявлению претора, они обиделись на слова, сказанные мною в адрес всех священнослужителей в памятной речи на развалинах тюрьмы.

Мы въехали во двор монастыря и остановились в центре небольшого дворика, окруженного со всех сторон каменной стеной. Вскоре к нам подошел настоятель монастыря, который спросил о цели нашего визита.

- Мы прибыли для того, - начал я, - чтобы выяснить причину невыполнения вами сенатского указа.

- Ни твои ордонансы, ни сенатские указы мы не считаем обязательными для себя, - ответил настоятель и затем продолжил. – Мы подчиняемся более высокой власти.

- Той, пустоту веры в которую вы тщетно пытаетесь заполнить размышлениями о ней, умерщвляя никому ненужной плоти. Ведь так? - зло заметил я.

- Я не стану спорить с тобой, - с ненавистью в голосе сказал настоятель. – Ты - еретик. И слова твои, и дела - суть ересь.

- Досадно, что это все, что ты можешь мне сказать, - с горечью заметил я. –- Мне очень жаль тебя старик, также как и всех других обитателей монастыря, но вы обидели нас, встали на пути моей воли, и поэтому должны будете разделить судьбу того человека, который еще недавно был вашим настоятелем и погиб, как вы знаете, под обломками, освященной вами же тюрьмы.

Всего монахов было двадцать шесть человек. Всех их стражи сковали одной цепью и образовали из них круг, в середине которого я распорядился поставить дубовый столб и вбить в него на разной высоте двадцать шесть железных скоб. От них к каждому из монахов шла отдельная цепочка, удерживающая его в пределах круга. Затем пространство вокруг столба быстро наполнили сухими ветками, а самих монахов облили из канистр бензином.

- Почему ты просто не уничтожишь их? - спросила меня Наташа.

- Они назвали меня еретиком, - ответил я. – Так пусть же теперь сами побудут в шкуре тех, кого они раньше уничтожали с гораздо большей жестокостью.

Я сделал взмах рукой, и костер запылал.

Вернувшись в резиденцию, я своим ордонансом сместил с должности претора по науке и назначил на его место вновь пребывшего из России богослова, который привез с собой тысячу готовых к преподаванию учителей и в короткое время представил мне на утверждение план реформы всей системы образования. Сенат одобрил его, но как мне потом сказала Оксана, некоторые из местных сенаторов выказали неудовольствие назначением на столь высокий пост чужеземца. Но все это пока мало беспокоило меня - гораздо более тревожные вести поступали от претора обороны. Так, в нашем распоряжении имелись вполне достоверные сведения о готовящейся атаке греческих войск на остров. Сенат в этой связи объявил частичную мобилизацию, коснувшуюся пока только граждан разряда воинов и лиц, лишенных бессрочно своих гражданских прав. Несмотря на то, что турки вначале действительно оказали нам военно-техническую помощь, затем она была фактически свернута. Инструкторы покинули остров и попытались также вывести часть военной техники. Мы не дали им этого сделать, и как потом узнали консулы: турецкие военные были страшно огорчены этим фактом, поскольку уже пообещали вернуть это оружие некоторым могущественным странам. Тем не менее, даже в этих условиях, при поддержке наших друзей, прибывавших из-за рубежа, нам удалось в короткие сроки создать вполне боеспособную армию, а также развернуть широкую сеть заградительных инженерных сооружений. Кроме того, мы успели обучить солдат владению современным оружием, развернуть систему ПВО и закончить строительство аэродрома и военно-морской базы...

Мы с Наташей наблюдали за строительством на месте поселка Скала моей новой летней резиденции, а также грандиозного храма Святого Апостола Павла, когда со мной по телефону связался консул Мирдотакис и сообщил о высадке греческого морского десанта в Хире и воздушного - в районе моей старой резиденции. Поручив ему командование над всей армией, а консулу Сармадису порекомендовав сосредоточиться на техническом обеспечении наших легионов, я по местному телевидению объявил о всеобщей мобилизации населения и создании нового совещательного органа Высшего Совета Обороны, куда вошли лишь консулы, преторы и несколько влиятельных сенаторов. Взяв на себя диктаторские полномочия, я в качестве первоочередных мер объявил об роспуске Сената и введении всеобщей воинской и трудовой повинности. После чего я и Наташа укрылись в летней резиденции.

Вести с фронта приходили неутешительные: введя в бой чуть ли не всю национальную армию, враг сумел занять нашу столицу, блокировал бывший губернаторский дворец, и развивая достигнутый успех вышел к узкому перешейку, отделяющему центр острова от южной его части. Но самым неприятным стало известие о том, что консул Сармадис оказался изменником, который перешел на сторону врага и принялся формировать в помощь захватчикам ополчение из местных граждан. Положение становилось критическим, и тогда я собрал Высший Совет Обороны.

Совет собрался в алтарной части недостроенного Собора Святого Апостола Павла. И хотя на него расходовалось меньше сил и средств, чем на строительство Собора Святого Иоанна, высота храмовых перекрытий уже сегодня превосходила размеры всем известной Эйфелевой Башни. Для его отделки использовали, привозимый с Крита голубой мрамор, и поэтому издали Собор казался, взметнувшейся вверх огромной волной. Через пустые окна до нас доносились возбужденные голоса граждан, вооруженных и готовых пойти в бой по моему приказу. Казалось, что эти голоса медленно втекали в храм, и заполняя его, устремлялись вверх, унося туда боль и надежду самых счастливых на свете людей.

Мы долго не открывали заседание Совета, находясь в странном оцепенении. Все понимали, что нам нужно будет пойти на жертвы, великие жертвы, и мы были уверены в правильности избранного пути, но что - то продолжало удерживать нас. Шагая в раздумьях по мраморному мозаичному полу, я подошел к окну, и стараясь, чтобы меня не заметили снаружи, тихонько выглянул. Там я увидел лица людей, людей поверивших мне и готовых пойти на смерть во имя понятных им идеалов. И я восхитился их верой и вновь почувствовал в себе силу, воплощавшуюся во власти над этими людьми.

Заседание началось выступлением Мирдотакиса, который на большой топографической карте показал расположение войск противника, а также линию нашей обороны. Из его объяснений выходило следующее: если в ближайшие часы враг успеет нанести лобовой удар по перешейку между югом и центром острова, он вслед за этим сможет разорвать всю нашу оборонительную систему. Помешать этому, по его мнению, может только скорейшее создание глубоко эшелонированной обороны на указанном участке с тем, чтобы на условиях встречного боя, координируя свои действия с находящимся в окружении в районе моей резиденции легионом стражей революции, осуществить затем прорыв через перешеек с последующим выходом на столицу.

По моему мнению, этот план означал затяжную войну, что в условиях блокады острова было равносильно поражению. Когда я высказал мои сомнения присутствующим, то наступила тишина: возражать мне никто не решился, и поэтому члены Совета стали ждать моего выступления. Но все, что хотел сказать я, за меня неожиданно сказала Наташа. Попросив слова, она начала говорить тихим голосом:

- Братья! Да, это - правда: наш враг очень силен. Но он не там, где мы его ищем. Наш настоящий враг - неверие и страх. Мы расцениваем наши шансы на весах удачи, в то время, когда сегодня мы, и только мы, можем направлять судьбу туда, куда хотим сами. Нам предлагают принять правила игры наших врагов, но не безумство ли это? Уподобить нас - бессмертных этому живому тлену, дерзнувшему стать нашим противником. Разве их участь нам не ясна? Необходимо лишь слово, одно лишь слово, чтобы герои, стоящие за этими стенами, двинулись вперед и обратили в прах этих ничтожных червей. Так дайте же его людям!

Затем вновь наступила тишина, продлившаяся, впрочем, недолго: за стенами Собора стал нарастать шум, который отдавался внутри гулким эхом.

- Что ж сказано вполне достаточно, - подытожил я. Предстоит славная и великая битва. И с именем Божием мы все пойдем в этот бой. В войска сейчас же отправьте мой приказ:

«Нанести артиллеристский удар по перешейку. Всю боевую мощь направить на врага в лоб. Легиону стражей ударить с тыла. Авиации атаковать транспорта, зажечь в море танкеры противника и разбомбить порт Хиры. Диверсантным группам за линией фронта применить все запасы химического и бактериологического оружия. Пленных не брать. Изменников сжигать. Вперед. С Богом!».

Ровно через час началась эта красивая и славная битва. Длилась она восемь часов. Мы потеряли три четверти своих воинов и победили.

В столицу наши части вступили уже за полночь. Мы очень спешили: в порту все еще грузились в транспорта деморализованные части противника. Кроме того, нужно было успеть локализовать источники эпидемии сибирской язвы и сжечь все живое, оказавшееся в районе применения бактериологического оружия. В отличие от него, химоружие показало большую эффективность из-за своего быстрого воздействия на солдат противника. (Их трупы буквально покрывали окрестности Хиры). Именно с его помощью три легиона стражников христианской революции смогли пройти через вражеские порядки как горячий нож сквозь масло и подавили у противника своим бесстрашием всякую волю к сопротивлению, что в конечном итоге и стало причиной нашей победы. В городе, от моего имени, им была объявлена благодарность и предоставлен отдых. Остальным войскам была поручена задача скорейшего завершения операции по изгнанию с нашей земли захватчиков.

Около трех земных лет нам понадобилось, чтобы оправиться от последствий той ужасной войны. Мирную жизнь пришлось начинать в условиях блокады со стороны Греции, не рисковавшей более нападать, но и не потерявшей надежду, в конце концов, сломить нас. Медленно, шаг за шагом нам удалось поднять экономику, основными отраслями которой стали рыболовство и производство строительных материалов. Вскоре, через территорию Турции был налажен воздушный мост, соединивший нас со сторонниками в остальном мире. Их бескорыстная материальная помощь оказала решающее значение в осуществлении всех задуманных нами планов. За несколько лет наш остров стал благоухающим садом; его жители стали жить в отдельных уютных домах и пользоваться всеми необходимыми жизненными благами. Два огромных храмовых комплекса - Святых Иоанна и Павла, а также столичный центр, выполненный как восстановленная копия Афинского Акрополя, вызывали восхищение всего мира и привлекли сотни тысяч туристов.

Прошедшая война показала несовершенство структуры управления государством, и нам пришлось внести в нее ряд изменений. В частности, была упразднена власть Сената и консулов: я считал, что воля к власти и вера - несовместимы между собой. Преторов разрядов теперь выбирал каждый год сам народ по моему представлению. В особых случаях собирались комиции - собрание всех свободных граждан. Вся же реальная власть была сосредоточена в моих руках.

Следует также сказать, что, несмотря на то, что обучение, воспитание и сама жизнь населения острова была полностью подчинена христианским канонам, продолжали находиться люди, проявлявшие волю к непослушанию. Упорные в сомнении и пороке бессрочно лишались гражданских прав. Им выдавалась особая одежда, и они использовались на тяжелых и вредных работах. (Было их - не более трети всех жителей острова). Некоторые из них, несмотря на запрет, покидали пределы нашего Нового Рима. Самые властолюбивые - создали в Греции что-то вроде правительства в изгнании во главе с обвиненным в трусости во время войны Мирдотакисом.

Их деятельность, в общем – то, меня не волновала, наоборот, отъезд этих людей сделал возможным прибытие к нам из-за рубежа многих последователей моих идей, поскольку число постоянно проживающих на острове жителей не должно было превышать установленные нами экологические нормы. Эти истинные патриоты постепенно составили костяк разряда воинов, и мы начали готовиться к распространению нашей христианской революции на другие страны.

Шел сорок второй месяц нашей жизни на острове. И самым моим счастливым стал тот день, когда Наташа сообщила мне о своей беременности. В честь этого события я объявил государственный праздник, и народ радовался вместе со мной.

Если бы я мог знать, что последует вслед за этим...

Случилось же вот что: наиболее авторитетные члены разряда философов возмутились тем, что мы с Наташей не были обвенчаны, и потребовали от нас покаяния с последующим временным лишением нас гражданских прав. Естественно, проявившие злую волю философы были казнены, но это оставило неприятный осадок в душах граждан, посеяло в их умах семена сомнения. Многие стали полагать мое пророчество законченным и требовать возвращения конституции республиканского Рима. Несмотря на ширящиеся репрессии, это движение не стихало, и я был вынужден согласиться с требованиями мятежников.

Мирдотакис вернулся на остров в качестве консула, и несмотря на то, что на второй консульский пост я провел своего человека, оказать сколь - нибудь серьезного сопротивления Мирдотакису он не смог. В стране начиналась смута: погребенные под верой властные инстинкты людей стали прорываться наружу. Государственный механизм разлаживался, контроль над населением был потерян, и в мой адрес открыто посыпались обвинения в том, что я изолировал страну от внешнего мира, в результате чего она осталась в стороне от мирового экономического и научно - технического прогресса. Созванные Мирдотакисом комиции, предложили мне отказаться от моих полномочий и провозгласили его самого Императором, временно передав ему все исполнительные и законодательные функции. Первым его шагом на новом посту стало обращение к греческому правительству за военной помощью и предложение о начале переговоров о воссоединении острова с Грецией. Мне дали один день за размышление, за время которого я мог свободно покинуть остров. По прошествии этого дня, как мне было объявлено, будет выдан ордер на мой арест.

В этот день, в точной копии храма, возведенного в древних Афинах великим Фидием (названного в честь Посейдона) и освященного мною во имя и славу Непорочной Девы Марии, я служил ежегодный заупокойный молебен в память павших в войне за независимость острова. Если раньше на этом молебне присутствовали тысячи скорбящих, то сегодня нас было только двое - я и Наташа. Голос мой странно звучал среди высоких колонн, которые вторили мне многоголосым эхом. Сердце мое разрывалось.

«Господи, - кричал я. – Что же мне теперь делать? Почему люди наказали меня? Я же сделал их сильными и бессмертными. Верой я сломил абсурдность их мира. Я дал им счастье... Господи, да, я был жесток с ними. Но это было в их мире, с его законами и порядками. Их собственными порядками? Значит ли это...? Нет, постой. Выходит, что я напрасно считал, что властен над ними. А моя сила? Так вот в чем дело - она больше неугодна Тебе. Хорошо. Раз так, то возьми меня к Себе, приблизи, обласкай, дай отдых измученной моей душе. Ты отдал мне власть, и ты же отнял ее у меня. Кем же я теперь стал? Богом? Зверем? Что делать мне в мире этом?».

Я лежал перед алтарем и плакал, Наташа стояла в дверях и, опустившись на колени, молилась. Оксана вошла в храм и сказала, что претор разряда воинов хочет видеть меня.

- Пусть подождет, - ответил я. Молебен еще не закончился. Я сам выйду к нему, потом.

Оксана ушла, и я сказал Наташе, что мне очень больно.

- Потерпи, все обязательно скоро кончится, - ответила она.

На дороге, ведущей в храм, были выстроены два, сохранивших мне верность легиона. Их командир, претор разряда воинов приветствовал меня поднятой вверх рукой, когда я спускался вниз по длинной лестнице. Одетые в зеленый камуфляж люди, вооруженные автоматами и гранатометами, огласили Акрополь стройными криками: Ура. Вглядываясь в их лица, в большинстве своем - со светлыми волосами и голубыми глазами, я вдруг отчетливо стал понимать, что передо мной стоят мои соотечественники - до конца преданные мне и продолжающие в меня верить: «Нет, это - не конец», - подумал я, - «а только начало всего. Не среди местных жителей мне суждено обрести поддержку, моя миссия - гораздо шире - она охватит весь мир».

- Готовы ли пойти на смерть за меня? - закричал я, обращаясь к солдатам.

Но мне никто не ответил. Наступила длинная пауза, во время которой ко мне подошел претор.

- Не волнуйся, - сказал он. Они умрут за тебя. Но об этом не надо кричать.

Я повернулся к ним спиной, медленно поднялся вверх по лестнице и закрыл за собой двери храма.

Навстречу мне вышла Наташа и сказала мне, что я очень устал, и мне необходимо отдохнуть. Затем, вместе с Оксаной, они отвели меня на нижний этаж, где размещались мои покои, молча раздели и уложили спать.

Проснулся я по вечер. Снаружи, в темноте шел дождь, стуча крупными каплями в выходившие на уровень земли оконные стекла. Я встал и по винтовой лестнице поднялся в купольное помещение храма. Кажется, собиралась гроза: было видно, как на западе острова и его юге разгоралось красное зарево. Но, вглядевшись, я вдруг понял, что не стихия была тому виной, просто с моря на берег вылетали длинные светящиеся полосы, взрывавшиеся затем с оглушительным треском, и эхом отдававшие в черном воздухе, наполняя землю огнем и страшным ядовитым газом. Вскоре смерть с моря была перенесена вглубь острова, и, судя по долетавшим до меня отзвукам, сосредоточилась вокруг позиций верных мне легионов.

Стрельба стихла через полчаса. Я спустился вниз, вышел на улицу и сел на ступеньки храма, прислонясь головой к перилам.

- Все кончено, они погибли, как ты хотел, - раздался Наташин голос.

- Это хорошо, - ответил я, - где Оксана?

- Не знаю.

- Пойдем, мы должны до рассвета успеть на западную оконечность острова.

- Мне тяжело идти.

- Я помогу тебе, пойдем, спустимся к морю - там должна быть лодка.

Не зажигая огня, на ощупь, ежеминутно спотыкаясь о наваленные друг на друга камни, и минуя тропы, где нас могла поджидать засада, мы, наконец, добрались до берега. С крохотной площадки, нависавшей над небольшой бухтой, внизу, в темноте, мы смогли разглядеть лодку, которая, раскачиваясь на волнах, царапала цепью избитую водой мелкую гальку. Усадив Наташу и отстегнув якорную цепь, я сел за весла, но не успел сделать и двух взмахов, как лодку с берега осветили два прожектора. В их ярком свете я смог разглядеть вооруженных солдат, среди которых находилась Оксана и Мирдотакис. В последнего я успел сделать несколько точных выстрелов из пистолета, перед тем как на нас обрушился целый шквал огня...

Как прекрасно раннее утро. Но знаете ли вы насколько оно прекрасно? Кто из вас смог хотя бы раз уловить тот короткий миг, когда первый луч света будит спящее в ночи дерево? Посмотрите: вот сонная березка со спутанными во сне волосами начинает прихорашивать себя, едва высмотрев свое отражение в лужице, собранной из росы ночной прохладой. А вот - высокие деловитые ели со светящимися макушками, которые снисходительно улыбаются этой заспавшейся неряхе, воспоминая свое детство - трудное и темное, когда они из последних сил тянулись вверх, сюда, вот за этим первым солнечным лучом. Не рад своему пробуждению только кряжистый дуб, разлапистый, старый, давно переживший своих сверстников и одиноко стоящий посреди большой поляны: в его жизни наступило такое время, когда сны становятся и слаще, и милее самой жизни.

Кто из вас видел горы, умытые ночной грозой, гордо подставившие свои могучие плечи под потоки холодного воздуха? Смотрели ли вы когда - нибудь на их увенчанные снежными шапками головы - седые и непокорные? Но знаете ли вы, что в глубинах этих громадин бьются сердца, и кровь из них способна испепелить землю и все живое на ней? Смотрели ли вы когда - нибудь на море, согревающее вас в предрассветный холод? Взгляните, туда, вдаль. Там в наш мир вплывает нагая богиня - огромное красное солнце, и смущаясь, заставляет нас почтительно закрывать перед нею глаза. Но упаси вас бог, испытать гнев этой богини: страшная сила испарит воды небесные и земные, и ничто тогда не сможет укрыть вас от ее все сжигающего взора. Верный ее слуга - ветер растопчет вас, начнет бросать на землю огромные волны, которые, кажется, навсегда, смоют с нее все живое и неживое.

Если вы это видели, тогда ответьте мне: «Почему же все то, что дает нам жизнь, приносит нам смерть?». «Отбирает тот, кто дает», - скажите вы мне и будете правы. Правы. Но не до конца. Вы верите тому, что видите, но не понимаете того, чего видеть не можете. Знайте же, что умирает только то, что не живет! Спросите себя: «Если на свете такая сила, чтобы не росла эта встречающая новый день березка? Чтобы не случилось, она все равно будет жить - здесь ли или где - нибудь еще. Зло, смерть, стихия может разрушить дерево, погубить так называемое живое существо, но природа, человек, чьи образы - это лишь хранящееся здесь на земле отражения, разве они - не вечны? Мир идей бессмертен, и человек проживает свою жизнь именно в этом мире. Бессмертие - удел истинно живущего. Конечно, человек - небездушная тварь, он умеет страдать, он, вроде бы, зависим от окружающих его реалий. Но разве увидев перед собой пугающие взор картины разложения, он с отвращением не отвернется от них, и не будет продолжать наслаждаться лучами восходящего солнца. Истинно живущий человек не смог бы жить в таком мире, где есть смерть. Его настоящее жилище - мир идей, который так красив, и подсознательно это чувствует каждый из нас. Кто способен оценить красоту кроме человека? И кто кроме человека может увидеть в этом мире свое, непонятное никому другому совершенство. Может быть, оно и существует только потому, что мы видим его. А это значит, что истинный мир, мир идей творим мы сами. Красота не спасет мир. Нет! Она его создаст».

Знаете ли вы как прекрасно раннее утро? Нет, вы не можете знать, насколько оно прекрасно, потому что оно больше, чем прекрасно. Пение птиц, роса, шорохи листьев, извержение Везувия, беспощадное цунами, всеобщий хаос и конец мира - разве это все не наслаждение? Разве все это не завораживает наш взор, и разве все эти сменяющие друг друга картины не стоят того, чтобы быть среди них? Не знаю как вы, но я - счастлив, наблюдая это.

Часть 3

Жизнь на острове текла также как и тогда, когда я впервые появился на нем. Это важно было для того, чтобы я мог воочию увидеть то, что на этот раз станет с жителями этой крошечной «планеты». Правда, должен сознаться, в начало своего рассказа я внес небольшое изменение: теперь мы с Наташей живем в маленькой хибарке на берегу моря, и поэтому, вся цепь событий берет свое начало именно от этого места...

Я проснулся в крошечной, выходящей окнами на море комнате: точнее, никаких собственно окон не было - в стене были пробиты два квадратных отверстия, через которые ко мне входила утренняя свежесть, и доносился шум волн. Несмотря на приток воздуха в комнате пахло краской: ею были выбелены стены и низкий потолок. На светлом фоне стены довольно странно смотрелась черная дверь. На самом деле она выглядела просто зловеще, и я вздрогнул, когда дверь внезапно отворилась, и в комнату вошла Наташа.

Она позвала меня на пляж. Я быстро собрался, и мы пошли к морю, на берегу которого затем долго лежали, вжавшись в горячий песок. Я снова стал погружаться в сон, как, вдруг, Наташа обвила своими тонкими красивыми руками мою шею, и громко фыркнула мне в ухо. От неожиданности я откинул голову назад, и Наташа весело рассмеялась.

- Ты сошла с ума, - затем недовольно пробурчал я. – Скажи лучше, как поживает наш малыш, что - то он давно не давал о себе знать.

- Сегодня он ведет себя хорошо. Мне кажется, он уже узнал час своего рождения, и поэтому перестал суетиться, ожидая его.

- Я так рад, что он будет у нас, - сказал я, гладя рукой ее длинные темные волосы. – Даруя жизнь новой душе, мы, быть может, сохраним живыми свои собственные.

- Не знаю, но кажется сейчас самые счастливые люди на свете - это мы, - засмеялась Наташа. - Ты подарил мне это счастье. Спа-си-бо!

Она проговорила это слово по складам, и затем взяла мою руку и поцеловала...

- Зачем ты обманул меня, старик? - спросил я Иоанна.

- Прости, но я действительно не знал, что с тобою произойдет. Видишь ли, я не принадлежу миру, в котором ты только что побывал. Я не могу отвечать за все.

- Значит, существует еще один мир, и я о нем ничего не знаю?

- Ты еще многого не знаешь.

- Подожди, старик. Вначале ты доказал мне абсурдность нашего мира, затем...

- Я ничего тебе не доказывал, - перебил меня Иоанн. – Ты сам решил создать этот новый мир, и когда ты начал свой рассказ о нем, тебе было дано право воплотить его в пространстве и времени.

- Выходит, что это - лишь выдуманная мною для самого себя история?

- Нет, ты ошибаешься. Ты создал кажущийся, но вместе с тем вполне реальный мир, в котором все из вас начинают жить, но многие, к сожалению, так навсегда в нем и остаются.

- Разве этот мир не был создан до меня?

- Нет, каждый человек живет в своем мире. Он создает его здесь, и он исчезает вместе с ним.

- А не могло случиться так, что я сам жил в созданном кем - то другим мире?

- Нет, иначе бы тебя просто не было.

- Хорошо, давай начнем сначала, - появился тот первый - абсурдный мир, кажущийся всем, кроме меня, конечно, вполне реальным. В нем, действительно, поступают, так как хотят, или признают над собой высшую волю, или - нет. Там верят во что угодно, потому что все знают, что существуют законы природы и общества, которые могут объяснить практически все. Единственная настоящая загадка - это смерть, но люди о ней не думают и живут, так как будто ее не существует. Ведь так?

- Продолжай, - произнес Иоанн.

- Да, загадка смерти. В том мире еще никто не дал четкого свидетельства о ней, которое бы могло полностью убедить кого - либо.

- А как же Божественное Откровение?

- Да потому - то тот мир и абсурден, что его в нем просто не может существовать. Христа же ведь распяли, и сейчас мы распинаем его, сомневаясь в нем. Но дело, в конечном итоге состоит в том, что в мире абсурда мы не можем поступать иначе. Нам необходимо точное знание.

- Расскажи, что ты стал делать потом, когда понял это? - спросил Иоанн.

- И снова было Слово, и им я создал новый второй мир. Меня стала окружать не абсурдная, но просто нереальная реальность. Это был - ненастоящий, неживой мир, но это был мир для меня, и я властвовал в нем. В нем, в отличие от своей прошлой жизни, я был уверен, что надо мной не было ничьей воли. Более того я считал, что обладал не просто высшей волей, а именно абсолютной волей, и это было правдой, потому что ничто на первых порах не могло противиться мне. Весь мир представлял собой воплощение идей, только моих идей, о которых лишь мне дано было знать. Там я создал людей, поверивших в меня и ставших частью моей новой истории. Да, в том мире люди умирали, любили, страдали, но делали это они - красиво и легко. Те, кто поверил моему Слову и прошел по моим стопам - как и я, обрели бессмертие, те, кто нет - просто возвращались в царство теней, из которого я их вывел, не принеся с собой никакого знания. Да, именно, знания, потому что в «мире теней» только оно могло реально существовать. Чувства же: боль, страдания... были ничтожны, потому что они принадлежали более низкому, абсурдному миру. Настоящие страдания жили в моем сердце, они жили лишь в нем, и мне было очень больно поэтому. И тогда я вспомнил твои слова о том, что стану зверем, тем самым зверем - чувствующим боль, но не понимающим, откуда она исходит.

- Ты все правильно понял, - кивнул мне головой Иоанн.

- Скажи тогда, старик, - медленно подбирая слова, начал я. - Значит, и Христос также страдал в своем мире, и также был равнодушен к абсурдному миру простых людей?

- Ты опять понял правильно, - ответил мне Иоанн. – В низший, абсурдный он принес свой меч, до сих пор карающий и виновного, и невинного.

- Разве острие его направлено в нас, а не на наши грехи?

- Конечно же, на грехи, но не в том смысле, в котором ты это понимаешь. Грехи, принадлежащие абсурдному миру - ничтожны, но они заполняют время и пространство человека и не дают ему из-за этой тесноты начать говорить свое собственное Слово о том реальном мире, в котором - единственном существует спасение от смерти. Меч Христа воюет и убивает в абсурдном мире, его кара заставляет людей задуматься о смерти, как он однажды заставил задуматься и тебя.

- Скажи, старик, ведь Иисус Христос - не зверь, о котором ты говорил, он - Сын Божий?

- Да.

- Где же искать Его? В том ли новом третьем мире?

- Ты не встретишь Его там: Он гораздо выше, и этот Высший Мир закрыт для тебя. Из третьего мира, как ты узнаешь, к тебе, во всей силе своей, придет некто, который завладеет мечём Христа и станет властвовать на земле.

- Но кто он, этот некто?

- Скоро ты все поймешь. А сейчас я оставлю тебе вот эту книгу: «Она сладка как мед, в ней записаны имена людей, которым ты помог обрести знания. Храни их в крови, и теле своем».

- Я не понимаю тебя! Скажи мне ещё что-нибудь. Скажи, хотя бы, каким я стану.

- Все зависит от тебя, ведь это - твое Слово и твой мир. Я знаю лишь только то, что скоро ты познаешь цену Страсти, ты увидишь Дьявола и станешь жить в мире свободным от сущности вещей.

Старик встал с кровати, положил на нее книгу и направился к двери. Закрывая ее за собой, он чуть замедлил свой шаг, обернулся, и как тогда при нашей первой встрече в кафе, снова мне улыбнулся...

«Этот новый мир - истинен как вызов всему живому и разумному» - так начал я свой новый рассказ. Этот мир - страшен, безобразно страшен в своей безысходности. От него невозможно отгородиться ни слепотой абсурда, ни разумом «мира теней». Это смертный мир, и здесь никто не знает об идее бессмертия. Это - мир совершенно реальный, реальный до конца, до своей неизбежной гибели. Это - мир, убивающий сам себя. И власть над ним принадлежит Изгнанному Дьяволу.

Впрочем, это - вполне обыкновенный мир. И необходимо очень внимательно вглядываться в него, чтобы отгадать в нем образ зверя. Но не того зверя, который страдал, видя исчезновение, окружавшей его вселенной, а зверягубящего всех и вся, «с семью головами и десятью рогами.., получившего власть от дракона.., и которому была дана власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. В этом мире вочеловечился он - Изгнанный Дьявол, и дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы и говорил и действовал так, чтоб убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».

Вы спросите, кто этот зверь?

«Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». (Откр. 16, 18).

Тьма людей (²тьмы темь и тысячи тысяч²) жила в абсурдном мире, и тьма людей смотрелась в отражение мира. Да, их всегда тьма, то есть - тысяча.

«…и третья часть дерев сгорела.., и третья часть моря сделалась кровью.., и третья часть судов погибла.., и третья часть вод сделалась полынью.., и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была – так, как к ночи...».(Откр. Глава 8).

Кто имеет ум, тот сочти число зверя и пойми - кто Он?

Наташа родила в тот день, когда над островом сияла красная комета с уходившим к далеким звездам хвостом. На свет появился мальчик, здоровый крепыш, молчун с ясными серыми глазами. Он поселил в моем сердце доселе незнакомое мне чувство бескорыстной любви.

Вскоре после рождения, мы принесли нашего малыша в монастырь Святого Иоанна, и попросили его окрестить, но нам отказали, сославшись на то, что мы с Наташей не имели права жительства на острове. Мы не стали спорить и начали готовиться к возвращению в Москву. Нашей попутчицей, отправлявшейся, впрочем, неделей раньше нас, неожиданно оказалась Наташина знакомая - Оксана, работавшая здесь на острове, в каком - то баре. (Ее контракт заканчивался, и продлевать его она не собиралась, потому что, как она по секрету поделилась с Наташей, хозяин бара просто замучил ее своими домогательствами). Оксана оказалась хорошей помощницей в уходе за нашим ребенком, и мы были очень благодарны ей за проявленную заботу. Постепенно эта благодарность переросла во взаимную симпатию, и за неделю, проведенную до отъезда вместе, мы так сдружились, что практически знали друг о друге всё.

Однажды Оксана пришла в наш дом и сказала, что хочет о чем - то поговорить с нами. Тогда это не показалось нам странным, и ничего не подозревая, я пригласил ее войти в нашу комнату. Первую минуту Оксана молчала, нервно стискивая свои руки, но потом, видимо совладав с собой, принялась говорить.

- Мне очень жаль, - начала она. – Но, как я сегодня узнала, согласно законам этого острова, вы не можете взять с собой на родину малыша, поскольку, с точки зрения властей, ваши родительские права ничем не подкреплены. Отсюда следует, что ехать вы можете только одни, ребенок же останется на попечении правительства острова.

- Чушь, какая - то, - сказал я. - Почему мы должны доказывать, что это - наш ребенок?

- Видишь ли, Наташа пробыла на острове довольно долго, но по приезде сюда не заявила иммиграционному чиновнику о своей беременности.

- Ну и что?

- А то, что в течение сорока двух месяцев этот ребенок, в данной ситуации, должен находиться на острове в ожидании того момента, когда кто - нибудь из местных жителей, возможно, не признает его своим.

- Но отец ребенка - я!

- Согласно их законам, это нужно еще доказать. Впрочем, в течение этого времени, и ты можешь предъявить свои права.

- Но у меня нет средств, чтобы жить здесь так долго.

- Очень жаль. Но как мне сказали в мэрии, в случае если на содержание младенца не будут предоставлены частные средства, то заботу о нем возьмет на себя государство. Это означает, что его отнимут у вас.

- Что же нам делать? - В один голос закричали мы.

- Выход только один, - сказала Оксана. – Когда я собиралась сюда, то вписала в свой паспорт своего сына. И хотя он остался дома, с бабушкой, иммиграционные чиновники соответствующей отметки в моих документах так и не удосужились сделать. Поэтому, я смогу взять мальчика с собой, если вы того захотите.

- А как же мы? - удивился я. – Ведь нас тогда просто не выпустят с острова.

- Отчего же? - ответила Оксана. – В ваших въездных документах никакого упоминания о ребенке нет. Его рождение здесь нигде не зафиксировано, так что вы можете отправляться куда угодно безо всяких проблем.

К сожалению, все что она говорила, было правдой. И мы были вынуждены согласиться с ее предложением. Она улетела на следующий день с нашим мальчиком, договорившись, что мы заберем его через неделю, когда ближайшим рейсом прилетим в Москву.

Но на следующий день к нам нагрянула полиция. Рослый, с отвисшими усами, импозантный и, видимо, очень довольный собой представитель местной власти объявил нам о том, что мы, согласно постановлению муниципалитета, подвергаемся аресту на основании статьи закона, предусматривающей уголовную ответственность за торговлю детьми. Информировав нас о том, что мы можем воспользоваться услугами адвоката во время всего срока нашего сорока двух месячного содержания под стражей, чиновник приказал, сопровождавшим его карабинерам арестовать нас. На мой вопрос о судьбе ребенка я ответа не получил.

Всего их было пятеро: тот чиновник и четверо полицейских. В моем пистолете, который, живя на острове, я по обыкновению носил с собой, было шесть патронов. После того как я закончил стрелять - остался лишь один: все остальные легли точно в цель. Я не знал, почему мне пришлось это сделать. Я действовал словно по наитию, но никак иначе поступить не мог. Передо мной была мишень, и я должен был в нее попасть. И я стрелял, пока все пятеро не упали, и мне было больше некого убивать. Странно, что при этом я ничего не чувствовал: ни страха, ни волнения. Просто я делал свою работу и, как оказалось, проделал ее хорошо.

Собрав необходимые вещи, мы с Наташей бежали в горы. Там, в густо поросших кустарником каменных щелях мы скрывались несколько дней, до тех пор, пока ливший все это время на наше счастье ливень не закончился, и вода не впиталась в сухую землю. То, что нас ищут - мы знали. Мы знали также, что сегодня, когда просохнут дороги, участвующие в этой облаве люди двинутся в горы и непременно через день, два найдут нас, если мы не подыщем себе другого прибежища. Но его-то как раз у нас и не было. И тогда я решил оставить Наташу в лесу, а самому спуститься к морю и найти жилище Иоанна.

Я прошел, наверное, не менее километра вверх по тянувшейся через перевал к морю звериной тропе, когда услышал громкий женский крик. Кричала Наташа. Я сразу узнал ее голос и поспешил обратно. Но пришел я слишком поздно: на том месте, откуда я вышел полчаса назад, уже никого не было: лишь сломанные ветки кустарника и пролитые в одном месте капли крови рассказали мне о том, что здесь произошло. Теперь я точно знал, что мне предстоит не прятаться от властей и живущего на этом острове сброда, а бить его всеми доступными способами. И я был к этому готов.

Моей первой удачей стал захват оружия на складе боеприпасов местного отделения греческой полиции. Я подкрался незаметно и убил, охранявшего склад часового, уверенным ударом ножа в шею. Это было днем, во время сиесты. Никто не пришел этому несчастному на помощь, поскольку его предсмертный вскрик не потревожил ни чьи уши. Склад никем больше не охранялся, и я стал обладателем автомата «Калашникова», в его десантном варианте, пяти рожков к нему, а также гранатомета, прозванного «Мухой» за его компактный вид. Заряды к нему, а также кассеты с патронами для пистолета мне пришлось рассовать по карманам, обвивавшего меня пояса, под низ которого, чтобы он не тер тело, я пустил свою рубаху.

Я был готов к борьбе, и вскоре мне пришлось сражаться. Моей новой жертвой стал владелец «мерседеса», припаркованного возле оружейного склада. Его мне пришлось убить в упор пистолетным выстрелом, и оттащив тело в ближайшие кусты, я сел за руль автомобиля. Улицы Хиры были практически пусты, и никого из возможных охотников за мной я не встретил. Вполне благополучно добравшись до единственной на острове тюрьмы, я остановил машину у ее ворот и громко просигналив, привлек к себе внимание охранников. Их было трое: офицер и два сержанта. Последние вскоре подошли ко мне и не вызывающим возражений голосом, каким умеют говорить только служители порядка, потребовали у меня документы.

Я вышел из машины и выпустил в них короткую автоматную очередь. Оба полицейских, обливаясь кровью, рухнули на каменную брусчатку. Я перешагнул через них и, направив ствол оружия на неподвижно стоявшего от страха офицера, стал медленно приближаться к нему.

- Стой, - негромко сказал он и тут же рухнул, подкошенный моею пулей.

Открыв ворота тюрьмы и снова сев за руль, я въехал на окруженную служебными постройками небольшую площадку. Я не знал, где могла находиться Наташа, и поэтому мне пришлось начать обход здания с его центрального подъезда. Пройдя через высокие деревянные двери, я внимательно огляделся по сторонам, и лишь однажды выстрелил в дежурного капрала - почти мальчишку, к своему несчастию, выбежавшему мне навстречу.

Прильнув к окошку «дежурки», я наблюдал за тем, как тюремная площадь стала наполняться охранниками, напуганными слышанными ими выстрелами. Когда двое или трое из них, наконец, направились в мою сторону, я выстрелил по этой толпе из гранатомета, с удовлетворением отметив, что выстрел оказался в высшей степени удачным: на площади дымилась кровавая куча тел. Затем, обезоружив одного из охранников, я заставил его вскрыть комнату, где хранились ключи от камер. Вместе с ним мы обошли тюрьму, выпуская из камер всех заключенных без разбора, но Наташи так и не нашли. (Впрочем, я и не надеялся ее отыскать). Охранник не знал, где она могла находиться, и мне пришлось пристрелить его. Я вернулся к машине и под радостный вой бывших заключенных выехал за пределы тюрьмы. Затем я остановился, вновь вышел из автомобиля, зарядил гранатомет и выстрелил в эту ликующую толпу.

День катился к полудню, и мне ужасно хотелось есть. Я подъехал к бару самой фешенебельной гостиницы и, оставив машину с набитым оружием багажником возле тротуара, поднялся на небольшую террасу, где за красными пластмассовыми столами стояли стульчики, сделанные из плетеных веток какого - то дерева. Я спросил у подошедшего ко мне официанта бифштекс и бутылку кипрского муската.

Время моего завтрака, по всей видимости, как раз совпало с тем моментом, когда слухи о произошедшем стали распространяться среди жителей острова. Я видел, как они собирались небольшими группами и озабоченно шептались между собой. Наконец, появился мальчишка - газетчик, неся в руках кипу отпечатанных листков, которые были раскуплены буквально в один миг. Я попросил официанта достать для меня один экземпляр. Он сказал мне, что это, по всей видимости, невозможно, но я дал ему пять долларов и через минуту держал в руках отпечатанную на скверной бумаге местную газету.

Камень, запущенный мною в этот тихий омут, произвел самые неожиданные последствия. Так, сторонники партии «Новая Демократия» выгнали из мэрии, возглавлявших правительство острова социалистов, обвинив их в неспособности справиться с разгулом насилия. Несколько находящихся на севере острова деревень, где большинство населения составляли турки, объявили о своем неподчинении центральным властям. Газета также сообщала о начавшихся перестрелках между ними и местной полицией. Но что меня удивило больше всего - это полное отсутствие сведений обо мне. Оказалось, что ответственность за терракты в тюрьме и оружейном складе взяла на себя местная левацкая организация ²Красная Армия², ведущая, как сказано в газете, беспощадную борьбу за свободу народа. Прочитав все это, я спустился в отель, где заказал себе одноместный номер. Затем я отогнал автомобиль в подземный гараж гостиницы, снова поднялся в холл, взял ключ и попросил слугу проводить меня. Зайдя в комнату, я дал мальчику несколько монет и заказал ему все местные газеты и листовки, которые будут сегодня выходить на острове. После этого я запер дверь, задернул шторы и повалился на кровать. Мне жутко хотелось спать.

Проснулся я уже под вечер от стрельбы, которая происходила где - то неподалеку. Приоткрыв дверь номера, я забрал пачку газетной бумаги, накиданной гостиничным слугой, и вновь заперся. Как явствовало из прессы, ситуация на острове резко ухудшилась. Газеты сообщали о резне, устроенной греками в турецкой больнице на севере острова. Все больные, включая женщин и детей, и весь персонал были зверски убиты. Женщины перед смертью были изнасилованы, многим жертвам убийцы выкалывали глаза и отрезали уши. Пользуясь всеобщим хаосом, широким фронтом развернула свою борьбу ²Красная Армия². Её бойцами были захвачены аэропорт и морской порт Хиры, взорваны электростанция и несколько мостов. Удачной атакой с воздуха ими был потоплены два транспорта с греческими солдатами, шедшие из Афин на помощь местным грекам. Последним было сообщение о высадке турецких войск на населенной турками части острова и о мобилизации греческого населения на борьбу с турецкой агрессией.

Ужин я заказал в номер, и сидя на балконе, долго смотрел, как черное ночное небо прорезали красные полосы зенитных ракет. Я позвонил в бар, попросил еще две бутылки моего любимого «муската» и стал ждать конца.

«И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громовым голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы: ибо жатва на земле созрела». (Откр. 14, 15).

Я вспомнил о семи чашах гнева Божия, готовых пролиться на эту землю, и я захотел, чтобы это было так, потому что не было больше сил терпеть все происходящее здесь. Единственное, что я хотел, это - сохранить пока саму столицу - Хиру, где находился я сам.

И все было так, как говорил Иоанн:

«...и сделались жестокие и отвратительные раны на людях,...и сделалась кровь как - бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море,...и сделалась кровь в реки и источники вод,...и сжег людей сильный зной,...и сделалось царство зверя мрачно,...и высохла вода,...и из храма небесного от престола раздался громкий голос, говорящий: совершилось!». (Откр. Глава 16).

- Знамение, знамение, знамение! - закричал я.

«И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Так великое!». (Откр. 16, 18).

Последнее, что я представил - это Наташины глаза, нежные и печальные, и полные слез.

«И всякий остров убежал, и гор не стало». (Откр. 16, 20).

Часть 4

Старик, называвший себя Иоанном, умирал, лежа в гамаке в комнате, где вместо окон были пробиты два квадратных отверстия. Отворив черную дверь, я вошел к нему.

- Ты принес книгу, которую я велел тебе хранить? - спросил он, едва шевеля губами.

- Да, но в ней только два имени - Наташи и моего сына, - ответил я.

- Так я и думал, - упавшим голосом проговорил старик. – Ты не спасешь меня от второй смерти, и время Царства Агнца Божьего еще не настало.

- Второй смерти? - удивился я.

- Первую приняли невинные души, и теперь они пребывают в вечном блаженстве.

- Ты не можешь умереть, - возразил я. – Ведь Иисус хотел, чтобы ты жизнью, а не смертью прославлял Бога. Сказал же он Петру, указывая на тебя, что:

«если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? ты иди за Мною». (Евангелие от Иоанна. 21, 22).

- Как и ты, я тоже знал эти слова и воспользовался ими, чтобы приблизить пришествие Христа на нашу землю. Вот так, я - простой рыбак стал Святым Иоанном Богословом, принявшим его образ и представшим в нем перед тобой.

- Но зачем? Зачем ты сделал это?

- Понимаешь, я не мог больше жить без Него.

- Без кого, несчастный ты старик?

- Без Иисуса. Мир так пуст без него. Посмотри внимательно: в мире этом очень страшно жить одному.

- Одному? Но ведь у тебя, наверное, были: жена, дети, друзья.

- Да, конечно, я жил как все, радовался, страдал, и только к концу жизни понял - как я одинок. Мне предстоит умереть, и никто не разделит со мной мою смерть. Вот и получается, что жизнь - простая иллюзия, если ты не знаешь, что этот мир - мир одиночества. Мы всегда одни. Нам могут посочувствовать, в чем - то помочь, в конце концов - похоронить. Но приходим мы в этот мир, находимся в нем и покидаем его всегда одни. А одинокому человеку нельзя без Бога.

- И тогда ты захотел, почему - то, чтобы я, через тебя, стал понимать смысл этого мира, его абсурдность, нереальность... Его безбожие, наконец?

- Да.

- И ты дал мне силу увидеть это все как на сцене. Увидеть сразу то, что когда - либо происходило, происходит или еще произойдет на этой земле?

- Да, это так.

- Тогда ответь мне, зачем тебе это было нужно?

- Хорошо, я скажу, - слегка улыбнувшись, произнес старик. – Теперь нет уже смысла скрывать. Помнишь, я говорил тебе, что ты станешь зверем? Знай, что ты действительно стал им - почти тем, что описан в Откровении. Я хотел, чтобы вопль твоих грехов был услышан Им, и тогда, как я думал, Он еще до моей смерти вернется на землю покарать тебя. Но вот я умираю, ты жив, а Его нет. Смешно.

- Ты - просто безумный старик, - с жалостью сказал ему я. – Великий смешной старик. Безрассудно смелый. Ты не побоялся стать лжепророком, не испугался уготованной тебе участи. Я понимаю тебя - ты так хотел видеть Бога! Жаль, что я не смогу назвать тебя своим другом - ведь ты хотел моей гибели.

- Твоей или чьей - либо другой, разве это так важно?

- Это очень важно, потому что я есть тот, кого ты ждал!

- Нет, этого не может быть, - громко закричал старик, из последних сил пытаясь загородиться от меня руками.

- Да, - продолжал я. - Ты ждал именно меня, имеющего божественный образ и подобие, и сына моего от девы рожденного.

- Нет, ты меня не обманешь. Ты - зверь, и тебе уготовано озеро огненное, горящее серой.

- Может быть и так. Но помнишь, как сказано в Откровении:

«И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует.

Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого.

Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие». (Откр. 19, 11-13).

А теперь, взгляни на небо, старик!

- Я ничего не вижу, - простонал Иоанн. – Ничего!

Минуту спустя он скончался.

После встречи с моим партнером Денкташем и разговора с турецкой полицией мне все же удалось доказать свою непричастность к перевозке наркотиков, и я был отпущен на свободу. На следующий же день я распорядился перевести гроб с телом Иоанна в Турцию, и мне оставалось лишь найти место для его упокоения.

Я долго бродил в окрестностях города, называвшегося когда - то Эфесом. Поднимался на холмы и дышал напоенном запахом трав воздухом. Наконец, на одной из вершин, я увидел крестообразное углубление в земле. Двое рабочих лопатами немного расширили его и уже собирались предать тело земле, но я остановил их. Вместе мы приподняли крышку гроба и в ужасе отпрянули назад.

Там не было никого!

В Москву я вернулся на следующий день. Оксана и мой сын встречали меня в аэропорту.

1. В оформлении обложки использована фотография с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

2. Все иллюстрации повести взяты с сайтов https://www.shutterstock.com. и https://pixabay.com по лицензии CC0.