Особенный / Special

Глава 1

Special (англ. Особенный)

Автор: Багаутдинов Руслан

Я не слышу происходящего вокруг. Не слышу почти ничего. Только громогласный звон в ушах, как будто орда демонических тварей поселилась в моей голове и бьет в свои адские колокола. Я не слышу выстрелов. Не слышу барабанной дроби, отбиваемой стрелянными гильзами по крыше кабины. Не слышу предсмертный вой двигателя, выкручивающего свои последние обороты. Не слышу грохота, криков, агонии... Только звон.

От глаз тоже мало толку. Мутные очертания руля – это максимум, который может предоставить мне мой зрительный орган. Мир вокруг превратился в сплошное плывущее марево, цвета смешались в единый грязный калейдоскоп, периодически застилаемый чем-то текучим, теплым и жгучим.

Я ничего не чувствую. Движусь ли я в пространстве? Или я замер в неподвижности? Лечу ли с обрыва... Ощущаю лишь теплое и липкое где-то внизу. Я больше не ощущаю боли, которая пронзила меня несколько часов назад. Или минут? Секунд?..

Сил больше нет. Как будто всю энергию организма, из каждой, даже самой маленькой клетки тела, выкачали на неизвестные и неинтересные мне нужды, оставив лишь пустые емкости и записку с короткой надписью: "Ни капли не вернем". Тело – закоченевший сгусток, одновременно близкий и бесконечно далекий, как будто и не мой...

В голове нет мыслей. Истинное просветление... Лишь одно проклятое слово крутиться в пустынном вакууме. То слово, которое я часто слышал. То слово, что давало силы. Слово, то единственное, что поддерживало во мне разум. Слово, символизирующее для меня надежду. Слово, ставшее проклятьем... Слово, ставшее мне именем... Слово – Особенный...

***

Мне неизвестен точный день моего рождения. Некому было его мне сообщить. Родился ли я до Конца или же после него. Пожалуй, это и не важно стало, когда все рухнуло в пучину смерти, отчаяния и бездонного всепоглощающего безумия. Мне неизвестно, как младенец выжил в этой мясорубке жизни, которая перемолола, даже не заметив, и куда более сильных мира сего. Но факт – я выжил.

Еще до того, как я научился помнить, я уже стал никем. Какая может быть судьба у беспризорного ребенка в рушащемся на глазах мире? Либо труп, либо раб. Мне неизвестно, везение ли это или нет, но мне не пришлось остывать и гнить где-нибудь в руинах. Меня, как и полсотни разновозрастных детей, использовали как бесплатную рабочую машину, не требующую ухода или теплоты. У нас не было имущества, кроме наших мыслей. У нас не было надежды, кроме избавления при смерти. У нас не было имен. Лишь выжженный номер на правой стороне груди.

Мой номер был шестым. Кривая цифра, больше похожая на букву S, была отпечатана раскаленным железом на моем слишком малом теле ровно посреди груди. Шестой. И рабское погоняло, и повсеместно обращение, и своеобразное имя, и, конечно, жестокое оскорбление.

У рабов нет жизни, они мало чем отличаются от механизмов. Эмоции, желания, стремления, воля – все выгорает без остатка, оставляя на месте пепелища лишь базовые инстинкты. Существование раба – замкнутый круг из работы, поглощения скудного, но необходимого топлива, короткого забытья и новой работы. Базовый набор функций человека-станка, отклонения от которых недопустимы. Не все смогли стать подобными машинами. Кто-то был просто не способен на это, сходил с ума и погибал в объятиях отчаяния и безумия. Особенно тяжко пришлось тем, кто знал жизнь "До". Из пятидесяти трех детей разного возраста шестеро погибли под кнутами хозяев уже в первый месяц. Еще восемнадцать встретили свой конец в течение полугода. К концу третьего года нас осталось десять человек.

Мне повезло дважды. Я не знал жизни "До", поэтому адоптироваться к существованию раба мне было проще всего. А из-за малого возраста меня редко направляли на тяжелые работы. Услужение хозяевам, помощь в бытовых работах. Не стоит думать, что ко мне относились мягче и не наказывали за проступки. Моя спина была сечена, руки изрезаны, лицо избито. Но я существовал, держал все удары судьбы, безэмоционально шел дальше, когда другие уже валились с ног. Я просто не умел по-другому...

***

Когда мне, должно быть, исполнилось десять (по крайней мере, внешне я выглядел как десятилетние дети), меня впервые направили на неизвестные мне ранее работы. Колеса в Пустошах – это жизнь. Автомобилей всех мастей всегда необходимо много, особенно если учесть их постоянную утерю в бою или из-за поломки. Поэтому, к работам по ремонту, восстановлению или созданию привлекали всех. Рабы, как правило, таскали лом и всякие детали, держали необходимы элементы или инструменты, а некоторые, особо провинившиеся – участвовали в тестировании вооружения и брони, в качестве мишеней.

Хозяева были владельцами парочки автомобилей. Как правило, водитель почти всегда сам занимается ремонтом и созданием своей машины, потому что так он единится телом и душой со стальным конем. Конечно, это не гарантировало выживания, не ликвидировало поломок и не сулило бессмертия. Но когда ты живешь как зверь, то лишь подобные языческие обряды способны сохранить в тебе хоть каплю связи с человечностью.

Когда я увидел их, впервые за мою коротенькую жизнь я ощутил чувство. Я не знал, что это было, но сердце переполнилось одновременно теплом, волнением и безумной жаждой завладеть. Эти стальные машины впервые пробудили во мне что-то человеческое, а не автоматическое-машинное. Я скрупулезно выполнял все то, что мне поручали, исполнял каждую из возложенных на меня функции с идеальной точностью – все, лишь бы остаться рядом с ними подольше.

Моя заинтересованность не осталась без внимания. Мои интерес, помноженный на хорошую память и цепкие руки, позволил мне выйти за рамки простого раба, сделав из меня раба-механика. Меня учили премудростям конструкции, ремонта и управления. Начиная от простейших операций, таких как протяжка гаек и болтов, я познавал все премудрости технической профессии. Пожалуй, впервые работа была не простым набором функций, которые запрограммировали в меня хлыстом и криками. Я начал понимать, что такое заинтересованность в чем-либо кроме еды и необходимого сна. Впервые мне нравилось именно заниматься тем, что я делал. За четыре года я стал не только отличным инструментом для выполнения любых работ, я стал идеальным механизмом, способным с нуля создать любой автомобиль для любых нужд. Хозяева оценили мои навыки, мое существование стало лучше, чем у других рабов – баланда сытнее, подстилка полнее.

А потом... меня продали...

***

Моя цена – три новых пулемета и ящик алкоголя. Не знаю, было ли это выгодно для хозяев или нет, но меня отдали в другие руки. Рабу бессмысленно волноваться о таком. К тому же, моя жизнь не стала хуже, ведь теперь я мог работать сразу с десятью машинами моих владельцев. Меня хвалили за мою работу и кормили не в пример лучше. Более того, меня стали допускать к управлению автомобилями, учили стрелять и управляться с ножом. Немыслимые навыки для простого раба. Мне же было плевать. Пара десятков новых функций – не такая уж проблема. Главное для меня – не быть отлученным от работы с автомобилями.

Но все изменилось, когда меня впервые взяли с собой. Безумная тряска по пустыне, скрежет песка на зубах, запах недогоревшего в цилиндрах топлива и свежего пороха. Набег на какой-то лагерь стал для меня боевым крещением. Реки крови, ярость схватки, ужасающий оркестр грохота, выстрелов и криков. Теплая красная жидкость на руках и лице, горький привкус во рту и навсегда запомнившиеся мне пустые, будто стеклянные, глаза, которые еще пару минут назад сверлили меня ненавистью.

Смерть людей вокруг не была для меня чем-то новым или травмирующим. Я жил в мире, где нет большей обыденности, чем повседневная боль и гибель. Поэтому в новой работе мне не виделось что-то особенное. В конце концов, не так уж и важно от чего умрет незнакомец – сожрет его Пустошь, болезни или продырявит моя пуля. Да и не может быть рабу дела до подобных моральных вопросов.

Мы возвращались победителями, хаотичные и дикие празднества сменялись новыми боями, которые кончались новыми победами и новыми пирами. Лишь на третий такой поход осознал, что я один из тех не многих, кто качественно выполняет свою задачу, возвращаясь при этом абсолютно невредимым. Тогда же, во время очередного пьяного пиршества я услышал то самое слово, которое стало моим первым настоящим именем.

Главарь банды налетчиков, к которой я был приписан, очень долго рассматривал меня, сидя в окружении поющих, веселящихся людей. Я же занимался, как и всегда, работой – чистил вверенный мне кустарный мушкет, выбивая из ствола остатки несгоревшего пороха и пыжа. На мне были лишь штаны из полустертой джинсы. Мое истерзанное тело было открыто для всех желающих взглянуть. Шрам от «шестерки» растянулся во всю грудь, еще больше став похожим на букву S.

Главарь наконец-то вывел какое-то умозаключение и окрикнул меня своим хрипловатым голосом, приглушенным респиратором:

– Хей, раб! Не хочешь расслабиться хотя бы немного, а? Мы таких дел наворотили вместе, это и твоя победа тоже! Брось ты эту палку!

Приказ хозяина – закон. Отложив мушкет, я подсел ближе к костру, так, чтобы и не мешать никому, и не выглядеть отщепенцем. Оба варианта будут сулить мне наказание.

После окрика главаря, большая часть банды тоже обратила на меня внимание. Десяток любопытных глаз впились в меня. Один из водителей ухмыльнулся под маской и ехидно заявил:

– Что-то наш Шестерка совсем оробел. Видать совершенно точно знает свое место в пищевой цепи! А? Шесте…

Договорить ему не дала консервная банка, прилетевшая прямиком тому в лоб со стороны места главаря:

– Закрыл бы ты свою гнилую пасть, Спенсер. Он, в отличие от тебя, один из первых бросается в бой. И делает свою работу отлично, а не лижет задницы вышестоящим. Если честно, имя «Шестерка» больше подходит тебе, а не ему!

Главарь задумчиво закрыл глаза, а потом неожиданно выдал:

– С этого дня ты больше не Шестерка и не Шестой, раб. С этого момента ты – Спешиал (англ. Special)! Особенный! Не многие способны сражаться также как ты, да и нет на свете таких умелых и преданных рабов. В следующем походе поедешь как водитель вместо Спенсера, посмотрим, годишься ли ты как рейдер Бешенных или нет. Выпьем же за рождение Особенного в наших рядах!

Одобрительный гул, брань, смех – в один момент лагерь снова превратился в шумный балаган. А я сидел на том же месте и молча размышлял о своем первом настоящем имени.

***

Как и было обещано главарем, в последующих рейдах я участвовал в качестве водителя. Сначала с опытным штурманом, затем в одиночку. Колеса стали моими ногами, вооружение – моими когтями. Мои навыки обращения с автомобилем оценили по достоинству, хвалили, иногда награждали. А мне было достаточно лишь дозволения нестись вперед, ощущая свистящий ветер на своем лице, слушая вой восьмицилиндрового движка за спиной и веселую трель пулеметной очереди где-то над головой. Я знал автомобиль до винтика, чувствовал каждый его вздох, каждый его стон. Машина была мной, а я был машиной.

Смерть обходила меня стороной. Враги не могли достать моей головы. Бывало, из рейдов возвращались единицы, но я всегда был среди них. Я несся по полям брани, прикрывая своих, уничтожая врагов. Четко выполнял приказы и поставленные задачи, порой, граничащие с самоубийством. Во мне не было ярости, не было злости, жажды наживы или страха. Разум был чист, тело выполняло заданные функции, а хорошо отлаженный и снаряженный мной лично автомобиль послушно отзывался на любое мое действие.

А потом началась война…

Я не знал, кто с кем воюет и за что сражаемся мы. Понятие «собственных территорий» для меня было чем-то далеким, ведь, кроме предоставленного автомобиля и недавно появившейся изношенной пары сапог, у меня не было ничего своего. Единственное, что мне было известно – некий Каганат собрал нас под своим крылом и повел вперед, дабы урвать свой кусок в чужой битве, как стервятник выхватывает остатки добычи у уставшего хищника. Наши сражения больше не походили на спонтанные рейды. Теперь это были ожесточенные схватки, на кону в которых были не ресурсы и прочие «награды», а жизнь.

Как и прежде, я выполнял возложенные на меня задачи, с верностью ручного пса. А наградой стало предательство. Хотя, разве можно предать раба, предать вещь?

***

Бой был неравен с самого начала. Четыре машины против семи. Будь командиром тот старый главарь, мы бы точно не полезли прямо в пасть к разъярённому льву. Однако, тот парень, что вел нас на этот раз, был до безумия опьянен своими прошлыми подвигами. И, заметив тяжело бронированный конвой, он не придумал ничего лучше, чем атаковать его, разделившись по флангам.

– Они медленные черепахи, парни! Закружим их в пляске и порвем на куски!

Вот только враг ожидал нападения. Тяжелые орудия арьергардных машин гулко ухнули, отправляя в небытие ведущего пары, заходящей с левого фланга. Единственная польза, которую смог принести теперь уже мертвый экипаж – разбил на две группы хорошо сплоченный отряд противника, внеся сиюминутное смятение в сердца врагов. Объятый пламенем остов ворвался прямо на среднюю машину конвоя, останавливая ее на месте, обдавая противников жаром и смрадом паленого мяса.

Всего за мгновение мы потеряли четверть отряда. Судьба оставшегося в одиночестве автомобиля с левого фланга была предрешена. Я же, будучи ведомым на правом фланге, сосредоточился на прикрытии автомобиля командира. Внутрикабинная рация ожила и заголосила голосом ведущего:

– Эй, Особенный или как тебя там! Мы отступаем! Прикрывай! Залей этих чертей свинцом, как ты это умеешь! И не смей, слышишь, сука, не смей сбегать, рабское отродье!

Раб всегда подчиняется. Я никогда не жил по-другому. Этот раз ничем не отличался от других. Пулеметы над моей головой методично отщелкивали патрон за патроном, посылая во врагов сотни пуль. Вот у второй в конвое машины лопнуло колесо и ее занесло влево, сбивая с пути следующий за ней грузовик. Вот мимо просвистела тяжелая болванка, посланная сокрытым за дымом шестиосным тягачом. Сбоку ухнуло, осколки отбили чечетку по крыше и двери, взвыл пробитым выпускным коллектором двигатель. Передняя в конвое и наиболее легкая машина уже развернулась и мчится мне наперерез. Шестиствольные пулеметы, изрыгая точеную смерть, отрезают мне пути к отступлению, предугадывая каждый маневр. Попадание, еще попадание, взрыв колеса. Машина старается меня слушаться, но физически не может справиться ранами, нанесенными ее стальному нутру. Три из пяти пулеметов заклинили, еще один раскален до красна. Противник все ближе, удары все чаще. Краем глаза вижу столб пыли вдали – командирская багги сбегает в пустыню. Снова взрыв, рядом, слишком близко. Острая боль. Горячая кровь. Яростный звон. Потом – тишина…