Оправдание

Глава 1

и все храбрецы, заключённые в камере смертников,

притворяются, что свободны,

вернувшись домой в алькатрас.

«Как сообщают, в округе Старой Европы, вспыхнула эпидемия нового вируса. Известно, что он передаётся через прикосновения. Также сообщается, что жертвами нового вируса стали жители Мельбуса. Вирус продолжает распространяться, правительство просит воздержаться от контакта с другими людьми, даже с родными»

«Сообщается, что правительство закрыло границы округа Старой Европы. Стало известно о введённых войсках, очевидцы говорят, что регулярная армия проводит артобстрел. Неизвестно почему проводится обстрел и по ком они стреляют»

(Из газет)

Знаете, что такое хаос? Это проснуться однажды и не иметь возможности прикоснуться даже к самому близкому человеку. Ещё хуже не иметь возможности с кем-то поговорить.

Дерек поднимает взгляд от бумаги, где крючковатым почерком виднеются сотые его слова. С каких пор он стал таким сентиментальным? Это сотая попытка написать записку для Лили и того, кто её найдёт. Ложь. Сотая неудачная попытка. Он трёт усталые глаза, переводя взгляд в сторону окна за столом. Солнце медленно садится, заливая всё оранжевой краской. Ему все равно. Закат, равно как и рассвет, давно не вызывают в нём каких-либо чувств.

Когда Лили влетает в комнату, словно маленький ураганчик, я сгребаю бумаги под ладонью, комкая их. Она что-то быстро тараторит, я не успеваю за ней и прошу успокоиться.

- Лили, успокойся и чётко произнеси, что случилось.

Но она снова тараторит, сжимая край своей кофты. У неё взгляд переполнен испугом и желанием, чтобы её поняли. Хочется взъерошить ей волосы и сказать, что все будет хорошо. Я повышаю голос, сжимая ладонью спинку стула. Слышится хруст под моими пальцами, но по дереву идёт лишь трещина.

- Лили, ты помнишь правила? Сейчас ты обязана успокоиться и сказать мне, в чём дело. Ради тебя и твоей безопасности.

Девочка судорожно выдыхает, ловит ртом воздух и поднимает на меня свои большие тёмные глаза. Я не знаю, какого точно они цвета. На её бледных щеках расцветает румянец смущения, она понимает, что поступила неправильно. И голос её детский превращается в испуганный шёпот:

- Пропащий.

Голос Лили не сразу долетает до Дерека. В последнее время он слишком часто погружается в свои воспоминания, ища момент, где же всё пошло не так, как должно было быть. Мужчина поднимается из-за своего рабочего стола и спускается на кухню, где его уже ждёт девушка. Она что-то мурлычет себе под нос, вытирая тарелку. Улыбается, когда видит его, отставляя посуду на стол. Дерек проходит в комнату и садится на стул, не спуская взгляда с Лили. Сегодня ей семнадцать, они знакомы вот уже целую вечность. Во рту пересыхает, а голос делается хриплым, он нервно стучит пальцами по дереву:

- Так чтобы ты хотела на день рождения?

А она была совсем крохотной. Если вспомнить, я слонялся без дела по округе нашего района, точнее того, что от него осталось. Пройти в подлесок на самой границе города, дальше, ещё километров тридцать, будет лес и граница моего маленького мирка, куда я, да и все, кто остался, никогда не ходили. Но мне всегда нравился лес, а за столько лет, только в нём можно было увидеть хоть что-то. Животные или солдаты. Животные нас не боялись, а вот солдаты сразу вскидывали свои автоматы и если ты продолжал идти, стреляли на поражение.

Она была совсем крохотной, сидела на пне дерева, озиралась. Чумазое лицо, маленькие ладони растирают слёзы и грязь по нему. Она не ревёт в голос, лишь всхлипывает. Я замечаю её сразу, она резко выделяется из того, что меня всегда окружает. Девочка же не сразу меня видит, она вертит головой, сжимает руками свою кофту. А потом замирает, когда взгляд останавливается на мне. Я стою под деревом, уложив ладонь на шершавую кору.

Мы не знаем, что делать.

Она медленно сползает с пня, смотрит на меня во все глаза и, едва перебирая ногами, подходит ко мне. Между нами метра два, но я отчётливо вижу, что она не боится. Смотрит во все глаза, я слышу всхлип, и малышка выдавливает из себя:

- Когда мама придёт?

Я не двигаюсь, вопрос выбивает из меня дух. Человек, самый обыкновенный человек, не солдат, впервые за столько лет. Она подходит ближе, а я, спохватившись, отхожу назад, едва не падая, цепляясь за корень дерева. Девочка смотрит на меня из-подо лба умоляющим взглядом, я слышу, как в её животе урчит. Сколько она здесь? Почему солдаты её не ищут? Мне остаётся только оглянуться по сторонам, найти ветку, протянуть её малышке и сказать:

- Она скоро вернётся, а пока пойдём, я тебя накормлю.

Она мнётся, вероятно, помнит, что с незнакомцами ходить нельзя. Но голод пересиливает, и девочка ухватывается за ветку.

Так мы и идём, по обе стороны ветки, два разных мира.

Лили замирает, она не знает, что ответить. Как давняя привычка, она сжимает в руках полотенце. Медленно садится напротив, смотрит на Дерека своими большими глазами, а потом мягко улыбается. Голос у неё нежный, почти не слышный. Она выглядит так, словно перед ней ничего не понимающий ребёнок, она говорит:

- Помнишь, что ты пообещал мне, когда мне было пять? Когда мы встретились.

Девушка напоминает ему о минувших днях. Он опускает взгляд с Лили, чуть улыбается самому себе. Конечно, Дерек помнит. Он обещал всегда заботиться о ней, пока мама за ней не вернётся.

Как так вышло, что Дерек стал для Лили и отцом, и братом, и другом?

Она ест руками, настолько голодна. Ей в принципе, все равно, что это рагу из консервной банки, возможно, давно просроченное. Я выясняю, что ей всего пять и её зовут Лили. Что мама её оставила на пне отдыхать, а сама ушла за папой на поиски еды. Ладони сжимаю в кулаки, чувствуя внутри поднимающуюся злость. Внутри меня закипает чувство несправедливости, я не отрываю взгляда от Лили. Она продолжает набивать рот едой, пододвигаю к ней корзинку с яблоками, которые собрал неделю назад.

- Завтра я отведу тебя к солдатам, думаю, твоя мама будет ждать тебя там.

Я стараюсь улыбнуться ей, чтобы ободрить, но выходит оскал. Она не пугается, лишь кивает и хватает яблоко. А потом пододвигает ко мне свою тарелку с едва тёплым рагу. Меня охватывает странное чувство, я знаю, что это благодарность, но напрягаюсь. Качаю головой и отодвигаю тарелку обратно. Одними губами «не нужно». Но девочка не принимается за еду обратно, словно понимает, что живот может разболеться.

Чуть позже она просит меня дать ей воды, чтобы умыться. Мы вдвоём греем ей воду, я отношу ведро с горячей водой в ванну, оставляю чистое полотенце, одежду и тихо выскальзываю к себе в кабинет. Этот дом я берегу, словно верю, что сюда однажды вернутся люди. Мою полы, вытираю пыль с полок и книг, стираю вещи. Больше делать здесь нечего. В кабинете не убрано, бумаги разбросаны повсюду, они изрисованы кривыми каракулями, это я пытался привыкнуть заново писать.

Лили стучится в кабинет спустя какое-то время, она очень воспитанная девочка. На ней одежда, которую я ей дал. Она мнётся на пороге комнаты, не смотрит на меня. Я стою у стола, солнце садится, скользит по мне своими тёплыми лучами. Неуютно. Здесь затхлый воздух, потому что я никогда не открываю окна в этой комнате.

- Почитаешь мне сказку?

- Меня Дерек зовут.

Слова вырываются у нас одновременно, они перемешиваются и тонут в тишине. Лили улыбается. Я представляюсь только сейчас и не знаю, зачем это делаю. Завтра мы разойдёмся и больше никогда не увидимся. К чему всё это?

Когда Лили засыпает, я встаю со стула, книга с тихим шумом падает на ковёр у моих ног. Её одеяло сползло, она прижимает к себе пыльного чужого зайца, взятого с полки. Подавляю в себе желание поправить одеяло и выхожу. Осторожно пробираюсь к выходу из дома. Меня всего трясёт, мой покой нарушен маленькой, храброй девочкой. Я выбегаю наружу и замираю. У дома снова они. Стоят, пошатываясь, чёрными тенями, глаза красными огоньками поблёскивают в ночной тишине. И слышно мне неразборчивый шёпот, я знаю, что они раскрывают свои чёрные рты, похожие на зияющие дыры и начинают свою мантру. Я кричу.

- Убирайтесь вон, чёртовы монстры! Пошли вон из моего дома.

Меня шатает, чужой шёпот на меня давит, но я стараюсь не поддаться. Один из них подбирается ко мне ближе, но я не даю. Камень под моими ногами удачно ложится в мою ладонь, и я кидаю. Попадаю. Камень с глухим, чавкающим звуком, врезается в него. Он взвывает, как подбитый зверь и отходит назад.

Они стоят до самого рассвета. Я тоже. Мы покачиваемся, словно колосья пшеницы на ветру, глядим друг на друга, пытаясь выстоять в немой битве. Занавеска на верхнем этаже с рассветом дёргается, и я понимаю, что Лили проснулась. Они поднимают головы в сторону дома, раскрывают рты. Я слышу низкий гул, мне становится трудно дышать, но в тоже время я снова чувствую ярость. А потом они по одному расходятся и исчезают в пустующих домах, подлеске, вокруг, оставаясь незримыми зрителями этого маленького спектакля. А я возвращаюсь в дом.

Она ничего не спрашивает. Умывается холодной водой, завтракает найденными нами ягодами, яблоками и орехами. Ранняя осень уже золотит здесь деревья. Лили переодевается в свою одежду, аккуратно складывая другую в корзину для белья, и мы выдвигаемся. У неё за спиной чужой детский рюкзак, там еда и заяц, которые я ей дал. Девочка молчит, сжимая палку и идёт, едва поспевая за мной. Ветку в руке я почти не чувствую, до рези в глазах выискиваю их или солдат. Мы идём долго, пару раз останавливаемся, чтобы отдохнуть. Малышка сидит на камнях и пнях, сжимая рюкзак в руках, и тяжело дышит. Иногда жадно пьёт воду, набранную в бутылку. И голос у неё немного дрожит, когда она говорит о маме:

- Дерек, а мама точно меня будет ждать у солдат? Может лучше вернуться?

Я поджимаю губы, отвернувшись. Она слишком далеко от границы была, чтобы мама её там ждала. Нужно скорее её отвести солдатам, пока они не пришли. Я выжидаю некоторое время, а потом разворачиваюсь и говорю ей, протягивая ветку:

- Пойдём, мы должны идти, иначе до темноты не наткнёмся на патруль.

Лили упрямо поджимает губы, но ничего не говорит. Мы идём долгое время, иногда она подбирает ягоды с кустов, когда я замечаю их. Я знаю, что они идут за нами по пятам, я слышу, как они низким гудением перекликаются. И молчу.

Мы не находим патруль и на завтрашний день, но чем ближе к границе, тем меньше они за нами идут, все чаще останавливаясь. А мы с Лили идём, она очень устала, это видно по тому, как девочка едва переставляет свои ноги, часто останавливается, но путь не прекращает. Иногда кажется, что время вокруг нас замирает. Она спрашивает меня о моей прошлой жизни, а я молчу в ответ. Рассказываю ей о деревьях, грибах и ягодах, о которых я вычитал из книг в библиотеке дома. Лили спрашивает меня о городе и некоторое время в лесной тишине слышен лишь мой низкий голос. Именно поэтому я не сразу замечаю в закатной мгле фонари, а затем и голоса солдат.

Я замираю, успеваю выпустить ветку из руки, когда Лили тоже их замечает. Она оборачивается на меня, вопросительно смотрит, и я ей одними губами говорю «иди». Малышка не сразу двигается, словно взвешивая важность своего решения. А я остаюсь у дерева, позволяю закатной мгле меня поглотить, слить с корой дерева, у которого я стою.

Сначала ничего не слышно, мне становится любопытно, и я осторожно ступаю в сторону, куда пошла Лили своими маленькими, но быстрыми шагами. Я нагоняю её достаточно быстро, но не вступаю в круг света, в котором она купается. Девочка дрожит, прижимая рюкзак к себе, она зовёт меня едва слышно «Дерек». А потом меня замечает один из солдат, он вскрикивает «Пропащие» и командир рявкает команду «огонь».

Я успеваю выкрикнуть «Лили, беги!». Малышка дёргается назад, меня выбрасывает в круг света, моим телом заслонена убегающая девочка. Дальше только глухой звук от пуль, входящих в тело. В моё.

Тишина оглушает. Я стою в кругу света, на мне кровь, не моя. Тело само бросается в сторону, где я видел Лили в последний раз. Я зову девочку, озираясь в её поисках, когда замечаю их. Они стоят в отдалённости, покачиваясь, словно от сильного ветра. Одновременно одинаковые, страшные, и красивые. Цена эволюции.

Лили нигде не видно, я пробираюсь назад по лесу, когда вижу её, спрятавшуюся в корнях. Малышка окружена ими, они просто стоят рядом, пошатываясь, как указатель. Один из них склоняется к ней, собираясь коснуться её, заразить её. И я взвываю как раненый зверь, бросаясь на последнем издыхания, я слышу их голоса, складывающиеся в один и тот же шёпот:

- Возвращайся домой, Дерек, возвращайся к нам, Дерек.

Я не успеваю, когда они расступаются, исчезая в лесу. Меня всего трясёт, я зову девочку страшным, не своим голосом. Она отстраняется от рюкзака, к которому прижимала лицо, чтобы спрятаться хоть как-то. Лили смотрит на меня, у неё губы дрожат от испуга и голос совсем плаксивый.

- Дерек…

Она бросается ко мне обнять, но я внезапно вспоминаю и отталкиваюсь от корня, падая на пятую точку. Лили смотрит на меня с непониманием и я качаю головой. Нет. Нельзя. Я поднимаюсь, отряхиваясь, подбираю ветку с земли и протягиваю её малышке.

- Пойдём домой, я присмотрю за тобой, пока мама не вернётся.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Лили протягивает мне свой крохотный мизинец, и я замираю, а она, вспомнив о нашем немом договоре, прячет пальчик в кулак и хватается за ветку. И мы возвращаемся домой, той же тропою, по которой сюда пришли. Я обещаю Лили, что мама за ней обязательно вернётся.

Дерек усмехается, он поднимает взгляд на девушку, переставая постукивать пальцами по деревянному столу. Солнечные лучи исчезают за горизонтом, керосиновая лампа заполняет своим светом кухню, а в печке мирно потрескивает огонь.

- Помню, но причём здесь это?

- Мама ведь не придёт за мной, Дерек? Ты всегда будешь за мной присматривать?

Она смотрит ему прямо в глаза, не мигает. Лили откладывает полотенце, переплетает свои пальцы. Мужчина замирает, он напрягается, выжидая продолжение и ответ. Но они оба знают ответ на её вопрос. Если бы у Дерека не было застывшее выражение лица, девушка бы точно поняла, о чём он думает.

Мне кажется, что Лили растёт по часам. Я не успеваю за ней, ей нужно всё больше знать, меньше спать, больше пространства.

Я установил правила, которые должны её уберечь от них:

Никогда не выходить из дома после заката, даже в случае крайней необходимости.

Не касаться меня или Пропащих.

Не подходить к ним.

Не слушать их.

Не ходить дальше нашего района.

Всегда слушаться меня.

Никогда не отходить от меня, когда мы выходим на поиски вещей для Лили.

Не набирать воду в старом колодце и озере.

Не подходить к незнакомцам и солдатам.

Не убивать животных.

Следовать этим правилам и тогда мама обязательно вернётся за ней.

Я комкаю эти правила и смотрю на Лили. Пропащий. Если она говорит о нём, значит, они снова нарушили границу. Стул отодвигаю в сторону, поднимаясь с него. Девочка отходит, давая мне место. Я прошу её побыть у себя в комнате и почитать книгу. Лили – воспитанная девочка, краем глаза замечаю, как она выходит из моего кабинета и идёт в свою комнату. Но ей уже двенадцать и я точно знаю, что она пойдёт за мной, чтобы всё увидеть.

Пропащий стоит на самой границе нашего сада, касаясь деформированной рукой коры яблони. Он покачивается и не спускает взгляда с меня. Солнце ещё не село, а они уже нарушают нашу договорённость. Я хватаю топор, выдёргивая его из полена, и, не замедляясь, бросаюсь к нему. Лезвие топора с чавкающим звуком входит в чужой живот, но он даже не морщится, продолжая держаться за дерево. Я рычу ему:

- Ещё не время, она ещё здесь.

А он мне в ответ рокочущим, очень низким, почти звериным голосом говорит. И слова у него не складываются в предложения.

- Скоро…Будь готов…уйдёт…девочка.

Я отталкиваю пропащего и снова рублю его топором. Ему не больно, он смотрит на меня во все глаза. Чёрная кожа на вытянутом лице натянута, но идёт крупными морщинами, красные глаза-бусинки упираются в меня. Я слышу их шёпот «вернись домой, тебя там ждут» и потом чужой вскрик. Лили зажимает рот своей ладошкой, стоя на пороге, а потом бросается к нам с криком: «Дерек, пожалуйста, не нужно!». Я успеваю её оттолкнуть ручкой топора, а пропащего рукой откидываю подальше от нас двоих. Девочка падает, плюхаясь на спину.

Дерек качает головой, чуть усмехаясь. Все-то она знает, словно это ей почти шестьдесят. А он-то почти и не постарел, не изменился, вероятно, Лили даже не замечает ничего. Сколько лет они так будут жить?

- Дерек, она не вернётся, я хочу навсегда остаться с тобой.

Он осекается со своим возражением, замечая, как девушка ему едва не говорит одними только губами «Я знаю, что ты сделал». Только вот у Дерека оправдание на каждое обвинение «А она поступила намного хуже».

Я протягиваю Лили записку, которую столько лет сочинял для неё. На моём лице ни единой эмоции, ни оскала, ни грусти. Она, едва касаясь пальцами, принимает её и прячет в карман. Девочка поправляет на плечах рюкзак, ободряюще мне улыбается и протягивает ветку. Совсем как раньше.

Браться за ветку мне не хочется, но я обещал заботиться о ней до тех пор, пока за ней не вернётся мама. По правде говоря, я думал, что родители бросили Лили здесь, и она навсегда будет рядом со мной. Но теперь Пропащие принесли весть о большой группе людей, рыщущих по лесу в поисках ребёнка. Монстры потребовали отдать мою малышку в целях безопасности нашей общины. Лили восприняла все спокойно и даже радостно.

- Я же говорила тебе, что мама за мной вернётся.

Говорит мне это уже в десятый раз. Я лишь киваю, продолжая пробираться лесом и сжимать свой край ветки. Это единственное, что нас теперь связывает.

Люди как всегда появляются внезапно, они наводят на нас свои пушки и мы одновременно роняем ветку. Связь обрывается, я чувствую, как в моё плечо входит пуля, разрывая чёрную кожу. Кровь у меня обычного красного цвета, как и у любого человека. Я падаю и слышу крик Лили, её глушит другой, более визгливый:

- Доченька! Быстрее, нужно уходить, пока он не встал…

- Но, мам, он – хороший, он меня….

Её голос тонет в голосе матери, женщина торопливо говорит, что нужно уходить, пока монстр не встал. Кажется, Лили вырывается, но ей лучше будет с матерью. Я заставляю себя лежать и слушать, как голос моей малышки перекрывается чужими, потом рёвом машины.

Я не выдерживаю. Резко встаю и бросаюсь следом за машиной, прячась в темноте леса. Их видно издалека, запах слышен ещё дальше, мне приходится подобраться ближе, чтобы слышать их. Спустя несколько часов пути лесом, машина с военными останавливается у разбитого лагеря. Совсем темно, но по периметру лагеря стоят фонари. Я прислушиваюсь и выжидаю. В этом месте человек сорок и в основном это солдаты. Мне удаётся заметить, как солдат выносит Лили из машины на руках, за ними женщина, вероятно мать моей малышки. Девочку относят в палатку, а женщина подкуривает себе сигарету и связывается с кем-то по рации.

- Ваша дочь у нас, доктор Хофман. Похоже, с ней был один из Пропащих, ваша вакцина действует.

Дальше я не слушаю. Меня всего трясёт, потому что мою малышку бросили в этом лесу не просто так. Значит, нас хотят уничтожить, из меня вырывается низкое гудение, я призываю других Пропащих, но они не откликаются, они отринули меня из-за Лили. Всё, что мне остаётся – выкрасть Лили, сделать так, чтобы за ней больше никто и никогда не вернулся.

Я прижимаю её к своей груди, точно зная, что больше никогда не отпущу Лили. Не отдам, она – моя. Позади меня слышны крики, вероятно, они уже обнаружили пропажу. Земля из-под моих ног вырывается, так я спешу укрыть свою малышку. Я прячу её среди корней старого большого дерева, оно намного дольше меня живёт в этом лесу, накрываю своей курткой и ухожу. Мне нужно закончить одно дело.

Они не ожидают, что я вернусь в их временное укрытие. Солдат вскидывает свой автомат, но я быстрее. В два шага я оказываюсь у этого мальчишки, хватаю его за горло и поднимаю над собой. Он пытается выстрелить в меня, но мои когти вспарывают ему живот и выворачивают наружу кишки. В его горле застывает булькающий звук. Я отшвыриваю его в сторону и приступаю к следующему.

Они все трясутся от испуга, потому что никто из них никогда по-настоящему не имел дела с Пропащими. Мы мутировали и не заметили этого. Мы стали высшим звеньем в эволюции человека за последние сорок лет. Никто из них не знает, каковы мы на самом деле, на что способны. Мышцы под чёрной, натянутой кожей бугрятся, я жилистый и от того кажусь длиннее, чем мои сородичи. Мои когти острее, я не чувствую пуль, которыми меня поливают испуганные солдаты. Я убиваю их, отрывая их руки, ноги и головы. Слышится чья-то молитва сбоку, хотя мне казалось, что за прошедшие сорок лет изоляции те люди уже должны были отринуть бога. Это нам ничего не остаётся, как сбиться в стаю, найти своего бога, стать единым. И мы не стремимся покорить людей, мы хотим выжить.

Я стряхиваю с себя эту мысль, совсем несвойственную мне. Я не из Пропащих, я хуже, я – проклятый. Мною всегда управляли звериные инстинкты, но я никогда не поддавался разуму Пропащих, я не попал под их зов. И сейчас в моих руках трепыхается, как рыба на песке, мать Лили, точнее, женщина, которая выдавала себя за её мать. Я всё знаю. Я придавливаю её горло, становясь для неё и богом и жнецом, я не прощаю ей ничего. Как и каждого в этом лагере, я позволяю себе стать зверем. Больше, сильнее, хитрее.

В лагере стоит абсолютная тишина и посреди кучи тел – я. Кровь на чёрной коже блестит, а потом засыхает корками. Лоб пульсирует, я тру зачатки рогов. Пропащие стоят на самой границе лагеря, покачиваясь. Шёпотом давят на меня «Что ты натворил?», а мне уже плевать. Я тяжело ступаю по земле, едва поднимая ноги, они расступаются передо мной, давая вернуться в лес.

Ночная тишина вспыхивает кровавым заревом и огненным потрескиванием, низким гудением погребальной песни от Пропащих. Мне делается легче, я распрямляю широкие плечи, перестаю быть похожим на зверя. Шаги даются мне легче, пока мой взгляд не натыкается на Лили.

Она стоит, держась за ствол дерева, её взгляд медленно возвращается ко мне. Её губы трясутся, Лили едва сдерживает себя, чтобы не броситься ко мне. Я ловлю взглядом шёпот с её губ «я думала, что они убили тебя». Все что мне остаётся – пожать плечами, усталость на них наваливается тяжёлым грузом. Лили протягивает мне ветку, и я ухватываюсь за неё, как за спасательный круг. Мой голос становится почти обычным, безо всякого гудения:

- Почему ты вышла?

- Я искала тебя.

- Пойдём домой.

Я не предлагаю, просто говорю. Моя малышка кивает мне и робко улыбается. Она не спрашивает ничего, просто идёт, стараясь поспеть за мной. Едва не пропускаю мимо ушей её смущённый голос, но девочка дёргает за ветку, она зовёт меня:

- Дерек?

- Ммм…

- Я люблю тебя.

- И я тебя.

И оправдание у меня только одно – Лили.