Не считай до девяти

Глава 1

Лёлька макнула кисть в банку, сделала последний размашистый штрих на боку буханки и отступила на шаг, любуясь проделанной работой. Тощие цыплячьи ноги, торчащие из подрезанных по колено треников, покрывали потёки жёлтой краски. На безразмерной — с чужого плеча — футболке желтели отпечатки ладоней. Не только узкие и длинные — Лёлькины. Широкий и короткопалый — на лопатках — явно принадлежал Деду, а маленькие и нечёткие — бандерложкам.

Толя приподнялся над бортом пикапа, выглядывая пакостных близняшек. Помянутая мысленно мелкота с воем и визгами вылетела из-под буханки, опрокинула подвернувшееся под ноги ведро, извозюкалась в краске и в две пары испачканных ног заспешила прочь от нерасторопного няня.

Ярик обогнул машину, остановился, уперев ладони в колени, задышал тяжело и загнанно.

– Мешок с картошкой, – Лёлька скривилась и взмахнула кистью. Рубашка Ярика — аккуратненькая, с незаметными заплатками и тщательно отстиранными манжетами — покрылась жёлтыми крапинками. И без того раскрасневшееся от бега лицо пошло бордовыми пятнами. Лёлька по-пацанячьи набычилась и сжала ручку кисти. Толя понял, что пора вмешиваться, тяжело вздохнул и перевалился через борт кузова.

Лёлькину руку с кистью он перехватил в опасной близости от Ярикова глаза. Вывернул, с мстительным удовлетворением послушал тонкий обиженный вскрик, поднял голову и поперхнулся.

– Это что? – он ткнул отвоеванной кистью в Лёлькины художества.

– Каравайчик, – Лёлька захлопала пушистыми рыжими ресницами и поковыряла носочком землю. – Ты ведь сам так машину зовёшь.

– Если каравай, почему трёхэтажный? – простонал Толя с силой потирая переносицу.

До этого момента ласковое прозвище буханки казалось остроумным.

Толя мечтал обзавестись ещё парочкой УАЗиков, чтобы водить караван караваев. Лёлькино творчество убило мечты на корню.

– Закрасить! – рявкнул он.

– Дак нечем, – Лёлька указала на лужу краски под ногами. В безмятежно-невинных глазах читалась уверенность, что доказать, умышленность саботажа трудовой повинности по покраске каравайчика Толя всё равно не сможет.

– Сам виноват, – тяжёлая лапища бухнула по лопаткам, выбивая дух. – Кто ж такой шебутне важные дела поручает?

Дед принёс с собой запах трубочного табака, бензина и машинного масла. Ярик брезгливо поморщился, поскрёб засохшую крапинку краски и пустился догонять близняшек.

– А что ей ещё поручить? – проворчал Толя. – К бандерложкам подпускать нельзя — плохому научит, готовить не умеет, шьёт так, что лучше с дырками ходить.

Лёлька закатила глаза. Она знала ответ на этот нехитрый вопрос, но нравится он одной Лёльке.

– Ты не сядешь за руль пикапа!

Лёлькины глаза закалились ещё дальше. Она пнула носком шлёпанца пустую банку из-под краски и надула губы. Рыжая понячья челка упала на глаза.

Дед каркающе расхохотался, взмахнул рукой, но в этот раз Толя сумел увернуться от удара.

– Дай девочке размяться. Засиделась она среди сопливой малышни и скрипучих стариков. Сколько ей? Четырнадцать?

– Шестнадцать, – в один голос буркнули Толя с Лёлькой.

– Один хрен, – отрезал Дед. – Девочке нужна свобода.

– И пикап, – поддакнула Лёлька, хитро сверкая глазищами сквозь просветы чёлки.

– Ремня девочке нужно, – проворчал Толя. То, что его приписали в один ряд со скрипучими стариками задело.

– Мы с басурманской каргой не двужильные, – блёклые глаза Деда потеряли смешинку. – Помрём — кто вас возить будет?

– Не нагнетай тоски, Дед, – отмахнулся Толя. Беззаботное безразличие, звучавшее в голосе, вышло очень натуральным. Не стоит показывать своему каравану, что всю голову сломал над этим вопросом. Пускать за руль ветроголовую Лёльку страшно. Ярик — хлопотливый взрослый в детском теле — при всей игрушечной взрослости младше Лёльки на целых два года. Пусть водится с бандерложками. Иначе, придётся припрягать к этому кого-то другого. Кого-то не занятого вождением машин и не зовущегося Лёлькой.

Толю машины не слушались и до конца света. Сколько ни брался учиться — без толку. Всё колёсное под Толиным управлением начинало рыскать и норовило лечь на бок. Дед постановил, что это "тотальный трындец" и отказался присутствовать в машине, когда её руль находится в Толиных руках.

Дверь свежеокрашенного каравайчика со скрежетом поехала в сторону.

– Нежнее, нерусь ты басурманская! – Дед схватился за голову и бодро поковылял к возникшей в проёме Нане.

Она замерла, поправила кончик деревянной шпильки, удерживающей собранные в пучок волосы, и сунула Деду сухонькую морщинистую руку. Тот от неожиданности руку принял. Нана, элегантно подобрав многослойные юбки, спустилась на землю и коротко взглянула на Лёлькины художества. Подведённые чёрным брови дрогнули, но это было единственным проявлением эмоций, которое Нана себе позволила.

– Вы готовы ехать в город?

Несмотря на долгое, по меркам нового мира, знакомство, Толя до сих пор не мог обращаться к Нане на "ты". Крохотная, тоненькая, с черной, без единой серебристой пряди, шевелюрой, она походила на куклу.

Не на пластиковых бездушных красавиц в коротеньких платьицах из детский отделов. На старинную куклу ручной работы. С фарфоровым, тронутым временем лицом, с элегантной причёской и подвязанной многослойным цветастым поясом юбкой.

Нана свела брови к переносице. Выбеленный пудрой лоб прорезали морщины.

Русский язык давался ей с трудом. За время пути она нахваталась по верхам местных словечек и общалась с караваном на ядрёной смеси русского, английского и своей азиатской тарабарщины. Толя страдальчески поморщился и поворошил в голове школьный запас иностранных языков. Ничего подходящего на ум не шло.

– За припасами ехать надо, – пришёл на выручку Дед, прокручивая воображаемый руль и тыча пальцем в клетчатые челночные сумки, сваленные в кузов пикапа.

Лёлька набычилась ещё сильней, сложила руки на груди. Её губы скривились и едва заметно задрожали.

Нана медленно кивнула и скомкала в пальцах хвост пояса. До жути чёрные глаза стрельнули в Лёлькину сторону. Нана вздохнула и обернулась к Толе.

– Боль, – она протянула вперёд маленькие ладони. Кожа — сухая и морщинистая, с просвечивающими синими венками – выдавала всё количество прожитых Наной лет. Толя в очередной раз тоскливо подумал, что Нана едва ли младше Деда, недавно разменявшего восьмой десяток.

– Артрит? – понимающе хмыкнул старик. Нана помедлила и осторожно кивнула.

Толя перевёл растерянный взгляд на Деда, но тот лишь пожал могучими плечами и проворчал:

– Чё на меня-то косишь? Если оба уедем, на кого этот бабский выводок останется? На Ярика? Пожалей сопляка, ему и шельмоватых близняшек выше крыши.

Лёлька мгновенно насупилась, набрала в грудь воздуха и замерла. Толя буквально видел как под растрёпанной рыжей шевелюрой мечутся мысли. Лёльке хотелось огрызаться и защищать свою взрослость, но спорить с Дедом — значит упускать последний шанс сесть за руль пикапа.

– Бесы с вами, – Толя махнул рукой.

Лёлька дослушивать не стала. Она с визгами понеслась к вожделенной машине, теряя на ходу шлёпанцы. Откуда-то из зарослей малинника зазвенели ответные вопли. Близняшки высунули искусанные колючками лица, совершенно одинаково поскребли лбы ногтями, схватились за руки и закружились в счастливом танце.

– Раз-два–три, по сторонам смотри, – завела Рая тоненьким замогильным голоском.

– Четыре-пять, не забывай считать, – безропотно подхватила Ада.

– Шесть-семь-восемь, что же дальше спросишь?

Две маленькие босоногие фигурки в развевающихся сарафанчиках прыгали по свежей траве, тонкие белёсые косы растрепались, измазанные соком малины губы растянулись в широких лягушачьих улыбках. Картинка была пасторальной, но Толя почувствовал как волосы на руках встают дыбом.

– Не считай до девяти, если хочешь живым уйти, – хором закончили бандерложки, заливисто расхохотались и повалились навзничь.

***

Колёса стучали на разъехавшихся плитах. Толю подбрасывало до самого потолка. Он хватался за оборванный ремень безопасности, цеплялся пальцами в подлокотники.

Лёлька водила как жила — с упоением, выжимая из педалей всё до последней капли. Пальцы с неопрятно отросшими ногтями намертво вцепились в руль. Глаза горели безумным огнём.

Толя боялся разжать зубы чтобы не отхватить себе язык.

Машину тряхнуло и повело в сторону. Лёля восторженно запищала, возвращая пикап на дорогу. Толя с трудом сглотнул и в очередной раз мысленно поклялся, что не пустит Лёльку за руль, пока из её головы не выветрится вся дурь. То есть никогда.

Перед глазами болтался выдохшийся ароматизатор в виде веточки цветущей вишни.

Приборную панель укрывала вышитая листьями и птицами салфетка. Нана превратила пикап в свою маленькую уютную обитель.

Мимо окон летел лес. Сочный, разлапистый, привольготно разросшийся без человечьей руки. Корни деревьев раздвигали плиты, ползли по проезжей части, пожирали остатки цивилизации. На обочине мелькнул покосившийся столб с голубой табличкой.

– Стой, – крикнул Толя.

Лёлька так резко вдарила по тормозам, что он чудом не вылетел через лобовое стекло.

Толя инстинктивно вытянул правую руку. Сухо щёлкнуло. Запястье пронзила острая боль. Он уткнулся лбом в стекло и задышал коротко и часто. Запястье пульсировало, пекло и раздувалось на глазах.

Лёля ойкнула и зажала рот ладонями.

Толя проморгался и с трудом сосредоточился на дорожном знаке. На пластиковом прямоугольнике значилось название городка, перечёркнутое двумя толстыми алыми линиями. Внизу аккуратным почерком было выведено "смерть", с девяткой вместо прописной "е".

– Это что? – пискнула Лёлька. Она выглядела виноватой и растрёпанной как брошенный под забором щенок.

– Предупреждение, – сквозь зубы выдохнул Толя. – В городе орудуют мародёры.

С Лёлькиного лица схлынула краска, сделав усыпавшие нос веснушки практически коричневыми:

– И что мы будем делать?

– Ничего, – Толя аккуратно покрутил запястьем и едва не взвыл от острой боли. Он прикрыл глаза, медленно выдохнул и продолжил. – Нам нужны лекарства и одежда. Будем рисковать. Главное не привести к каравану хвост. В городе они нападать не станут. Двигай.

Дальше Лёлька ехала почти прилично. Не слишком превышала скорость, объезжала большие выбоины и притормаживала перед поворотами. Но когда за изгибом дороги показались многоэтажки, вся наносная благостность с Лёльки слетела. Она взвизгнула и прибавила скорости.

– Сбавляй, дурында! – рыкнул Толя. – В баррикады влетим.

Но Лёлька уже и сама увидела загроможденный машинами въезд. Пикап легонько клюнул чужой бампер и замер.

– Вот это кладбище! – восторженно взвыла девчонка, поспешно отстегивая ремень безопасности. Толя выполз из машины. Ноги тряслись, запястье пульсировало болью, в висках нудно стучало. Он огляделся.

Городок смотрелся жутко. Как старинная посмертная фотография. Пустые узкие улочки, темные окна многоэтажек, навечно потухшие фонари. Казалось, городок спит. Но чем больше Толя вглядывался, тем больше деталей проступало.

Птичьи гнезда на карнизах окон. Усыпанные ягодами кусты вдоль потресканных тротуаров. Дома щерились зубастыми осколками стёкол, на стенах и заборах цвело граффити. Город был мёртв. Давно и окончательно.

Толя прищурился, вглядываясь в рисунки. Снова девятки, девятки, девятки.

– Почему люди так любят заигрывать со смертью? – проворчал он вполголоса, но Лёлька услышала. Подскочила, склонила голову набок, как заинтересованная птица.

– Не считай, нас уже девять, – прочитала она вслух и поёжилась. – Ты отсюда выкрал бандерложек?

– Предлагаешь вернуть? – усмехнулся Толя.

– Не получится, – она покачала головой, – мы столько не заплатим.

– На одну должны наскрести, – Толя поймал себя на мысли, что всерьёз подсчитывает имущество каравана.

– По одиночке от них не избавиться, – Лёлька тяжело вздохнула. – Одна будет притягивать другую как половинка расколотого магнита. Прикинь, втюхаем мы Аду, наберём людей. Нас восемь, жизнь прекрасна. И вдруг, на стоянке за кучу километров отсюда она р-раз — и притянется.

– Неприятно выйдет, – покивал Толя.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Ярик тоже кусочек магнита, – почти простонала Лёлька, вытирая слёзы. – Только большой и тяжёлый, поэтому долго притягивается.

– И ты кусочек, – усмехнулся Толя, – перевёрнутый, поэтому отталкиваешься.

На "кусочек" Лёлька лишь фыркнула и ткнула острым локтем в бок. Толя, забывшись, потянулся отвесить воспитательный подзатыльник, но запястье выкрутило от боли. Он коротко выругался, поймал испуганный Лёлькин взгляд и натянул на губы вымученную улыбку.

– Вон, – он ткнул пальцем левой руки в корявую, но узнаваемую карту городских улиц. Несколько домов покрывала густая штриховка. – Жилые дома.

– Нам туда нельзя, – понятливо кивнула Лёлька. – А куда можно?

Толя широко развёл руками, показывая, что весь город в их полном распоряжении.

Конкретно в этом городке он не бывал, но типовая застройка делала пустые серые улочки узнаваемыми и какими-то родными.

Толя вытащил из кузова клетчатые сумки, сунул в одну канистру с бензином, придирчиво оглядел топливный счётчик. Оставалось на донышке, но для того, чтобы угнать пикап хватит и этого. Стоило слить остатки в канистру, но терять время не хотелось. Солнце уже начинало клониться к горизонту, а их ждал долгий путь домой.

Толя вздрогнул, представив, как Лёлька мчит их по разбитым дорогам в кромешной тьме.

Обнадёживало, что на забитом машинами въезде пикап терялся. Покоцанный, с грязным брюхом и пыльным кузовом, он здорово проигрывал соседям.

Они протиснулись через машинную баррикаду и ступили на вспученную корнями деревьев проезжую часть, когда Лёлька потянула Толю за рукав куртки, понукая остановиться:

– А как же мародёры?

Внутри заворочалось беспокойство. Толя поглядел на бесполезную руку и нахмурился. Стрелять с левой он мог, но плохонько. На полигоне с трудом выбивал половину из восьми, но там приходилось стрелять в приколоченный к мишени лист бумаги, а не в живых, агрессивных и вооруженных людей.

Плохо было то, что кобура — истрёпанная, родная, оставшаяся на память от старой жизни и прошлой службы — не подходила вынужденным левшам.

– Я об этом пожалею, – вздохнул Толя. Он подцепил хвост ремня, вытащил из пряжки. Левая рука казалась чужой и неуклюжей.

Лёлька удивлённо охнула, когда ремень обвился вокруг её талии. В нём оказалось полтора лишних оборота, но проворачивать дополнительные дырки было некогда и нечем, поэтому Толя продел хвост в пряжку, затем в хлястик, а остаток заткнул за кобуру. Лёлька едва не выла от восторга. Она тут же потянула руки к застёжке кобуры, но Толя коротко хлопнул её по пальцам:

– Пока я не разрешу, даже не дыши в его сторону! Пистолет — не игрушка.

Лёлька часто закивала, но глаза продолжали светиться как новогодние гирлянды.

– Научишь меня стрелять? – спросила она, благоговейно оглаживая кобуру подушечкой пальца.

Толя лишь закатил глаза. Ближайшую уйму дней ему придётся вталдычивать Лёльке, что конец света застал на службе, а не в оружейке. Что у него было всего два снаряжённых магазина. А сейчас, спустя пять лет, один опустел. Что все патроны на счету, и даже если они найдут несколько лишних, каждый выстрел приближает оружие к возможным поломкам.

Они свернули на центральную городскую улицу. Лёлька отвлеклась от наглаживания кобуры и забегала глазами по сторонам.

Когда-то это был торговый центр города. Стекло, неоновые вывески, кованые скамейки у дверей, брендовые бутики, лавки с дорогущими пирожными, сувенирные магазинчики. Катастрофа стёрла лоск как стирают мел со школьной доски — оставив линии и мутные разводы.

Под витринами хрустела стеклянная крошка, двери кондитерских закрывали приколоченные вкривь-вкось доски, опрокинутые скамейки бычили ажурными ножками в сторону прохожих.

– Тут что-то есть? – с сомнением поинтересовалась Лёлька, осторожно заглядывая в витрину бутика.

– Людей в городах по пальцам пересчитать можно, – пожал плечами Толя. – В первые годы мели всё, что не приколочено, но даже тогда никто не покушался на всякие пафосные шмотки.

– А мы покусимся? – в Лёлькиных глазах загорелся нездоровый азарт.

– Покусимся, – кивнул Толя. – Только без фанатизма. Нам это на своём горбу тащить.

Лёля с воинственным воплем перелетела через ощеренный битым стеклом проём.

– Про бандерложек не забудь! – крикнул Толя ей в спину.

– Забудешь про них, – фыркнули изнутри.

Толя прислушался. Металлическое бряцанье плечиков возвестило, что Лёлька благополучно дошла до стоек с одеждой.

Он подмигнул застывшему на витрине манекену. Напрочь лишенный одежды, тот стыдливо прикрывал грудь скрюченными руками. Гладкое лицо, смотрело отсутствующими глазами куда-то вдаль. Толя проследил взгляд, увидел перекошенный крест в зеленоватой обводке.

– Спасибо, дружище, – он похлопал манекен по спине, поднял с пола какую-то драную истоптанную тряпку и накинул на пластиковые плечи. Манекен качнулся вперёд, словно изображая благодарный кивок.

Аптека ожидаемо оказалась разорённой. Толя вытащил старенький, тусклый фонарик и пошёл вдоль полок, усыпанных смятыми картонными пачками и пустыми блистерами. В горе хлама отыскалось несколько знакомых названий.

До катастрофы о лекарствах Толя знал не много. Его холостяцкая аптечка состояла из активированного угля и пары просроченных пакетиков от простуды. Жизнь караванщика внесла свои коррективы. Особенно, с появлением двух пищащих свёртков с вечно текущими носами и кашлем по каждому поводу.

Он сгрёб всё целое и не сильно просроченное, перелез за прилавок, немножко пошарил по складу. Наглеть не стал — взял самое необходимое. Всё равно их маленькая группа не истратит всё до окончания срока годности. Так пусть эти пилюли помогут кому-нибудь ещё.

На складе нашлись бинты. Толя подобрал с пола какой-то деревянный отломок, шипя и морщась примотал к травмированной руке, с трудом намотал кривых узлов и перекусил зубами хвост бинта.

Рука разнылась совсем уж невыносимо. Он распаковал немножко просроченное обезболивающие и не запивая проглотил разом две таблетки.

Фонарик замигал. Толя стукнул корпусом о стену. Луч света выровнялся.

В глубине склада что-то грюкнуло. Толя резко обернулся, переводя луч фонаря на источник шума, но свет снова заморгал и погас.

Он ругнулся, попятился и напоролся спиной на стеллажи.

В темной глубине могло прятаться что угодно, начиная от одичавших псин, заканчивая одичавшими людьми. Однорукий, безоружный и слепой, сейчас он не выстоит даже против ребёнка.

В темноте снова завозилось, но тут снаружи раздался отчаянный женский визг.

Толя сам не понял, как выбрался из темных лабиринтов, чтобы через застилающую глаза пелену бешенства, увидеть волосатую лапищу, сжимающую сведённые Лёлькины предплечья.

Лёлька билась как попавшая в силки птица. Яростно, с воинственным клёкотом, но без малейших шансов. Удерживающий её мужик был огромен. Гора мяса и костей в клетчатой дровосековской рубахе. Скорее всего, в честной драке Дровосек бы его уделал, но накачанное адреналином тело само рвануло вперёд.

Толчок получился внушительный. Дровосек отступил на шаг, почти врезавшись в подельника: мелкого, юркого, со злыми хорёчьеми глазами.

Лёлька, которую Дровосек от неожиданности выпустил, ткнулась лбом Толе в солнечное сплетение, на миг вышибив дух.

Толя развернул Лёльку, расстегнул застёжку кобуры. Пистолет лег в левую ладонь непривычно. Толя запоздало подумал, что с травмированной рукой не сможет оттянуть затвор, но ствол уже уверенно смотрел здоровяку в живот. Мишень была огромной. Выпендриваться и выцеливать голову Толя не собирался.

Дровосек посерел, вскинул ладони и пропищал неожиданно-тонким для такого грузного тела голоском:

– Братан, ты чё? Мы же ничё. А ты чё?

– Мы просто проверили, всё ли у юной барышни в порядке, – перевёл Хорь, медленно отступая.

Кадык Дровосека нервно дёрнулся. Он закивал как машинный болванчик:

– Вот те крест, братан! Убери пушку, будь человеком.

– Не могу, братан, – Толя хищно оскалился и пихнул Лёльку плечом, понукая отступить ему за спину. – Я сейчас уберу пушку, а твои друзья выскочат из-за угла и огреют арматурой по башке.

Хорь зарыскал взглядом по сторонам и Толя резко перевёл ствол, ловя его голову в прицел. Профессиональная чуйка выла, что Дровосек — телок на короткой верёвочке, конец которой надёжно сжимал мелкий мужичок, скалящий мелкие зубки в раболепной улыбочке.

Из двух мародёров только Хорь мог разглядеть шину на Толиной руке и сделать правильные выводы.

– Давай разойдёмся, – Хорь с трудом сглотнул. Глаза его забегали, стараясь на смотреть в черный дульный провал. – Земля большая, людей на ней осталось немного, все разминемся. А я тебе игрушек для малых подкину.

Толя с трудом удержал лицо. Он не сразу сообразил, что мародёры сунули нос в Лёлькину сумку и нашли бандерложьи платьица.

– Чё мне твои игрушки, – протянул Толя таким мерзким голосом, что самого едва не передёрнуло. – Жратвы подкинь и разойдёмся.

Хорь насупился, но стянул рюкзак, ослабил верёвку на горловине, сунул внутрь руку. В полупустую клетчатую сумку упали несколько шуршащих упаковок и жестяная банка.

Хорь пнул сумку к Лёлькиным ногам и с вызовом вскинул подбородок.

Толя понял, что едва не пережал. Мародёры говорили на своём языке — языке силы, иерархии, подчинения. Одинокая девчонка была законной добычей, мужик со стволом — хищником с большой зубастой пастью. Но даже хомячки будут драться насмерть, если зажать их в угол у норки с припасами.

– Пойдёт, – буркнул Толя и легонько пихнул Лёльку в бок, заставляя поднять сумку.

– Рыжуля, ты того, – промычал Дровосек, выкручивая пуговицу на своей рубахе, – не обессудь.

Лёлька фыркнула, задрала носик и подцепила сумку. В её беспутной голове ситуация перестала быть жуткой сразу, как в Толиных руках возник пистолет. Сам Толя такой уверенности не разделял. Ладонь взмокла, рукоятка ходила в пальцах ходуном, сердце с силой колотило в рёбра.

Дорогу до машины он почти не запомнил. Пока город не скрылся за поворотом, Толя вглядывался в окна окраинных домов и гадал, из какого мародёры следят за их отъездом. Он готов был поклясться, что бегающие глазки Хоря отметили всё: невеликое количество взрослой одежды в полупустых клетчатых сумках, торчащие из Толиных карманов блистеры и коробочки, ремень, обвитый в полтора обхвата девичьей талии.

Они с Лёлькой походили на мародёров даже меньше, чем Хорь с Дровосеком на караванщиков.

– Каким мерзким ты, оказывается, умеешь быть, – вдруг сказала Лёлька. Голос её был преувеличенно-весёлым, но костяшки пальцев, сжавших руль, побелели.

Толя открыл окно. Небо начало темнеть. Разросшийся придорожный кустарник плясал в свете фар, протягивал жуткие корявые лапы, тряс сочной листвой. Воздух пах приближающимся дождём.

– Научить? – едва ворочая языком предложил он. Подстёгивающий страх схлынул, забрав с собой остатки сил. Пистолет, до сих пор лежавший на коленях, потяжелел. Веки стали чужими и неподъёмными.

Лёлькины пальцы расслабились.

– Обойдусь, – фыркнула она.

Пикап пружинисто прыгал на кочках. Ветки кустарника скребли о бок машины. В глубине леса ухнуло что-то большое и крылатое. По крыше забарабанили первые мелкие капли дождя. Толя прикрыл глаза и откинулся на спинку сидения. Оставлять Лёльку без присмотра было самоубийственно, но он слишком вымотался, чтобы бояться. Последним что он почувствовал была исчезающая с колен тяжесть.

***

К ночи дождь разошёлся. На поляну они въехали едва не на ощупь. Дворники конвульсивно дёргались, размазывая потоки воды по лобовому стеклу. Раскисшая земля скользила под колёсами.

Каравайчик они увидели издалека. От его крыши к ближайшим деревцам тянулся тяжёлый, набухший от дождя тент.

Под тентом трепетал костерок, вокруг которого, прижавшиеся друг к другу как мокрые воробьи, сидели все члены их каравана.

Бандерложки попытались вскочить и броситься навстречу, но Ярик вовремя поймал их за капюшоны ветровок.

Лёлька бухнулась на придвинутый к костру ошкуренный ствол дерева и отряхнулась, окатывая всех дождевыми каплями как невоспитанная собака после помывки.

Бандерложки восторженно завизжали.

Нана прижала ладони ко рту, стянула с веревки коптящееся над костром полотенце и принялась промакивать свившиеся в кольца рыжие волосы. Лёлька ворчала, но не сопротивлялась.

Толя закинул сумку под тент и вывернул карманы, ссыпая на землю блистеры и картонные пачки.

– Есть вкусненькое? – Рая вывернулась из Яриковых рук и сунулась в сумочные недра. Изнутри донёсся радостный вопль. Бандерложка вынырнула, вздымая над головой пакет с пряниками.

Ада запрыгала на месте, прижимая ладони к груди. Костёр зашипел. Ворох мелких искр взвился вверх, почти касаясь тента. Огонь заплясал в бандерложьих зрачках.

Нана нахмурилась, протянула руку к пакету и неуверенно произнесла:

– Мэлон-пан?

– Ставь чайник, нерусь, – буркнул Дед, отбирая у Раи пряники. Губы бандерложки затряслись, глаза наполнились слезами. Она всхлипнула, поймала равнодушный Дедов взгляд и надула губки. Слёзы моментально высохли.

Рая насупилась и плюхнулись на своё место рядом с Яриком. Огонь затрещал и стыдливо съёжился. Ада примостилась рядом, провела ладошкой по растрёпанной сестрёнкиной голове, но Рая лишь раздражённо отмахнулась.

На клеёнке у костерка образовался нехитрый стихийный ужин из обрезков хлебных боковинок, плошки малины, тарелки холодной, подсохшей гречки и пакета пряников. Трещал костёр, ветер гулко трепал брезент, капли мерно барабанили по тенту. Звуки, которые должны были умиротворять и вгонять в сонную одурь, царапали по ушам. Толя вертел головой, вслушивался в далёкие раскаты грома и пытался вычленить рёв моторов и человеческие голоса.

– Да не станут они из-за пары пряников устраивать на нас охоту, – Лёлька — приодетая в флисовую кофту, с тюрбаном из полотенца на макушке, плюхнулась перед Толей и протянула полную ягод ладонь.

– Меня так легко прочитать? – Толя нервно хохотнул и принял угощение.

Нана аккуратно взяла пряник двумя руками, надкусила, прикрыла глаза. Под стиснутыми и веками проступили слезы.

Ада бросилась к Нане с утешениями, но та лишь потрепала бандерложку по белокурой макушке:

– Дом, – сказала она тихо. – Скучать.

– Ты хочешь домой? – Ада забилась Нане под бок, приняла от неё отломленную половину пряника и тяжело вздохнула. – Я тоже хочу домой.

– И где это — дом? – Рая приподняла одну бровь, став до жути на кого-то похожей.

– Там, где семья. Где мама, – Ада насупилась и уткнулась носом в колени.

– Мамы нет, – отрезала Рая. – Есть Лёлька, Ярик, Толя, Дед и Нана. Они — семья. Мы дома.

Толя едва не подавился глотком чая и с подозрением уставился на Раю.

Бандерложка выпятила челюсть, сложила руки на груди и скорчила премерзкую надменную рожицу.

– Толян, да она с тебя обезьянничает, – вдруг хохотнул Дед. Лёлька звонко рассмеялась, откинулась и едва не рухнула в костерок. Нана подавилась пряником, захлопала глазами. Толя попытался нахмурился, но сил хватило лишь не заряжать вслед за всеми:

– Отбой, завтра на рассвете тронемся. Дед, поставь сигналки.

– Не учи учёного, сопля желторотая, – ухмыльнулся Дед. – Зонтик найду и поставлю.

Лёлька сгребла остатки пиршества в куль из клеёнки, притащила котелок с дождевой водой и затушила костёр. Ярик подхватил визжащих и брыкающихся бандерложек поперек животов и полез в каравайчик.

Дед с дипломатом под мышкой, придерживая свободной рукой крохотный розовый зонтик в белую ромашку, заковылял к дороге.

Нана завернула остатки пряника в цветастый платок и короткими перебежками засеменила к пикапу. Лёлька смотрела ревниво. Она тоже хотела спать в пикапе, но сейчас эта машина целиком и полностью принадлежала Нане — пикап был островком мира, из которого её безжалостно вырвал конец света. Веточка пластиковой вишни без запаха, тряпочки с чужими, но напоминающими о родине узорами, теперь в копилку милых сердцу вещей добавится засохший огрызок пряника.

Толя уселся на приступку каравайчика. Он выспался на обратном пути и готов был нести ночную вахту.

В салоне зашуршали одеяла. Ярик затянул тихую заунывную колыбельную. Голос у мальчишки был неплохим, но репертуар нагонял тоску.

Тент гудел под порывами ветра. Над кострищем курилась тонкая струйка дыма. Дождь почти стих. Шелестела листва, поскрипывали ветки деревьев. Вернулся Дед. Заметно похудевший дипломат болтался на наплечном ремне, сложенный розовый зонт торчал из-под откинутой крышки. Дед, кряхтя, влез в салон и, кажется, захрапел сразу как откинулся на спинку кресла.

Толя немного походил. Холодный ветер лез под одежду, правый ботинок начал хлюпать. Толя облокотился о борт каравайчика, задрал подошву, полюбовался на глубокую трещину.

Сел на бревно, вытянул ноги.

Глаза он прикрыл глаза лишь на секунду. А в следующий миг мир наполнился визгом сигналки.

Толя сам не понял, как оказался на крыше каравайчика с прибором ночного видения перед глазами. По дороге шагали люди.

Толе показалось, что он узнал обе фигуры: массивную Дровосека и субтильную Хорька.

Мародёры не скрывались.

Толя вжал наглазник почти до боли. Оружия он не видел. По крайней мере крупного. Впрочем, это уже не имело никакого значения. Потому что мародёров было двое.

– Стоять, – проревел он, сложив руки рупором. – Подойдёте ближе — сдохнете.

Фигуры, без визора похожие на темные кляксы, замерли на мгновение, скорректировали траекторию и уверенно зашагали к лагерю.

Толя отёр взмокшие ладони о штанину и огляделся. В каравайчике слышалось копошение разбуженных обитателей, но Нана, по своей привычке заткнувшая уши затычками, спала мертвецким сном.

Он успевал сползти с крыши, растолкать Деда, усадить за руль и рвануть с места до того мгновения, когда свихнувшийся новый мир, посчитает, что мародёры подошли слишком близко. Что людей на поляне стало девять. Он спасёт почти всех. Близняшек, не заставших нормальной жизни. Ярика, оставшегося сиротой в первые же часы катастрофы. Лёльку, отлично прижившуюся в новых реалиях, пробивающуюся в новорожденный мир как сорняк через трещины в асфальте. Деда, ворчливого, провонявшего табаком, ставшего костяком их маленькой группы.

На растерзание мародеров останется одна Нана.

Целый миг Толя всерьёз обдумывал эту мысль.

Нана — старушка, вынужденная доживать остатки дней в чужой стране. Без знаний языка, без единой, даже призрачной надежды увидеть напоследок родину. Иногда смерть может стать избавлением.

А потом Толя вспомнил столб посреди площади, острый запах бензина и человека с горящим факелом. И крики с соседних крыш, что это они — чужаки узкоглазые — виноваты во всём. И Нану — почти белую от ужаса, избитую, ничего не понимающую — примотанную верёвками к столбу.

В тот день он расстрелял первый магазин. Первый из оставшихся. Первый в жизни — в сторону людей.

Похоже, настал черёд второго.

– Стой, стрелять буду, – рявкнул он в импровизированный рупор и забывшись, хлопнул себя рукой по пустому правому боку. Перед глазами потемнело. Кажется, Толя позорно застонал.

Заскрежетала дверь каравайчика. Ломкий от ужаса голосок Лёльки позвал его по имени. А потом Лёлька заметила чужаков.

Пистолет она держала по-киношному, в одной руке. Но флажок предохранителя нажать догадалась.

– Не надо! – крикнул Толя, но голос потонул в грохоте выстрела. Лёлькину руку мотнуло отдачей и она инстинктивно перехватила рукоятку правильно — двумя ладонями. Громыхнуло второй раз.

Толя ухватился здоровой рукой за рога каравайчика, почти скатился вниз и стиснул Лёлькины руки за миг до третьего выстрела.

Лёлька заверещала, забилась, неуклюже лягнула его в голень.

– Тшш, – прошептал он куда-то в рыжую макушку. – Это я.

Девчонка обмякла. Толя аккуратно выкрутил пистолет из чужих ладоней и сунул в карман. Лёльку колотило. Она всхлипнула, обхватила себя руками за плечи и уставилась пустыми глазами в сторону дороги.

– Я их убила? – прошептала Лёлька одними губами.

Толя хотел сказать, что желторотый стрелок с трясущимися лапками не может убить никого, кроме себя. Что Лёлька всего лишь испугала чужаков. Что утром он открутит ей уши за бездарно просранные патроны. Но лицемерные слова застряли в горле. Потому что визор показывал лишь одну улепетывающую фигуру.

***

Второго мародёра Толя нашёл посреди дороги. Тот извивался, нянчил ногу и тихо матерился женским голосом.

– Зови Деда, – бросил Толя притихшей Лёльке.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но посмотрела на корчащуюся женщину, тронула кобуру на поясе и коротко кивнула.

– Всё будет хорошо, – Толя нарезал вокруг чужачки бестолковые круги, не понимая, с какой стороны подступиться.

– Не подходи, – прорычала женщина. В слабом лунном свете блеснуло лезвие ножа.

– Я не причиню тебе вреда, – произнёс Толя, сам понимая, что в голосе недостаёт уверенности.

Он уже причинил. Это не Лёлька пустила пулю в человека, это он дал ей пистолет. Он посадил Лёльку за руль, он привёл хвост к стоянке. Он всех подвёл.

Вернувшаяся Лёлька подозрительно хлюпала носом и прятала взгляд. Хмурый и сонный Дед, плёлся следом, припадая на одну ногу. Последней семенила Нана с маленькой дорожной аптечкой. Даже спросонья она выглядела строгой и собранной. Волосы заколоты шпилькой, на поясе аккуратно повязан цветастый шарф.

Нана аккуратно подтолкнула юбку и опустилась перед чужачкой на колени. Толя дёрнулся, чтобы оттащить старушку, но Дед поймал его за руку и проворчал:

– Не лезь между двумя бабами. Сами разберутся.

Нана залопотала что-то на своём языке. Чужачка нахмурилась, но убрала нож и позволила Нане осмотреть ногу.

– Вы не мародёры? – спросила она переводя взгляд на Толю.

– А как мародеры обычно отвечают на такие вопросы? – фыркнула Лёлька.

– Я видела тебя в городе, – чужачка села и на миг прижала ладонь к животу. – Мне показалось, тебе нужна помощь.

Взгляд чужачки метнулся к Толе. Тот пожал плечами:

– Я помог.

Чужачка поджала губы.

– Вы показались мне хорошим человеком, но ребёнку не место на дороге, – осторожно сказала она.

– Ребёнок сам разберётся, – окрысилась Лёлька. Она ткнула Толю в бок, требуя поддержки, но он медлил. Потому что вдруг понял, что Лёлька — не просто ребёнок, а почти взрослая девушка. Которой требуется женская рука и правильное воспитание.

– Мы с мужем как раз едем в большой город, – зачастила приободренная Толиным молчанием женщина. – Я предложила вас догнать и спросить вдруг она хочет... ну, с нами. Но сначала полил дождь, а потом у нас спустило колесо. Муж сказал, что мы наехали на противоавтомобильного ежа.

Толя скосил глаза на Деда. Тот закашлялся, постучал себя по груди и отвёл глаза. В отдалении заурчал автомобильный двигатель.

– Не шибко-то и прокололо, – ехидно протянул Дед.

– Семья, – вдруг чётко сказала Нана. Она закончила делать перевязку, захлопнула аптечку и поднялась на ноги. – Не лезть.

Губы чужачки затряслись. У неё тоже была семья, которая сейчас неслась на всех парах прочь.

– Дед, тащи её в пикап, – скомандовал Толя.

– Ты уверен? – Дед многозначительно загнул семь пальцев и помахал восьмым.

– Мы её подстрелили, – буркнул Толя. – не оставлять же посреди дороги.

– Мы её перевязали, пусть ползёт к своему мужу, – в тон ему буркнул Дед, но подошёл и с уханьем подхватил чужачку на руки.

Та сжалась, тихо всхлипнула и вытерла рукавом влажно поблескиваюший нос.

– Утром увезём к городу, – сказал Толя. – Думаю, муж двинул именно туда.

Внутренности каравайчика вспыхнули светом. На приступок вышел заспанный Ярик. К его ноге жалась такая же заспанная бандерложка. Ада — судя по тому, что без своей дурной половины вела себя как почти приличный ребёнок.

Чужаку Ада заприметила издалека. Бандерложка встрепенулась, выпустила пижамную штанину Ярика и кинулась навстречу. Босые ноги зашлёпали по мокрой траве.

– Мамочка? – пискнула Ада.

Чужачка вздрогнула и скосила взгляд. Толя закатил глаза. Бандерложки выросли бесстрашными и ручными как щенки из питомника. Они ластились ко всем без разбору не понимая, что даже в опустевшем мире хватает подонков.

Дед отпустил чужачку на землю. Ада обхватила её руками, задрала голову и проглядела умильными глазками:

– Ты будешь нашей новой мамой?

Женщина улыбнулась, потрепала бандерложку по волосам, но ответить не успела. На приступок машины выползла всклокоченная и насупленная Рая.

Даже в слабом свете внутренностей каравайчика было видно, как краска стекает с лица чужачки. Она зашевелила губами. Толе не нужно было вслушиваться, чтобы понять, что чужачка считает. В голове зазвенели слова жуткой бандерложьей считалочки:

– "Раз-два–три, по сторонам смотри,

Четыре-пять, не забывай считать,

Шесть-семь-восемь, что же дальше спросишь?"

Толя ещё раз пересчитал всех собравшихся по головам. Восемь. Всё в порядке. Они в безопасности. Но глаза чужачки оставались пустыми и стеклянными.

Ада прижалась щекой к её животу и вдруг пискнула:

– Ой, там пинаются!

Что это может значить, Толя сообразил слишком поздно.

Чужачка вцепилась Аде в волосы, задирая голову, и приставила острие ножа к быстро бьющейся венке.

Темнота стала глубже, обрела объём. Темнота пожрала мягкий свет, льющийся из открытой двери каравайчика, пожрала крик Раи, быстрее всех сообразившей, что сестрёнке грозит беда. Темнота нежно обняла за плечи, обхватила горло, стиснула в невидимых пальцах человечьи сердца. Невидимый счётчик щёлкнул на девятке и тьма протянула лапу за платой.

Было уже не важно, что прячется по ту сторону. Кто выносит приговор. Древние существа, принесённые из-за моря, взбунтовавшиеся боги или ожившая, выплеснувшаяся наружу людская тьма.

Чужачка медлила. Под её рукой билось детское сердце. Под её сердцем билось детское сердце. Толя не стал ждать, чем закончится внутренняя борьба.

Он шагнул вперёд, легонько толкнул женщину в солнечное сплетение, поймал руку с ножом и рычагом вывернул наружу. Нож полетел в траву.

Освобождённая Ада бросилась к сестрёнке, размазывая по щекам слёзы.

Чужачка прикрыла ладонью живот и подняла голову. В её глазах горела обречённая уверенность.

Толя медленно обхватил рукоятку пистолета, нажал флажок предохранителя.

Он считал себя лидером каравана, значит именно ему предстояло сделать всю грязную работу. Пристрелить беременную женщину лишь за то, что она пыталась помочь незнакомому ребёнку.

Пистолет тяжелел с каждой секундой. Толя почти чувствовал, как утекает отмеренное тьмой время. Сердце замедлилось, начало пропускать удары.

Толя должен был действовать. Защитить свой маленький караван, повесить на собственную совесть неподъёмную ношу. Палец на спусковом крючке окостенел.

Тьма, словно спущенная с подводка, навалилась на плечи тяжестью.

Толя уже видел со стороны, как пожирают нарушивших правило девяти. Как людские тела сминаются словно пластилин в детских пальцах, как трещат и лопаются кости.

Бандерложки заскулили тихо и обречённо. Дед выругался. Ярик прижал близняшек к груди и затянул песню дрожащим голосом.

Грудную клетку сдавило. Толя закашлялся. Палец задрожал, отчаянно сопротивляясь, коснулся спускового крючка.

Тяжесть схлынула неожиданно. Как по щелчку пальцев. Пистолет выскользнул из ослабших ладоней. Ноги подкосились.

Толя рухнул на колени как висельник с оборвавшейся верёвкой и ошарашено завертел головой по сторонам. Он не верил в неожиданные помилования.

Тьма рассеялась. Над макушками деревьев нежно алело. Дед с трудом разогнулся и потёр грудину. Бандерложки с писком вцепились в Лёльку, притянули к своёму растерянному няню, стиснули, превращаясь из кусочков в один целиковый магнит.

Чужачка скорчилась на земле, крепко стиснув веки и прикрывая коленями живот.

Толя поднялся. Его шатало. Ноги подламывались.

Нана сидела, привалившись спиной к своему пикапу. Аккуратно разглаженные полы юбки трепал ветер. Из заколотого шпилькой пучка выбился черный локон. На коленях лежала раскрытая аптечка.

Первым отмер Дед. Он подошёл к Нане, с кряхтением опустился на корточки, застыл, вглядываясь в безмятежное лицо.

Сердце Толи болезненно сжалось. Ветер уже донёс до него острый аптечный запах.

Отступившая тьма не была помилованием. Незримые чудища получили свою плату и притаились, дожидаясь, пока люди снова оступятся. Нарушат единственное непреложное правило, оставшееся в их перевёрнутом, выеденном изнутри мирке.

– Домой отправилась, – наконец проскрипел Дед и провёл дрожащей ладонью по лицу Наны, прикрывая глаза. – Дурында басурманская.

Веточка цветущей пластиковой вишни над приборной панелью пикапа качнулась. Усилившийся порыв ветра смахнул узорчатую салфетку. Пикап прощался. Он стряхнул с себя следы старой хозяйки и замер в ожидании нового водителя.